# Частицы случайности

Арт Планк

Их встреча случайна. У них нет ничего общего, кроме одного – оба находятся на грани.

Он теряет семью и становится мишенью на работе. Разрушить фирму – его единственный способ выжить.

Она переживает депрессию и пытается собрать себя из осколков прошлых отношений.

Случайная встреча превращается в связь, которая ставит под удар всё: детей, семью, карьеру.

Он понимает, что рядом с ней может начать новую жизнь. Теперь он должен решить: осуществить план мести или отказаться от всего ради связи, которую невозможно объяснить.

Одна встреча способна разрушить любую стабильность.

Какой выбор делает человек, если цена ошибки – собственная жизнь?

## #1


Он допил кофе, вышел в коридор и накинул куртку. Проверил паспорт, телефон, застегнул карманы. Мысленно пробежался по содержимому своего чемодана, вспоминая ничего ли не забыл.

Жена стояла, оперевшись спиной о стену и нетерпеливо барабанила пальцами по черной атласной пижаме с кружевами. В её взгляде читалось что-то среднее между осуждением и раздражением. «Как же мы до этого всего докатились…» – подумал он и тяжело вздохнул. Сжал кулаки в карманах. Хотелось крикнуть, объяснить, тряхнуть её за плечи, заставить очнуться, чтобы поняла, что происходит. Но что толку? Слова кончились полтора года назад.

– Мне пора. Такси ждет, – сказал он, стараясь придать голосу теплоту и мягкость.

– Хорошо отдохнуть, – ответила она и поморщилась.

– Я вообще то не отдыхать еду, так, если ты забыла…, – его голос напрягся, хотя он, все ещё пытался сохранить спокойствие.

Жена равнодушно посмотрела на него.

Он на секунду задержался, как будто чего-то ожидал. Извинений? Улыбки? Объятий? На это уже просто не было времени. После вчерашних выяснений отношений меньше всего хотелось слушать одну и ту же заезженную пластинку. Одни и те же доводы, одни и те же выводы. Он был уверен, что ничего нового уже не услышит.

Она подошла и поцеловала его. Сухой дежурный поцелуй рухнул в привычную пропасть.

Он поднял чемодан и вышел. Дверь закрылась с негромким щелчком. Подходя к лифту, он слышал шелест замка.

Машина ждала у подъезда.

Водитель помог положить чемодан в багажник. Такси плавно вырулило на дорогу.


Сидя на заднем сиденье, он достал телефон и открыл терминал с биржевыми котировками. Пролистал лист. Ничего особенного. Сплошной рыночный компромисс с движением строго на восток.

Он ткнул на строчку со звездочкой, внимательно посмотрел на график. + 15% за ночь.

По лицу скользнула удовлетворенная улыбка. Открыв защищенный мессенджер, он набрал исчезающее сообщение единственному контакту: «Пока все по плану. Действуем дальше».

Он убрал телефон и посмотрел в окно. Было уже светло, но город только-только начинал просыпаться. Такси вывернуло на шоссе по направлению к аэропорту.


***

Лучи утреннего июньского солнца проникали сквозь зеленые кроны деревьев и отражались в больших панорамных окнах двухэтажного здания аэропорта, создавая причудливую игру света и тени, словно сама природа пыталась хоть как-то навести порядок в этом людском муравейнике.

Длинное типовое здание аэровокзала, построенное после «двухтысячных», но уже пережившее масштабную реконструкцию, выглядело как один из тысяч подобных объектов: стандартная обшивка белыми композитными панелями снизу, синими – сверху и молочной надписью «Аэропорт» на крыше. Единственное, что выделяло его из общей массы – странные массивные козырьки над входом и выходом, похожие на водопады плотины. Вся архитектура здания намекала на бесконечный поток человеческих судеб, втекающий в одни двери и вытекающий из других.

Несмотря на раннее воскресное утро, парковка перед зданием аэровокзала была забита машинами. Огромные двухэтажные пассажирские автобусы и яркие маршрутки соседствовали с военным транспортом, выкрашенным в защитный зеленый цвет. Люди с чемоданами торопились по артериям и сосудам тротуаров, каждый по своему пути и в своем направлении, что ещё больше напоминало какой-то живой организм с броуновским движением людей-молекул.

Прилетевшие последним рейсом смуглые гастарбайтеры: индусы, пакистанцы, турки, таджики загружались в автобусы, отправляясь на очередную стройку века, а те, кто выгружался – спешили в здание, думая, что смогут скорее попасть в самолет. У входа группа коротко стриженных людей в одежде с нашивками на липучках, какие носят военные курила, пряча лица в сизом облаке статично висящего табачного дыма. Молодые парни от двадцати до сорока пяти. Их тактические рюкзаки, набитые до предела, беспорядочно валялись тут же, на обшарпанных деревянных брусьях скамейки, как молчаливое свидетельство вызова, с которым столкнулась страна в последнее несколько лет.

Эти люди в военной форме или просто в камуфляже, с легкими сумками ручной клади или плотно набитыми рюкзаками, стали частым явлением в аэропортах большой страны. Они летели до ближайшего стыковочного хаба. Без обратного билета. Все чаще без багажа и только в один конец, как песчинки, подхваченные невидимым ветром истории.

Мимо военных прошла стайка молодых девушек в коротких летних шортах, волоча за собой огромные чемоданы с потертыми наклейками. Их беззаботный щебет о предстоящем отпуске резко контрастировал с серьезными и короткими фразами военных. Кто-то из парней отпустил пару шуток, но девушки, как и положено, гордо проигнорировали комментарии, затащили свои чемоданы на лестницу у входа и остановились перед стеклянными дверьми.

На парковку, словно белая фигура на шахматной доске, въехала машина с наклейками такси. Не найдя свободного места, остановилась прямо посредине проезда. Водитель вышел и открыл багажник.

– Удачного путешествия, – произнес таксист, аккуратно ставя небольшой чемодан на асфальт.

– Благодарю вас, – ответил молодой человек. Он не улыбнулся. Уголок губ едва дернулся, но тут же замер. Это было больше похоже на рефлекторное сокращение мышц, чем на проявление эмоций.

Взяв чемодан и закинув сумку на плечо, он двинулся ко входу в аэропорт с той легкостью и привычностью движений, с какой двигается новый экипаж, прибывший утром на маленьких темно-синих автобусах, чтобы сменить пилотов, прилетевших ночным рейсом.

На мгновенье он остановился и поднял глаза в небо. Сквозь какофонию звуков аэровокзала: шум автомобилей, сигналы клаксонов, недовольные крики водителей, которые не могут разъехаться на тесной парковке, разговоры людей – он пытался расслышать звенящую тишину этого июньского утра. «О новый день, что ты ещё мне приготовишь?», –эта поэтическая формулировка казалась какой-то чужой в его четко структурированном мире, лишенном появления каких-либо внешних эмоций. Как яркий штрих масла на карандашном рисунке.

Он чувствовал, что эти поездки стали чем-то вроде химических реакций, которые очищали разум и превращали в осадок ежедневную рутину, проблемы и монотонное течение жизни. В них был вызов, возможность действовать по своему алгоритму. Действовать, а не просто выполнять чужие команды. В них не оставалось времени думать о тех эмоциях, которые он сегодня оставил дома, садясь в такси – словно сбрасывая тяжелый рюкзак с плеч.

Вдалеке послышался рев реактивных двигателей. Над горизонтом на мгновенье мелькнул зеленый силуэт заходящего на посадку Airbus 320, идущего по привычной траектории. Самолет скрылся за зданием и рев двигателей снова растворился в гуле человеческого улья.

Проходя мимо группы девчонок, молодой человек окинул их быстрым оценивающим взглядом. «Судя по количеству багажа вы либо собираетесь колонизировать новую планету, либо…летите на сафари…» – бросил он, не замедляя шага.

Девчонки весело захихикали, и посмотрел на него хлопая ресницами.

Его голос прозвучал ровно, с едва заметной усталостью. Он скользнул по их лицам и добавил, уже отворачиваясь: «Удачной охоты».

«Судьба не лишена иронии. Кто-то отдыхать, кто-то умирать», – подумал он, скрываясь за стеклянными дверьми.

Войдя в здание, он достал телефон, мельком взглянул на экран, быстро положил обратно. Проверил внутренние и застегнул боковые карманы легкой куртки. На автомате, по привычке. Он не любил сюрпризы, особенно в местах повышенной опасности. Даже телефон он проверял дважды, в кармане ли он, хотя только что держал его в руках.

Аккуратно положил чемодан на ленту сканера-интроскопа, взял со столика первый попавшийся серый пластиковый ящик, так же аккуратно положил в него куртку, поставил на ленту и сделал шаг вперед.

Металлодетектор промолчал.

Пройдя через рамку, он с механической точностью повторил все действия в обратном порядке.

На полпути к стойкам регистрации его внимание привлек растерянный молодой человек, стоявший у панорамного окна и разговаривавший по телефону. «А вот и Боря Сергеев в непривычной среде обитания», – улыбнувшись подумал он. Молодой человек держал трубку так, словно она могла сломаться от любого неосторожного движения. Было видно только спину, но этого хватило: плечи поднялись почти к ушам, левая рука сжимала и разжимала что-то в кармане. Знакомый набор: тревога, замешанная на чувстве вины за то, что уезжает.

– Сергеев? Борь?

Молодой человек обернулся, быстро что-то сказал в трубку и убрал телефон. На лице мелькнула улыбка – заискивающая, виноватая, как у ребенка, которого поймали на воровстве конфет из вазочки на кухне.

– А! Это ты… Привет. Как добрался?

– На такси. Штатно. – он подошел ближе. – Спишь ещё?

– Не, я в норме. Малой всю ночь не давал. Зубы режутся. – Сергеев потер переносицу. – Жена говорит, это нормально, но блин… Слушать, как ребенок плачет, и быть не в силах помочь… И, кажется, он ещё и простыл… Сопли и кашель…

Он кивнул, хотя понятия не имел, каково это. Самый долгий плач, который он слышал в своей жизни, был его собственный. Лет двадцать назад, в душе съемной квартиры, когда осознал, но пока ещё не принял тот факт, что… Впрочем, это осталось в далеком прошлом. Но он хорошо выучил урок: доверяешь – проигрываешь.

– Зарегистрировался уже?

– Нет ещё. – Борис посмотрел на очередь к стойкам. – Думал, может, багаж сдать…

– Думаешь надо? – он быстро посмотрел на экран.

– Ну… – Борис пожал плечами. – Сумка тяжелая.

Он взглянул на сумку Бориса – обычный дорожный рюкзак. По виду не больше десяти килограмм.

– Боря, в этом мире есть два типа людей: те, кто летают с ручной кладью, и те, кто все сдают багаж. Я предпочитаю летать. Меньше сюрпризов.

– Да? – Борис замолчал, потом вдруг улыбнулся. – А ты всегда такой… прямолинейный?

– Только по выходным. – он почти улыбнулся в ответ. – В будни я тактичный и деликатный. Но сегодня воскресенье, сорок минут до посадки и очередь к стойке регистрации…

Борис обернулся.

К стойкам регистрации действительно вела очередь, аккуратно разделенная металлическими столбиками и лентами. Люди стояли в ней терпеливо, как будто ждали не самолета, а чего-то более важного.

– Если мы опоздаем, то дома можешь не объяснять жене, почему остался без работы. Она и так все поймет, – в его голосе не было злости, лишь усталость человека, который слишком долго объяснял очевидное.

Борис, переступая с ноги на ногу, теребил хлястик сумки. В этот момент он был похож на провинциального мальчишку, который впервые попал в большой город и не знал, у кого можно спросить дорогу.

– Я просто подумал… Что удобнее в багаже…

– Знаешь, что удобнее? Когда твоя сумка прилетает тем же рейсом, что и ты. Авиакомпании иногда забывают об этом правиле. Им кажется, романтично – отправить твои вещи в кругосветное путешествие отдельно от тебя.

Борис кивнул, но кивок вышел неуверенным.

Они пошли к стойке. Борис шел чуть позади что-то тихо бормоча себе под нос. Как будто репетировал разговор с регистратором.

– Боря, ты первый раз летишь в командировку?

– Нет, конечно. – Борис поднял голову. – Просто… Малому всего два месяца. Я ещё ни разу так надолго не уезжал.

Вот оно. Он понял, почему Борис ведет себя как человек перед операцией. Не страх, не тревога из-за работы. Обычная родительская паника. Страх, что пока тебя нет, может случиться что-то важное. Первое слово, первый шаг, первая улыбка. Все то, что нельзя пересмотреть и переслушать.

– Понятно, – сказал он. – А жена как?

– Говорит, справится. – Борис достал телефон, посмотрел на экран. – Но я вижу, что волнуется. Только не показывает.

– Умная женщина.

– Да. – Борис убрал телефон. – Умнее меня точно.

Он хотел сказать что-то ободряющее, но в голову лезли только банальности про то, что все будет хорошо. А он не любил говорить то, в чем не был уверен. Вместо этого он спросил:

– Давно вместе?

– Три года, – Борис запнулся, – мы поженились, когда узнали про ребенка.

– По залету?

– Не совсем так. – Борис покраснел. – То есть планировали, но… Мы и так собирались делать свадьбу. Просто все ускорилось.

Он кивнул, вспоминая то время, когда тоже строил планы на будущее. Когда-то он тоже хотел детей. Когда-то у него были планы. Когда-то он верил в «потом» и «когда-нибудь». Тогда казалось, что жизнь – это последовательность простых логичных шагов: встретились, съехались, поженились, завели детей. Только потом выяснилось, что жизнь не читала учебники по правильному планированию.

Он снова проверил телефон. Одно входящее сообщение: «Никто не догадается? Он нас не вычислит?»

«Нет. Ему сейчас не до… Он мир захватывает» – набрал он, держа телефон одной рукой.

Через секунду пришел ответ: «Тем лучше. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Держи в курсе».

Он убрал телефон и достал посадочный. Место 12А – у окна, как и всегда. Он любил смотреть вниз во время полета, на этот мир, который становился понятным только с высоты тридцати тысяч футов. Внизу люди становились точками, а их проблемы переставали существовать.

– Тебе нужно зарегистрироваться, – сказал он Борису, показывая посадочный талон. – Я уже.

– А, да… – Борис неловко переступил с ноги на ногу. – Я забыл, что можно заранее.

– Можно много чего заранее, – пробормотал он. – Планировать, думать, сбегать. Но мы почему-то всегда все оставляем на последний момент.

Он в третий раз за десять минут достал телефон, посмотрел на экран и довольно улыбнулся.

– А что ты постоянно телефоне смотришь? – спросил Борис, кивая на его руки.

Он поднял взгляд от экрана. Ладонь автоматически повернула телефон экраном вниз.

– Инвестиционный портфель. На одну зарплату не проживешь…

Борис кивнул, и вдавил голову в плечи.

– А у тебя же ипотека, да? – он наклонился ближе, голос стал мягче. – Наверное сложно? Ипотека, маленький ребенок. Жена не работает…

Борис переступил с ноги на ногу. Хлястик сумки снова оказался в его руках.

– А тут ещё и премии директор обрубил, да? Кстати, ты, случаем, не в курсе, всем обрубил или оставил для избранных? – продолжил он, не отводя взгляда. – И как ты один выкручиваешься? Все ищут дополнительный доход. Кто подработки берет, кто инвестирует… У тебя есть что-то, кроме основной работы?

Боря вздрогнул. Лицо побледнело, как будто он почувствовал запредельные перегрузки и вот-вот был готов потерять сознание.

– Да какой там! Я менеджер обычный. – Его голос дрогнул. – Был бы начальником отдела, может быть и…

Он осекся и виновато посмотрел на него.

– Что и..? – спросил он тихо.

– Да ничего, – Борис отвел взгляд к окну и закашлялся… – А про инвестиции… И как? Получается? Во что вкладываешь?

– В крипту, Боря! Все в нее! – он расправил плечи, в голосе появилась уверенность. – Пока наш рынок в изоляции, вариантов немного. А здесь рост. Схема рабочая! Главное – не жадничать.

– Я в этом ничего не понимаю, – Борис покрутил головой.

– Ну и зря… – он потер подбородок. – Твой начальник, между прочим, буквально неделю назад интересовался. Видимо, устал санкционным спортпитом спекулировать.

– Да? Он не говорил…

– А с какой стати ему говорить? – он усмехнулся, но глаза остались холодными. – Подчиненные должны нуждаться в деньгах. Тогда проще управлять и все контролировать. Вот и молчит.

Борис кивнул, но челюсть напряглась.

– Куй железо, не отходя от смартфона. Тут даже комп не нужен. Все на ладони. Прикинь!

– А во что сейчас лучше вложиться? – Борис наклонился ближе, глаза заблестели.

Он посмотрел по сторонам, наклонился к уху Бориса.

– Да есть одна монетка… Только Константинову про нее не говори…

Борис вздрогнул при упоминании имени.

– А почему именно ему? – спросил Боря тихо.

– Да так… – он отвел взгляд. – Виктор любит поговорить… понимаешь, как бы это сказать, он…

– Подходите, пожалуйста! – позвала девушка за стойкой.

Борис шагнул вперед, достал из кармана паспорт и распечатку брони. Девушка была совсем юной, с улыбкой, которая включалась автоматически при виде следующего пассажира.

– Добрый день. Паспорт, пожалуйста.

Пока Борис возился с документами, он изучал людей в очереди. Мужчина в костюме нервно стучал пальцами по экрану планшета. Пожилая женщина перекладывала какие-то бумаги из одной папки в другую. Девушка с огромным рюкзаком фотографировала все подряд: табло, стойки, даже очередь. Вереница людей продолжала вливаться в поток.

Все они куда-то летели. У каждого была своя причина, свой страх, своя надежда на то, что в другом городе жизнь будет лучше, проще, понятнее. Он уже не помнил, когда перестал верить в то, что география решает проблемы. Наверное, после пятой или шестой командировки, когда понял, что везде одни и те же лица, те же разговоры, та же пустота.

– Ваш посадочный талон, – сказала девушка, протягивая документы, – Счастливого полета.

– Спасибо, – пробормотал Борис и отошел от стойки.

– Ну что, теперь ты официально пассажир, – сказал он. – Чувствуешь разницу?

– Честно? Нет. – Борис посмотрел на посадочный талон. – А должен?

– Ладно, проехали! – он пожал плечами, – начинается самое интересное! Досмотр!

– А ты не боишься? – Борис вдруг остановился.

– Чего? Досмотра?

– Нет. Ну… всего этого. Командировки, работа, того, что может не получиться.

Он задумался. Посмотрел на Бориса – действительно посмотрел, не мимо, как обычно, а пристально, как будто видел его в первый раз. В его глазах была человеческая беззащитность, которую он давно научился не замечать. Она требовала ответа. Честного ответа.

– Знаешь, – сказал он медленно, разглядывая очередь впереди, – бояться – это роскошь. Как икра или бизнес-класс. Когда есть время и деньги на переживания, можно себе позволить. А когда каждый день – выживание, страх становится неэффективным.

Борис помолчал, переваривая сказанное.

– Ты же знаешь, – начал Борис, – я же не хотел лететь… У меня выбора не оставалось… Босс сказал, что поздно что-то менять.

– Знаю, – его голос прозвучал как-то отстраненно.

Они подошли к зоне досмотра. Очередь двигалась медленно, как похоронная процессия. Мужчины покорно снимали ремни, доставали телефоны, выкладывали из карманов мелочь. Современный ритуал очищения перед полетом. Аэропорт – единственное место, где все равны перед лицом подозрения. Где взрослые люди добровольно соглашаются на унижение и называют это безопасностью.

– Я всегда нервничаю в таких местах, – признался Борис, глядя на сотрудников службы безопасности. – Начинаю думать, что забыл что-то запрещённое в карманах.

– Знаешь, в чем парадокс? – он одним движением снял ремень, аккуратно свернул его. – Честные люди боятся досмотра больше преступников. Преступники знают, что несут. А мы боимся того, что можем что-то нести, сами не зная об этом.

Впереди них стояла пожилая женщина с огромной сумкой, из которой она извлекала бесконечное количество мелочей. Каждый предмет она рассматривала, как будто видела впервые. Пилочка для ногтей, тюбик крема, связка ключей, пачка салфеток, шампунь, ещё один тюбик крема… Бутылка воды.

Он наблюдал за этим спектаклем с отстраненным интересом.

– Это же целая жизнь, – пробормотал Борис.

– Нет, – поправил он, – это страх перед жизнью. Когда боишься что-то забыть, берешь все. Когда боишься что-то потерять, держишь крепче. А в итоге не можешь даже пройти простой досмотр.

Борис посмотрел на свою сумку, потом на него.

– А ты чего не боишься?

– Я привык, – он усмехнулся. – свои страхи я отправляю багажом.

Борис улыбнулся, но улыбка быстро погасла. Он достал телефон, посмотрел на экран.

– Сообщение от жены?

– Фотка. – Борис замешкался и повернул телефон. На экране спящий младенец в полосатом комбинезоне. – Только заснул.

Он посмотрел на фотографию и почувствовал что-то странное. Не умиление – он никогда не умилялся чужими детьми. Скорее удивление от того, как мало места нужно счастью. Всего несколько пикселей на экране телефона, а у Бориса лицо светится так, словно он выиграл пентхаус в сити.

– Прикольный, – сказал он равнодушно.

Подошла их очередь.

– Пожалуйста, Ваш паспорт и посадочный талон, – обратилась к нему девушка за стойкой.

Он подал документы привычным движением, абсолютно молча. Улыбка мелькнула буквально на секунду и пропала. Его лицо снова застыло в безжизненной маске. Находясь где-то далеко в своих мыслях, он безучастно смотрел сквозь девушку, которая сверяла номера паспорта и билета в компьютере, сквозь двух моложавых особистов, стоявших рядом с ней.  Они проверяли по базе в своем ноутбуке всех, кто подлежал мобилизации.

Механическим движением он взял документы и положил их в карман. Так же механически скинул куртку, положил в корзину ремень, поставил все на ленту и прошел рамку.

Он усмехнулся. Металлодетектор молчал.

На выходе из рамки глазами встретился с цепким взглядом сотрудника службы досмотра. Он посмотрел не на него, а куда-то вдаль, взглядом, в котором не было ни вопроса, ни страха, ни заинтересованности в происходящем. Как будто этого человека вообще не существовало. Как будто это был безликий манекен. Их взгляды пересеклись. Манекен с ручным металлодетектором послушно отошел в сторону. Он взял с ленты свои вещи и как во сне спокойно двинулся в сторону синих лавок, стоящих вдоль стены, чтобы привести себя в порядок.

За спиной услышал знакомый звук – писк рамки.

– Вернитесь, пожалуйста, – прозвучал уверенный голос сотрудника службы безопасности.

Борис стоял в рамке с виноватым выражением лица.

– Вытащите все металлические предметы. Ключи, мелочь. Проверьте карманы ещё раз.

Борис начал ощупывать себя со всех сторон. Пусто. Он задрал футболку.

– Извините, – пробормотал он, нервно дергая пряжку ремня, которая предательски заела и не хотела расстегиваться. Боря чувствовал, как его буквально насквозь прожигает подозрительный взгляд сотрудника. Тот явно нервничал. От ощущения на себе пристального взгляда его руки ещё сильнее потели и проскальзывали по металлу. Наконец он справился со злополучной пряжкой, бросил её на ленту, сделал шаг в сторону рамки и зажмурился, ожидая сигнала тревоги. Сигнала не было. Он открыл глаза и снова испуганно посмотрел на сотрудника службы досмотра.

– Проходим, проходим, не задерживаемся, – сказал тот поторапливая Бориса, который создал за собой огромную очередь.

Борис подошел к ленте, где проезжала его сумка.

Сотрудник, молодой парень с внимательными глазами, остановил ленту, когда на экране появилась сумка Бориса.

– Чья сумка?

– Моя… – сказал Борис неуверенно.

– Откройте, пожалуйста.

Боря послушно открыл сумку.

– Что у вас здесь? – спросил сотрудник, указывая на блокнот.

– А по-вашему, что это? – лицо Бориса побагровело, дыхание стало сбивчивым. На лбу и висках отчетливо проступили темные полоски вен.

– Молодой человек, здесь я вопросы задаю, – голос сотрудника аэропорта натянулся, как струна.

– Рабочие записи, – ответил Борис, нервно листая блокнот.

Он краем глаза увидел, что на последней странице блокнота что-то нарисовано цветными карандашами. Детская каракули – кружочки, палочки, что-то неопределенное, но яркое.

– Интересные рабочие записи, – заметил сотрудник с улыбкой.

– Вам вообще какое дело? – огрызнулся Борис.

– Можете иди. Приятного полета, – сотрудник кивнул, и указал Борису в сторону входа в чистую зону.

Борис взял ремень, сумку и блокнот и молча поплёлся в сторону синих кресел.

– Я думал тебя на металл сдадут, – он дружески похлопал Бориса по плечу, – знаешь, для человека, который не часто летает – ты отлично справился. Следующий раз будет проще. Пойдем.

– А ты всегда так спокойно проходишь досмотр? – Борис улыбнулся, но улыбка была натянутой.

Он не ответил. Они прошли в чистую зону аэропорта. Впереди ещё двадцать минут ожидания, потом полет, потом две недели в чужом городе.

До посадки оставалось пять минут, когда они дошли до гейта. Он сел в кресло.

Борис устроился рядом, достал телефон.

– Катя прислала ещё фотку, – сказал он, показывая экран. – Мишка проснулся.

На фотографии младенец лежал в кроватке, широко раскрыв глаза. Выражение лица было серьезным, почти философским – как у человека, который только что понял что-то важное о мире.

Борис убрал телефон, потом снова достал:

– Напишу, что скоро вылетаем.

Он смотрел, как Борис печатает сообщение, стирает, печатает снова. Пальцы едва заметно дрожали. Интересно, что он пишет? «Скоро вылетаем»? Или что-то более личное? «Люблю вас»? «Скучаю уже»? Или просто не может подобрать слова для того чувства, которое появляется, когда понимаешь – расстояние между тобой и самым важным в жизни сейчас будет измеряться тысячами километров.

Объявили посадку. Люди потянулись к выходу. Все ждали самолета, как спасения. Забавно, но самолет их проблемы не решит.

Он остался сидеть.

– Не идешь? – спросил Борис.

– Без нас точно не улетят.

– А если не хватит места на багажных полках?

– Тогда твою сумку отправят следующим рейсом бесплатно, – он не спешил, казалось, весь мир мог подождать, пока он неторопливо проверит сообщения, – считай, бонус от авиакомпании.

Борис остался ждать вместе с ним. Достал телефон, ещё раз посмотрел на фотографии.

– А можно ещё вопрос?

– Конечно.

– Ты когда-нибудь жалел о том, что сделал? Или наоборот – о том, что не сделал?

Он выключил экран и посмотрел на Бориса. В его взгляде было какое-то детское любопытство. Вопрос был простой, но ответ требовал честности, к которой он не был готов.

– О чем конкретно?

– Ну… вообще. О жизни, о выборе, о людях, которых потерял.

– Конечно. Например, что не стал космонавтом. Хотя… на орбите от начальства тоже не спрячешься.

Борис молчал.

Телефон в руках вздрогнул. Входящее сообщение. Юля из бухгалтерии… эта мелкая, но очень эффектная заноза!

«Удачного полета, я буду тебя ждать. Уже скучаю по твоему голосу…». В конце красовалось ярко-красное сердечко.

Он приложил руку к губам, как будто отправлял воздушный поцелуй и сделал селфи. На фото отчетливо было видно обручальное кольцо на пальце. Он улыбнулся и нажал отправить.

Через секунду пришел ответ: «Что-то в этом мире остается неизменным, но не все… Это же твои слова?».

Он посмотрел на экран, нахмурился, но ничего не ответил.

Очередь к выходу рассосалась. Остались только они и ещё несколько пассажиров.

– Пошли? – спросил Борис.

– Пошли.

Они встали, взяли сумки. На выходе девушка в форме авиакомпании проверила их посадочные талоны и пожелала приятного полета.

Оказавшись в кресле, он огляделся по сторонам. Все было знакомо. Из небольшого, покрытого следами детских пальчиков иллюминатора виднелось крыло с зелеными винглетами – такими же зелеными, как точки на серых подголовниках стандартных кресел экономического класса. Салон заполнялся пассажирами.

На соседнем ряду нежно целовалась молодая парочка. Они были похожи на два контакта батарейки, которые замкнули вместе и теперь от соприкосновений пальцев нагревались и слегка искрили. «О! Чувства! Эмоции. Ну прикольно», – подумал он и добавил про себя: «Выглядят влюблёнными, но вот в чем вопрос: надолго ли им хватит этой химии? Или все закончится по стандартному для большинства сценарию?». Он отвел взгляд, ощущая, что где-то внутри шевельнулось давно забытое чувство, словно старая выцветшая фотография, случайно найденная в коробке с бумагами, всколыхнула давно спавшие где-то в глубине подсознания нейроны. Такие моменты всегда напоминали ему, что он тоже когда-то мог чувствовать нечто подобное… похожее на любовь. Или казалось, что мог… Это было настолько давно, что, как бы он ни старался, все равно не мог вспомнить, кто последний раз так близко проникал в его сердце. Разве что… Казалось, все это осталось в другой жизни. Там, где была девушка с длинными светлыми волосами и маленькой татуировкой призрака на руке и где он сам был другим. Тогда он ещё умел чувствовать. До того, как научился выживать. До того, как понял: довериться кому-то – значит дать им оружие против себя.

Он стянул с себя ветровку. Аккуратно сложил на колени. Вытащил из кармана смартфон. Включил фронталку и попытался изобразить счастливое довольное лицо. Селфи не получилось. Ему удалось увидеть хоть что-то, напоминающее счастливого человека только с третьей попытки.

Застегнул ремень безопасности. Он всегда пристегивался, как только оказывался в кресле, даже не дожидаясь, пока загорится табло.

Самолет выкатился на полосу, слегка качнулся амортизатором передней стойки шасси и замер. Шум двигателей прекратился, освещение в салоне погасло. Как хищник перед прыжком, лайнер застыл в ожидании команды диспетчера. Он открыл мессенджер. Сообщение самому себе с рабочего номера. Загрузил таблицу «Эксель». Пробежался по цифрам. Натянуто улыбнулся. Цифры не сходились. Что-то было не так. У фирмы не было столько свободных денег, чтобы морозить их в железо. Тогда что это?

В динамике над головой послышалось знакомое: «Дамы и господа, мы готовимся к взлету и просим вас убедиться, что ремень безопасности застегнут и затянут по размеру…»

Через минуту машина задрожала, заревела и после короткого разбега зеленой стрелой взмыла в небо.

Самолет набирал высоту и натужно гудел, издавая равномерное металлическое урчание. Он откинул спинку кресла, закрыл глаза и погрузился в поток своих мыслей. Пассажирское кресло на борту было единственным местом, где он мог полностью отключить свой мозг и контроль, расслабиться, забыться и спокойно уснуть. Сон не шел. В голове крутились мысли, сплетаясь в тонкую паутину. О том, что его ждет. О том, что он оставил. О том, что нельзя вернуть. Сетка становилась все туже.

Он повернулся к иллюминатору. Внизу плыли облака. Белые, пушистые, идеальные. Как в детских книжках. До того, как он узнал, что облака – это просто водяной пар. До того, как научился объяснять чудеса.

Он зажмурил глаза и потер переносицу. Через несколько часов самолет приземлится.

И начнется все то, что он так не любил. Вдруг его осенило. Последние тридцать позиций выделенные красным. Он не видел этого оборудования, но по бумагам оно было…

Он вздрогнул. Все это было похоже на подставу. Но как он раньше мог этого не заметить?


## #2

За полтора месяца до…


Майское солнце жарило. Его лучи отражались от ломаных линий зеркального фасада здания, бросая резкие тени.

С балкона атриума на восьмом этаже он наблюдал за главным холлом, внимательно рассматривая группу арабов. Они ходили по площадке, заставленной оборудованием, и активно жестикулировали. Вокруг них суетились инженеры в серых комбинезонах. Они демонстрировали оборудование, установленное в рэковых стойках на площадке атриума. Возглавлял эту группу директор фирмы.

Игорь Викторович улыбался, кланялся и что-то объяснял гостям с той самой уверенностью в движениях и внешнем виде, которая проявляется только тогда, когда уверенности не осталось совсем. Те, в свою очередь, очень внимательно смотрели, кивали, все время что-то фотографировали и записывали в телефоны. О чем они говорили – сложно было расслышать.

То, что это руководитель, с первого раза можно было и не догадаться. Он был достаточно худой, но не спортивный, с небольшим животиком, нависающим над ремнем. Маленький острый носик и небольшие акульи глазки делали его похожим на нахохлившегося воробушка. Постоянный стресс и образ жизни оставляли живописную карту морщин на его лице. Вокруг глаз была заметна сеточка уже глубоких кратеров, глаза впали, словно устав от бесконечной борьбы и покоились на огромны темных мешках. Привычки и график работы активно покрыли его когда-то темные волосы густым и равномерным инеем седины. Он носил джинсы и футболки, последнее время уже не масс-маркет, а больше бренды мидл-сегмента и предпочитал такую же простую, но брендовую спортивную обувь. Когда принимал гостей, на лицо приклеивал неизменную жизнерадостную улыбку и демонстрировал крайнюю степень учтивости и дружелюбия. В общем, вел себя так, как завещал Петр 1, при виде тех, кто был выше чином и званием.

Он увидел, как директор, извиняясь, кивнул головой, сделал несколько шагов в сторону и достал телефон. Все это напоминало ритуальный танец первобытного племени перед грозным божеством. Только оно было в костюме Brioni и приехало на переговоры.

Звонок прозвучал как сигнал к капитуляции.

– Кирилл Александрович, – голос директора сочился медом и отчаянием одновременно, – надеюсь, к переговорам все готово?

Кир усмехнулся про себя. Как же он любил эти моменты, когда люди пытались замаскировать панику под деловитость.

– Конечно, Игорь Викторович. Все в точности, как вы и просили. Переговорная готова. Материалы тоже, – ответил он с той интонацией, которая одновременно успокаивала и настораживала.

«Те, что подготовил отдел продаж и инженерный», – мысленно добавил он, представляя лицо директора, когда тот узнает, что половина обещанных расчетов существует только в его воображении.

– А вы не планируете почтить наших гостей своим присутствием? – в голосе директора прозвучали нотки, которые можно было интерпретировать как отчаянье, упрек, мольбу или угрозу. В зависимости от слушателя.

– Разумеется, – Кир растянул паузу, наслаждаясь моментом, как будто делал огромное одолжение. – Я же не могу оставить своих коллег наедине с такими… важными решениями. Через пять минут буду.

Лифт плыл вниз настолько неспешно, насколько возможно двигаться только в критические моменты жизни. Кир смотрел сквозь стекло кабины на происходящее в холле – очередной сервер, группа инженеров, снующих как муравьи в разрушенном муравейнике, и директор, расплывшийся в улыбке, которая стоила ему, вероятно, больше, чем весь этот сервер.

«Удивительно, – размышлял Кир, – как быстро люди забывают о достоинстве, когда на кону стоят деньги. В офисе все улыбаются чаще, чем хостес в стрип-клубе. Только костюмы дороже, а искренности меньше».

Он чувствовал, как внутри нарастает знакомое чувство усталости. Слухи о приезде арабов давно блуждали по коридорам фирмы, как призраки надежды на возрождение. Неделю назад эти призраки материализовались в виде конкретной даты, а сегодня гости приехали знакомиться с фирмой.

Он представил, как через час, может быть, два, эта улыбка сползет с лица Игоря Викторовича, когда станет ясно, что спасение будет стоит слишком больших усилий. Что некоторые поезда уходят безвозвратно, а некоторые мосты горят красивее, чем строятся.

«Но это будет потом, – подумал Кир, поправляя галстук перед выходом из лифта, —А сейчас – шоу должно продолжаться».

Кир подошел к делегации, тщательно контролируя выражение лица. Он знал, что его присутствие необходимо – слишком много было поставлено на карту, но также понимал, что директор предпочел бы держать его подальше и не посвящать в детали.

– Господин Аль-Малик, знакомьтесь, это Кирилл, наш руководитель проектной группы, – представил его директор по-английски. Киру послышались нотки фальши в его голосе. Они оба знали, что представление вынужденное. Подчеркнутое «наш», прозвучало как завуалированное напоминание ему о том, что он работает в этой компании, но все ещё «человек из фонда».

«Конечно, наш – подумал Кир. Как камушек в ботинке – технически твой, но лучше бы без него. Ещё вчера был «из фонда», сегодня – «наш». Интересно, когда начнет называть «мой золотой»?

Кир подошел ближе и поздоровался с арабом.

Фарис Аль-Малик оказался из той породы людей, которые не нуждаются в представлении. Высокий, худощавый, с волосами цвета полуночи на крайнем севере, он излучал особую энергию, которая бывает только у тех, кто привык покупать не вещи, а возможности. Около шестидесяти, но двигался с грацией человека, который никогда не сомневался в своих решениях. Его взгляд методично изучал присутствующих не с любопытством туриста, а с профессиональным интересом коллекционера, оценивающего новые экспонаты.

Костюм из натуральной шерсти светло-серого цвета, черная рубашка без галстука, лоферы, которые, вероятно, шились вручную где-то в Италии. За стильными очками в тонкой золотой оправе скрывались глаза, которые видели больше, чем говорили. На запястье поблескивали часы – неброские, но за которые можно было купить новый Лексус. А может, и два.

– Рад знакомству, господин Аль-Малик, – сказал Кирилл, протягивая руку, – как долетели?

Их рукопожатие длилось доли секунды, но в глазах араба он увидел нечто редкое – живой интерес профессионала к профессионалу. Тот самый огонь, который директор так старательно пытался погасить в нем последние месяцы.

– Спасибо, спасибо! Все отлично! Я тоже рад знакомству, – ответил Аль-Малик, и его улыбка была искренней. В отличие от других присутствующих.

– Кирилл Александрович, – голос директора буквально зазвенел, как струна перед разрывом. Он подчеркнуто произнес имя и отчество таким тоном, каким обычно врачи сообщают пациенту о неприятном диагнозе. – Мы сейчас здесь все закончим, а вы, будьте так любезны, подготовьте переговорную. Через полчаса у нас общее совещание. У нас… очень насыщенный график.

«Да, особенно насыщенный, – подумал Кир, наблюдая, как директор пытается сохранить лицо перед инвестором. График на грани банкротства всегда насыщенный».

– Да, конечно, охотно верю, – ответил Кирилл, едва заметно выделив слово «конечно» и намеренно копируя интонацию директора. Было что-то почти терапевтическое в том, как он отражал эту нервозность обратно. – Увидимся позже, – сказал он всем уже по-английски, как будто речь шла о встрече в частном клубе, а не о судорожных попытках спасти тонущий корабль.

Кир понимал: сегодняшняя встреча – это не просто знакомство с потенциальным партнером. Это аукцион, где на кон поставлена судьба компании. И он, бывший человек американского фонда, был одним из лотов.

«Только вот Аль-Малик, – размышлял он, направляясь к лифту, – похоже, покупает не из отчаяния, а из интереса. А это делает игру гораздо более захватывающей».

Директор же напоминал ему продавца на рынке в конце дня, готового отдать последний товар за полцены, лишь бы не остаться ни с чем. Жалкое зрелище, если честно. Особенно когда товар – это люди.

Необходимости в какой-то специальной подготовке не было. Кир знал о приезде Аль-Малика ещё неделю назад и даже раздобыл арабский кофе. Его не так часто можно было встретить в местных супермаркетах. Он не думал, что этот ход кто-то заметит или оценит, но по опыту знал, что именно такие детали иногда могут иметь решающее значение в большой игре. «Восток – дело тонкое. А Ближний Восток в нынешние времена – еще и взрывоопасное» – думал Кир мысленно готовясь к встрече.

Пройдя через холл и миновав длинный коридор, он открыл матовую дверь переговорной. Окинул комнату беглым взглядом и, убедившись, что все в порядке, направился в свой кабинет.

Он не стал возвращаться прежним путем, а решил сократить расстояние и подняться по лестнице. Когда проходил мимо склада, который раньше был заставлен ящиками, авиа-кейсами и коробками с оборудованием, его взгляд остановился на уличных воротах и скользнул влево. Рядом с ними, накрытый пыльным брезентом, стоял старенький Роллс-Ройс. В его памяти он был здесь всегда, как памятник.

Когда-то давно директор притащил её из штатов вместе с очередной партией оборудования. Машина была сильно потрепана и нуждалась в восстановлении. В ней все ещё чувствовался аристократический дух, но от духа роскоши осталась только накренившаяся фигурка, сиротливо выглядывающая из-под капота, и две буквы «RR» на крышке обшарпанного литья.

Кир вздрогнул и быстро отвел глаза. Казалось, что машина прожигает его сквозь брезент как рентгеновские лучи. Каждый раз ему становилось не по себе от этого чувства. В каждой компании есть свой «Роллс-Ройс» – красивый, мертвый и никому не нужный.

Оказавшись в кабинете, он подошел к окну чувствуя, как внутри нарастает напряжение, с которым было сложно справиться.

Он прекрасно знал, о чем будет речь на совещании. Он также знал, что ему придется сделать после, какие распоряжения он получит. Какие документы нужно будет подготовить. Ничего нового, но на этот раз это будет задача со звездочкой.

Он знал, что это будет вызов. Только не системе. Себе. Своей выдержке. И тому, чего он так долго избегал – играть в игру по чужим правилам.


***

Сейчас перед Киром стояла новая задача, и эта миссия была не просто сложна. Она была невыполнимой в рамках здравого смысла и трезвого расчета!

Все осложнялось тем, что на этот раз продажники заключили два крупных контракта. Создание центров обработки данных для государственной корпорации. Один в Сибири, другой в центральной России. Промежуток между запусками всего десять дней, словно кто-то нарочно хотел превратить их жизнь в испытание на прочность. Документы подписаны, оплаты проведены согласно федеральному закону, все по-взрослому. Сроки на подготовку инфраструктуры – месяц. Месяц!

Понятно, что эта новость не упала как снег на голову благодаря заботливому руководству. Кир позаботился о многом заранее – у него уже был опыт танцев с тендерами и госзаказчиками. Но все же опасения второй раз наступить на те же грабли, только теперь с более массивной ручкой, никуда не делись.

Кир посмотрел на часы. До начала планерки с Аль-Маликом оставалось около пятнадцати минут. Время собирать камни, как говорится, или разбрасывать их. Он вышел из кабинета и направился к лифту, мысленно готовясь к очередному спектаклю корпоративной дипломатии. Но перед планеркой он решил зайти к Василию.


***

Кир вышел из лифта, дошел до кабинета и постучал в приоткрытую дверь.

– Вась, готов ко встрече с важным гостем? – он едва заметно улыбнулся. Речь подготовил? Стих выучил?

– Все шутишь? – Василий собирал бумаги в папку. – Только закончил. Там с цифрами какой-то бардак. Ничего не понимаю. Ты не в курсе, главбух вообще на работе бывает?

– Слышал, что изредка навещает свой серпентарий, но больше на удаленке, а что? —Кир театрально зевнул.

– Да так… Вопросы есть…, – сказал Василий рассеянно.

Кир заметил на столе книгу «7 навыков высокоэффективных людей» с закладкой в начале.

– Думаешь поможет? – Кир указал взглядом на книгу, – или ты тренинг личностного роста проходишь и тебе домашку задали?

– Впервые открыл. Жена подарила. – Василий убрал книгу в ящик. – На день рождения.

– Это который в июле будет? – Кир засмеялся.

– Ну да. Только в прошлом году. Просто руки не доходили…, – как будто оправдываясь сказал Василий.

Кир сел напротив.

– Ну да… Понимаю… Знаешь, что меня всегда удивляло? Мы покупаем книги о развитии, записываемся в зал, планируем изучить язык. А потом понедельник, вторник, пятница… И вот уже декабрьский корпоратив.

– Жизнь такая. – Василий пожал плечами. – Работа, дом, работа.

– Ага, – усмехнулся Кир, – То рыбалка, то охота… То аквабайк… Но я не про это. Помнишь, ты говорил про курсы MBA?

– Это было давно… – Василий тяжело вздохнул.

– Почти три года назад. Ты, кажется, даже документы собрал.

– Дорого вышло. Шеф не оплатил. Отложил.

– На потом? – Кир внимательно посмотрел на Василия.

– На подходящее время, – уклончиво ответил тот, – а ты зачем вообще спрашиваешь?

– Да так… Кажется пришло время прокачать управленческие навыки. Хотел узнать, где учиться хотел, какие условия…

– Тебе? Учиться? Ты же вроде с хорошим образованием, – Василий усмехнулся и откинулся на спинку кресла, которое громко скрипнуло под его весом.

Кир взял со стола ручку, покрутил.

– Есть много чего, что я не знаю… Мой дед любил говорить: «Подходящее время –это вчера. Второе подходящее – сегодня. А завтра – это уже опоздал». Не хочу опоздать.

– Мудрый дед, – сказал Василий задумчиво.

– Обычный. Просто начал свое дело в пятьдесят. После того, как двадцать лет ждал подходящего момента.

Василий наклонился вперед. В его глазах читался живой интерес:

– И как у него?

– Неплохо. Последние десять лет жизни делал что хотел. Говорил – жаль, что только десять.

Телефон Василия завибрировал. Он глянул на экран, поморщился.

– Директор. Напоминает, чтобы не забыл отчеты на планерку. Сейчас, только в туалет забегу и пойдем, – сказал он направляясь к выходу.

У двери остановился:

– А твой дед… Он жалел?

– О чем? – в голосе Кира послышалось удивление.

– Что начал поздно.

– Нет. Он жалел, что слишком долго готовился начать.

Василий кивнул, вышел. Кир остался сидеть, крутя ручку. Потом положил её точно на то же место.

На столе, под стопкой бумаг, виднелся уголок брошюры. Кир не стал смотреть, но заметил логотип бизнес-школы.

Кир вышел из кабинета Василия, достал телефон. Открыл заметки, пролистал до нужной.

Чек-лист. Пять имен.

Поставил галочку напротив первого.

Убрал телефон и неспеша направился к кофейному аппарату в отделе продаж. В запасе было ещё около семи минут.


***

Войдя в аквариум переговорной, он увидел Фариса Аль-Малика, который с достоинством арабского шейха неторопливо потягивал кофе из маленькой чашки. Он выглядел погруженным в себя и несколько отстранённым, как будто всего лишь наблюдал за подготовкой к чему-то захватывающему.

Василий уже сидел за столом и демонстративно шуршал упаковками шоколадных батончиков, запивая их чаем из картонного стаканчика. В том, как он поглощал эти атрибуты стартап-культуры, читалось пренебрежение к протоколу, которое могли безнаказанно позволить себе в компании очень немногие. Ярлычок от чайного пакетика свисал с его кружки как белый флаг перед натиском дедлайнов и технических требований.

Игорь Викторович что-то яростно печатал в своем смартфоне, периодически стреляя в Василия раздраженными взглядами, но не решаясь делать замечание при иностранном госте.

Не было только Константинова. Тот, как всегда, опаздывал, видимо отрабатывая свою роль вечного саботажника корпоративных процессов. Кирилл сел напротив директора, аккуратно положил телефон на стол экраном вниз и открыл ежедневник.

Прохлада кондиционированного воздуха создавала рабочее настроение, а тихое гудение серверов где-то в недрах здания напоминало о том, ради чего они все здесь собрались. Тиканье настенных часов нарушал лишь шелест упаковок и скрип кожи дизайнерских кресел.

Игорь Викторович поднял глаза от экрана, окинул присутствующих взглядом человека, который привык, что его слушают, и произнес:

– Так, коллеги, давайте начнем. Сегодня у нас на повестке дня…

Повисала пауза. Пауза, которая предшествует всем театральным катастрофам.

– А где у нас Виктор?

Кирилл и Василий обменялись взглядами. В этом безмолвном диалоге было столько понимания, сколько бывает между соучастниками преступления или между зрителями в дешево поставленном шоу.

– Кирилл Александрович, пригласите пожалуйста нашего… – директор сделал паузу, подбирая слова, – дорогого коллегу.

– Дорогого в каком именно смысле этого слова? – уточнил Кир, набирая внутренний номер.

Аль-Малик сидел с лицом опытного игрока в покер, но глаза выдавали заинтересованность. Он явно понимал, что наблюдает не просто планерку, а живой спектакль корпоративных страстей.

– Его нет на рабочем месте, – сообщил Кир с той безучастностью, которая подразумевает, что это никого не удивляет, – наверное на удаленке.

– Кирилл Александрович, что за бред! Удаленка давно закончилась! – раздраженно прошипел директор.

– Удаленка закончилась, но люди так и не вернулись. Ни физически, ни ментально.

– Я повторяю свой вопрос. Где он?

– Иногда моё молчание лучше моего мнения, – так же равнодушно произнес Кир, наблюдая, как директор медленно закипает, словно чайник на плите. Внутри него росло садистское удовольствие от этого зрелища. – Возможно, спасает мир от скуки…

Кир медленно положил телефон на стол.

– Или просто забыл про существование календаря.

– Что за безобразие! У нас планерка! – Игорь Викторович повысил голос и с театральным размахом швырнул смартфон на стол. Жест был настолько выразительным, что даже Станиславский бы одобрил.

За матовым стеклом мелькнула тень, и в дверях появился Виктор Константинов. Входил он как рок-звезда на сцену – с опозданием, но с убежденностью, что именно его все и ждали.

– Тебя где носит? – рявкнул директор.

– Спасибо, что подождали… Всем здрасьте! Пробки адские, – бодро буркнул Виктор, хитро бегая глазами-бусинками по сторонам. Он суетливо снял кожаную куртку и небрежно бросил рюкзак на соседнее кресло, как будто это его персональный офис.

– Да, пробки – это всегда неожиданность, – заметил Кир, не поднимая глаз от блокнота. – Особенно в час пик на Кутузовском…

– На каком Кутузовском? У нас нет такой улицы! – буркнул Виктор.

– Зато пробки есть как в Москве, правда? – Кир оторвался от ежедневника и улыбнулся.

Аль-Малик чуть наклонил голову, когда Виктор сел, но промолчал. В его глазах промелькнуло что-то похожее на удивление.

– Коллеги, – начал директор, отрываясь от экрана смартфона. – Нам нужно чётко понимать текущую ситуацию. И действовать. Времени на раскачку нет. Два центра обработки данных, государственный заказчик, особые стандарты…

– Всё верно, Игорь Викторович. Нужно действовать быстро и эффективно. Время – деньги, как говорят в бизнесе. Полностью поддерживаю, – Начал Константинов. Его голос был ровно настолько громким, чтобы звучать уверенно, но не настолько, чтобы перекрыть директора.

– Какая неожиданная цитата, – еле слышно заметил Кир. – А самое главное – очень своевременная.

Директор лениво повернул голову в сторону Виктора и нахмурился, словно увидел царапину на своей новой машине.

– Позвольте представить господина Фариса Аль-Малика, – директор перешел в режим официальных представлений. – Наш новый партнер, инвестор и поставщик решений.

Аль-Малик встал из-за стола и слегка поклонился, элегантно соединив современную деловую учтивость с вежливостью.

– Господин Аль-Малик, познакомьтесь с нашими коллегами. Василий – начальник отдела продаж, наш главный охотник за контрактами. Виктор – начальник инженерного отдела. С Кириллом Александровичем вы уже знакомы. А теперь к делу, – продолжил директор, переходя в боевой режим. – Так, что у нас по предстоящим проектам? Какая готовность? Кирилл Александрович, докладывайте. Логистика проработана?

– Да, Василий уже согласовал с транспортной компанией, – начал Кир, листая записи. – В Сибирь отправляем первую партию серверных стоек, системы хранения данных и сетевое оборудование. Все по спецификации тендера. Команда монтажников уже три месяца работает на объекте, провели все подготовительные и ведут черновые работы…

– А что с сертификацией оборудования? – перебил Виктор, откидываясь на стуле с видом эксперта. – Я слышал, что у таможни вопросы к документам.

Кирилл медленно поднял взгляд. В этом взгляде было что-то от снайпера, выбирающего мишень.

– Все документы подписаны. ФСТЭК, силовики, Минкомсвязи – полный комплект разрешительных документов для работы с госсектором. Даже с оригинальными синими печатями.

– Забавно, – Виктор входил во вкус. – Вчера мне говорили про дополнительные справки по криптозащите. Директор в курсе этих… нюансов?

– Это улажено, – ответил Кир. – Но спасибо за беспокойство. Ценю твою заботу.

– Улажено или надеешься, что само рассосется? – Виктор бросил взгляд на директора. – Госзаказчик же, там все строго…

– Если бы у тебя были сомнения в моей компетентности… ты бы, конечно, пробежался по ним на репетиции, – спокойно добавил Кир. – Но, видимо, ты человек спонтанный.

– Кстати, я тут проработал свои варианты на случай, если твоя схема не сработает, – Виктор явно наслаждался моментом. – План Б, так сказать.

– План Б? – Кир поднял бровь. – У меня аллергия на глупость. И мы уже на критическом уровне. Когда ты успел его проработать – между решением очередного кошачьего вопроса и опозданием на планерку?

В комнате повисло напряженное молчание, плотное как туман. Даже кондиционер словно притих из вежливости.

– Мне нужны результаты, а не споры, – директор нервно постучал ручкой, – вы оба занимаетесь одним делом, и это дело должно быть сделано.

– Именно, – Виктор ухмыльнулся. – Пока некоторые устраивают шоу, приходится решать реальные проблемы.

– Витя, в отличии от тебя, я предпочитаю думать, прежде чем говорить. Тебе стоит как-нибудь попробовать, – Кирилл с трудом удержался от смеха.

Этот спектакль был настолько предсказуем, что ему хотелось аплодировать. Он бросил взгляд на Аль-Малика. Тот спокойно пил свою воду, но в темных глазах читался живой интерес к этой корпоративной драме.

«Он изучает нас, – отметил про себя Кирилл, – Анализирует, как мы работаем под давлением».

Это была игра на публику, и Виктор играл свою роль виртуозно, но слишком предсказуемо.

Кир взял папку с документами и спокойно открыл ее, словно разворачивал карту перед боем.

– Если хочешь поговорить о реальных проблемах, – Кир достал документы, – предлагаю перейти от театра к фактам.

Он разложил листы с методичностью профессионального игрока в покер.

Виктор замолчал. Аль-Малик впервые за встречу чуть заметно улыбнулся.

– Представление закончено? – Кир повернулся к директору. – Сибирь – базовая конфигурация ЦОД. Центральная Россия – расширенная, с резервированием и отказоустойчивостью. В центре инженеры так же на местах, готовят площадки.

– Безопасность? – голос директора был подчеркнуто деловым.

– Все по 152-ФЗ, приказам ФСТЭК, стандартам заказчика. Документы подписаны, разрешения получены.

– Приемка и запуск?

– Я контролирую архитектуру и интеграцию, Сергеев – настройку и тестирование. Плюс развернем демонстрационную зону.

– Демонстрационную? – Аль-Малик оторвался от воды.

– Живые демонстрации технологий, – объяснил Кир. – Не схемы на бумаге, а работающие системы. Клиенты увидят балансировку нагрузки в реальном времени.

– Смелое решение, – Аль-Малик кивнул и посмотрел на директора. – Может дать хорошие результаты.

– Да, но это дополнительные расходы… и опять же, логистика… – пробормотал Игорь Викторович.

– Вы правы, – согласился Кир. – Зачем инвестировать в будущее, когда можно экономить на настоящем? Получаем возможность дополнительных заказов, – продолжил он. – Но это, конечно, если нас интересует развитие, а не только выживание.

– Амбициозный подход, – Аль-Малик пересмотрел свою оценку. – Мне нравится.

– Пусть будет так, – вздохнул директор. – Только не превращайте все в очередную TED-конференцию.

– Конечно, – ответил Кир с легкой улыбкой. – Мы же не хотим случайно кого-то вдохновить.

Пока обсуждали логистику, Аль-Малик что-то отмечал в планшете. Он запоминал каждую реакцию, каждое слово, каждый нюанс. В этой партии он тоже был игроком.

Хотя Игорь Викторович неплохо говорил по-английски, господину Аль-Малику все же постоянно приходилось что-то уточнять и переспрашивать – технические термины плохо переводились, особенности российского законодательства требовали пояснений. Видя это, Кир поневоле вмешивался, стараясь помочь с переводом, пытаясь наладить понимание между сторонами. Каждый раз, как он включался в диалог, между ним и директором проходил безмолвный поединок взглядов. В эти моменты Игорь Викторович, стискивая желваки и сильнее сжимая пальцами смартфон, буквально физически сдерживался, чтобы не прервать его.

Аль-Малик вежливо улыбался, когда Василий с энтузиазмом неофита рассказывал о российском ИТ-рынке и особенностях работы с госсектором, но его глаза оставались непроницаемыми, как поверхность черного мрамора. Восток встречался с российским цифровым капитализмом, и Кирилл невольно становился мостом между этими двумя вселенными.

– Слушайте, – внезапно включился Виктор, – у меня кот… Не с кем оставить. Две недели командировок! Британец, породистый, особый уход нужен…

Щенячьи глаза этого альфа-самца вызвали почти физическое отторжение всех присутствующих. Василий закатил глаза, директор барабанил пальцами по столу, а Кир почувствовал, как внутри поднимается волна какого-то странного чувства, на границе между раздражением и жалостью. Это было даже не презрение, а что-то похожее на сочувствие к человеку, который уже не может остановить свою деградацию.

– Какая трогательная история, – заметил Кир. – Почти как «Хатико», только наоборот.

– Зоогостиница? Нет? – предложил Василий с плохо скрываемым раздражением.

– Да, специальные сервисы, – поддержал директор.

– Кота, может, и сдам, – не унимался Виктор. – А кто будет следить за техническими деталями? Кто, если не я?

– Мне нравится твоя уверенность. В ней столько отчаяния, – устало заметил Кир слегка зевая.

В этот момент актерскому таланту Константинова мог позавидовать любой выпускник Щукинского театрального училища. Виктор отлынивал от поездки с грацией профессионального саботажника, чьи «щенячьи глаза» были отточены годами уклонения от сложных заданий.

– Прекращаем балаган, – резюмировал директор. – Прилетишь на второй объект, точка.

Во время всего этого диалога Аль-Малик с достоинством успешного бизнесмена и вежливым интересом этнографа, изучающего любопытные ритуалы восточноевропейской деловой культуры, наблюдал за русским корпоративным театром.

– Ваша команда напоминает мне арабские скачки, – улыбаясь произнёс Аль-Малик на арабском, но глядя при этом только на Кирилла. – На старте много шума. Но выигрывает тот, кто молчит до финиша.

Повисла неловкая тишина. Остальные в комнате не поняли ни слова, но по интонации догадались – это была не просто шутка. Кир слегка кивнул, не отводя взгляда.

– А можно перевести? – Константинов пересел с ноги на ногу, явно пытаясь как-то разрядить обстановку.

– Что именно? – уточнил Кир, – арабский или подтекст? Не думаю, что в этом есть необходимость, – добавил он тише.

Аль-Малик поймал его взгляд, перевел глаза на директора и произнес:

– Вашей команде не хватает дисциплины, – сказал он по-английски, – Но есть потенциал. Особенно у некоторых.

Его взгляд остановился на Кире.

Директор сжал челюсти и натянуто улыбнулся.

– Арабский звучит гораздо мелодичнее английского, – сказал он, задумчиво потирая руки, – кстати, мы решили вопрос с оплатой и нашли схему как платить в долларах.

В голосе директора слышалась гордость.

– Доллары? – Араб усмехнулся, – теперь все хотят стейблкоины или юани. Добро пожаловать в новый дивный мир. Но я рад, что вы креативно подходите к финансовым вопросам.

Лицо директора осунулось, и он вопросительно посмотрел на Кира.

Ещё через полчаса обсуждений решили, что в Сибирь летят Кир, директор и Сергеев. Контроль качества, запуск, переговоры о партнерстве. Затем второй объект – с Виктором, после решения вопроса с котом.

– Кирилл Александрович, нам бы надо что-то решить с переводчиком, – сказал директор, и в его голосе прозвучали нотки, которые трудно было интерпретировать однозначно. – Ваш английский, конечно, очень хорош, порой даже… впечатляет… – он сделал многозначительную паузу, внимательно следя за выражением лица Кира. – Но дело очень важное, нам нужен профессионал с профильным образованием. Озадачьтесь этим вопросом, будьте добры. И забронируйте размещение для всех нас.

В том, как директор произносил «Кирилл Александрович», слышалась целая палитра эмоций: от плохо скрываемого раздражения до вынужденного признания его экспертизы. Каждый слог был пропитан сложными чувствами начальника, который зависит от подчиненного больше, чем хотел бы признать.

– Понимаю, – улыбнулся Кир. – Вероятно, мне все ещё нужно поработать над произношением. Вам русский-английский или русский-арабский?

– Русский-английский предпочтительнее, – ответил директор. – Вы же специалист высокого уровня, я на вас рассчитываю.

– Конечно, – Кир смотрел сквозь стену переговорной. – Специалист по поиску переводчиков и бронированию номеров. Именно для этого я и проходил стажировку в Хофсте.

Планерка закончилась.

«Не было печали, – подумал он, возвращаясь в кабинет. – С другой стороны, довольно интересно. В нашей шахматной партии появился ещё один ферзь неизвестного цвета. Такой козырь нужно разыграть грамотно».

Кир поднимался на лифте, смотрел на отражение в полированных дверях и думал о том, что неделя между запусками казалась одновременно пропастью и мгновением. Слишком мало времени для синхронизации серверного оборудования, слишком много для того, чтобы что-то пошло катастрофически не так. Он чувствовал себя канатоходцем, балансирующим между профессионализмом и самонадеянностью. Один неверный шаг – и падение будет коротким и зрелищным.

Все оборудование требовало срочной транспортировки – серверы хоть и не такие хрупкие, но их было много. Ошибка в логистике – и все усилия на подготовку могли рассыпаться как карточный домик, а вместе с этим и надежды на укрепление позиций в госсекторе, не говоря уже о том, что расходы на организацию всего этого предприятия из-за очередного плана Константинова давно вышли за все разумные пределы.

В кармане завибрировал телефон. Кир глянул на экран и усмехнулся: «Мужчина без войны – это пустой костюм, ищущий повод стать броней». Жизнь продолжалась, пора было делать следующий шаг. Но сейчас впереди его ждали две недели приключений, которые либо сделают его легендой, либо… Впрочем, альтернативы он предпочитал не рассматривать.

Игра продолжалась.

В отражении лифта он видел мужчину, который выходил на поле битвы не тем, кем был прошлый раз.


## #3

Не открывая глаз, она нехотя начала водить ладонями по простыням. Назойливая как сверло дантиста мелодия настойчиво разрывала тишину её спальни. Сознание, затуманенное остатками седативного, медленно выплывало из тяжелого забытья. Каждое движение давалось с трудом, будто все тело сопротивлялось самой идее возвращения в реальность. Во рту – металлический привкус, на языке – пленка от вчерашнего чая. Кончики пальцев онемели и покалывали. «Боже, который час! Кто в такую рань может звонить?!» – мысль возникла медленно, прорываясь сквозь вязкое марево сна. Нащупав холодными пальцами телефон, она с усилием приподняла отяжелевшую голову и открыла глаза.

Код местный. Номер – незнакомый. «Наверное, спам», – подумала она с привычной апатией, но какой-то слабый импульс любопытства заставил все-таки ответить.

– Да, слушаю вас, – почти шепотом медленно сказала она. Голос прозвучал как у человека с простудой. Горло пересохло, каждое слово царапало. Она едва разжимала губы.

– Привет! Это Альбина! Помнишь меня? Мы встречались на выставке несколько лет назад.

Альбина… Имя отозвалось глухим эхом где-то в затуманенной памяти. Она попыталась сосредоточиться, но мысли путались.

– Альбина? На выставке? – повторила механически, надеясь, что время сыграет за нее, и собеседница сама все объяснит. В её голосе не было эмоций, чистая вежливость, отработанная годами профессионального общения.

– Да. Ну ты должна помнить. Там ещё файер-шоу было и файерщики работу повредили. Помнишь?

Файер-шоу? В голове мелькнули обрывки: искры, дым, чей-то крик. Или это приснилось?

– Если честно, то нет… – призналась она с облегчением. Притворяться дальше было выше её сил. – Ладно, не важно. Альбина, у тебя какой-то вопрос?

«Пожалуйста, пусть это будет быстро. Пусть она не станет расспрашивать, как дела, что нового. Пусть просто скажет, что нужно» – быстро промелькнуло в голове

– Уверена, когда мы увидимся ты вспомнишь, но не суть. Слушай, мне нужна помощь. Никто кроме тебя не справится, потому что в этом ты лучшая. Выручай.

Лучшая. Слово одним точным ударом раскроило черепную коробку, из которой хлынул селевой поток обрывков из воспоминаний. Когда-то она действительно была хороша в своем деле. Могла за час составить концепцию выставки, за день найти спонсоров, за неделю организовать мероприятие, которое потом обсуждали месяцами. Теперь ей было сложно выбрать, какую футболку надеть.

Она попыталась сесть, но головокружение накрыло волной. Тело отказывалось подчиняться, суставы ныли, словно перед дождем.

– Что конкретно нужно, – выговорила по слогам, цепляясь за остатки профессионализма.

– Моя подружка хочет сделать персоналку своих фоторабот. Нужно организовать выставку. Хотим сделать здесь, а потом по всей стране. Ну или хотя бы по крупным городам каким-то… Для начала… Если… Если получится… Ну как, поможешь? – спросила она неуверенно, но с надеждой в голосе.

Фотовыставка. В прошлой жизни она бы уже прикидывала площадки, составляла списки контактов, оценивала бюджет. Сейчас мысль о том, что придется выходить из дома, общаться с людьми, принимать решения, вызывала тошноту.

– Подружка? Фотовыставка? – переспросила она, выигрывая время. В голосе слышалась едва заметная растерянность, которую она пыталась скрыть за показным равнодушием.

– Ну да! Слушай, там такие работы, закачаешься!

«Закачаешься». Альбина говорила таким восторженным тоном, каким она сама когда-то говорила об искусстве. Этот энтузиазм сейчас звучал как язык с другой планеты. Планеты, где люди все ещё способны чувствовать восторг, где они не боятся лишний раз выйти из дома.

– А от меня что нужно?

– Полная организация и курирование всего проекта. Хотя бы на первом этапе.

Она представила бесконечные звонки, встречи, презентации, людей, которые будут ждать от нее решений, энергии, блеска. Всего того, что она оставила в прошлом.

– Мне надо подумать… – начала она осторожно, нащупывая слова, как слепая. – Ты же знаешь, что я фотопроектами не занималась.

Она знала, что это неправда. Занималась. Несколько лет назад курировала выставку молодых фотографов. Помнила каждый кадр, каждый угол освещения. Тогда ещё могла чувствовать искусство, а не просто анализировать его.

– Без тебя никак. Ну пожалуйста, – взмолилась Альбина.

Во всей этой фразе была такая искренность, от которой что-то дрогнуло в груди. Когда в последний раз её о чем-то просили? Дети просили каждый день – поиграть, почитать, включить мультики. Но это были её дети, хотя иногда их просьбы и отскакивали от нее, как мячики от стены. Муж перестал просить ещё до того, как решил пожить отдельно. Когда её профессиональное мнение было кому-то нужно?

– Хорошо… – слово вырвалось неожиданно для нее самой. – Но я все равно подумаю. Мне надо посмотреть работы. Прикинуть масштаб трагедии, – добавила она с тенью старой иронии, которая прорезалась сквозь туман. – Мне нужно понимать с чем я буду иметь дело.

– Да, конечно. Сейчас все подготовлю и отправлю. Тебе на этот номер?

– Да. Буду ждать, – ответила она и завершила звонок.

Буду ждать. Единственное, что она научилась делать за эти месяцы. Ждать, когда подействуют таблетки. Ждать, когда нужно будет забирать детей. Ждать, когда что-то изменится само собой и жизнь станет другой. Или хотя бы такой, как раньше.

Она снова рухнула на подушку, и знакомая тяжесть накрыла ее, как одеяло.

Она лежала на большой двуспальной кровати. Они заказали её вместе с мужем, когда переезжали в новую квартиру и заканчивали ремонт. Она из последних сил цеплялась за остатки счастья, пока обустраивала их новое жилище и с любовью подбирала каждую деталь интерьера.

Теперь она смотрела сквозь черноту комнаты на темный матовый потолок. В потолке она едва различала контуры своего отражения. Он было смазанное, нечеткое, размытое, такое же, какое оставляли таблетки в её жизни – полустертый набросок когда-то яркой картины. Женщина-призрак в собственной постели.

Комната тонула в искусственных сумерках. Свет практически не проникал в её спальню сквозь плотно задернутые темные шторы. Солнце стало врагом. Его лучи казались слишком яркими, слишком настойчивыми, требующими энергии, которой у нее не было. Здесь, в этом коконе из темной ткани, можно было притвориться, что мира снаружи не существует. Что нет детского сада, куда нужно отводить младшую. Что нет школы, где старший получает замечания за невыполненные домашние задания.

Из соседней комнаты доносился едва слышный звук. Дети тихонько смотрели телевизор. Сидели спокойно, даже не ссорились. Они привыкли к тишине дома, к маминым долгим снам, к тому, что папа теперь забирает их иногда и только по выходным. Сын учился быть осторожным с маминым сном. «Мама устала», – объяснял им папа, когда ещё жил с ними. «Маме нужно отдыхать». Дети приняли это как данность, как другие семьи принимают аллергию кота или бабушкины проблемы с сердцем. Двое маленьких свидетелей предстоящих перемен. Они ещё не понимали, что происходит, но уже чувствовали тревогу в воздухе, как животные перед землетрясением.

Она снова посмотрела на экран телефона. Белые цифры на экране показывали 11.11. Заставка на фоне с земным шаром и желтая точка геолокации казались горькой иронией. Они вместе с ней словно застыли во времени и пространстве, как будто находясь в черной дыре, где время течет иначе и где настоящее и прошлое перемешалось в вязкой массе разочарований и несбывшихся надежд, шатко балансируя на грани между жизнью и существованием.

Она уже несколько лет жила в таком состоянии. Её резиновые дни тянулись бесконечной цепочкой одинаковых событий, действий, мыслей, переживаний – каждый день был точной копией предыдущего.

«Почему это происходит со мной? Что я сделала? Что я не сделала?» – эти вопросы преследовали ее, как назойливые призраки.

На тумбочке рядом с постелью стоял её арсенал выживания: пластиковый контейнер с таблетками, помеченный днями недели, широкая керамическая кружка с остатками ромашкового чая, тюбик витаминов группы «B» и магний, которые посоветовал психотерапевт.

Она начала пить таблетки через месяц после того, как муж в первый раз остался ночевать у друзей. «Временно», – сказал он тогда. «Пока ты не придешь в себя». Прийти в себя… Словно она где-то потерялась и нужно просто найти дорогу домой.

Доктор, выписывая рецепт, с дрожью в голосе спросила: «Почему вы пришли так… так поздно?» В этом вопросе читалось профессиональное сочувствие, смешанное с упреком. «Так поздно…» – когда уже простые разговоры с психологом не помогали.

На полке в шкафу пылились книги – разноцветные свидетели её прежней жизни. Толстые альбомы по истории искусства на английском, тонкие каталоги выставок на испанском, несколько монографий об архитектуре на немецком. Тогда каждая страница была исчерчена её аккуратными заметками, каждое изображение изучено под увеличительным стеклом. Гауди, Хадид, Кандинский, Ротко, Поллок – имена звучали как заклинания, открывающие двери в параллельные миры. Теперь эти двери захлопнулись, а книги превратились в памятники утраченного интереса к жизни.

Барселона… Это воспоминание ещё могло вызвать что-то похожее на эмоцию. Не радость. На радость, у нее уже не хватало нейромедиаторов, но теплое покалывание где-то в районе солнечного сплетения. Она вспомнила свой первый день в городе: как стояла на площади перед Собором Святого Семейства, задрав голову, пытаясь охватить взглядом немыслимые шпили Гауди. Воздух тогда пах жареным миндалем и морской солью, в ушах звенел незнакомый каталанский язык, а в груди распирало от предчувствия открытий.

А ещё через три года – первая встреча с работами Захи Хадид в Музее дизайна. Эти изогнутые линии, которые казались невозможными, пока не видишь их воплощенными в металле и стекле. Архитектура будущего, которая заставляла пересмотреть все представления о пространстве. Тогда она могла часами стоять перед макетами, пытаясь понять логику этих форм, рождающихся будто из компьютерного алгоритма, но при этом органичных, как рост кристаллов.

Эти воспоминания были как старые фотографии девушки, которая когда-то носила её имя. Амбициозная, любопытная, влюбленная в искусство. Она начинала карьеру как ассистент куратора в небольшой галерее, таскала кофе знаменитым критикам и составляла каталоги. Потом был первый самостоятельный проект – выставка молодых фотографов, которую посетили три тысячи человек за месяц. Потом консультации для частных коллекционеров, работа с аукционными домами, престижные назначения, учеба и стажировки за границей.

Она помнила острое чувство профессиональной гордости, когда впервые увидела свое имя на табличке рядом с входом в галерею: «Куратор выставки». Тогда казалось, что вся жизнь впереди, что каждый новый проект откроет новые горизонты, что искусство способно изменить мир. И она, маленькая частица в этом безбрежном океане культуры, тоже способна на изменения.

Теперь же её мир сузился до размеров темной спальни.

«Что со мной?» – звучал вопрос откуда-то с далеких границ сознания.

Сейчас девочка из воспоминаний казалась ей какой-то чужой, словно это было не с ней, словно это был персонаж из чужой биографии.

Этот звонок. Он прозвучал диссонансом в реквиеме апатии и буквально вытолкнул в другую реальность. Деньги? Нет, они были ни при чем. Муж молча обеспечивал все материальные потребности. Её согласие было импульсивным, необъяснимым. Оно было похоже на слабый голос той прежней себя, жаждущей общения, вызова самой себе. Крошечный акт неповиновения укутавшей вязкой депрессии.

Она взяла телефон. Её пальцы дрожали. Написала короткое сообщение: «Я согласна. Жду материалы на этот номер».

Нет, это был не страх. Чувство было больше похоже на прыжок с парашютом: когда, сделав шаг, тебе ещё страшно, но ты уже не можешь остановиться. Отправив сообщение, она почувствовала, легкое головокружение, словно сделала шаг в пропасть. Это было первое самостоятельное решение за долгое время, не продиктованное рутиной или необходимостью.

Выбор, сделанный той частью её личности, которую она считала окончательно погребенной под завалами разрушенного брака и химического дисбаланса в мозгу.

Где-то в глубине сознания, там, где ещё теплились остатки прежней себя, шевельнулось что-то знакомое. Предвкушение? Любопытство? Или просто животный инстинкт выживания, который заставляет сделать шаг вперед, даже когда не знаешь, куда ведет дорога.

Она снова опустилась на подушку, но сон уже не приходил. Что-то изменилось в привычном ритме дня. Обычно после утренней дозы лекарств она проваливалась обратно в забытье до полудня, когда детские голоса за стеной становились слишком настойчивыми, чтобы их игнорировать. Сегодня же в теле появилось незнакомое напряжение – не тревога, к которой она привыкла, а что-то другое. Будто механизм, который месяцами работал на холостом ходу, неожиданно зацепился за шестеренку реальности.

Она подняла руку и посмотрела на ладонь в сером свете, просачивающемся сквозь щель в шторах. Пальцы дрожали. Побочный эффект препаратов, с которым она так и не научилась справляться. Но сейчас это дрожание казалось другим. Не нервозность, а предчувствие. Как дрожь перед выходом на сцену.

Сцена. Когда она в последний раз была в центре внимания? На последней выставке, которую курировала пять лет назад – «Новая геометрия пространства». Четырнадцать художников, полгода подготовки, открытие с фуршетом на двести человек. Она тогда надела черное платье от Cos, которое теперь висело в шкафу с отрезанными бирками – купленное для тех случаев, которые больше не наступали.

В гостиной послышались осторожные шаги. Голос сына: «Мама ещё спит, тихо». Маленький диспетчер чужой жизни.

Она знала, что должна встать, проверить, завтракали ли они. Старший кормил младшую, следил, чтобы та поела. Ребенок, который невольно становился маленьким взрослым по необходимости.

«Какая я мать?» – вопрос всплыл из глубины сознания, как пузырь болотного газа. Она знала ответ, но не хотела его формулировать. Знала, что дети адаптировались к её болезни лучше, чем она сама. Что они изобрели собственные ритуалы выживания в доме с неработающей матерью. Что младшая уже почти не просила почитать на ночь, а старший перестал рассказывать о школьных событиях.

Телефон вибрировал. Сообщение от неизвестного номера.

«Привет! Это Альбина. Высылаю работы Николь. Посмотри и скажи, что думаешь. Она очень ждет твоего мнения».

Сдержанно. Без эмодзи и восклицательных знаков. Это уже обнадеживало.

Следующее сообщение содержало ссылку на облачное хранилище. Она кликнула, не особо надеясь увидеть что-то стоящее.

Фотографии загружались медленно, строчка за строчкой. Первый кадр – женское лицо крупным планом, половина в тени, половина освещена мягким светом из окна. Не гламур, не красота для журналов. Что-то другое. Но что? Правда?

Следующий кадр – руки на фоне старой кирпичной стены. Не маникюрные руки модели, а обычные, с венами, с мелкими шрамами, с историей. Но сняты так, что эти несовершенства стали поэзией.

Она листала дальше, и что-то в груди начало оттаивать. Женские тела в городской среде – но не как объекты, а как субъекты. Женщина на фоне конструктивистского здания, где геометрия архитектуры вступала в диалог с изгибами человеческого силуэта. Ню, снятое с такой деликатностью, что обнаженность казалась естественной, как дыхание.

Она понимала! Автор понимала женское тело не как декорацию, а как территорию переживаний. Каждый кадр говорил о том, что значит быть женщиной в этом городе, в этом времени, в этой коже. Никакой пошлости, никакого мужского взгляда. Взгляд изнутри.

Профессиональные рефлексы, которые она считала погребенными под завалами депрессии, заработали с неожиданной четкостью. Композиция – смелая, но продуманная. Свет – мягкий, естественный, создающий объем без драматизма. Смысл – вот он, главное открытие. У этих фотографий была душа.

«Я все ещё умею видеть красоту. Просто разучилась её чувствовать», – мысль пришла не как откровение, а как тихое узнавание. Депрессия отняла всё, кроме профессионального зрения. Оказалось, умение видеть красоту устойчивее к химии мозга, чем способность любить или радоваться. Депрессия – это не отсутствие чувств. Это их переизбыток, заморозка от перегрева.

Она села на кровати, впервые за утро не чувствуя головокружения. Достала с тумбочки блокнот, в котором раньше записывала идеи для выставок. Нашла ручку.

Написала: «Николь. Фотопроект. Сильные стороны: понимание женской природы, деликатность, работа со светом. Архитектура как контрапункт к телу. Потенциал – высокий».

Остановилась. Рука не дрожала. Почерк был таким же четким, как раньше.

Продолжила: «Концепция: женщина и город. Диалог тела и пространства. Интимность в публичном. Название: «Территории»? Или «Женщина. Город. Время»?

Она писала и чувствовала, как в голове выстраивается структура будущей выставки. Большие принты на белых стенах. Группировка по темам: портреты, городские ню, архитектурные сюжеты. Открытие вечером, когда искусственный мягкий свет подчеркнет настроение работ.

Она закрыла блокнот и посмотрела на свое отражение в черном экране телефона. Та же размытая женщина-призрак, но в глазах появилось что-то новое. Не надежда – до надежды было ещё далеко. Но любопытство. Профессиональный интерес.

Желание понять, как лучше показать эти работы. Как создать пространство, где каждая фотография зазвучит в полную силу.

Это было не просто начало. Это было возвращение. Не к прежней жизни – она понимала, что той жизни больше не существует. Но к себе. К той части личности, которая могла видеть красоту в несовершенстве, находить смысл в хаосе, создавать порядок из разрозненных произведений искусства.

Она встала с кровати.


***

Дневной свет едва проникал сквозь прикрытые жалюзи. За окном простирался внутренний двор, отгороженный от города бетонными стенами. Он предпочитал работать в тишине. Полумрак кабинета нарушал лишь свет мониторов. Он сидел, откинувшись в кресле и положив ногу на ногу. Правая рука опиралась о стол. График на экране упрямо стремился вверх. Каждый тик уводил его от цели. Каждый тик означал потерю прибыли и «оборотки». Завтра нужно было платить арабам за оборудование. Пока ещё в долларах…

Средств на счетах хватит на два года безбедной жизни, хорошая подушка безопасности для компании, которую он так успешно оптимизировал, но вот дальше… Он нашел новых поставщиков, но валютная логистики и обменный курс – это новый налог на бизнес. Он склонил голову и посмотрел в сторону окна. Кто бы только знал, как он мечтал о том, чтобы все стало как раньше! Но как раньше уже не станет. Он это тоже знал. Прошлый год сломал все планы на выход из операционки. Ему придется снова работать. От этой мысли было не по себе. Она раздражала его. Раздражала больше, чем этот самонадеянный выскочка Кир, больше, чем этот вечно заглядывающий в рот питекантроп-переросток Константинов.

В дверь постучали. В открывшейся двери возник силуэт Виктора. «Легок на помине!» – он оторвал взгляд от графиков.

– Игорь Викторович, можно? – по-детски робко спросил Константинов.

– Да, Виктор, заходи, садись, – директор снисходительно посмотрел на него.

Константинов пересек кабинет, сел на стул и огляделся по сторонам. Его всегда пугал этот кабинет.

Темные стены давили, словно сжимая пространство до размеров исповедальни. Стеклянный стол, испещренный почти невидимыми отпечатками чужих желаний и амбиций, отражал приглушенный свет мониторов. Здесь слова застывали в воздухе, как насекомые в янтаре, становясь вечными свидетелями принятых решений.

Виктор ерзал на кресле. Он чувствовал, как потеют ладони. Ему было не по себе. Ворот футболки давил шею как удавка. Он нервничал и почти жалел о том, что пришел. В сущности, он пришел с простой просьбой, но в этом кабинете она вдруг показалась ему постыдно мелкой. Где-то в глубине души шевельнулось смутное беспокойство – как у человека, который, спасаясь от дождя, забежал в подворотню и вдруг осознал, что в темноте его окружают неясные тени.

– Что у тебя? – директор посмотрел на него равнодушно, как будто делая одолжение.

– Игорь Викторович, – промямлил Константинов неуверенно, – у меня есть просьба. Точнее не просьба, а это… Мне помощь нужна… Это, ну короче, я тут это…

– Виктор, ты так и будешь тянуть или все-таки скажешь что-то членораздельное?

– Это, короче, я денег хочу занять у вас. Мне на ипотеку на первый взнос надо, – собравшись с силами выпалил он, буквально зажмурив глаза.

Директор смотрел на него молча. Как будто изучал. Виктор заерзал на стуле и ещё сильнее покраснел. Прошло больше минуты, прежде чем директор спросил:

– О чем ты мечтаешь? – голос директора был тих и вкрадчив, как звук купюр в счетной машинке. В нем слышалась интонация психоаналитика, готового вскрыть самые потаенные желания пациента.

Виктор вздрогнул и растерялся. Ему был знаком этот тихий шелестящий голос, который обычно ничем хорошим не заканчивался, но на этот раз это был голос директора. От этой мысли его лицо искривилось и передернуло. Игорь Викторович посмотрел на него удивленно.

– Мечтаю…? – он остановился, чувствуя, как в голове проносятся все его амбициозные планы. – «Гелик», – слово вырвалось помимо воли, словно кто-то другой произнес его.

– Гелик? – морщины на лбу директора стали похожими на школьные прописи.

– Чисто мужская пацанская тачка. Мощь, брутальность… – он говорил и сам не узнавал свой голос, будто озвучивал чужой сценарий, в который сам не до конца верил. – Она мне подходит. Ну и ипотека, конечно. Это в первую очередь.

Директор слушал с легкой полуулыбкой, как ученый, наблюдающий за подопытным животным, выбирающим между двумя дорожками в лабиринте. Его рука скользнула к ящику стола – размеренно, словно в замедленной съемке. Виктор почувствовал, как учащается пульс, как предательски сжимается желудок.

На стекле тускло блеснули ключи от Porsche Panamera – словно чешуя змея-искусителя. Виктор почувствовал, как внутри что-то надломилось. Все мечты и мысли растворились в холодном блеске металла. Мозг начал рисовать новые картины: взгляды коллег, полные зависти, шепот за спиной, восторженные взгляды на дорогах, уважение в глазах тех, кто раньше едва замечал его существование и девочки, делающие селфи рядом с машиной. Его машиной.

– Всё возможно, если усердно работать, – произнес директор с интонацией опытного каталы, показывающего новичку простой карточный фокус. – И быть лояльным не только к компании. Ты понимаешь, о чем я, – в его голосе не было ни обещания, ни одобрения – только констатация неизбежного.

Виктор сглотнул. Во рту пересохло, словно он несколько дней блуждал по пустыне. Ключи лежали так близко, что он мог различить каждую царапину на брелоке. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая голос разума, шептавший о слишком серьезной ставке.

Рука дернулась вперед – едва уловимый жест, который он не смог подавить. Но что-то остановило его – может быть, последний барьер совести, а может, страх перед той пропастью, что открывалась за этим простым движением.

– Я… – он поднял глаза на директора, чувствуя себя человеком, продающим душу за призрачное обещание счастья. – Буду работать. Буду работать ещё усерднее.

Директор кивнул с удовлетворением кукловода, чья марионетка послушно исполнила особенно сложное па. Ключи исчезли в ящике так же медленно, как появились – словно приманка, которую прячут до следующего раза.

– Хорошо. Тогда всё у тебя будет, – эти слова прозвучали как констатация факта.

Виктор улыбался. В глубине души он был очень горд и доволен собой. Ещё вчера, все, о чем он только мечтал, было похожим на маленькую проселочную дорогу, но сегодня… Сегодня у него появилась не просто надежда, а практически прямая магистраль в шесть полос ко всему, чего он захочет.

Директор наблюдал за ним с легким наклоном головы, как наблюдают за бабочкой, неизбежно летящей на огонь. Ему не нужно было ничего говорить – эта сцена разыгрывалась в его кабинете сотни раз, и финал всегда был одним и тем же.

– Что-то ещё? – директор прервал мечты Константинова.

– Ну это, я пошел работать, – ответил Константинов.

– Подождите минуточку, – директор взял в руки смартфон и набрал номер. – Кирилл Александрович, зайдите ко мне.

Виктор поморщился. Улыбка слезла с его лица.

Директор посмотрел на него с сожалением.

– Виктор, – медленно начал директор, – вот именно об этом я хотел с тобой поговорить. Твоя дисциплина. Такое поведение как сегодня – недопустимо. Я сейчас не про планерку, а про твое опоздание.

– Ну я же объяснял, что были…

– Виктор, мне это не надо знать. Надо исправиться. Я надеюсь мотивации у тебя теперь достаточно. И ещё, нам приходится работать с разными людьми. Мне тоже многие не нравятся. Я бы с удовольствием некоторых уволил, но заменить их пока некем. Поэтому, раз уж мы все в одной лодке, хочешь или нет – надо грести и присматривать за коллегами, чтобы не расслаблялись. У тебя сейчас есть все шансы сплотить коллектив. Я в тебя верю. Не все же тебе начальником отдела быть. Может быть, станешь директором филиала. А теперь иди работай.

Глаза Константинова вспыхнули. Его лицо расплылось в широкой расслабленной улыбке.

Он встал, пожал руку директору и направился к двери.

В приемной, он столкнулся с Кириллом.

– Привет, спортсмен! – Кир протянул руку. – Сколько жмешь от груди сейчас?

– Сто сорок. На подходе к полтиннику, – с гордостью ответил тот.

– Круто. А зарплату когда последний раз жал вверх? Или так и будешь протеиновыми батончиками на «авито» спекулировать?

– Это другое…, – загадочно протянул Виктор, как будто что-то не договаривая.

– Точно. Железо честнее, – Кир едва заметно улыбнулся, – но честнее всего крипта…

Константинов удивленно посмотрел на него и почесал затылок.

– Ладно, потом как ни будь расскажу. Надо же помогать коллегам повышать их благосостояние, раз премии не светят…

– Премии не светят только тем, кто не работает, – в голосе Константинова сквозила уверенность, – вот мне, например, светят!

– Кстати, главбух просила передать – документы по твоим клиентам готовы.

– Какие документы? – Виктор непонимающе смотрел на Кира.

– Не знаю. Что-то про расхождения. Сказала, ты поймешь.

Виктор напрягся.

– Я ничего не знаю про расхождения, – сказал он и сглотнул.

– Странно. Она говорила очень уверенно. Ну да ладно, наверное, ошиблась… Ладно Витя, я бы с тобой поболтал, но босс ждет, вызвал обсудить премию, – Кир засмеялся, – но, если будут вопросы по крипте, ты заходи, буду рад помочь. Вдруг однажды ты проснёшься миллиардером? Настоящие деньги делаются пока ты спишь, подумай над этим…

Кир постучал и открыл дверь кабинета.


***

– Лера, нужно забронировать авиабилеты и гостиницу на конец месяца, – сказал Кирилл секретарше, зайдя в её кабинет. В его голосе звучала усталость человека, привыкшего к тому, что даже самые простые и элементарные задачи превращаются в сложные из-за чужой некомпетентности.

Кондиционер работал на полную мощность, жалюзи были наглухо задернуты, но в кабинете все равно висел воздух, в котором задыхались инициативы и как бактерии в чашке петри множились оправдания.

– А вы можете написать какую гостиницу, точные даты и на кого билеты? – начала Лера свою привычную арию избегания ответственности, попутно поправляя и без того идеально лежащую перед ней папку. Она исполняла этот ритуал так же охотно, как девушки поправляют волосы в баре при виде симпатичного парня.

– Ты сама гостиницу можешь выбрать? – спросил Кирилл, улыбаясь так, словно предлагал ей прыгнуть с крыши во имя компании или науки. – Предел – до четырех тысяч. Игорь Викторович дал добро, произнося каждое слово как эпитафию: «Времена сейчас не простые… Надо контролировать расходы… и по возможности экономить…» Многоточия звучали громче самих слов.

– Ну я так не могу, – её голос звучал так, будто она оказывает всему офису невероятную милость самим фактом своего присутствия. – Я сейчас забронирую, а потом кому-то что-то не понравится.

«Ах, священная мантра современного работника, – подумал Кирилл, – «А вдруг не понравится». Боязнь ответственности возведена в ранг искусства».

– Понимаю. Помню прошлый раз Игорь Викторович был очень… выразителен…

– Это не я выбирала! – прокудахтала Лера.

– Знаю. Просто констатирую. Кстати, он так и не рассказал, почему вернулся на день раньше…

Лера побледнела.

– Ладно, я сам выберу гостиницу и напишу тебе подробный план операции: кто, куда, когда и в каком настроении летит, – сказал он, чувствуя, как внутри поднимается волна раздражения. Не злости, а именно раздражения. Злость была бы слишком простым чувством для этой ситуации.

– Хорошо, спасибо, а я тогда все забронирую.

«Революционное решение», – мысленно отметил Кирилл, но вслух произнес:

– Только сделай сегодня, пожалуйста. Сегодня пятница, дальше бронь можем не поймать. Я не хочу, чтобы нам снова достались номера с видом на помойку и звукоизоляцией из картона?

– Ну, сегодня я не обещаю, – протянула Лера с интонацией капризного ребенка.

– Нет, Лера. Надо сделать именно сегодня. Это не просьба, это третий закон Ньютона офисного пространства, – сказал Кирилл тихо, почти шепотом, но голос его обрел плотность, от которой хрупкие оправдания начинают трескаться по швам.

Вернувшись в свой кабинет, он принялся составлять таблицу рейсов с методичностью налогового инспектора и фантазией архитектора.

Через два часа у Леры на почте лежала таблица, достойная кандидатской диссертации по логистике.

Ещё через час Лера появилась в его кабинете с лицом, предвещающим очередную порцию радостных новостей.

– С командировкой в Сибирь все хорошо, – начала она бодро, – а вот с западом… как бы это помягче… катастрофа. Во всех, вы написали, места закончились…

– Ещё в прошлом веке? – спросил он, мысленно считая до десяти на трех языках. – Что ты предлагаешь?

– Ну… я не знаю, ну поищите ещё что-нибудь сами, – предложила она голосом человека, рекомендующего другу заняться банджи-джампингом без веревки.

– А ты поискать не можешь? – он перешел на шепот, который обычно используют для объявлений войны.

– Нет, я не могу, там везде все занято, – таким же флегматичным голосом ответила секретарша.

Кирилл глубоко вздохнул. Где-то на краю сознания мелькнула знакомая картина: именно так начинал и Игорь Викторович – с тихого, вкрадчивого тона, за которым следовал ядерный взрыв. Нет, он не станет повторять этот сценарий. Он сделал глубокий выдох, словно готовился к сложной асане.

– Лера, послушай меня очень внимательно. Это не просто бронирование. Это четыре месяца подготовки, которые превратятся в тыкву. Это деньги, которые испарятся как скидки после черной пятницы. Это контракты, которые уплывут к конкурентам. И штрафы за срыв тендера, которые свалятся на нас как снег на голову в июле. Про июль я буквально. Понимаешь масштаб трагедии?

Лера пожала плечами, демонстрируя равнодушие космических масштабов – такое, которое обычно проявляют к судьбам далеких галактик.

– Ну я же не знала, что так все серьезно…

– Лера, это лето. Сезон отпусков. Люди рассыпаются по стране как тараканы от света. Кто на природу – дышать свежим воздухом и жаловаться на комаров. Кто в города – фотографировать достопримечательности и покупать магнитики. Это нормально, что мест нет. Люди бронируют все за год вперед, как билеты на концерт любимой группы.

Кирилл говорил вкрадчиво и тихо, стараясь сохранить остатки терпения. Но уже вот-вот готовый трансформироваться в какого-то офисного монстра и разнести все вокруг.

– Ха! Нашли куда ездить! Других мест что ли нет? – воскликнула Лера с таким удивлением, будто узнала о существовании гравитации.

– Нет, представь себе! – с горечью усмехнулся Кир осознавая абсурдность ситуации. – Заграница теперь не работает. Да здравствует внутренний туризм и экологическая катастрофа на родных пляжах! Давай ищи, где нам приткнуться. Я тоже подключусь к этому увлекательному квесту. Договорились?

– Хорошо, – ответила Лера и исчезла, оставив за собой лишь легкий аромат безразличия.

Через полчаса Кирилл заглянул к ней с надеждой, которая ещё теплилась в его груди.

– Ну что, есть результаты?

– Нет… – протянула она с той же интонацией, которой обычно сообщают о том, что кончился сахар.

– А искала?

– Ну да…

– Точно? – задал он риторический вопрос, уже зная ответ и наслаждаясь этим моментом предсказуемости.

Он понимал, что в офисе все врут. Разница только в таланте

– Ну да… – повторила она, уставившись на него с видом обиженной невинности.

– Ладно, если бы искала по-настоящему, то нашла бы. Вот тебе готовое решение: название гостиницы, сайт и мейл. Подарок судьбы. Нужно шесть номеров.

– Хорошо, сейчас напишу им.

Когда Лера наконец сообщила об успешном бронировании, Кирилл поймал себя на том, что машинально массирует виски. Привычка, приобретенная за год работы с Игорем Викторовичем. Фантомная боль от предстоящего разговора уже начинала пульсировать в затылке – директор обязательно найдет повод для творческой критики.

Ещё через час на экране смартфона вспыхнуло и погасло пуш-уведомление, как падающая звезда в цифровом небе. Он открыл приложение авиакомпании и проверил свою коллекцию предстоящих путешествий.

Одной брони не хватало. Кирилл открыл почтовый ящик и нашел письмо с дублем брони, лежащее там как подарок от доброй феи.

Он только собирался внести недостающий билет в приложение, как раздался звонок.

– Кирилл Александрович, зайдите ко мне.

В приемной Кирилл столкнулся с Константиновым. Войдя в кабинет, он застал директора за привычным ритуалом гипнотизирования биржевых котировок. Повернув голову в сторону Кирилла, директор произнес:

– Кирилл, вы же человек разумный… Вам, надеюсь, понятно, что Виктор в компании не для красоты.

– Я бы с вами согласился, но тогда мы оба окажемся неправы, – ответил Кирилл, растягивая слова так, словно объяснял очевидные вещи особенно медленно соображающему ребенку.

– Как вам будет удобно. Вы, конечно, можете сколь угодно долго играть в профессиональную гордость. Или можете сразу делать все как надо. У меня нет времени разбираться в тонкостях вашей борьбы за справедливость.

Кирилл едва заметно улыбнулся.

– Вот и отлично. Умность всегда побеждает гордость. Кстати, – продолжил директор елейным голосом, – Кстати, Кирилл Александрович, я тут слышал, что вы неплохо разбираетесь в криптовалюте?

Кир удивлённо посмотрел на него, прекрасно понимая, на чьих ногах эта информация пришла к директору.

– Да так… Не сказать, чтобы очень хорошо… Знаю несколько токенов…

– А мне сказали, что вы прямо-таки профессионал и даже имеете свой портфель в крипте…, – директор внимательно смотрел на него анализируя каждое микродвижение мышц на лице.

– А к чему вопрос? – Кир вскинул брови.

– Вы же слышали, арабы хотят стейблкойны… Мне нужен кто-то, кто разбирается во всем этом. Я решил спросить у вас. Мне нужен помощник. Тот, кто снимет с меня часть работы. Поверьте, к своим людям я бываю очень щедр и никогда не забываю их заслуг. Во всяком случае, сможете рассчитывать не только на премию. Имейте это ввиду, – директор продолжал следит за его реакцией.

– Большая ответственность… Но я подумаю, как этот вопрос можно решит наиболее выгодным способом для компании.

– Отлично, значит договорились! – директор улыбнулся и хлопнул в ладоши. – Да, забронируйте, пожалуйста, ещё один номер на мое имя.

– Только отель?

– Билетами займусь сам. Спасибо, Кирилл Александрович.

Кир встал с кресла и направился к выходу.

«Понедельник у Леры будет незабываемым, – подумал Кирилл, возвращаясь в свой кабинет, – Пожалуй, и у меня тоже. Жизнь превращается в увлекательный квест на выживание в корпоративных джунглях».


## #4

«Почему она решила сдаться? Жажда жизни, инстинкт самосохранения… Природа создала человека слабым, эволюция максимально приспособила к жизни, но тогда почему? Почему она не стала бороться? Почему она замкнулась и выбрала такое бессмертие, вместо жизни?» – этот вопрос не давал ей покоя с тех пор, как она согласилась организовать эту выставку.

Последние две недели для нее начинались одинаково.

Она просыпалась от ужасающего чувства «дежавю», преследующего по утрам. В памяти всплывали образы, которые она тщетно пыталась отогнать от себя. Не думать об этом было выше её сил. Каждый раз мысли возвращались к одному и тому же сценарию: больница, траурный зал, урна с прахом на следующий день. И воспоминания, от которых сердце сжималось и на глазах выступал молчаливые слезы.

Она отводила детей, возвращалась домой и садилась за кухонный стол. Если бы не следы детских пальчиков, то кухня пахла бы вчерашним ужином и одиночеством. Чай остывал в её любимой кружке, пока она листала фотографии. Пятьсот снимков пролетали, как чужая жизнь, которую она пыталась понять. Каждый кадр завораживал. Каждый снимок говорил так громко, что хотелось закрыть глаза.

Из пятисот она отобрала сто восемьдесят. Потом сто пятьдесят. Дальше рука застывала над экраном. Убрать ещё несколько значило предать что-то важное. Что-то, чего она не могла назвать.

Что-то ускользало от нее, словно она смотрела на мир через запотевшее стекло и никак не могла его протереть.

Она вспомнила, как Альбина позвонила на следующий день, когда солнце едва проглядывало сквозь летние тучи. В её голосе было что-то сломанное – как у человека, который плакал всю ночь, но теперь слез больше не было.

– Она вчера спросила, помню ли я наш детский двор. Песочницу под тополем, где мы строили замки. Я сказала – конечно, помню. А она… она засмеялась таким странным смехом. Будто вспомнила что-то, чего я не знаю.

В трубке было слышно, как Альбина курит – затягивается глубоко, делает паузу, пропуская дым через легкие и медленно выдыхает.

– Знаешь, что меня пугает больше всего? Она спокойна. Впервые за полгода не мечется, не ищет новых врачей, не читает форумы до утра. Просто лежит и смотрит в окно. Как будто уже там.

Она стояла посреди темной спальни, одной рукой раздвигала шторы, другой так сильно прижимала телефон, что он почти обжигал ухо. За окном кто-то заводил машину, хлопали подъездные двери – обычная жизнь текла мимо, не замечая, что где-то кто-то с каждым днем угасает.

– Николь сделала выбор, – Альбина говорила все тише, будто боялась, что её услышат. – Вчера врач пришел, принес результаты анализов. Сказал про новый протокол лечения. Она выслушала и покачала головой. Просто покачала. Выбрала жизнь вместо лечения. Настоящую жизнь – последние месяцы среди людей, которых любит, а не в больничных коридорах под капельницами и обреченно сочувственными взглядами врачей и персонала.

Такое решение требовало воли. Не принять. Следовать.

Она включила моноблок, открыла список галерей и впервые за последние дни почувствовала, что не справляется. Эмоции перекрывали кислород. Как будто под этим списком был не сайт с адресами, а чья-то последняя надежда.

Она выписала все галереи и пространства, которые хоть как-то могли подойти под формат. Тяжело вздохнув, снова прошлась по списку, как будто боялась что-то пропустить. Три площадки из почти двух десятков. Остальные – скорее витрины для местных художников-любителей с пресными синтетическими пейзажами, невнятными натюрмортами и прочими замшелыми салонными сюжетами, которые люди по ошибке называют искусством.

Дрожащими пальцами она набрала номер. Директор выставочного зала выслушал её внимательно и даже заинтересованно – она чувствовала, как он что-то записывал. Изредка хмыкал. Он отказался вежливо, почти ласково. План выставок расписан на год вперед, плюс сейчас проходила персоналка популярного сибирского автора.

– Понимаете, – сказал он в конце, – мне очень жаль вашу подругу. Но наш зал подчиняется музею. Сейчас даже частые галереи выживают на энтузиазме и гос. грантах. Мы не можем себе позволить…

Он не закончил фразу. Просто было не нужно.

Второй звонок. Новый зал в историческом центре. Молодой голос полный искреннего интереса, энергии и энтузиазма:

– Какая мощная история! Какая идея! Великолепная концепция. Мы бы и сами хотели организовать такую выставку, но для такого масштаба у нас, к сожалению, недостаточно площадей. А работ действительно много? Может как-то можно уменьшить формат постеров?

– Сто пятьдесят, – ответила она и вдруг поняла, что это не просто цифра. Это сто пятьдесят кусочков души человека, который скоро исчезнет.

Последним в её коротком списке было большое арт-пространство на другом конце города. Она попросила Альбину отвезти её туда. Договорилась на завтра. Та приехала без четверти пять, лицо осунувшееся, глаза красные. Попали в пробку. Машина ползла как улитка по стеклу. Приехали за полчаса до закрытия.

Она помнила это помещение. Почти все левое крыло на четвертом этаже торгового центра. Руководитель пространства встретил их у входа – мужчина лет шестидесяти в очках с цветными стеклами, в джинсах и клетчатой рубашке. Он походил на университетского профессора по истории искусств, который случайно заблудился в торговом центре.

В зале рабочие начинали монтаж новой выставки. Пахло краской и пылью.

– Покажите, что у вас есть, – попросил он, и Альбина достала планшет дрожащими руками.

Он медленно листал работы. Очень медленно. Она видела, как меняется его лицо – сначала обычный профессиональный интерес, потом удивление, потом что-то ещё. Она испытывала странное ощущение, которое заставляло её сердце биться быстрее.

– Боже мой, – прошептал он, остановившись на одной из фотографий. – Это… это невероятно. Особенно сейчас, когда социальные сети создали миллионы фотографов и убили фотографию как искусство.

Он продолжал листать альбом. Альбина нервно сжимала ремешок сумки.

– Сильно, – сказал он наконец, снимая очки и протирая стекла носовым платком. – Очень сильно. Я таких работ давно не видел. Кто автор?

Альбина открыла рот, но слова застряли у нее в горле. Он вежливо ждал ответа.

– Моя… – голос треснул пополам как виниловый диск. – Моя подруга.

Он понял все без дальнейших объяснений. Долго молчал, глядя то на планшет, то на Альбину.

– Она сможет быть на открытии? – спросил он тихо.

– Да. Но…

– Понимаю. – Он кивнул. – Хорошо. Мы берем выставку. Все организационные расходы – на вас, мы даем только пространство. Но я сделаю все, что смогу.

– Через месяц мы будем готовы, – сказала она, чувствуя, как внутри что-то сжимается от облегчения. – Можем начать монтаж за неделю до открытия?

– Конечно. У нас как раз закончится текущая экспозиция. – Он помолчал, глядя на них поверх очков. – Скажите, а что дальше будет с работами?

– Мы хотим найти поддержку благотворительных фондов, показать выставку в других городах. Дело в том, что моя подруга… – голос Альбины снова дрогнул.

Мужчина долго смотрел на девушку. В его взгляде было столько сочувствия, что хотелось заплакать.

– Ничего нельзя сделать?

– Она отказалась от лечения.

– Жаль, – ответил он, доставая из кармана визитку. – Очень жаль. Но знаете что? Я попрошу своих друзей помочь с организацией, свяжусь с прессой и телевидением. Жду вас на монтаж через три недели. Если будут вопросы – звоните в любое время.

Вернувшись домой, она села за стол и начала считать. Печать холстов, рамы, организация… Цифры складывались в сумму, от которой кружилась голова. Она писала числа на листке бумаги, зачеркивала, писала снова. Рамы оказались дороже, чем думала. Печать – ещё дороже.

Решила убрать живую музыку, но передумала. Без музыки открытие будет похоже на поминки.

Телефон лежал рядом, темный и молчаливый. Юрий мог помочь, она это знала. Но просить деньги всегда было унизительно. А просить деньги на последнюю выставку человека, которого скоро не станет…

Собравшись с силами, она набрала первые три цифры его номера. Положила трубку. Набрала снова, отключила. Села на диван, обхватила колени руками и позволила себе заплакать – уже который раз за все эти дни.

Она выбрала лучшие работы, загрузила в облако и отправила ссылку с коротким сообщением на мессенджер: «Юра, привет! Посмотри работы. Нужна помощь».

Через несколько минут раздался звонок. Голос бодрый – она забыла про разницу в четыре часа, у него ещё был рабочий день.

– Слушай, – сказала она без предисловий, – мне нужен совет.

– И тебе, привет. – Он явно улыбался. – Что случилось? Вернулась к проектам?

Она молчала, подбирая слова. Как объяснить? Как рассказать о том, что нельзя рассказать?

– Организую выставку. Для меня это некоммерческая история.

– И? – Он явно был в хорошем настроении. – В чем проблема?

– Автор. Молодая девушка, она умирает и… Она отказалась от лечения.

Повисла пауза. Долгая. Звенящая. Она слышала, как он что-то пишет.

– Прощальная выставка?

– Надеюсь, что нет, но времени мало. Возможно, не прощальная, но последняя.

– Понятно. – Его голос мгновенно стал другим – серьезным, рабочим. – Где планируете показывать?

– Арт-пространство на северо-западе. Пространство дают бесплатно, но все расходы на нас.

– Я так понимаю дело в деньгах? Сколько нужно?

Она назвала сумму. Он присвистнул.

– Много. У фонда таких денег на разовые проекты нет, ты же знаешь наши правила и процедуры. Но… – он помолчал. – А дальше, что планируете? После первой выставки?

– Хотим показать в других городах. Если найдем поддержку.

– Вот это мне интересно. Работы, конечно, сильные. Думаю, фонд может взять проект под крыло. Организовать турне по регионам.

– Серьезно?

– Вполне. Социально значимые проекты – это то, что нам нужно. Тем более, такие сюжеты. Свежий взгляд. Только сначала сделай первую выставку, получи отзывы прессы. А дальше поговорим.

– Спасибо. Я не знала, к кому обратиться…

– Обращайся всегда. – В голосе появилось что-то теплое. – В остальном ты как? Как муж, дети?

– Все в порядке. Спасибо, что спросил. И спасибо за помощь. Будет здорово, если приедешь на открытие.

– Не обещаю, но постараюсь, – ответил он сухо и отключился.

После разговора она долго сидела, глядя в окно, где отражалась её гостиная и первые вечерние огни в соседних многоэтажках. Люди жили обычную жизнь, в которой их завтра обязательно наступит. А у нее теперь была хотя бы небольшая надежда на будущее проекта.


***

Утром она позвонила Альбине. Голос дрожал от невысказанного предчувствия. попросила отвезти её к Николь в студию. Нужно было спланировать экспозицию. Ей очень хотелось оказаться там, где рождались эти работы.

Альбина заехала в пятнадцать минут десятого.

Она только успела отвести детей, и её волосы хранили остатки аромата утреннего завтрака, разносившегося по коридорам детского сада.

Студия оказалась меньше, чем она представляла. Небольшая комната в бывшем здании фабрики, переделанной под офисные помещения.

Запах старых стен и сырой известки ударил в нос ещё на лестнице. Альбина открыла дверь ключом, который носила на одной связке со своими.

– Ника в больнице, – сказала Альбина, не поворачиваясь. Её плечи напряглись – Последнее обследование. Я уговорила. Так что сможем спокойно все посмотреть. Время есть.

Комната оказалась крошечной и больше походила на съемную квартиру какого-нибудь студента, где каждый сантиметр был приспособлен под работу.

В углу у окна стоял черный фотофон на металлической стойке. Ткань с едва заметными пятнами и разводами была замята от частого использования. Рядом белый фон, скрученный в рулон и прислоненный к стене. Его края пожелтели от времени.

Два софита на треногах были развернуты под разными углами – один светил прямо, второй рассеивал свет через большой зонт. Провода змеились по полу, кое-где закрепленные скотчем. Круглый отражатель валялся рядом, его серебристая поверхность мерцала от света из окна.

В противоположном углу притулился небольшой потрепанный диванчик, обтянутый выцветшей коричневой тканью. На нем лежал клетчатый плед – коричнево кремовая клетка, такая теплая и такая мягкая, что непременно хотелось в нее закутаться. Здесь, наверное, сидели те женщины, которых снимала Николь, ожидая, пока она настроит свет.

На столе у противоположной стены стоял старый фотоувеличитель – массивная черная конструкция с механическими колесиками позиционирования и лампой с объективом, который поблескивал в полумраке. Рядом компьютер в потертом корпусе, с новым монитором покрытым тонким слоем пыли. Струйный принтер формата А4 примостился сбоку, его лоток был заполнен фотобумагой.

Мусорная корзина под столом переполнена обрезками. Белые полоски и квадратики разных размеров, некоторые с цветными полосами тестовых отпечатков. На подоконнике стояла недопитая бутылка минеральной воды без газа, на этикетке расплывались следы мокрых пальцев.

Запах в студии был особенным – смесь фотореактивов, подгоревших на глянцевателе фотографий, старой бумаги и еле уловимого аромата женских духов. Стены дышали творчеством и одиночеством, здесь рождались те самые взгляды, которые теперь смотрели с развешанных повсюду фотографий. Фотографии висели просто приколотые кнопками к обоям. Несколько сот глаз смотрели с каждого угла. Живые, грустные, смеющиеся, потерянные.

Она смотрела вокруг и чувствовала кожей все эти взгляды.

– Сколько их здесь? – Она медленно повернулась, и сердце заколотилось, как будто комната внезапно стала слишком мала для всех этих судеб.

– Ника никогда не считала. – Альбина пожала плечами и вздрогнула, будто от холода. – Говорила, что это как считать вздохи.

– Вдох. Выдох. Интересное сравнение, – она пробежалась кончиками пальцев по нескольким снимкам на стене. Текстура шершавой бумаги казалась теплой и живой.

– Да. Она вообще странно говорила об искусстве. Не так, как обычно говорят профессионалы

– А как?

– Как человек, который дышит, – Альбина произнесла это очень тихо и её слова растворились в пыльном воздухе студии.

На столе лежали свежие стопки отпечатков, некоторые ещё липкие от проявителя. Она взяла верхний – женщина лет сорока на фоне автобусной остановки. Лицо усталое, с морщинками у глаз, как трещины на засохшей земле, но глаза… В глазах было что-то неподдающееся. Достоинство, наверное. Или просто упрямство жить дальше несмотря ни на что.

– Ника знала их? Тех, кого снимала? – спросила она, перекладывая фотографии в стопке.

Альбина подошла к окну, открыла створку и достала сигарету. Пальцы едва заметно дрожали. Холодный воздух ворвался в комнату, принеся запах дождя, пыли и теплого асфальта.

– Нет. Она просто подходила к чужим женщинам на улице. Улыбалась, смотрела на них. Просила показать лицо. – Затянулась и выдохнула дым в сторону. Её губы дрогнули. – Знаешь, я иногда думала, что она ищет себя в каждой из них.

– Что значит – ищет себя?

– Не знаю. – Альбина смотрела в окно, стеклянными глазами, провалившимися в пустоту. – Может, ту женщину, которой хотела быть. Или, которой боялась стать.

– Почему они соглашались?

– Вот что удивительно – мало кто отказывался. А она же не была… привлекательной. Обычная девушка, худая, в потертых джинсах. Но люди ей доверяли.

– Доверяли что?

Альбина отвернулась к окну, но в стекле отражалось её лицо – красные веки, сжатые губы. Она прикрыла глаза ладонью, и плечи вздрогнули.

– Показать себя настоящих, – голос прозвучал хрипло, как будто слова царапали горло на выдохе.

Она перебирала фотографии, и в каждой работе было что-то общее. Не техника – хотя техника была безупречной. Не композиция – хотя каждый кадр выстроен идеально. Взгляд. Николь смотрела на женщин по-особенному. Без оценки, без желания что-то получить взамен.

– Вот эта должна висеть первой. – Она подняла фотографию девушки у входа в старое здание техникума. – Она встречает. Смотри – девушка стоит на пороге. В буквальном смысле. И зритель тоже будет стоять на пороге.

– Я этого не понимаю. – Альбина села на единственный стул и её руки безвольно повисли. – Как у тебя получается видеть все эти связи?

– Что именно ты не понимаешь?

– Как ты строишь связи между фотографиями, между ними и зрителем. – Альбина провела рукой по лицу. – Для меня это просто снимки подруги.

– А для меня – целая жизнь, – её голос стал тише и задумчивее.

– В чем разница?

Она присела рядом с Альбиной на пол, и их колени почти соприкоснулись. Пол был холодным даже через джинсы, но сейчас это было не важно. Тепло чужого тела было успокаивающим.

– Снимки подруги ты любишь, потому что любишь подругу. А то, как человек жил, ты либо понимаешь, либо нет. Независимо от того, кто рассказал его историю, – она говорила это медленно, словно подбирая слова.

Они разложили все фотографии на полу. Получился ковер из женских судеб – черно-белые лица, улыбки, слезы, морщины, родинки, шрамы. Она сняла кеды и пошла босиком между снимками.

– Как ты понимаешь, что подходит? – Альбина обняла колени, едва заметно раскачиваясь на стуле. – Я смотрю на них, и все кажутся одинаково важными.

– Потому что ты смотришь сердцем… – пальцы её ног слегка сжались, цепляясь за неровности пола.

– А ты?

– Глазами. – Она подняла ещё один снимок. Пальцы оставили на фотобумаге едва заметные отпечатки. – Сердце слепо к композиции.

– Зато видит то, что глаза пропускают, – Альбина качнулась вперед, обхватив колени ещё крепче.

– И что же ты видишь?

– Любовь. – Альбина говорила тихо, почти шепотом. Её глаза заблестели влагой, – В каждом снимке Николь есть любовь к этой женщине. К незнакомой женщине на автобусной остановке, у здания, рядом с окном…

– Я не просто понимаю. Я чувствую. – Она остановилась возле портрета пожилой женщины с морщинистыми руками и тихо, почти шепотом добавила, прикрыв глаза, – примерно, как музыку. Одна нота к другой. Несовпадение слышно сразу.

– А если я не слышу? – в голосе Альбины прозвучало что-то похожее на детскую обиду.

– Значит, у тебя другой слух. Вот эта – рядом с ней должен висеть снимок молодой девушки. Контраст возрастов, но одинаковое выражение глаз. Указательный палец несколько раз пролетел от одной фотографии к другой.

– И какое?

– Знания. То, что женщина знает о жизни просто потому, что она женщина, – её дыхание стало глубже.

Альбина молчала, глядя на фотографии. Веки часто моргали. Потом тихо сказала:

– Иногда кажется, что ты понимаешь её лучше меня, – и её губы дрогнули от едва сдерживаемых слез.

– Нет. Я понимаю её работы. Это разные вещи.

– А мне хотелось бы понимать работы, – Альбина прижала кулаки к глазам вытирая слезы.

– Почему?

– Тогда я была бы ближе к ней. К той части, которую она никому не показывала, – всхлипнула и тут же зажала рот ладонью.

Она подняла серию снимков – обнаженные женские тела у окна, свет падал мягко, как ткань, превращая кожу в мрамор, а волосы в застывший металл.

– Думаю эти работы должны висеть отдельно. В конце всей экспозиции.

– Почему? – Альбина взяла одну фотографию.

– К обнаженности надо привыкнуть. Зрителю нужно время, чтобы увидеть в этих телах не объект, а субъект. Не то, на что смотрят, а того, кто смотрит в ответ.

– Но они же не порнография.

– Нет. Но люди привыкли видеть женские тела определенным образом. – Она села рядом с Альбиной. – Тело как товар, как украшение, как объект желания. А Николь снимала тело как храм для души.

– Храм для души… – Альбина повторила медленно, проведя языком по нижней губе. – Красиво сказано.

– Это не просто красивые слова. Я правда так думаю.

– Знаешь, что мне сказала Николь? – Альбина обняла колени, раскачиваясь на полу. – Когда я спросила, почему она никому не показывает работы.

– Что?

– «Потому что не готова отвечать на вопрос, зачем я это делаю», – Аля сжала губы.

– А сейчас готова?

– Она сказала мне вчера: «Аля, я больше не боюсь быть плохим фотографом. Боюсь не успеть быть хорошим человеком», – её голос дрогнул на последних словах.

– Что она имела в виду?

– Понятия не имею. – Альбина прижала колени к груди. – Николь всегда говорила загадками. А теперь у меня нет времени их разгадывать.

– Когда знаешь, что умираешь, многие страхи становятся смешными.

– Но не все.

– Не все. Она боится, что люди не поймут.

– Поймут те, кто должен понять.

– Откуда ты знаешь? – Альбина посмотрела ей прямо в глаза, как будто искала в них подтверждение.

– Потому что искусство всегда находит своего зрителя. Рано или поздно.

Когда они закончили, на полу лежало сто двадцать фотографий, разложенных по группам. История о том, что значит быть женщиной в этом городе, в это время. История, рассказанная другой женщиной.

Альбина встала и подошла к окну. Ноги онемели от долгого сидения, она слегка покачнулась. Солнце садилось за крышами бывшей фабрики, и тени фотографий на стенах становились длинными, как пальцы.

– Она увидит выставку? – прошептала Альбина чуть слышно.

– Увидит.

– Откуда ты знаешь?

Она не ответила сразу. Собирала фотографии в стопки, аккуратно, как колоду карт. Её движения были медленными и осторожными.

– Потому что она должна открыть эту выставку.

– А если не успеет? – голос Али сорвался на шепот.

– Тогда откроем мы. – Она выпрямилась, держа стопку снимков. – И это тоже будет правильно.

– Почему?

– Потому что иначе все это не имеет смысла.

– А если имеет смысл только для нас?

–

Этого уже достаточно.

Домой ехали молча. Она долго сидела в машине, держа папку на коленях. Фотографии внутри казались живыми – она чувствовала, как они дышат, как пульсируют. Вечером, накормив и уложив детей спать, она села у окна гостиной на подоконник и ещё долго изучала каждую работу. Глаза щипало от слез, но она не могла остановиться, как будто хотела заглянуть за объектив.


***

Альбина позвонила через два дня. Голос радостный и взволнованный, словно у девочки, которая только что узнала, что исполнится её самое заветное желание.

Они встретились в кафе на первом этаже старой сталинки. Высокие потолки, массивные окна, сквозь которые лился неяркий летний свет. Официантка за стойкой читала что-то в телефоне, кутаясь кардиган и изредка поглядывая на немногочисленных посетителей. Где-то тихо играла инструментальная лоу-фай музыка, смешиваясь с негромким гулом кофемашины.

За окном проспект жил своей размеренной жизнью. Пальцы нервно поглаживали керамику. Редкие прохожие неторопливо шли под тенью деревьев. Листья шелестели от легкого ветерка, создавая живые размытые тени на асфальте.

Альбина сидела напротив, обхватив чашку ладонями. Рассказывала взахлеб, как Николь вчера попросила отвезти её к одной из бывших клиенток.

– Представляешь? – Глаза Альбины сияли. – Она дала деньги! Все деньги! Всю сумму!

Она смотрела на это сияние и чувствовала, как улыбка застывает на губах. Радость бывает хрупкой. Особенно когда знаешь то, о чем радующийся ещё не догадывается. Он почувствовала, как что-то сжимается в груди.

– Значит, готовим файлы к печати, – сказала она и замолчала.

В голове пульсировала одна единственная мысль: «Как объяснить Альбине, что в искусстве есть свои жестокие законы? Что иногда приходится выбирать между тем, что правильно для людей, и тем, что правильно для искусства?» её ладони стали влажными.

Альбина перестала улыбаться. Брови медленно сдвинулись к переносице. Она медленно поставила чашку на блюдце и керамика тихо звякнула.

– Что случилось?

– Есть одно «но»…

Серебряное кольцо на большом пальце Альбины дрогнуло. Начало медленно поворачиваться.

– Возможно, выставка откроется без нее.

Кольцо замерло. Альбина смотрела, не моргая. Её дыхание стало поверхностным.

– Как это… без нее? – Голос стал тише, и она почти прохрипела. – Это же её выставка.

– Да. – Она отвела взгляд к окну, где мужчина в серой ветровке неторопливо выгуливал маленькую собаку. Пульс участился, но она знала, что нужно всеми силами сохранять спокойствие, – Заказ огромный. Типография может не успеть. Может что-то пойти не так… Мало ли… Я не буду переносить открытие. И тем более не отменю.

Кольцо крутилось быстрее. Она начинала припоминать эту привычку Альбины – чем сильнее волнение, тем быстрее движение.

– Это невозможно. – В голосе Альбины появилась твердость, но её руки дрожали. – Это же Ника.

Внутри всё сжалось, но она не могла позволить себе смягчиться. Не сейчас…

– Нет. Это неудобно. И это разные вещи. Я знаю, что это Ника. – Слова прозвучали резче, чем хотелось. – Но выставка важнее.

Альбина медленно опустила чашку на стол. Смотрела так, словно видела её впервые. Глаза широко распахнулись, в них промелькнуло что-то похожее на боль.

– Как это может быть важнее? – Она произносила каждое слово медленно, едва шевеля губами. – Ты же знаешь, зачем мы все это делаем.

– Нет, не знаю. Зачем? – она скрестила руки на груди.

– Чтобы она увидела. Чтобы поняла, что её работы ценят. Чтобы не умерла с ощущением, что прожила жизнь зря.

Она думала о том, что Альбина не понимает главного: художник не живет ради признания. Николь снимала не для того, чтобы кто-то смотрел. Она снимала, потому что не могла не снимать. Даже когда рядом никого не было, даже когда боль была такой сильной, что руки дрожали. Её собственные пальцы машинально сжались в кулаки.

– А я думаю по-другому.

– Как? – Альбина наклонилась вперед. Кольцо снова задвигалось.

– Иначе.

Она сделала глоток кофе. Горьковатый, уже остывший. За окном женщина в джинсовой куртке остановилась покурить и куталась в ветровку от налетевшего ветерка. Прислонилась к стене дома, задумчиво глядя на проспект. В кафе запахло дождем, который собирался где-то за горизонтом.

– Николь уже не первый год знает, что умирает. И она продолжала снимать, – она почувствовала, как напрягаются плечи, – каждый день. Это значит, что для нее фотография была важнее смерти.

– И что это значит? – Альбина откинулась на спинку стула, но кольцо продолжало вращаться.

– А то, что если мы делаем выставку ради Николь, то после её смерти выставка теряет смысл. Становится памятником. – Она встретила взгляд Альбины не отводя глаз. – А если мы делаем выставку ради её работ, то она будет жить дальше. Поедет по городам, как она и хотела.

– Но сначала её должна увидеть она сама, – голос Альбины стал почти умоляющим.

– Почему?

– Как почему? – Альбина распахнула глаза, моргнув несколько раз подряд. – Потому что это справедливо.

– Если бы мир был справедлив, таланты не умирали бы молодыми. Справедливость и искусство – разные вещи, – она отчеканила каждое слово, чувствуя, как сжимаются губы.

– Нет, не разные. – Альбина подалась вперед, готовая спорить. Кольцо крутилось быстрее, нервно. На шее проступили красные пятна, – ты не понимаешь. Она моя лучшая подруга.

– Понимаю. Именно поэтому ты не можешь быть объективной.

– А ты можешь?

– Пытаюсь, – она почувствовала, как в горле пересохло.

– И не больно? – В голосе появилась злость. Руки Альбины сжались в кулаки, – Тебе не больно думать, что человек может умереть, не увидев результат всей своей жизни?

Она замолчала. Ей было больно. Так больно, что иногда просыпалась от этой боли. Но она знала: если начнет принимать решения сердцем, выставка станет другой. Станет историей о том, как жалко умирающую девочку с фотоаппаратом. А Ника заслуживала большего.

– Больно. Очень больно. Но если я начну принимать решения сердцем, выставка превратится в поминки. А работы Николь этого не заслуживают.

– Заслуживают чего? – Аля нахмурилась.

– Снисхождения. Жалости. «Посмотрите, как трогательно – умирающая девушка фотографировала», – она говорила, но каждое слово давалось с трудом.

Альбина побледнела. Кровь отхлынула от лица, оставив бледные пятна под глазами. Кольцо замерло.

– Ты думаешь, люди будут так думать?

– Некоторые будут. И тогда они не увидят главного.

– Чего главного?

– Что Николь была настоящим художником. Не больной девочкой с фотоаппаратом, а художником.

Альбина допила кофе и долго сидела молча. Крутила пустую чашку в руках. Керамика тихо скрипела о блюдце. Кольцо поворачивалось медленно, задумчиво. Веки опустились, будто она пыталась рассмотреть что-то внутри себя.

– Знаешь, что она мне вчера сказала? – спросила наконец, поднимая глаза.

– Что?

– «Я не хочу, чтобы люди жалели мои фотографии. Хочу, чтобы видели». – Альбина подняла глаза. Кольцо остановилось. – Дословно так и сказала.

В её груди что-то дрогнуло.

– Видишь. Она понимает разницу.

– Понимает. Но все равно хочет увидеть выставку, – Альбина потерла висок пальцами, – И знаешь, что ещё она сказала?

– Что?

– «Если я умру до открытия, не отменяй. Обещай, что не отменишь», – голос стал глуше, словно пробиваясь сквозь вакуум.

– Она это сказала?

– Вчера вечером. Когда ей стало совсем плохо и она думала, что не доживет до утра, – я уже хотела вызывать скорую.

– Но дожила.

– Дожила. И утром спросила, согласилась ли я, – она попыталась улыбнуться, но улыбка превратилась в кривую гримасу.

– И что ты ответила?

– Что согласилась. Но все равно хочу, чтобы она увидела. – Альбина встала и взяла сумочку дрожащими пальцами. – Не как подруга хочу. Как человек.

– Альбина…

– Иногда я думаю, что ты слишком холодная для этой работы. – Она надела легкую куртку, не поднимая глаз. Кольцо снова на месте.

– Ты ничего обо мне не знаешь, – её слова прозвучали с каким-то хрустом.

– Может быть. – Альбина остановилась у двери приоткрыв ее. – Но знаешь, в чем разница между нами?

В кафе потянуло свежим воздухом и запахом дождя. Официантка подняла голову от телефона, почувствовав сквозняк.

– В чем?

– Ты боишься, что люди не поймут искусство. А я боюсь, что искусство забудет о людях, – выходя из кафе Аля обернулась дверях. На её глазах блестели слезы, – но мы же сделаем все, чтобы она увидела?

– Все, что в наших силах.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Альбина ушла. Дверь закрылась. Она осталась сидеть за столиком. Пальцы машинально скользили по керамике. Она, смотреть на две пустые чашки и думать о том, что иногда любовь к человеку и любовь к искусству – вещи не противоположные, а дополняющие друг друга. Что искусство без любви к людям, возможно, вообще не искусство.

За окном женщина в джинсовой куртке докурила и пошла дальше. Первые капли дождя ударили по стеклу. По проспекту медленно проехал троллейбус, почти пустой в этот прохладный летний день.


***

Звонок из типографии пришел в четверг утром. Она ждала его три дня, и каждый раз, когда телефон молчал, пальцы сами собой сжимались в кулаки.

– Первая партия готова, – сказал директор типографии. Его голос звучал устало, но в нем слышалось удовлетворение. – Можете забирать.

У нее перехватило дыхание.

– Точка черного правильная?

– Приезжайте, сами увидите. Но, думаю, останетесь довольны.

– Думаете или знаете? – её голос прозвучал резко.

– Знаю. Работаю в этом деле двадцать лет.

Она взяла такси. В машине сидела молча, смотрела в окно и пыталась не думать о том, что, если отпечатки опять окажутся бракованными, времени на третью попытку не будет. Совсем не будет. От этой мысли по спине пробежал легкий холодок.

– Нервничаете? – спросил таксист, глядя в зеркало заднего вида.

– Немного, – её голос дрогнул.

– Работа?

– Работа.

– Понимаю. У меня жена тоже нервничает, когда что-то важное, – сказал таксист, ткнув пальцем в экран навигатора подтверждая следующий заказ.

Типография пахла краской и химикатами. Обычно этот аромат казался удушающим, но сегодня этот запах показался ей почти приятным и обнадеживающим. Директор встретил её у входа – мужчина с руками в краске и усталыми, но довольными глазами.

– Вот, – сказал он, показывая на стопку готовых работ, прислоненную к стене. – Первые десять.

Сердце забилось быстрее. Верхняя фотография – портрет женщины средних лет на фоне конструктивистского здания. Та самая, которая должна была открывать архитектурную серию. Руки слегка дрожали, когда она подошла ближе.

Цвет был правильным. Не просто правильным – черный пел. Несмотря на монохромность, кожа женщины на портрете дышала, глаза смотрели живо, бетон здания за спиной был не серым, а серебристым, с каким-то внутренним свечением и теплыми отблесками утреннего света.

– Хорошо? – спросил директор, и в его голосе слышалась профессиональная гордость.

Она кивнула, не в силах говорить. Горло перехватило от облегчения. Пальцы перебирали другие работы. Каждая фотография звучала так, как задумала Николь. Женские лица не теряли достоинства под искусственным светом типографии. Тела сохраняли естественность и силу.

– Когда будут готовы все сто двадцать?

– К следующей субботе. Как и обещали. – Директор вытер руки тряпкой. – Мы почти перешли на круглосуточной режим, но понимаете, нам нужно делать и другие заказы.

– Спасибо.

– Да не за что. Редко попадается такой материал. Видно, что человек душу вкладывал.

– Вкладывал. – Она снова посмотрела на портреты. – А подрамники?

– Столярная мастерская уже работает. Сделаем с крестовиной. К воскресенью натянем все на рамы. Иван Петрович у нас мастер своего дела.

Ей вдруг захотелось убедиться, что и здесь все пройдет без сбоев.

– Можно посмотреть, как это делается?

– Конечно. Иван Петрович! – крикнул директор.

Из глубины мастерской вышел мужчина лет шестидесяти в рабочем халате. Руки у него были в опилках, но двигался очень аккуратно.

– Это заказчица, – представил директор. – Выставка для той девушки фотографа, о которой я рассказывал.

– Знаю, – кивнул Иван Петрович и добавил с какой-то неподдельной грустью в голосе мечтательно разглядывая отпечаток фото на холсте. – Хорошие работы. Настоящие. Сейчас такое редко снимают. Да и редко показывают.

Он закашлялся.

– NFT убили галереи быстрее, чем ковид, а виртуальные выставки убили магию присутствия. Теперь живое искусство это ностальгия. Передайте автору, талант у нее большой, – добавил он. – Она будет на открытии?

– Надеюсь.

– Дай бог. А то обидно – человек всю жизнь создавал, а результат не увидел.

Она стояла посреди типографии, окруженная фотографиями Николь, и чувствовала, как напряжение последних недель наконец отпускает. Плечи расправились. Дыхание стало свободнее. Впервые за долгое время она позволила себе поверить, что все получится.

– Мне нужно позвонить, – сказала она.

– Звоните.

Альбина ответила с первого гудка.

– Я в типографии. Все в порядке.

– Серьезно? – В голосе подруги слышалась затаенная надежда.

– Очень серьезно. Цвета идеальные.

В трубке было слышно, как Альбина плачет.

– Что с Николь? – спросила она.

– Лучше. Вчера даже встала, поела немного. Спрашивает про выставку.

– Скажи ей, что открываем, как планировали.

– Скажу.

– И… Альбина?

– Да?

– Скажи, что черный получился таким, какими она его видела. Именно такими.

После разговора она прошла в мастерскую. Столяр, работал медленно и аккуратно. Брал холст, расправлял на подрамнике, натягивал так, чтобы не было ни морщинки, ни складок.

Она смотрела, как рождается выставка. Каждая фотография, натянутая на подрамник, превращалась из просто изображения в произведение искусства. Становилась частью большого рассказа о женщинах, о жизни, о том, что значит видеть красоту там, где её не ищут.

Выходя из типографии, она ощутила легкость. В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Альбины:

«Николь сказала спасибо. И ещё сказала, что теперь не страшно».

Она не успела ответить, как пришло следующее сообщение.

«Ника хочет, чтобы ты была на выставке».

Она остановилась посреди пустой улицы и перечитала сообщение несколько раз. Потом написала ответ:

«Что это значит?»

Альбина ответила сразу: «Она хочет тебя снимать. Говорит, что это очень важно. Сможешь завтра?»

Пальцы замерли над экраном. Она набрала сообщение: «Давай обсудим это завтра, хорошо?»

Она шла по проспекту и думала о том, зачем Николь захотела снять ее. Зачем хочет включить эти снимки в выставку. Из благодарности? Скажет что-то про честность, про то, что выставка – это не только её работы, но и люди, которые сделали это возможным. Или про то, что куратор тоже часть истории.

Но концепция уже выстроена. Сто двадцать работ, разбитые на пять тематических блоков. Каждый снимок на своем месте, каждый работает на общую идею. Добавить что-то новое – значит разрушить баланс. Зачем там портреты куратора? Это превратило бы выставку в личную историю, в рассказ о дружбе. А не о творчестве художника.

Работы отобраны по принципу внутренней логики. Не по хронологии, не по техническому качеству, а по тому, как они говорят друг с другом. Как создают единое высказывание. И вот теперь Николь хочет все изменить.

Нужно будет уговорить её оставить все как есть. Объяснить, что выставка – это не просто фотоальбом. Что у нее свои законы. Что нельзя в последний момент добавлять то, что кажется важным лично тебе.

Работы Николь сами расскажут о ней больше, чем любые портреты кураторов и друзей. В них есть её взгляд, её мироощущение, её боль и радость. Зачем добавлять к этому что-то ещё?

Она повернула за угол дома на узкую дорожку во дворах. Впереди показался детский сад. Разноцветные пятная яркого забора, скрытые за аккуратно постриженным кустарником, качели, голоса детей в беседках рядом с воспитателями. Обычная жизнь, далекая от споров об искусстве и смерти. Она шла к площадке, привычно ускоряя шаг на последних метрах, как будто это хоть что-то меняло.

Дочь увидела её раньше. Выскочила навстречу в летних детских сандаликах, в тонкой ветровочке поверх лёгкого платья, запыхавшаяся, с растрепанными волосами.

Девочка бежала навстречу с рисунком в руках. Что-то яркое, наивное, искреннее. Может быть, именно такой и должна быть выставка – без лишних объяснений, без попыток что-то доказать или оправдать.

– Мам, смотри!

Листок в её руках был помят и немного расплылся от влажных пальцев. Она взяла его, опустилась на корточки и замерла. На рисунке – четыре фигурки. Простые, но узнаваемые. Женщина в длинном платье и с длинными, как у неё, волосами. Рядом – девочка с бантом и мальчик в футболке. И мужчина почти рядом.

– Это кто?

– Это мы. Все. Вот я, – девочка ткнула пальцем, – вот братик, а это ты.

– А это папа?

– Угу, – кивнула девочка. – Он же всё равно с нами, да? Только пока на работе. Но он скоро приедет и будет с нами, ведь правда?

Голос у неё был тихий, с лёгкой мольбой, как будто она ещё не понимала, и продолжала верить и надеяться, что все временно, что скоро все станет как раньше.

Она сглотнула. Краешек рисунка чуть дрожал в её руках, внутри что-то сжалось. Не от боли – от неожиданности того, насколько точно детская рука может отразить реальность.

– У него лицо какое-то грустное, – заметила она, чтобы отвлечь себя.

– Он просто так вышел… Грустный… – неуверенно сказала она и опустила глаза, будто испугалась, что ошиблась.

Слёзы пришли без предупреждения. Не рыдания. Не истерика. Просто тёплые дорожки по щекам. Она не вытирала их. Пусть текут. Мир треснул, но она не заметила звука. Только тепло на щеках и дыхание дочки, уткнувшейся в её плечо.

– Мамочка, ты чего?

– Всё хорошо, моя принцесса – сказала она, обняв дочку крепче, чем обычно. – Просто я радуюсь, что ты есть у меня.

Дочка положила голову ей на плечо, и в этот момент она почувствовала: может быть, ещё не всё разрушено.


***

Очередная проблема летела со скоростью реактивного лайнера. В буквальном смысле.

За две недели до вылета переводчика не было. Не было его и через неделю. Не помогали ни знакомства, ни доски объявлений, ни сайты в сети, на которых он оставлял заявки. Телефоны молчали. Люди отказывались. Заявки растворялись в узлах и проводах всемирной сети исчезая без следа как заряд батареи.

«Вечно с этой Сибирью что-то не так! Магнитная аномалия какая-то!» – он очередной раз нажал кнопку «отправить» уже без надежды на ответ, мысленно готовясь к неминуемому провалу.

Тишину кабинета нарушал легкий шелест кондиционера и равномерный гул компьютера под столом. «Зачем делать сайты, давать объявления, если потом не отвечать на звонки? Им деньги не нужны? Нормальный заказ. Что сложного то? Всего-лишь нужен переводчик», – думал он, качаясь в кресле и разглядывая белые пыльные квадраты подвесного потолка.

Через два часа раздался телефонный звонок. Незнакомый номер с кодом сибирского региона.

– Слушаю вас, – машинально ответил он.

Приятный женский голос на другом конце линии буквально пропел:

– Здравствуйте! Вы оставляли заявку на нашем сайте. Меня зовут Ирина. Расскажите подробнее, что вам нужно? Какой язык? Какой объем?

– Добрый день! Да, все верно. Нам нужен переводчик на два дня. Языки русский–английский, английский–русский. Устный технический перевод, перевод деловых переговоров. Помощь в проведении запуска и настройки оборудования. У нас партнеры из Эмиратов приезжают. Нужно для них переводить, – торопливо сказал он в трубку, как будто читая рэп.

– Так может быть вам лучше арабский? – поинтересовалась Ирина.

– Было бы неплохо, но наш руководитель почему-то попросил именно английский.

– Слушайте, давайте мы подберем вам специалиста, который говорит и на том, и на том языке, а по месту уже решите. Цена от этого не изменится. Хорошо?

Это предложение вернуло на его лицо улыбку. В нем звучал одновременно вызов и элемент игры. Очередное решение, требующее проявление инициативы и выходящее за рамки четкого задания. Он колебался. С одной стороны, действовать четко по инструкции означало большую вероятность снова наступить на грабли, с другой стороны «арабский» мог сильно спасти положение в случае, если все пойдет не по плану. Тогда вопрос, а что что он, собственно, терял?

– Да, давайте так и сделаем, – сказал он после секундной паузы.

– Отлично! Нам нужны реквизиты для выставления счета. Сможете на этот номер скинуть?

– Да, конечно, – ответил он, чувствуя, как с плеч падает тяжелый груз.

– Хорошо. Тогда ждем от вас реквизиты и ответным сообщением пришлем счет. До свидания! – Ирина положила трубку.

«Вот и ещё одна проблема решилась», – только подумал он, как его телефон снова зазвонил.

«Директор? Ой не до тебя сейчас директор…», – подумал он, натянул наигранную улыбку и произнес:

– Слушаю вас, Игорь Викторович.

– Здравствуйте! А скажите, переводчик-то у нас все-таки будет? – нарочито весело обратился к нему директор. Голос звучал так, словно Игорь Викторович читал вслух инструкцию «Как мотивировать сотрудников за пять минут».

– Будет. Все в порядке. Я нашел специалиста, все как вы просили, – ответил он, пытаясь убедить себя, что ситуация под контролем.

– Смотрите, не разочаруйте меня, – сказал директор и повесил трубку.

«Не разочаруйте меня…, – он хмыкнул, – интересно, а с каких пор ты мной очарован, Игорь Викторович? И главное – чем именно? Моим талантом тушить пожары или умением делать вид, что твои звонки имеют смысл?».

Он посмотрел, на потухший экран. Игорь Викторович явно перечитал какую-то книжку по работе со сложными подчиненными или посмотрел мотивирующий ролик на YouTube. В голове мелькнула мысль: «Главное, чтобы сейчас ничего не сорвалось с этими ребятами из агентства».

Через полчаса снова раздался телефонный звонок.

– Да, Ирина, говорите, – ответил он, увидев уже знакомый код города.

– Да, я только что поговорила с переводчиком… – Начала Ирина.

«Только не это…» – пронеслось в голове, хотя вслух он спросил:

– Все в порядке? Получилось найти специалиста?

– Да, все в порядке. Английский и арабский, только есть одно «но».

– Что такое? – произнес он с явным беспокойством в голосе.

– Меня просят прислать хоть какие-то материалы о компании. Сайт, презентации, хоть что-то? Переводчик хочет заранее иметь представление с чем будет иметь дело.

– Хорошо, – ответил он, – сейчас сделаю, материалы на этот же номер?

– Да, можно на этот номер, можно на почту, – ответила Ирина добавила, – и ждем реквизиты для счета.

«Вот это да!» – отметил он про себя. Все бы так работали – эффективность бизнеса выросла бы в разы. Хотя… Сколько таких энтузиастов он уже видел! Корпоративная система перемалывает всех одинаково. Сначала ты приходишь с идеями что-то улучить и изменить, потом учишься играть по уже существующим правилам, а потом становишься таким же, как и все остальные винтиком в круговой поруке офисного балагана, где не хватает только ряженых, цыган и медведей. Запрос данных о компании напомнил ему самого себя, когда перед важными переговорами он шерстил сеть в поисках информации не только о фирме, но и о руководстве, сотрудниках, их интересах, привычках, ценностях, вдоль и поперек изучая каждый факт, который мог стать козырем.

Он механически приложил файлы к сообщению, добавил ссылку на сайт компании. Очередной день, очередная задача, очередной пункт в чек-листе предстоящей командировки. Когда-то он думал, что сможет изменить эту систему изнутри. Теперь просто делал то, что должен.

Почти к концу рабочего дня пятницы он получил файл со счетом и пояснением, что «счет выставлен из расчета двух рабочих дней и, если будут сверхурочные – их тоже нужно будет оплатить». Также, Ирина просила уточнить, будет ли возможность осуществлять логистику до объекта, где будут переговоры.

«Транспорт организуем. Счет отдал на оплату. Сегодня или в понедельник деньги должны прийти» – отправил он сообщение. Распечатал и отнес счет на оплату.

Кир посмотрел на часы. 17.05. В такое врем вряд ли кто-то ещё оставался в бухгалтерии, но попробовать отнести счет все же стоило. «На крайний случай, в понедельник перешлю по почте или в мессенджер» – думал он, выходя из кабинета и идя в сторону лифта.

Дверь в бухгалтерию оказалась открытой. В дальнем углу опенспейса из-за монитора выглядывала голова. Точнее не вся голова, а только край темных волос, собранных в тугой хвост.

«Юля…, – подумал Кир, – и кого же ты ждешь здесь? Ну не может быть, чтобы просто работала…»

Он подошел к столу, за которым сидела худенькая, невысокая миловидная девушка лет 25. Её точеная фигура, пышная грудь и аккуратная подтянутая попка не оставляла равнодушным никого из мужского коллектива компании, а бебифейс и детский голосок подарили ей негласное прозвище «Мечта поэта». С тех пор, как она пришла в компанию, алфа-самцы буквально сражались за её внимание. Дело доходило до кулачных дуэлей на корпоративах.

– Юленька, и что же вы домой то не идете… Пятница… Лето, – Кир неспеша подошел к девушке и улыбнулся, – все уже покинули корабль, лишь вы продолжаете нести вахту, прикрывая тылы.

– Привет, Кирилл, – её лицо залилось краской, – а может я тебя жду? Вдруг ты спустишься со своих небес и все-таки обратишь на меня внимание?

– Лесть… Но приятно, – Кир театрально нахмурился.

– Правда. Чистая правда, – сказала Юля, пытаясь придать голосу уверенность.

– Юленька, вы сможете передать счет на оплату для подписи главбуху? – Кир протянул распечатку, – она вообще сегодня была?

– Хорошо, передам, – ответила она, хлопая длинными ресницами и поправляя волосы, – у нее там что-то с ребенком. Она же ещё как будто бы в декрете.

– В декрете, но подписи ставит исправно. Удивительная работоспособность для мамы с маленьким ребенком, – Кир повернулся и сделал шаг к выходу.

– Кирилл, а ты уже уходишь? – Юля вопросительно подняла на него огромные глаза, слегка наклонилась в его сторону и прикусила нижнюю губу.

– Юленька, я смотрю на вас и никак не могу понять… Как с такой красотой вы умудряетесь выживать в таком дружном женском коллективе? – Кир слегка прищурился.

Она опустила глаза и еле слышно вздохнула.

– Кир…, – сказала она едва слышно, – я очень хорошо умею ладить с людьми… Почти со всеми…

– Редкий талант… Сколько я здесь работаю, вы – первая девушка с такими внешними данными, кто продержался в компании дольше двух месяцев. Первая среди равных к вам очень благосклонна…

– Я просто не трогаю то, что не мое, – она сделала паузу и многозначительно улыбнулась, – и хорошо делаю свою работу.

– Юленька, дипломатия у вас в крови! – Кир улыбнулся.

– Спасибо… – она смущенно улыбнулась, – Кир, а ты можешь меня до дому отвезти? Мы могли ко мне зайти…

– Юленька, – сказал Кир почти шепотом, – У меня рейс в воскресенье… И, позволю себе напомнить, я – женат и предпочитаю не заводить романы ни на работе, ни вне работы.

– Жаль… а могли бы…, – она поджала губки и мечтательно посмотрела куда-то в сторону, – хорошей командировки.

– Спасибо, – сказал Кир направляясь к выходу, – приятного вечера.

Она вздохнула и мечтательно проводила его взглядом.

Вернувшись в кабинет, Кир достал старый кнопочный мобильник и подключил шнуром к ноутбуку. Включил программу протокола шифрования, которая последнее время стала важнее паспорта, запустил консоль и ввел команду.

«Привет, магистрам черной и белой бухгалтерии», – подумал он, заходя на корпоративный сервер, который находился девятью этажами ниже.

До рейса оставалось менее 48 часов.


## #5

Из состояния полусна его вывел шипящий над головой динамик интеркома: «Дамы и господа, говорит капитан корабля. Наш полет проходит на высоте десять тысяч метров, температура за бортом минус пятьдесят пять градусов. Наш экипаж желает вам приятного полета».

Раздался щелчок и салон самолета снова заполнился равномерным гулом реактивных двигателей.

Буквально через секунду динамик снова щелкнул и из него раздался приятный женский голос старшей бортпроводницы: «Дамы и господа, через несколько минут Вам будут предложены прохладительные напитки, чай, кофе, сэндвичи. На время обслуживания просим вас привести спинки кресел в вертикальное положение и приготовить столики. Благодарим за внимание».

Народ в салоне заметно оживился.

Кир достал бортовой журнал авиакомпании из кармана в сиденье на против. Сколько тысяч миль налетали эти страницы за месяц? Потертая обложка, потрепанные и кое-где загнутые страницы – спасение для тех, кто не знает, чем заняться в полете. Способ убить время? Возможность найти вдохновение?

«Займитесь счастьем» – было написано на обложке. Странная фраза. Как будто счастье – это проект, который можно внести в ежедневник между встречей с клиентом и походом в спортзал. Или может быть, именно так оно и работает?

Кир смотрел через проход на пожилую женщину, которая уже час разгадывала судоку. Её очки с толстыми линзами в роговой оправе со шнурком на концах дужек покоились на самом кончике носа. В её движениях была какая-то отчаянная методичность. Будто каждая решенная головоломка приближала её к чему-то важному. К чему? К пониманию закономерностей жизни? Или просто к следующему номеру журнала?

За стеклом иллюминатора в белом безмолвии минус пятидесяти пяти градусов мелькали редкие всполохи слишком высоко поднявшихся ледяных облаков. Как долго они здесь?

Интересно, а какие облака видели те, кто ушел из его жизни в поисках новой мечты? Забавно, но такие мысли всегда приходят на высоте десяти тысяч метров. Может быть, потому что здесь легче дышать? Или потому, что на авиатрассах мы как будто встречаем призраки тех, кого потеряли?

Половина салона ещё дремала. Кир рассматривал лица. За женщиной в очках сидел мужчина в дорогом костюме. Галстук чуть ослаблен, но даже во сне он старался держать осанку. Тщетно. Его голова то и дело сваливалась, он сползал по креслу, вздрагивал, на мгновенье просыпался, выпрямлялся. Цикл повторялся. Интересно, помнил ли он, как впервые надел костюм? Тот момент, когда ещё можно было выбрать другой путь? Или он из тех счастливчиков, кто никогда не сомневается?

Маркетологи авиакомпании. Что они знают о счастье? Кому они адресуют свое послание? Всем этим людям, застывшим в неудобных креслах и с нетерпением ждущих конца полета? Или только таким, как он – вечно ищущим, вечно сомневающимся?

Он вспомнил слова классика: «Каждая семья несчастлива по-своему…» А как счастлива? Может быть, счастье – это просто умение не замечать трещины в фундаменте? Или искусство возводить мосты там, где остальные упорно строят стены?

Зачем люди создают семьи? Почему бегут от одиночества, как от огня? Что они надеются найти в этом бесконечном беге? Кир посмотрел на свое отражение в иллюминаторе. Оно накладывалось на облака, создавая странный эффект – будто он одновременно здесь и там, внутри и снаружи, думал и смотрел на себя, как сторонний наблюдатель.

Социальные сети, музыка, работа – все эти заплатки внутри себя. Мы затыкаем ими пустоту, как дети зажмуривают глаза и затыкают уши, когда страшно. Они показывают жизни других как нескончаемый праздник. Все счастливы, все успешны, все путешествуют, все любят. А ты сидишь в самолете и думаешь: «Что со мной не так? Почему я не чувствую этого счастья?» Но может быть, настоящий страх не в пустоте, а в том, что мы можем услышать, если наконец замолчим?

Кир посмотрел на соседний ряд. Сладкая парочка. Они целовались при взлете – как будто в последний раз, словно пытались удержать друг друга от падения. Сейчас она спит у него на плече. Её дыхание легкое, поверхностное. Волосы разметались, один локон почти касается экрана его телефона. Он придерживает гаджет неудобно вывернутой рукой, стараясь не потревожить её сон. В этом жесте столько нежности и обреченности одновременно.

«Интересно, они знают, что я наблюдаю за ними? Что их маленькая драма разыгрывается перед невидимым зрителем? Впрочем, разве не все мы актеры в чьих-то историях?» – думал Кирилл.

Рука молодого человека уже затекла. Но он терпит. Ради неё. Или ради себя? Иногда так сложно понять, где заканчивается забота о другом и начинается попытка соответствовать собственным представлениям о любви. Мы все немного заложники собственных представлений о любви, не так ли?

Жертвенность. Какое тяжелое слово. Оно падает на язык как горькое лекарство. Мы проглатываем его каждый день, убеждая себя, что это и есть любовь. Некоторые проживают так целую жизнь – в вечном служении алтарю чужих ожиданий. А может быть и своих страхов.

Девушка пошевелилась во сне. Её парень мгновенно замер, как часовой на посту. Интересно, было бы знать, что ей снится? Может быть, другой полет? Другое плечо? Или тот момент, когда она впервые поняла, что любовь – это не только полет, но и готовность терпеть неудобства чужого плеча?

Мы все немного такие – пытаемся быть удобными. Складываемся, как карманные ножи, пряча острые углы. Боимся, что если не будем достаточно мягкими, достаточно покладистыми – нас перестанут… Что? Любить? Терпеть? Замечать?

Психотравмы детства. Они прорастают в нас как сорняки сквозь асфальт. «Будь хорошим мальчиком», «Не создавай проблем», «Думай о других». Милые фразы с привкусом яда. Родители, которые хотели удобного ребенка, создали удобного взрослого. Послушного. Правильного. Сломанного.

Этот багаж… Мы носим его как невидимый горб. Каждый новый кирпич – новая уступка, новая попытка стать удобнее, незаметнее, лучше. Они врастают в нас, эти кирпичики. Проникают сквозь кожу, срастаются с позвоночником. Попробуй теперь отличить, где кончается твоя боль и начинается чужая забота.

Молодой человек все-таки пошевелил рукой. Осторожно, почти незаметно. Она не проснулась. Только прижалась ближе, словно пытаясь спрятаться от турбулентности, которая ещё даже не началась. Или, может быть, от той, что никогда не закончится?

А может быть ничего из этих мыслей нет? Может, они просто счастливы. Здесь и сейчас. Может быть, иногда затекшая рука – это просто затекшая рука, а не метафора всех наших жертв?

«Но тогда почему так щемит сердце, когда я смотрю на них? Почему в их простой истории мне видится что-то большее – история каждого из нас, застывшего между желанием быть собой и страхом остаться одному?» – размышлял Кирилл.

Самолет слегка качнуло. Где-то в бизнес-классе звякнула посуда. Такой знакомый звук, похожий на тот, когда мама на кухне мыла посуду. Только мамы здесь нет. И кухни тоже. Есть только высота, облака и это странное чувство, что все мы здесь – как бы между прочим. В сущности, так оно и есть. В капсуле времени между счастьем и его пониманием, между тем, кто мы есть, и тем, кем хотели бы стать.

А может быть, именно в этом «между» и прячется настоящее счастье? В этих моментах невесомости, когда перестаешь понимать, где небо, а где земля, где ты настоящий, а где – только отражение в стекле иллюминатора?

Кир пролистал журнал, пытаясь увидеть хоть что-то, что его могло зацепить.

«Займитесь счастьем». Хорошо. Но сначала надо понять, где его искать? Внизу, в суете городов, или здесь, в тишине между облаками? И что делать, если окажется, что оно всё это время было внутри, просто мы на автомате бежали слишком быстро, чтобы это заметить?

Работа. Странное слово. Четыре согласных, две гласных – и целая жизнь между ними. Говорят, она приносит счастье. Ложь. Она приносит деньги, статус, усталость, измотанные нервы и профессиональные деформации. Иногда – смысл жизни. Но счастье? Нет, это что-то другое.

Кир снова посмотрел на безмолвные облака. Глова начинала пульсировать. Он вспомнил про таблетки в боковом кармане сумки. «Жду пять минут…может пройдет» – решил он.

Десять километров пустоты. А сколько этой пустоты было до него настоящего? Снова играть роли? Он летел, чтобы доказывать что-то людям, ценности которых он не разделял, ради целей, в которые не верил. Классическая ловушка: «Найди любимое дело, и тебе не придется работать». Кто это придумал? Наверное, тот же человек, который сказал, что любовь спасет мир. Реальность всегда сложнее, чем кажется.

Проблема не в том, что он не любит свою работу. Проблема была в другом. Он отлично стартовал проекты, но затем монотонность, рамки, регламенты и рутина душили его. Иногда он просто терял интерес и не добегал до «KPI». Чтобы чувствовать себя живым, ему категорически была нужна свобода. Она не давала счастья, но в ней был пространство для маневра. Воздух для полета без ограничений.

«Чем я занимаюсь и где моя свобода?» – этот вопрос отдавался в голове ударами пульса.

Он вспомнил, как на лекциях в университете бородатый седой доцент объяснял теорию эластичности спроса по цене. Рассказывая тему, он упомянул парадокс воды и алмаза. Сейчас эту теорию перевели на язык миллениалов и поколения альфа на примере бутылки воды в самолете.

Две с половиной сотни за то, что внизу стоит от тридцати до пятидесяти. Почему? Потому что платишь не за воду, а за место и время. Вот и он сейчас ощущал себя как та бутылка, только в дешевом баре на окраине города. Не в самолете бизнес-класса, и даже не в пятизвездочном отеле. В баре, где даже музыка звучит так, будто извиняется за свое существование. Но все лучше, чем быть бутылкой в дискаунтере, где нет витрин, и вода стоит в спайках на деревянных паллетах. Там не важно, какая у нее упаковка. Время и место решает.

Время. Точка отсчета. Относительная величина. Он чувствовал, что где-то на развилке жизни уже слишком давно свернул не туда. Предал мечту? Нет, скорее, потерял её координаты в тумане повседневности. А мечтал… О чем? О счастье, конечно. Всегда только о нем. Все мечтают о счастье, разве нет?

Его психолог говорит, что это кризис среднего возраста. Время переосмысления. Но что переосмысливать, если мысли разбегаются, как частицы во вселенной? Работа, о которой многие только мечтают, стабильная зарплата, красивый офис – все стало суррогатом чего-то настоящего, чего он так и не нашел.

«В какой-то из параллельных вселенных, возможно, я счастлив иначе. У меня другая работа. Возможно, другая женщина. А может эта же. Там мы вместе просыпаемся под шум дождя и пьем кофе. Она всегда делает глоток из моей чашки. Ей так нравится. Мой кофе крепкий, горький, она не любит вкус «американо», но все равно делает глоток, потому что можно. Ей можно. Мы сидим за барной стойкой на нашей кухне и строим планы. Но в этой вселенной сейчас я абсолютно один в самолете, и мой единственный собеседник – тишина между мыслями. «Счастлив ли я сейчас? Сейчас определенно – да. Но это счастье эфемерно, как след от самолета в небе. Скоро мы приземлимся, и карета превратится в тыкву. Реальность ворвется в мой тщательно структурированный мир, как непрошеный гость на вечеринку.

Но пока я здесь, пока облака под крылом рисуют картины возможных жизней, я позволяю себе эту маленькую слабость – быть счастливым. Просто так. Без причины. Без оправдания. Потому что иногда даже бутылка воды из дешевого бара может оказаться в самолете» – думал он.

– Сэндвич с курицей или с сыром?

Голос бортпроводницы вывел его из оцепенения. Он посмотрел на девушку в светлой блузке и сером переднике, стоявшую за потертой алюминиевой тележкой, заставленной пакетами с соком и бутылками с водой.

– Вам сэндвич с курицей или сыром? – повторила она.

– С курицей, пожалуйста.

– Чай, кофе, сок?

Кир на мгновенье задумался. До конца полета оставалось от двух до двух с половиной часов. Ему совершенно не хотелось стоять в очереди к единственному туалету в хвостовой части. Нужно было делать выбор. «Ладно, с одной чашки кофе ничего не будет» – решил он:

– Кофе, пожалуйста. Чистый. Без сахара.

– Осторожно, горячо, предупредила его бортпроводница, передавая бумажный стаканчик, обернутый салфеткой, и передвинула тяжелую тележку вперед.

Кир откусил кусок и поморщился. Разбавленный кофе отдавал горечью. Во вкусе чувствовалось пережженное зерно.

Сэндвич в бумажной упаковке как ещё одна уловка маркетологов. Кир знал, что после контакта с жирной пищей такая бумага едет на полигон отходов, а не на переработку. Экономисты авиакомпании все просчитали до копейки, но разве сложно сделать нормальный обед, даже если перелет длится менее пяти часов. Он решил, что в следующий раз обязательно будет заказывать спец питание. Цена вопроса несоизмеримо меньше, чем вред для организма от этого сухого приторного сэндвича, который прилипает к деснам и ещё не известно, что творит в желудке.

Он кое-как дожевал свой бутерброд, запивая бумажный вкус ароматом горелого кофе. Надел наушники и снова посмотрел в иллюминатор.

За стеклом, до самой земли простиралась необъятная даль горных хребтов, похожих на застывшие волны каменного океана. Чуть выше, над линией горизонта, небо растворялось в космической черноте бархатным градиентом – будто сама вселенная приоткрывала свой занавес. Кучевые облака внизу громоздились подобно снежным замкам, их вершины искрились в лучах высокого солнца, а в глубоких расщелинах клубились лиловые тени.

Он вспомнил, как пил кофе со своим другом на семьдесят первом этаже башни «Меркурий» в Сити. За окном, куда хватало глаз, простирался город, похожий на микросхему, где каждый световой сигнал – чья-то жизнь, чья-то проблема, чье-то решение. Денис организовывал слияние двух фармацевтических компаний. Миллиарды долларов, тысячи сотрудников, миллионы пациентов. Одна сделка – и волна изменений прокатывается по жизням людей, которых он никогда не встретит. Инвестиционный банкир. Сколько жизней он спас своим решением?

Деньги – это квитанция за решенные проблемы. Простая формула, которую так сложно принять. Мы привыкли думать о деньгах как о чем-то грязном или магическом, но они – всего лишь мера полезности. Мера того, скольким людям ты помог избавиться от головной боли.

Сколько жизней спасает хирург за операционным столом в свое очередное ночное дежурство? Блестящий ум, золотые руки, годы обучения, ординатура. Он спасает жизни, по одной за операцию. Благородно? Безусловно. Прибыльно? В рамках его личного времени и сил. А теперь посмотрим на трейдера, который за секунды принимает решение вложить миллионы в компанию, разрабатывающую новый метод лечения рака. Его решение может спасти больше жизней, чем хирург спасет за всю карьеру, но он не думает о жизнях. Он просто «раб лампы», а спасенные жизни – всего лишь приятный побочный эффект технического анализа, потому что цена учитывает все.

Создатель приложения для медитации решает проблемы миллионов людей, страдающих от тревоги. Программист, написавший алгоритм для определения рака на ранней стадии, помогает тысячам врачей ставить более точные диагнозы. Менеджер логистической компании оптимизирует маршруты доставки лекарств, делая их доступнее для отдаленных регионов.

Счастье в этой системе – это не состояние, а дисциплина. Не подарок судьбы, а ежедневное решение быть полезным. Ответственность за свои действия и их последствия. Когда ты понимаешь это, перестаешь завидовать чужим доходам. Начинаешь искать способы расширить круг людей, чьи проблемы можешь решить.

Компания, производящая МРТ-оборудование, или наша компания по созданию IT решений? Целая экосистема. Инженеры совершенствуют технологии, маркетологи доносят информацию до клиентов, финансисты находят способы сделать оборудование доступнее, техники обеспечивают бесперебойную работу. Каждый вносит свой вклад в решение глобальной проблемы – сделать мир лучше, быстрее, безопаснее. Только вот с ростом технологий опасностей и ошибок становится все больше.

Деньги текут туда, где решаются проблемы. Как вода всегда находит путь вниз, капитал стремится к тем, кто создает наибольшую ценность для наибольшего числа людей. Это не всегда справедливо в краткосрочной перспективе, но неумолимо верно в долгосрочной.

Спекулянт на бирже? Он перераспределяет капитал от неэффективных решений к эффективным. Учитель в школе? Решает проблему невежества, но в масштабе класса. Создатель онлайн-курсов? Решает ту же проблему, но для миллионов.

В конце дня все сводится к простому вопросу: сколько людей сегодня спали спокойнее благодаря твоим решениям? Сколько проблем ты помог решить? И может быть, в этом и есть секрет счастья – не в погоне за деньгами, а в осознанном выборе быть полезным максимальному числу людей.

Потому что каждый раз, когда ты решаешь чью-то проблему, ты создаешь маленький кусочек счастья. И чем больше таких кусочков, тем богаче становишься – не только деньгами, но и смыслом.

В этой системе координат на первый взгляд все справедливо. Каждый делает свой выбор.

Молодая учительница младших классов сидит допоздна, проверяя тетради. Её руки в красных чернилах, а в голове крутятся мысли о том, сколько картофелин положить в суп, чтобы было что есть завтра и как объяснить дроби Пете, который никак не может их понять. Она формирует будущее общество. И пытается выжить. Её зарплата едва покрывает аренду квартиры.

А в соседнем доме девушка-блогер записывает очередной риллс о том, как правильно делать мейк-ап. Миллион подписчиков, рекламные контракты, доход в десятки раз больше учительского. Какую проблему она решает? На первый взгляд – никакую. Но это иллюзия. Она дает людям то, что им остро необходимо: принятие, уверенность, чувство принадлежности к сообществу. Решает проблему социальной изоляции, неуверенности, потребности в самовыражении. Да, наконец, в развлечении! Делает это для сотен тысяч людей одновременно.

Социальный работник проводит часы с трудным подростком, пытаясь вытащить его из спирали саморазрушения. Спасает одну жизнь за другой. Получает минимальную ставку.

В это же время инфопредприниматель запускает очередной онлайн-курс. Тысячи людей платят за доступ к его знаниям. Он решает проблему доступа к образованию, проблему профессиональной трансформации, проблему поиска себя. Делает это в масштабе, недоступном традиционной системе образования. Его доход в сотни раз превышает зарплату преподавателя университета.

Медсестра в хосписе держит за руку умирающего, даря ему последние минуты человеческого тепла. Бесценный труд, оцененный в минимальных зарплатных единицах.

Параллельно с этим финансовый консультант на YouTube рассказывает о диверсификации активов. Решает проблему финансовой безграмотности, страха перед будущим, неуверенности в завтрашнем дне. Делает это для миллионов зрителей одновременно. Его месячный доход превышает годовой оклад той медсестры.

Это похоже на жестокую шутку системы: чем фундаментальнее проблема, тем меньше за её решение платят. Учителя формируют будущее, социальные работники спасают жизни, медсестры облегчают страдания. Но система вознаграждает не важность решаемой проблемы, а масштаб её решения.

Современные технологии создали парадокс: они позволяют решать менее важные проблемы, но в гигантском масштабе. Блогер-психолог может за один прямой эфир поддержать больше людей, чем психотерапевт за месяц очных консультаций. Инфлюенсер одним постом может повлиять на самооценку тысяч подростков сильнее, чем школьный психолог за год работы.

Это реальность, в которой масштаб решения конкурирует с его глубиной. Где количество часто побеждает качество. Где алгоритмы социальных сетей решают, чья помощь достигнет большей аудитории.

Возможно, решение в балансе. В признании ценности обоих подходов. В понимании, что мир нуждается и в учителях, работающих с конкретными детьми, и в образовательных платформах, достигающих миллионов. В осознании, что цифровой охват не заменит человеческого прикосновения, но может сделать знания и поддержку доступнее для тех, кто в них нуждается.

А, может быть, когда-нибудь мы научимся ценить и оплачивать не только масштаб решения, но и его глубину. Пока же система продолжает вознаграждать тех, кто нашел способ масштабировать свои решения, даже если эти решения всего лишь развлечение.

Одиночный звонок прорезал монотонный гул двигателей. Молодая бортпроводница – темные волосы, собранные в безупречный пучок, улыбка, отточенная перед зеркалом тысячи раз – принесла стакан воды соседу. Профессиональный жест, профессиональная любезность. Вода в бумажном стаканчике.

Девушка на работе. Решает проблемы. Каждый час, каждую минуту. Принести воду, подать плед, успокоить ребенка, помочь пожилой женщине с багажом. Маленькие проблемы, из которых соткано комфортное путешествие других людей. Но что она чувствует, решая чужие головоломки?

Может быть, она мечтала об этом с детства? Романтика полетов, новые города, облака под крыльями самолета. Или это была мечта её матери? «Доченька, это престижная работа. Весь мир увидишь». Сколько таких материнских напутствий превратились в клетки для чужих несбывшихся желаний?

А может, это просто работа. Способ оплачивать счета, содержать квартиру, покупать те самые туфли на высоком каблуке, которые убивают ноги после двенадцатичасового рейса. Брак по расчету с небом, где каждая улыбка – это транзакция. Твоя доброжелательность в обмен на мои деньги.

Она идет по проходу, грациозно балансируя, даже когда салон трясет от легкой турбулентности. Её походка напоминает хождение по канату. Упадет ли она? Или давно научилась держать равновесие между тем, кем хотела быть, и тем, кем стала?

Интересно, о чем она думает, когда самолет пустеет в конце рейса? Когда можно снять эту улыбку и тесные туфли. Считает ли она минуты до конца смены или благодарит судьбу за каждый взлет и посадку? Любит ли она эти моменты тишины между рейсами, когда можно быть собой, а не функцией в форменной одежде?

Или, может быть, она давно поняла то, что многие из нас ищут годами – счастье не в грандиозности решаемых проблем, а в точности их исполнения? В том, как идеально ты наливаешь воду в стакан, как искренне улыбаешься уставшему пассажиру, как профессионально справляешься с турбулентностью – и в небе, и в жизни.

Она уходит в хвостовую часть самолета, унося пустой стаканчик. Ещё одна маленькая проблема решена.

Интересно, есть ли у нее дома фотографии рассветов из кабины пилота? Те моменты, когда солнце встает над облаками, и кажется, что ты прикасаешься к чему-то настоящему. Или только селфи в форме – символ красивой жизни и чьей-то мечты, которую она выбрала. Или которая выбрала ее.

Над головой раздался двойной сигнал, загорелась надпись «Пристегните ремни», а из

динамика послышался голос капитана: «Дамы и господа, мы готовы к снижению. Через несколько минут мы прибываем в аэропорт назначения».

Следом за ним раздался знакомый женский голос: «Дамы и господа, на время снижения вам необходимо занять свои места. Привести спинки кресел и столики в вертикальное положение. Открыть шторки на иллюминаторах. Застегнуть и затянуть ремни безопасности. Убедиться, что все электронные устройства с функцией передачи данных переведены в авиарежим. Убрать ручную кладь и электронные устройства размер которых не позволяет быстро и безопасно разместить их в кармане впереди стоящего кресла. Размесить ручную кладь под сиденье впереди стоящего кресла или на багажную полку. Благодарим за внимание».

Шум двигателей изменился. В салоне отчетливо слышался специфический гул снижения. Пассажиры заметно оживились. Большинство из них заметно нервничали – кто-то вцепился в подлокотники, кто-то торопливо убирал в сумку недочитанную книгу, а молодая мама через проход пыталась отвлечь разволновавшегося малыша.

Кир наблюдал, как бортпроводники методично проходят по салону. Он знал наизусть их чек-лист: проверить фиксацию сервисных тележек, убедиться в готовности аварийного оборудования, проверить режим автоматического открытия дверей при эвакуации. Проверить шторки на иллюминаторах, подлокотники, спинки кресел, багажные полки и ремни безопасности. Все это он видел не один раз.

За стеклом иллюминатора проплывали огромные кучевые облака. Мерцающая звезда стробоскопа на конце винглета то появлялась, то пропадала между плотной пелены.

Самолет плавно накренился, выходя на глиссаду. Кирилл привычно посмотрел в иллюминатор, представляя, как в кабине первый пилот выполняет ювелирную работу с управлением. Сайдстик в левой руке командира чутко отзывался на малейшие движения – чуть вперед для снижения тангажа, едва заметное движение вправо для компенсации бокового ветра. На главном экране стрелки указателя глиссады и курса удерживались точно в центре перекрестия.

Альтиметр неторопливо отсчитывал высоту. Цифры на дисплее сменяли друг друга: 3000… 2800… 2600… На этом этапе захода скорость составляла около 150 узлов. Кир знал, что компьютер поддерживает тяги автоматически, но капитан внимательно контролирует показания, готовый в любой момент взять управление на себя.

Механизация крыла работала безупречно – закрылки последовательно выдвигались в промежуточное, а затем в полное посадочное положение, изменяя геометрию крыла для увеличения подъемной силы на малых скоростях. Предкрылки были также полностью выпущены, обеспечивая дополнительную устойчивость на критических углах атаки.

Знакомое жужжание гидравлики возвестило о начале выпуска шасси. Он улыбнулся, услышав характерный щелчок замков, фиксирующих стойки в выпущенном положении. «Gear down, three green», – мысленно произнес он вместе с первым пилотом стандартную фразу доклада. В кабине пилотов сейчас горели три зеленых индикатора, подтверждающих надежную фиксацию стоек шасси.

«Дамы и господа, мы готовы к посадке и просим вас убедиться, что ваш ремень безопасности застегнут и затянут. Спинка кресла находится в вертикальном положении. Столик убран. Подлокотники опущены. Благодарим за внимание» – снова прозвучал голос из динамика.

Самолет нырнул под огромное кучевое облако и внизу появились первые очертания пригорода или какого-то микрорайона.

«Каждый раз удивляюсь, – подумал Кир, – это не город, это целая эпоха»!

Прямо под крылом проплывали силуэты зданий, дома, улицы. Обычные многоэтажки, но с высоты птичьего полета здания казались какими-то странными.

Из иллюминатора здания выглядели как гигантские обручальные кольца, брошенные на зеленое полотно земли. Два исполинских круга – почти идеальных в своей геометрии, но таких одиноких в своей разобщенности. Кир подумал, что это странная метафора большого города: даже в тесном соседстве его жители остаются разделенными невидимыми стенами. А может, здания были похожи на чашки Петри, где каждый круг как отдельный мир, где под микроскопом времени развивается своя особая культура человеческих судеб. Или как две арены древнего Колизея, где каждый день разыгрываются драмы и комедии обычной жизни.

Пейзаж за стеклом сменился домами стандартной застройки, улицами и дорожными развязками.

Через лобовое стекло кабины пилотов командир воздушного судна видел, как в далеке показались характерные вышки курсоглиссадной системы – автоматики, контролирующей заход на посадку. Створ огней приближающейся взлетно-посадочной полосы становился все шире. «One thousand», – произнес синтетический голос системы предупреждения.

Капитан мягко скорректировал положение сайдстика, выравнивая самолет ровно по полосе. Легкая болтанка заставила лайнер слегка покачнуться, но опытная рука пилота тут же парировала возмущение воздушного потока. «Stabilized», – произнес командир, подтверждая стабилизацию захода на посадку.