# Хочу тебя навсегда

Виктория Королёва

Когда-нибудь ты спросишь: зачем это всё было? А я не смогу ответить, но я точно знаю: это был долгий путь, который я шёл к тебе каждый свой день.

И если у меня появится шанс – в любое время, в любой реальности – я снова и снова выберу тебя. Навсегда.

Я когда-то предал единственную женщину, которая любила меня по-настоящему и поплатился за это.

Когда-нибудь ты спросишь: зачем это всё было? А я не смогу ответить, но я точно знаю: это был долгий путь, который я шёл к тебе, каждый свой день. И чем больше я отдалялся, тем ближе был.

## Глава 1


Артём


Грозовые тучи застилают небо, превращаясь в серый туман вдалеке. Холод кусает кожу, но я практически не чувствую этого. Мой мир – оглох.

Вода продолжает высекать едва заметные линии, дробятся о гранит и стекать вниз. Обрушившийся ливень придавливает к земле под ногами, сгустившийся воздух сдавливает лёгкие до тошноты. Тяжёлые капли с удвоенной силой бьют по поверхности зонта, затихают на краткий миг и снова бьют. Под ногами чёрная каша, такая же чёрная, как и само мероприятие. В воздухе растекается запах сырой земли, венков и пригоршни тлена.

Монотонно, бесконечно, давяще.

Я практически ничего не чувствую, не слышу надрывных всхлипов, причитаний и прочего. Да даже если бы и слышал, ничего от этого не поменялось. Собравшиеся не верят в смерть. Для них, её – нет. В неё никто не верит, пока она не столкнётся с кем-то нос к носу. Деньги, положение, человеческие качества – перед ней все равны.

У него всё было: деньги, власть, возможности, обширные связи в конце концов. А потом, всё это перестало иметь значение… Щелчок, миг, одно короткое мгновение и всё. Мы ничего не сможем забрать с собой… совсем ничего. Раньше не приходилось об этом думать, а сейчас не получается иначе. Мне кажется, я только теперь понял, что важно именно то, что ты оставишь после. Рано или поздно, не важно когда, но мы все будем там, а они: враги, партнёры, соседи, родные, любимые – останутся здесь…

Полтора месяца назад, наивный Артём считал, что после него останется сын…

Вдыхаю, глубже стараясь прогнать накрывающую волну. Это не то место, совсем не то, для таких эмоций. Возможно, я никогда не вытравлю это до конца, не соскребу, не вычерпаю до капли, как бы ни пытался. Засело под ребрами разъедая кислотой и не хочет уходить.

Уля отрывается от моего плеча, подходит к матери, аккуратно опуская подрагивающие ладони на плечи. Отворачиваюсь, не могу смотреть на болезненные глаза матери. Мой отец был уродом, но она всё равно его любила, чтобы он не вытворял, а вытворял он много, слишком много чтобы чаша весов давно перевесила, но мать…

Стискиваю зубы, глуша очередной шторм. Я так часто видел то, что видеть был не должен… вероятно поэтому не умею прощать. Взгляд съезжает с оградки на бесконечные венки, от которых веет ещё большим холодом.

Отец умер внезапно – инфаркт в разгар деловой встречи. Я узнал об этом спустя двадцать минут. Перепуганная секретарша тараторила и сбивалась с одного на другое, а я застыл, смотря в одну точку. Шокирующая новость махом выдрала твёрдую почву под ногами.

Дети хоронят родителей – так правильно, но никто из нас не был готов так скоро это делать. Уму не постижимо. До сих пор не могу поверить.

Мы никогда не были особенно близкими людьми, даже больше – я ненавидел, слишком остро, чтобы хотя бы попытаться выйти на плато тихой злости, но в тоже время, где-то там, глубоко внутри: провернулась боль эхом отдаваясь в голове. Каким бы он ни был, но я совершенно точно его сын… и мне жаль… действительно жаль.

После себя, Ершов Михаил Сергеевич, оставил фирму, детей и пригоршню пепла на выжженой земле. Пять лет назад, сразу после защиты, мне пришлось сильно постараться, чтобы он обратил хоть какое-то должное внимание на мои потуги. Помню, как бесило любое если слово, а ухмылка и подавно. А сейчас… сейчас остаётся сказать: «спасибо». Уйдя в иной мир, отец оставил не маленького мальчика, а человека способного взвалить на себя весь груз ответственности. Мы не пойдём ко дну, мы продолжим дальше, просто без него. Случилось бы это тогда, сразу после окончания института или раньше – я бы ничего не смог, как бы не брызгал слюной в разные стороны. Обделался на месте, как щенок. За это время много чего изменилось, слишком много, я и сам другой, не тот наивный придурок с непомерным эго. Жизнь умеет учить, очень жестоко учит, если ты не понимаешь намёков. Я ничего не понимал: пёр бульдозером, таща собственную твердолобость как стяг. Дебил.

Вода продолжает стекать по венкам на свежий холм земли – придавливая его большим весом. Череда соболезнований, бесполезных заверений в помощи, обещания оказать поддержку. Это никому из нас на хрен не надо, но мы всё равно принимаем. Такие вещи – дань традиции, ничего более.

Я больше не верю в слова – это пыль. То малое количество людей, кому по-настоящему не плевать – молчат. Здесь нет места для громких слов. Я не сказал ни единого.

Отрываю взгляд от земли, наталкиваясь на полные скорби и сожалений ореховые глаза Оли. Она переминается с ноги на ногу, заламывает пальцы, прикусывает губы. Красивая, как и всегда. Ветер подхватывает светлые пряди волос раскидывая в разные стороны, по щекам бегут слёзы, но мне всё равно.

В груди не откликается – ноль эмоций. Ещё два месяца назад, я думал, что люблю её до безумия и обратно. Так и было когда-то… сейчас – нет.

Громкий развод, крики, истерики и мои выкинутые четыре года с человеком, который был этого недостоин. Красивая картинка на обороте оказалась полностью прогнившей, до самых кончиков своих волос.

Отворачиваюсь. Тошнит от неё. Сколько бы не смотрел – тошнит.

– Артём, пойдём, – тихо шепчет Уля, поддевая под локоть.

Подчиняюсь и бросив последний взгляд на могилу молча разворачиваюсь и делаю шаг прочь.

Очень медленно, поддерживая мать, выходим за ворота. Череда желающих соболезновать постепенно рассеивается, оставляя нас троих наедине. Всего трое… Васю оставили дома, мать боится выпускать на улицу, опасаясь возвращения вдруг осознавшей себя любящей мамашей ту самую женщину, с которой отец радостно развлекался до того, как принести Васю домой завёрнутой в одно покрывало. Это было без меня, мать просто вышла с ней навстречу и сказала, что она теперь живёт с нами. Мы знать не знали кто её мать, пока вчера на пороге не появилась местная актриска. Рыдала, заламывала пальцы, просила разрешить ей увидеть ребёнка. Я – запретил.

– Макар вас отвезёт, я приеду позже.

Мать поднимает на меня красные от слёз глаза и кивает, ласково проводя по щеке ладонью. Смотрит на меня, но взгляд дымкой затуманен, она словно не видит, смотрит сквозь.

– Приезжай… пожалуйста, сынок.

Киваю. Я приеду, приеду, потому что это тоже традиция. Что-то навсегда останется вечным.

Сестра бросает полный боли взгляд на мать и садится следом.

Возвращаюсь к машине. Мой водитель – хороший парень, лучший, но говорить с кем-то самое последнее, чего хочется в день похорон отца. Он чувствует и молчит.

– Поехали.

Откидываюсь на сиденье. Внутри пусто, холодно, никак. Дорога кажется бесконечной, слишком долгой, изнуряющей. В какой-то момент бросаю взгляд через окно и просто прошу становится на обочине.

– Прямо тут? – удивляется Олег, включая поворотник.

– Да, жди в машине.

Выхожу на улицу, останавливаю рукой подорвавшихся охранников и не скрываясь, позволяя дождю захлестнуть с головой, пересекаю проезжую часть, игнорируя взбесившегося водителя десятки.

Впереди, среди низеньких деревьев, прямо на противоположной стороне – церковь. Кованые ворота, золотой купол, маленькие окна, черепица, крест, видевший сотни таких дождей и бесчисленное количество прихожан… Я не атеист, но и не глубоко верующий – обычный. Не знаю, что тянет, но нить настолько прочная, что сопротивляться этому желанию, нет сил. Мою жизнь, без предупреждения раскрасили в чёрный и я, не знаю, как примерить внутренний шторм – не справляюсь с этим.

Толкаю тяжёлую деревянную дверь. Тихий скрип, шаг внутрь и сбивающий запах ладана. Внутри встречает полумрак, тусклое свечение лампад, слабый звук молитвенного шёпота, едва уловимое потрескивание свечей.

Задерживаюсь у порога. Церковь – это что-то из раннего детства, я вырос и вернулся, ища умиротворение. Раньше, лет в двадцать, мне ничего из этого было не нужно – совершенно. Да плевать я на это всё хотел, я на многое хотел плевать. Малолетний идиот.

Делаю несколько решительных шагов и обжигаюсь, резко замирая на месте. Пульс сбивается с монотонного ритма, переходя на стремительный бег. Там, напротив одной из икон – она…

Хрупкие плечи, светло-бежевый платок, юбка ниже колен, пиджак, зажжённая свеча в руках, мягкое свечение которой дрожит в полумраке храма. Внутри болезненно скукоживается. Это она… изменившаяся за четыре года, но точно она. Я бы узнал её и через двадцать лет. Всегда.

Застываю в нескольких шагах, смотря за тем, как двигаются губы что-то тихо нашёптывая. Это самое нереальное место, в котором мы могли столкнуться, но мы тут… снова очень близко. Разглядываю как в самый первый раз. Теперь без налёта похоти, конечно, без неё. Я просто смотрю на неё, чувствуя, как нервные клетки разъедает кислотой.

Как ты, малыш? Надеюсь, лучше, чем я…

Плавный шаг вперёд, шелест юбки, треск огня, капля воска и через секунду – свеча навсегда находит свое пристанище. Маленький огонёк вздрагивает, отражаясь в стекле иконы еле заметным мерцанием. Кира смотрит вниз, куда-то на свои руки, сцепленные замком, но как только поднимает подбородок, сталкивается с моим отражением.

Вдох, оцепенение, испуг.

Резкий шаг назад, ладонь прижимается к шее и шок, отразившийся на бледном лице. Моё сердце тоже бьётся, внатяг, тяжело, но всё равно качает кровь… качает её вопреки всему. Я вижу, как радужку затапливает горечь, настолько сильная, что просочившись сквозь пространство, она со всего маха врезается в моё тело. Это физически больно.

Мне жаль. Сейчас особенно жаль.

Нечёткая картинка идёт рябью, но я всё равно продолжаю смотреть. Мы друг для друга – ожившие призраки прошлого. Понимаю и принимаю её реакцию… теперь всё прекрасно понимаю. Моё восприятие вселенной изменилось до неузнаваемости. Этот мир сошёл с ума, задолго до того, как пришлось это осознать. Сначала признать, а потом принять его таким какой он есть.

Вглядываюсь в знакомые глаза. Они такие же красивые, как и были раньше, а может быть стали ещё лучше. И одному Богу известно, почему нас слишком часто сталкивало в тех местах, в которых не должно было столкнуть: сайт знакомств, тот единственный институт, в который пришлось приехать и даже сейчас, спустя время, – в церкви…

Не знаю, как это работает. Мне было хорошо с ней, но правда не в этом. Правда в том, что все наши отношения были просто удобными, а потом, они так же просто мне разонравились. Я допустил ошибку и до последнего не хотел признаваться. Да что там, мне до сих пор сложно признавать собственные промахи. Всегда таким был – этого не исправить. Никогда.

Спустя столько времени – Кажется, я уже могу признать, скрипя зубами, но могу. Нужно быть честным хотя бы с собой, хотя бы иногда. Эта девочка должна была пройти мимо и не обжигаться об меня. Несмотря на всё, делать ей больно мне никогда не хотелось. Но я сделал, и она в полном праве меня ненавидеть – есть за что.

На долгую секунду замирает время, оно останавливается, фиксируя нас с ней на своих местах замедляя все жизнетворные процессы как в нас самих, так и вокруг. Мы смотрим друг на друга как сквозь толщу воды, сквозь время и пространство, сквозь космос, сквозь все миры.

Есть я и она – та милая девочка, сидевшая машине и со слезами на глазах обнимающая мелкого, пищащего кота. Наивная, маленькая, с острыми коленками, в её глазах отражалась нежность… там столько всего было. Я нечего из этого в упор не видел.

Кира медленно вдыхает, пряча затянувшиеся дымкой глаза, смаргивает… а меня закручивает в ворохе нашего с ней прошлого, которого кажется было слишком много. Так много всего было… Ресницы опускаются вниз, поднимаются вверх и в глазах появляется первое чёткое осознание, но как только она моргает второй раз… там уже ничего не остаётся: никакой осязаемой эмоции – пустота. Всего за несколько секунд, она преодолела расстояние в пять лет, а я – нет. Окунаюсь с головой и кажется, начинаю захлёбываться, остро чувствуя отголоски её боли. Ей было больно, по глазам видел… но ничего не сделал. Мне до одури хотелось это всё закончить, хоть как-то… и мы закончили.

– Здравствуй.

Голос отдаётся эхом, разносится по всей голове, отражаясь где-то под самой кожей. Я давно забыл, как нежно звучит её голос, насколько он мягкий.

– Здравствуй, Кир.

Кивает, отворачивается, снова смотрит на икону, что-то шепчет, прикрывая глаза. Вижу это в отражении и не могу прекратить смотреть, я просто не могу сдвинуться с места. Мы давно чужие друг другу люди, и мы плохо расстались. Она не устраивала грандиозного скандала, но эмоции были пудовыми, слишком тяжелые. Возможно поэтому, мне хочется как-то сгладить, пусть через столько лет, но всё равно…

– Не ожидала тебя тут встретить. Сначала не узнала. – тихо шепчет, разворачиваясь ко мне лицом.

Я сам не ожидал.

Мне не хочется об этом говорить, но там в зелёных глазах, в которых искренность перевешивает всю фальшь прогнившего мира – так нужный мне покой. Мне когда-то очень нравилось в ней это… она домашняя, такая какая должна быть женщина. Я это тоже не сразу понял. Всё время хотелось феерии, больше жизни, каких-то движений. Спокойствие казалось скучным, каким-то слишком приземлённым… Вот я и выбрал там, где ярко, на всю катушку, на максимум возможного.

Выбрал не её.

Делаю вдох и честно отвечаю:

– Похороны.

Зрачки обеспокоенно расширяются, на самом дне мелькает испуг и мне ничего не остаётся, как продолжить:

– Отец умер. Хоронили.

– Боже… Артём, мне так жаль. Соболезную.

Киваю, уводя глаза – вот теперь не могу по-другому. Она изменилась, стала более женственной, старше… но в душе какой была, такой и осталась. Хорошая девочка, которая никому, ничего не сделала плохого. Она всегда такая была … Даже сейчас, даже с учётом того, что было, между нами – Кира до самого основания пропиталась сопереживанием. Вот такая… Жаль, что смотрел сквозь пальцы и слишком быстро переключился на то, на что обращать внимание не должен был в принципе. А ещё жаль, что никто так и не смог вставить мозг обратно. Уля попыталась, но разве слушал?! Ничего не слушал… не хотел: слышать, видеть и хоть что-то анализировать. За что, собственно, и поплатился.

– Хочешь поставим свечку за упокой?

Снова встречаемся глазами.

Да как ты выжила, такая…

– Не очень разбираюсь в этом.

Пытаюсь мягко слить, но она улыбается уголками губ, очень грустно, но в тоже время я реагирую совсем не так, как должен был это делать. Я… кажется могу сделать первый свободный вдох. Что-то далёкое, замурованное под толщей грязи, начинает пробиваться маленьким, тёплым свечением. Рядом с ней всегда было светло, не так остро и ярко, как окунулся после… но хорошо. Она в общем, – другая.

Кира кивает, решительно подходит к иконе с квадратным подсвечником рядом, поджигает две свечи, а после протягивает одну из их мне.

– Возьми.

Опускаю взгляд на тонкие пальцы, обхватившие жёлтый воск. Я забыл голос, но точно помню, как пахли её волосы, какие они были мягкие наощупь и как мне хотелось её касаться и защищать… постоянно… Прижать к себе, дождаться того самого момента, когда обнимет в ответ и спокойно выдохнуть. Как же быстро удалось всё переиначить, слишком быстро, чтобы сейчас наше прошлое казалось искренним.

Горечь растекается мёдом по языку, заполняя собой нутро.

– Нужно что-то сказать?

– Можно помолчать.

Капаю воском, креплю свечу напротив иконы и отхожу на шаг назад. Я не умею этого ничего, никогда не делал, но это кажется правильным. Ему, может быть, уже и всё равно, но мне: чуть-чуть легче. Нужно что-то подумать, но даже мысли в голове не клеятся. Их просто развеивает, как бы не старался скрепить во что-то понятное, хотя бы отдалённо похожее на слова прощания. Не смогу простить, слишком много было плохого, да что уж там, я даже последние слова сказать не могу. Не получается. Ломаю себя, стискиваю губы, сжимаю кулаки и не могу. Бьюсь головой о стену и в конечном итоге отступаю обратно в тень. Когда-то – возможно, сейчас – нет.

Вокруг: тихий шёпот, запах ладана, чужие шаги… А меня раскурочивает от правды. Сглатываю и всё-таки говорю, говорю это тому человеку, который когда-то принимал всё то, что я говорил… Пожалуй, она единственная во всём мире, могла просто принимать так как оно есть. Я думал: мы с Олей родственные души, но это оказалось глобальной обманкой. Самой главной ложью в жизни.

– Ненавижу его. Надеюсь, он меня тоже.

Кира бросает короткий взгляд, в котором боли с горочку. Морщусь. Это не тот эффект, и она не должна воспринимать всё настолько всерьёз, особенно мои проблемы, но Кира в очередной раз, так искренне сопереживает, что это трогает. Слишком глубоко трогает. Я верю в её искренность. В свою – нет, в её – да… Она наврала когда-то, но это всё детский лепет по сравнению с тем, что сотворила бывшая жена. Мне есть с чем сравнивать, к сожалению…

– Родители всегда любят своих детей.

– Ты его не знаешь.

Растягивает губы в еле заметной улыбке, не желая спорить, а я спрашиваю:

– А ты почему?

Ресницы опускаются вниз, словно она что-то прячет, а после, посмотрев в глаза, спокойно отвечает:

– Это… это уже привычка.

Киваю. Принимаю этот ответ, в конечном итоге, кто я такой, чтобы в принципе, что-то у неё выяснять.

– Спасибо. – стреляю взглядом в сторону свечи.

Кира не отвечает, отворачивается в который раз, и делает шаг в сторону. Сердце начинает наматывать обороты. Она уходит, а мне, мне хочется остановить. Не знаю… помолчать стоя рядом или ещё что-то, хоть что-то…

Одиночество прекрасная штука, но рано или поздно она тоже сжирает. Я полтора месяца смотрю на четыре стены по вечерам, не понимая, насколько оказался ослеплён блеском стекляшки, умудрившейся получить огранку алмаза.

– У тебя всё хорошо?