Павел Шкуркин
Хунхузы

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

Отплата

Если вы внимательно взглянете на карту нашего Южно-Уссурийского края с окружающим его районом, то вас удивит одно обстоятельство: на всем протяжении нашей государственной границы, начиная от пограничного столба литера Л. (севернее озера Ханка) до столба XI (близ Новокиевского), через нашу границу проходит в сущности лишь одна грунтовая дорога от станции Полтавской до г. Санчагоу.

Есть еще несколько троп от Турьего Рога на Фынь-ми-шань-цзы; от Барабаша на Тумын-цзы (которую несколько лет охранял знаменитый Гасан – штабс-капитан восьмого Восточносибирского стрелкового полка, – турок, взятый в плен в 1879 году, затем крестившийся, женившийся на русской и навсегда оставшийся в России); и две тропы от Сидими на речку Тумыньцзян.

И это на протяжении 340 верст!

Само собою напрашивающееся объяснение этого явления то, что по границе идет, вероятно, труднопроходимый горный хребет. Ничуть не бывало! Горы этого района совсем не так дики, как кажутся, и дорог, связывающих наш Южно-Уссурийский край с прилегающим китайским районом (Хуа чуань сянь, Дунъин или Санчагоу и Ван-Цин-Сян) было бы гораздо больше, если бы этот район… не принадлежал хунхузам. Железная дорога, перерезавшая эти места, в сущности нисколько не изменила положения дела.

Южная часть нашей пограничной полосы в этих местах заселена главным образом корейцами – русско-подданными; северная – казаками, и по берегу озера Ханка – крестьянами. Отношения между нашим и китайским населением установились весьма странные: не то состояние войны, не то вооруженный мир. Постоянные столкновения, жалобы с нашей стороны на нападение хунхузов и прочее. А между тем те-же казаки сплошь и рядом нанимаются к китайцам охранять маковые поля «от хунхузов» в период сбора опиума-в июле месяце. В Турьем Роге, например, еще недавно (до появления на реке Мурени китайцев-переселенцев, не хунхузов) пользовались и лесом по ту сторону границы, и рыбу ловили, беспрепятственно охотились и т. п. Это им разрешалось, во-первых, потому, что они были покладистее казаков, а во-вторых – потому, что в северной части этого района с китайской стороны нет золота.

Южнее-же, примерно начиная от Сяо-Суйфын, – горы почти сплошь золотоносные, и водворившиеся там «хунхузы» были бы недурными соседями при одном условии: чтобы никто из, «посторонних» не проникал к ним ни с нашей стороны, ни с китайской.

Вот этот-то переход через границу, стремление «поискать» там кой-чего, а при случае – и «молча попросить» что поценнее, – и являются основными причинами столкновений. И в самом деле: выросли панты у оленя, или осенью ревет изюбрь, или мясо нужно-а у Барабашевской Левады кабанов столько, что хоть в хлев загоняй… Ну как тут не пойти на охоту? Пойдешь и забредешь за границу. А как ее определишь, где эта черта? Южнее еще под Барабашем по пограничной черте тропа есть; а дальше к северу она ничем не обозначена, так что многих пограничных столбов и найти нельзя.

Словом, «хунхузы» от наших отмежевались; не смей ходить сюда. И пока это требование исполняется, – все благополучно; раз оно нарушено – столкновение почти неизбежно.

Особенно часты посещения хунхузов местности около поселка А. Это объясняется тем, что казаки поселка отличаются особой «предприимчивостью».

Был в этом поселке казак Бухрастов, состоятельный хозяин и местный кулак, недолюбливаемый даже своими односельчанами за свою крутость и чрезвычайную скупость. Молва довольно определенно приписывала его богатство охоте на «фазанов» (т. е. китайцев) и на «белых лебедей» (корейцев).

В один год в июле, – было это уже лет пятнадцать тому назад, – Бухрастов подобрал человек пять своих приятелей и пошел с ними на охоту. Вернулся дней через шесть; мяса не привез, – но охота была удачна: несколько корешков женьшеня, пару хороших оленьих пантов, уже сваренных, да горсточку золотого песка привез Бухрастов домой, – и все выгодно сбыл китайцам в Санчагоу.

Был у Бухрастова сын – Митя, мальчик лет десяти, шустрый, бойкий и своевольный мальчик, в котором отец души не чаял. Однажды мальчик, очень любивший лошадей и бывший уже недурным наездником, поехал верхом по тропе на запад и забрался довольно далеко в горы. Попались ему на встречу три китайца тоже верхом, и спросили мальчика, куда он едет. Тот ответил, что никуда-просто гуляет. Когда китайцы похвалили его коня довольный мальчик разговорился, рассказал кто он такой, и похвастал, что его отец – самый богатый казак в поселке. Китайцы кое-как говорили по-русски, а Митя, как и все местные казачата, болтал много по-китайски, так что они хорошо понимали друг друга.

Затем китайцы что-то потихоньку обсудили между собой, и, повернув коней назад, предложили мальчику ехать к ним «в гости». Митя стал отказываться, но китайцы, продолжая его уговаривать, успели сначала завладеть поводом от его коня, а затем заставили его обменяться конями с одним из китайцев, и быстро поехали на запад.

Мальчик увидел, что дело плохо, и обдумывал, нельзя-ли бежать; но скоро убедился, что это невозможно: бывший под ним китайский конь совсем его не слушал и ни под каким видом не хотел уходить в сторону от остальных коней.

Китайцы несколько раз бросали тропу и уверенно пробирались целиком без пути, между горами; видно было, что местность им отлично знакома. Стало уже темнеть, когда китайцы остановились в глухом лесу около «дуй-фанцы» [Зверовая избушка – Здесь и далее примеч. автора] и сняли с седла измученного Митю.

В фанзе было человек десять китайцев, часть их сидела на кане, куря трубки, другие лежа курили опий, при слабом свете невыносимо чадивших, масляных светильников, можно было различить несколько ружей, повешенных на стенах или лежавших в углу у кана.

Мальчик понял, к кому он попал, и испугался, но он знал, что перед хунхузами нельзя выдавать своего страха, – и поэтому бодрился. Приехавшие китайцы что-то докладывали пожилому китайцу со злым испитым лицом и родинкой на левой щеке, – по-видимому их предводителю, – причем не раз упоминалась фамилия Бухэласту – Бухрастов.

Митю поставили перед предводителем, и последний через одного из приехавших китайцев стал подробно расспрашивать про отца, его занятия, богатство и т. п. Мальчик осторожно отвечал, инстинктивно понимая, что неосторожным ответом он может навредить отцу, и недоумевал, почему китайцы были так довольны, когда узнали, что он единственный сын у отца. Ему дали поесть и положили спать на кане между китайцами. Растянувшись на теплом кане, сжатый с двух сторон соседями, Митя стал строить планы, как бы бежать отсюда, но с одной стороны он увидел, как сменялся часовой, очевидно карауливший фанзу снаружи, а с другой Митя и не заметил, как он, измучившийся днем, крепко заснул и проснулся только утром, когда все китайцы были уже на ногах.

Мальчика перевели в боковую пристройку без окон и заперли двери на замок. С этого момента его стали очень плохо кормить и грубо обращаться; а когда мальчик попытался раз бежать, – его жестоко избили и, продержавши целые сутки связанным, – пригрозили, что если он еще пробует бежать – то помимо телесного наказания он все время будет лежать на сыром грязном земляном полу связанным по рукам и ногам… Этого мальчик боялся больше всего, и больше не делал уже попыток бежать.

Между тем, обеспокоенный пропажей сына, отец Бухрастов всюду его разыскивал. Нашлись люди, которые видели, как мальчик скакал на своем любимом гнедом коне, направляясь к горам. Соседи успокаивали отца говоря, что, вероятно, конь сбросил мальчика, и он скоро пешком вернется домой; но прошел день, два три – не возвращались ни мальчик, ни Гнедко.

На четвертый день мальчишка-казачонок пришел с поля и принес листок китайской бумаги, сказав, что эту записку ему отдал какой-то китаец и велел отнести Бухрастову.

Бумажку принесли Бухрастову. Он развернул ее и увидел русские каракули, написанные карандашом: «Бухоластофу мало-мало капитана», разбирал он.

«Тебе шибко хунхуза есть тебе хочу сына назад ходи первый сонца восьмой месяц положи десять тысяч рубли сопка дорога первый бога фанза».

Казакам, прослышавшим про записку и привыкшим к языку китайцев, не стоило труда расшифровать записку:

«Уряднику Бухрастову. Ты – разбойник. Если ты хочешь, чтобы твой сын вернулся, то первого августа (по китайскому календарю) положи 10.000 рублей в кумиренку, стоящую на первом перевале по дороге в горы».

Бухрастов очень любил своего сына, но деньги любил еще сильнее. Кроме того, у него, быть может, и не было такой суммы… Поэтому он на другой же день написал хунхузам ответ, клятвенно уверяя, что у него нет и пятой части требуемой суммы; затем, захватив для охраны двух односельчан, он поехал по известной уже нам тропе, на которой, верстах в десяти от поселка, стояла маленькая кумирня. Такие кумирни строятся китайцами в честь местных духов гор почти на каждом перевале; они обыкновенно не выше двух-трех аршин, а то и меньше. К задней стене внутреннего помещения приклеено изображение одного или трех божеств; перед ним стоит чашка с пеплом, в который втыкают курительные палочки, – или же просто лежит камень.

Бухрастов с товарищами подъехал к кумиренке, на переднем фронтоне которой красовалась отлично высеченная в сером кирпиче надпись: «Гэн-гу-и-жан» [Был в древности один человек].

Казаки слезли с коней и Бухрастов положил свое ответное письмо в кумирне под чашку с пеплом.

Казаки внимательно осмотрелись кругом-нигде не виднелось ни души. Было тихо и спокойно, и только вершины высоких отдельно стоящих дубов, – остатков когда-то росшего здесь сплошного леса, – своим шелестом возбуждали в душе какое-то жуткое чувство, которое испытывается обыкновенно в лесу и на кладбище.

Казаки двинулись в обратный путь и не заметили, что пара зорких глаз не пропустила ни малейшего их движения…

Через два дня Бухрастов попросил одного из своих товарищей съездить к кумирне посмотреть взято ли ero письмо, или нет. Казак приехал к кумирне и заглянул в нее там ничего нe изменилось; конечно письмо Бухрастова не тронуто… Но каково же было его удивление, когда он, приподняв чашку, увидел вместо бывшего здесь раньше белого листа бумаги, лежащий китайский конверт с красной полосой по средине! Очевидно, – это был ответ.

Казак взял письмо и спешно двинулся назад.

Бухрастов с трепетом разорвал конверт и прочитал написанные по-русски прежним-же почерком каракули:

«Тебе шибко машинка есть нова месяца первый сонца тащи пять тысяч. Моя кончай меняй нету. Деньги нет тебе сынка ей бога помирай есть».

Смысл письма был слишком ясен – Бухрастов решил уже в душе выполнить требование хунхузов, – но предварительно поехал заявить начальству – поселковому и станичному атаманам. Те оба в один голос стали его отговаривать, уверяя, что можно мальчика спасти, и деньги сохранить; нужно только обмануть хунхузов.

Бухрастов согласился, и они сообща выработали план действий. Решено было в назначенное хунхузами время положить на указанное место пакет с белой бумагой, – и в то же время незаметно окружить местность вокруг кумиренки. Хунхузы пришлют одного из своих взять деньги; захватить этого хунхуза будет не трудно, и тогда, конечно, хунхузам придется выпустить мальчика, чтобы добиться освобождения своего пленника.

Так и было сделано. Срок наступал через два дня. Целая ватага казаков во главе с поселковым атаманом поехала в горы; человек шесть из них спешились, не доезжая с полверсты до кумиренки, чтобы незаметно оцепить местность, а остальные шагом въехали на самый перевал.

Все по-прежнему было тихо, только изредка перекликались какие-то птицы. Нигде не было видно ни души.

Бухрастов положил толстый пакет с бумагой под чашку в кумирне, вместе с товарищами спустился с перевала и медленно отъехав версты две, остановился и стал ожидать, когда засада приведет хунхуза; ведь хунхузы теперь наверно установили наблюдение за кумирней и должны уже знать об их приходе!

Прошел час, два, три. Наступил вечер. Уже стемнело, – а с западной стороны все не слышно никакого шума.

Бухрастов сильно волновался. Наконец послышались шаги это вернулась засада, никого не захватив. Смущенные люди заявили, что сидеть или лежать всю ночь в лесу под росой им было невмоготу; они решили спуститься вниз и обогреться, – но перед уходом решили удостовериться, на месте-ли «деньги».

Пакет исчез…

Обескураженные казаки не знали, что делать. До утра судили – рядили, а утром осмотрели все кругом-но никого не нашли и вернулись домой.

Станичный атаман, к которому тотчас поехал нарочный с донесением, – очень встревожился и решил, что нужно выручать мальчика силой.

На другой день собрался отряд казаков человек в пятьдесят с ружьями, который двинулся по тропе на запад и скоро втянулся в горы.

Ехали казаки неуверенно – ближние места они знали хорошо, а дальние – плохо; кроме того, и хунхузов опасались. На другой день они разыскали в лесу зверовую фанзу.

Страшное зрелище ожидало их. Перед фанзой к стволу дерева был привязан труп Мити, зверски убитого…

Убийцы, конечно, найдены не были.

Все новости в городах разносятся неизвестно как, – но чрезвычайно быстро, и скоро все хунхузские общины, жившие на двести верст в окрестностях, знали о случившемся.

Дня через три к атаману шайки, убившей Митю, явился высокий рябой китаец в сопровождении двух вооруженных телохранителей, и, обращаясь к нему, сказал:

– Ли да-га-да (то есть Ли, по прозвищу Большая бородавка)! Ты не достоин звания, «независимого храбреца»[Так себя называют хунхузы]. Убирайся со своими людьми вон из этих гор навсегда!»

– Ты, ты… а ты кто такой? – закричал взбешенный атаман.

– Я-Чжан Лао-эр», – спокойно ответил пришедший.

– Чжан ма-цзы, Чжан ма-цзы (то есть рябой Чжан), – пошел почтительный шепот между присутствующими хунхузами, а Ли да-гаду точно холодной, водой облили.

Он поклонился и сказал:

– Слушаю, господин!

Рябой Чжан был главой самой большой хунхузской общины и владельцем самой богатой золотой россыпи этого района; но жил он значительно южнее, – и поэтому северные общины в лицо его не знали. Но одно имя его внушало почтение и страх, и ослушаться его приказания еще никто не осмелился.

Чжан Лао-эр спокойно повернулся и вышел, провожаемый почтительными, хотя и злыми, взглядами банды Ли да-гады.

Через день Ли со всеми своими людьми, забрав все, что только мог унести с собой, и сжёгши то, чего не мог взять, ушел куда-то на запад. По слухам, он где-то за Бодуне и сейчас грабит монголов.

Старая хлеб-соль

Лет за пять перед великой войной, почти на всех наших лесных концессиях в Маньчжурии усиленно стали пошаливать хунхузы, облагая податью (правда не очень значительной) китайские артели, работавшие на концессиях, – а иногда требовали и от администрации предоставления им провизии, одежды, патронов, ружей и пр.

Занимались этим, большей частью, мелкие шайки; но иногда в том или другом районе собирались такие значительные скопища, что против них посылались и наши отряды, и китайские войска. Наши – большей частью возвращались благополучно назад, не имея возможности догнать заблаговременно предупрежденных хунхузов; китайские же – или били хунхузов, или сами бывали биты.

Однажды шайка хунхузов нагрянула на китайскую артель на концессии С. Рабочие или не могли, или не хотели удовлетворить требований хунхузов, ссылаясь на контору, не приславшую муки и прочих припасов.

Тогда большая часть хунхузов ушла из становища, а оставшиеся пошли к конторе, и подстерегши указанного им китайскими рабочими русского десятника этой артели, – схватили его, порядочно избили, так как он сопротивлялся, и повела его к предводителю.

Положение десятника было незавидное: он сопротивлялся, потому что знал, что его без солидного выкупа, наверное, не выпустят; а возможно, что ему грозит и чего похуже…

Привели десятника в зверовую фанзу, выстроенную когда-то орочоном или гольдом-охотником, и поставили, связанного, перед главарем, сидевшим на нарах за столом, уставленным китайскими блюдцами с едой.

– Тебе почему мука не тащи, – обратился к нему по-русски главарь шайки.

– Контора получай нет, Харбин посылай нет, – отвечал перепуганный десятник.

Хунхуз стал внимательно всматриваться в десятника.

– Тебе Федор Ванич?»

– Да, это я.

– Тебе мадама Марья? – продолжал спрашивать хунхуз.

– Верно, – отвечал десятник, а сам думает: «и откуда он меня, да и Марью знает? И для чего спрашивает? Как бы еще хуже чего не вышло!»

Хунхуз отдал какое-то приказание – и веревки, стягивавшие локти десятника, были тотчас сняты.

– Садись, мало-мало кушай!»

Изумленный десятник присел; так как он ничего с утра не ел, – то пересилив страх, принялся за еду, недоумевая, зачем его хунхуз кормит, быть может, перед смертью?

«Хозяин» отдал еще какое-то распоряжение, и тотчас были принесены все вещи, отобранные у десятника, и между прочим – призовые серебряные часы, полученные им еще на военной службе.

– Бери твоя, – сказал хозяин.

Десятник все больше недоумевал.

Хунхуз улыбнулся:

– Тебе мало-мало думай! Четыре года назад тебе работай на Яблони у К.? – и хунхуз назвал фамилию крупного лесопромышленника.

– Работай!

– Тебе помнишь Василия, что рука топор ломайла; другой десятник говори – твоя нельзя работай, цуба Харбин! Тебе Марья говори – его Харбин ходи-кушай нет, – помирай есть! Марья шибко хорошо лечи – один месяц Василий работай есть!»

Десятник вспомнил – действительно был такой случай несколько лет назад, когда один из рабочих китайцев поранил себе руку. Китайца хотели рассчитать, но его жена заступилась за рабочего, и приобретя кое-какие сведения о перевязках во время своей службы сиделкой в больнице, – стала сама лечить больного. На ее счастье рука быстро зажила без особых осложнений; рабочий скоро ушел и о нем все забыли.

– Смотри! – сказал хунхуз и протянул левую руку. У основания большого пальца тянулся большой шрам.

Тогда только десятник догадался, кого он видит перед собой, и сладкая надежда на спасение заставила забиться его сердце.

– Ну, – продолжал хунхуз, – бери твоя вещи и ходи домой. Скажи Марья-шибко хорошо!

И он опять отдал какое-то приказание своим подчиненным.

Через несколько минут десятник в сопровождении двух хунхузов-проводников пробирался через лесную чащу кратчайшим путем к своей конторе. В тот же день вечером предводитель хунхузов потребовал в свою фанзу одного из конвоиров, сопровождавших десятника.

– Ты исправно доставил десятника домой? – спросил он.

– Да, исправно, – отвечал хунхуз.

– Почему же ты не доложил мне по возвращении? – уже строже спросил главарь.

– Мы только что вернулись, Да Лао! – смутился тот.

– А как к тебе попали часы десятника?

Хунхуз, помертвел; из-за косого борта его куртки предательски высовывался кончик серебряного брелока в виде перекрещивающихся ружей, – тот самый, который висел на конце цепочки от часов у десятника.

– Мне… мне… подарил их десятник, – лепетал растерявшийся в конец хунхуз.

– А я что приказал?

– Да Лао, великий господин! Я виноват!

– Через пять минут хунхуз был расстрелян, а на другой день какой-то китаец вызвал десятника из конторы, отдал отобранные у него накануне одним из его проводников часы, и, рассказав все случившееся, – быстро скрылся.

Серьги

…Хунхуз хунхузу – рознь…. Правда, в тех бандах, где хозяин ее, по-вашему главарь, поддерживает строгую дисциплину – там случаев бессмысленной жестокости, ненужных убийств или грабежа бедных людей почти не случается; но там, где дисциплина слаба, каждый хунхуз может своевольничать и творить всякие безобразия. А если в такой банде главарем станет еще человек без всякого чувства совести и чести, то тогда не только богатым людям, но и нам, бедным крестьянам-земледельцам, часто приходится очень плохо. Тогда одна только надежда на наши «туань-лянь-хуй» [Обученные военному делу объединения], так называют у нас деревенские добровольные милиции, созданные именно для защиты от хунхузов. Вы ведь знаете, что солдат у нас мало, да и расквартированы они там, где как-раз хунхузов мало, или их совсем нет; кроме того, солдаты очень неохотно дерутся с хунхузами: толи им неохота рисковать собой ради нас, толи неловко идти против своих бывших братьев.

Между солдатами ведь много бывших хунхузов. Во всяком случае, если на кого мы надеемся, – то только на нашу милицию. То, что я хочу рассказать вам, случилось в деревне Чао-ян-гоу, на южной дороге от Омосо к Нингуте. Дорога эта идет по правому берегу верхнего течения реки Муданцзяна, до его впадения в прелестнейшее во всей Маньчжурии озеро, называемое Биртынь или Да-ху. И хотя именно здесь то и зародилось маньчжурское государство, но рассеянные всюду валы и городища представляют собою остатки не маньчжурских городов, а какого-то другого, более древнего государства, существовавшего на этом месте до маньчжур, Бахая, что-ли.

Кое-где остались здесь еще старые усадьбы настоящих маньчжурских семей, говорящих у себя дома по-маньчжурски; но у них ничего о прошлом узнать нельзя, потому что они народ не образованный.

И места же здесь красивые! Все лес и горы; но не те дикие и непроходимые горы, которые, говорят, тянутся дальше на восток, – а целый, донельзя запутанный лабиринт невысоких хребтов, отдельных сопок, перевалов, ущелий и долин с бесконечным количеством чрезвычайно извилистых рек, речек и ручьев. Мест, удобных для пашни, не так уж много; но леса, а в лесу зверя – сколько угодно.

Кругом на много верст, на север и запад, до Нингуты и Гирина, а на восток и юг, Бог знает, до какого места нет крупных городов и поселений, а, следовательно, нет и солдат.

Словом, этот край – благодатное место для хунхузов. Они здесь всегда водились; есть и теперь.

Солдат в этих местах, как я говорил-почти нет, да и слава Богу – без них лучше. Поэтому для защиты от хунхузов, как в нашей деревне, так и в соседних: Гуань-ди, Ган-цзы, Ша-хэ-ян-эр, Да-дан цзы, Да-шань-цай-цзы и т. д., везде образованы добровольческие милицейские отряды.

Мне только что минуло шестнадцать лет, я тоже поступил добровольцем в наш деревенский отряд и с гордостью, хотя и обливаясь потом, таскал старую берданку во время наших редких строевых учений.

Дома у моего отца было большое хозяйство; всего было вдоволь – знаете, как в зажиточных китайских усадьбах: и хлеб свой, и скот есть, и огород; сами ткали и красили дабу, сами и водку гнали. Ну словом, как у вас говорится – был дом полная чаша. Работников у нас было несколько человек, но отец заставлял меня и братьев работать наравне с работниками.

Однажды мы с отцом были в фанзе. Кто-то со двора крикнул, что свиньи ушли в поле. Отец взглянул на меня, я понял и тотчас побежал, чтобы загнать свиней домой. Но, когда я их гнал, то увидел, что наши кони также забрели на дальнее поле, засеянное гаоляном. Поэтому, загнавши свиней, я побежал за лошадьми. Но хитрая скотина, увидев меня, стала потихоньку уходить все дальше и дальше, так что я должен был сделать круг версты в две, чтобы обойти их.

Только что я собрался было гнать коней домой, как случайно я увидел в стороне, по дороге на Да-дан-цзы, медленно ехавших шестнадцать человек верхом. Я испугался, потому что у каждого из них были ружья за спиной, и я упал между грядками гаоляна, но так, чтобы мне было все видно. Как только они скрылись за складкой местности, я бросился бегом домой и рассказал отцу.

Сомнения что это были хунхузы не было – кто же ездит с ружьями в наших краях? Отец тотчас дал знать начальнику нашей милиции Ли Юн-си. Тот в одну минуту собрал весь наш отряд, и мы бегом, прямым путем через поля, направились наперерез.

Дорога на Да-дан-цзы делала здесь большой крюк, и на ней было несколько топких мест, так что хунхузы должны были задержаться, и мы успели раньше их добраться до глубокой промоины, находившейся около дороги и заросшей кустарником. Тут мы и залегли.

У нас было четыре фальконета – знаете, огромные ружья, заряжающиеся с дула круглыми пулями в полтинник величиной. У других были берданки и несколько крупнокалиберных шомпольных ружей. Мы удобно разместились по краю рытвины, зарядили ружья и условились, что по первому крику фазана мы прицелимся, а по второму крику – сразу выстрелим. При этом было точно распределено, кому стрелять в первого хунхуза, кому-во второго и т. д., до последнего.

Прошло немного времени – показались хунхузы. Я волновался страшно, впиваясь глазами в крупного хунхуза, ехавшего в самом конце: мне, как младшему, поручено было стрелять в последнего.

Хунхузы беспечно подъехали почти вплотную к нам, изредка перекидываясь отдельными словами. Ветер был от них в нашу сторону, а то, может быть, их кони почуяли бы нас.

Наша позиция была отличная: все хунхузы были как на ладони, кроме последнего. Раздался удивительно естественный крик фазана. Я растерялся было, забыв, что это означает, но вид моего соседа, прицелившегося в кого-то, вернул мне память. Я торопливо приложил щеку к прикладу и стал наводить ружье, но что-то застилало мне глаза. Хунхузы, услыхав крик, все повернули головы в нашу сторону, некоторые придержали коней. Раздался второй крик и страшный залп оглушил меня. Шум, крик, брань, конский топот и застилавший все дым так меня перепугали, что я сполз глубже в рытвину…

Когда через минуту я выглянул, то увидел, что мои товарищи вылезли на верх, и осматривают лежащие на дороге тела убитых и умирающих. Пятнадцать человек остались на месте, и только шестнадцатый, в которого я стрелял, убежал в кусты, и мы его не поймали. Лошадь же его, раненая мной в ногу, ковыляла на трех ногах и жалобно ржала. Остальные кони разбежались, но недалеко.

Коней скоро переловили, оружие хунхузов и то, что у них было при себе ценного, отобрали, трупы зарыли и дело с хунхузами, казалось бы, было кончено.

На деле же вышло не совсем так…

Жил у нас в Чао-ян-гоу крестьянин, по имени Фан Лао-эр. Усадьбы у нас не сгруппированы все вместе, а разбросаны на несколько верст; его же фанза была крайняя, в одном из боковых распадков и в стороне от дороги, так что к Фану очень редко кто заглядывал из наших односельчан. Поэтому никто из нас и не знал, что через несколько дней после столкновения с хунхузами, к Фану пришел его побратим, некто Чжан, с которым Фан лет десять тому назад сделал «кэ-тоу» [Братский союз].

Вскоре после этого Чжан куда-то исчез, и Фан с тех пор его не видел. Теперь же, когда Чжан вернулся, Фан, согласно китайским обычаям, ласково встретил своего названного брата, и, так как у последнего не было определенной работы, то он поселился пока у Фана.

Как-то утром захожу я к Фану по делу и вижу, что вместе с Фаном на кане сидит какой-то коренастый человек средних лет и ест початок кукурузы. Лицо его как будто мне знакомо; но где я его видел, вспомнить не могу. Я поздоровался с хозяином и гостем, присел на кан и, как полагается, из вежливости спросил гостя:

– Вы, кажется, кушаете бао-эр-ми [Початок кукурузы]?

К великому моему изумлению, он сердито посмотрел на меня и ответил:

– Бу-ши, во кэн му-тоу, (т. е. нет, я грызу дерево)…

Я не понял, но, как младший, не посмел расспрашивать, и, сделав свое дело, вернулся домой. Тут я рассказал отцу о госте Фана и об его странных словах. Отец почему-то встревожился и тотчас послал за нашими двумя соседями, которые служили в нашей милиции, и заставил меня повторить рассказ.

Оба гостя также взволновались и тотчас пошли к нашему начальнику, Ли Юн си.

Я обратился к отцу за разъяснениями. Отец улыбнулся:

– Да разве ты не понимаешь, что ты обидел человека?

– Как, я? Я ничего не говорил; наоборот, был очень вежлив.

– Ты сказал ему «бао-эр-ми», т. е. зерна кукурузы, обернутые листьями, потому что слово «бао» значит обернуть, т. е. спутать, связать чем-нибудь, например, веревками. А ты разве не слышал, что хунхузы никогда не говорят неблагоприятных для себя слов, чтобы этими словами не накликать на себя беду, а заменяют их другими, условными выражениями, как было и в данном случае: грызть дерево-это и значит есть початок кукурузы.

– Так, значит, этот человек хунхуз? – вскрикнул я, пораженный.

– Выходит, что так!

В это время послышались шаги, и к нам в фанзу вошел Ли Юн-си и оба соседа. Ли расспросил меня как следует. Затем, посоветовавшись с отцом и соседями, решил, что, прежде чем принять какие-либо серьезные меры, нужно послать к Фану на разведку.

Выбор его пал на жившего по близости домохозяина Эн Цзя-ю, человека хитрого и осторожного.

Ли так и сделал: он пошел к Эн и приказал ему отправиться к Фану и разузнать, кто у него живет. Но при этом Ли умолчал о том, что я ему рассказал.

Часа через два Ли, взволнованный, пришел к нам, и говорит:

– Удивительное дело! Эн вернулся, и говорит, что у Фана никого нет, и никто посторонний в его фанзе не жил.

Отец удивленно взглянул на меня. Очевидно, у него зародились мысль, не выдумал ли я всю историю? Мне сделалось обидно до слез, и я горячо воскликнул:

– Если Эн ничего не видел, то я сам найду этого «грызуна дерева». Пойдемте, господин Ли, со мной!

Ли переглянулся с отцом, очевидно мое заявление убедило их в правоте моих слов. – Подождите, – успокаивал меня Ли – мы это дело еще проверим.

Ли вышел и, как я узнал после, послал к Фану еще одного односельчанина, Хуан Цянь-ю. Но последний пошел не к Фану, а к его соседу Юй Чжэн-хайю. Ha вопрос Хуана, Юй Чжэн-хай ответил, что, действительно, у Фана уже дней десять живет его побратим, некто Чжан.

Всем стало ясно, что дело нечисто и тут пришлось уже действовать самому старшине милиции. Он собрал нас человек двенадцать, и мы все направились к фанзе Фана, но не прямой дорогой а в обход, горами.

Хотя жар уже спал, но все-таки я был весь мокрый, хоть выжимай, когда мы взобрались на последнюю сопку, к другой стороне которой вплотную примыкала фанза Фана. Сопка была невысокая, но к стороне фанзы такая крутая, что по ней невозможно было бы спуститься, если бы не молодой дубняк-кустарник, прикрывавший ее бока сплошь донизу. Кустарник-же скрывал нас так, что мы добрались до фанзы незамеченными никем из ее обитателей. Если бы Ли повел нас обычной дорогой, то птица, конечно, улетела бы из клетки, потому что спереди фанзы долина была, как на ладони, на добрую версту.

Мы обошли фанзу с обеих сторон и только тогда залаяли собаки. Несколько человек из наших остались на всякий случай, во дворе, а другие, в том числе и я, быстро вошли в фанзу.

Хозяин Фан встретил нас посреди фанзы… Его гость, Чжан, сидел на кане, держа в руках трубку – мы, очевидно, помешали ему курить опий; лампочка еще горела, и своеобразный удушливый запах наполнял небольшую фанзу.

Ли сразу приступил к делу.

– Кто ты такой? – обратился он к поднявшемуся при его приближении китайцу.

– Моя фамилия Чжан, – дерзко ответил тот.

Теперь только я его внимательно рассмотрел: среднего роста, лет 35, коренастый, с широкой костью – он производил впечатление сильного, решительного человека.

– А ты кто такой, – продолжал он, – , что врываешься в дом и даже не приветствуешь хозяина?

Но нашего Ли трудно было смутить.

– Ты мне после будешь читать нотации, а теперь отвечай: кто ты такой и зачем сюда пришел?

Тогда в разговор вмешался Фан:

– Это Чжан, мой побратим, уже лет десять тому назад мы сделали с ним кэ-тоу.

– А где же он был эти десять лет и что делал, если никто из нас его не помнит?

– Я… я…. не знаю, – растерялся Фан и, обратившись к Чжану, спросил:

– Вы где жили это время?

– Ладно, теперь мы сами с ним поговорим, – сказал Ли отстраняя Фана.

Ли стал обстоятельно допрашивать Чжана, но получал лишь уклончивые или дерзкие ответы.

– Ну, так ты у нас заговоришь, – сказал рассерженный Ли и приказал положить Чжана на спину на две скамейки так, что пятки его были на одной скамейке, а спина на другой. Один из наших людей сел верхом ему на ноги, двое на живот и грудь; руки его связали под скамейкой. Принесли здоровую дубовую жердь и положили поперек на колени Чжана. На концы жерди село еще два наших милиционера.

Вероятно, боль была очень сильная; потому что Чжан только бранился и уверял, что он, хороший человек. Тогда на концы жерди село еще по одному человеку. Несмотря на жестокую боль, Чжан стоял на своем… Пришлось позвать остальных. Ли приказал еще двум сесть на жердь – она согнулась под тяжестью трех людей на каждом конце; но Чжан продолжал кричать о своей невиновности, мешая мольбы с бранью.

Я с ужасом смотрел на пытку – я видел это впервые… Я не понимал, как могут ноги выдержать такой страшный груз. Наконец, на жердь село еще двое, палка согнулась почти до пола. Я ждал, что колени несчастного должны в эту минуту сломаться, но Чжан страшно закричал:

– Ху-фэй, ху-фэй! – то есть я хунхуз, хунхуз!

Пытка тотчас была прекращена, и Чжана подняли; но в первую минуту он стоять не мог. Его посадили, и Ли продолжил допрос.

– Чжан сознался, что он – главарь шайки, возвращавшейся после хорошей работы из района реки Мулинь – им удалось ограбить золотопромышленников. К несчастью, его шайка была убита здесь же, в Чао-ян-гоу, и он один спасся. Так как ему некуда было деться, то он вспомнил, что здесь у него живет побратим. Он и пришел к Фану, который, как названный брат, отказать ему в гостеприимстве не мог. Но Фан не имел понятия о том, что он-хунхуз…

– А приходил сегодня сюда Эн Цзя-ю? – спросил Ли.

– Приходил, – ответил Фан.

– Почему же он сказал, что у тебя в фанзе никого посторонних нет?

Фан замялся.

– А потому, – ответил за него Чжан, что я дал ему золота и просил не говорить обо мне.

– Сколько ты дал?

– Один или полтора ляна золотого песка.

– А ну, хозяин, – продолжал Ли, – где вещи твоего названного братца?

Фан, напуганный до смерти сценой пытки и боясь, чтобы его не привлекли к ответственности за укрывательство хунхуза, тотчас указал на небольшой узелок, спрятанный в большом ящике под налепленным на стене изображением богов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.