# Грусть

Нейролим Нейролим

«Грусть» — короткий нейророман, наполненный тихой тоской и затянутой меланхолией. Школьные коридоры окутаны дымкой, а время растягивается в бесконечность. Химари скользит по этому миру, где каждый миг словно растворяется в призрачном свете, и тяжесть невыразимого чувства лежит в воздухе.

Тишина держалась цепко, будто кто-то выключил звук всего мира.

Обычно школьный двор встречал звонкими голосами, скрипами туфель и рассеянным смехом. Но сегодня утро застыло, как кадр на потёртой плёнке – выцветший, безвременный.


Туман заползал в клены, щипал за щиколотки, обвивал ограду. Солнце едва пробивалось сквозь белёсую завесу, мягко освещая старые ворота.


И в этой немоте – тонкая фигура. Девочка шагала медленно, будто шла не в школу, а сквозь сон, в который больше никто не просыпается. Длинные чёрные волосы цеплялись за воротник, колыхались в воздухе, как водоросли в тихой воде.

Её звали Химари. И каждое утро начиналось так, как будто она была единственным живым человеком в мире.


Туман лежал на школьном дворе, как молчание после сна. Он не был серым – скорее, молочным, с отблесками розового, словно рассвет касался его изнутри, но не торопился пробуждать.

Ворота школы стояли полуоткрытые, тяжёлые, кованые, с облупившейся краской и ржавчиной по краям. Сквозь их изгибы просматривался пустой двор – влажный асфальт, клёны в дымке, безлюдные дорожки, будто вымытые ластиком. Всё вокруг дышало мягкой пустотой, как будто кто-то приглушил яркость мира на одну ступень.

Она появилась не сразу – просто стала частью этого света, как будто вышла из самого тумана.

Химари шла медленно, опустив голову. На ней был тёмно-синий школьный костюм. Чёрные наушники покоились у неё на шее, как странное украшение – не включённые, беззвучные. Её длинные чёрные волосы касались плеч и колыхались при каждом шаге. На лице застыло выражение лёгкой усталости, как у человека, который уже видел этот день раньше.

Она пересекала ворота, как будто входила не в школу, а в воспоминание.

И в этот момент свет стал чуть розовее. Туман затрепетал, будто заметил её присутствие. Всё вокруг замерло – ни звука, ни птиц, ни шагов других учеников. Только она, только утро, только граница между мирами, которую она уже перешла.


В небе висела одна птица словно замерла на миг между прошлым и будущим. Её крылья застынули в полёте, едва шевелясь на лёгком розовато-голубом фоне, где облака растворялись в акварельных разводах.

Воздух был тихим до безмолвия, будто весь мир вокруг погрузился в глубокий сон и забыл дышать. Даже ветер замолчал, и не осталось ни звука, ни движения.

Если бы кто-то посмотрел вверх, он увидел бы эту птицу – яркую точку неподвижности, застывшую между мгновениями, как знак, что время здесь потеряло привычный ход.

Может быть, где-то внизу Химари смотрела на неё – но даже её взгляд не мог нарушить этого волшебного затишья, где всё живое словно растворилось в мягком тумане, сплетённом из света и тишины.


Коридор школы растянулся впереди, окутанный мягким, почти прозрачным туманом. Утренний свет, пробиваясь сквозь широкие окна, струился бледными полосами на холодный кафельный пол. Всё вокруг было приглушённым, словно пространство замедлилось и застыло в полусне.

Тонкая фигура девочки медленно уходила в глубину коридора, превращаясь в силуэт – длинные чёрные волосы спадали ровной линией до середины спины, её тёмно-синий школьный костюм с красной ленточкой едва различим в полумраке. На шее свисали чёрные наушники, словно тихие хранители её одиночества.

Руки свободно свисали вдоль тела, движения были неторопливы и без усилия, будто она плыла сквозь воздух, а не шла по полу. Её шаги не нарушали покоя – звук гулко умирал в тишине коридора, не оставляя следов.

Кажется, этот коридор – не просто путь к классам, а место, где время прячется и растворяется, где прошлое и настоящее встречаются в тумане безмолвия.


Класс двигался в безмолвном хореографии, словно механический балет, где каждый ученик – часть сложного часового механизма, отточенного до совершенства. Тетради раскрывались с идеальной синхронностью, страницы перелистывались одновременно, а головы поворачивались к окну, словно их манила невидимая нить света.

Солнечный свет просачивался сквозь окна слева, отбрасывая длинные, тонкие тени, которые вплетались в ткань времени, создавая зыбкий узор на деревянных партах. Свет и тень играли в молчаливый танец, подчеркивая застывшую точку пространства, где всё было одновременно живым и безжизненным.

В центре этого безмятежного водоворота неподвижности сидела Химари – её бледное лицо отражало лёгкую усталость, а большие тёмные глаза, казалось, уставились в бесконечность, пронзая ту тишину, что висела между движениями одноклассников. На шее болтались чёрные наушники, немые свидетельства её отчуждения.

Она оставалась неподвижной островком в море синхронных волн, её взгляд не следовал за чужим ритмом, а утопал в собственных глубинах, где время растекалось, теряя привычные формы. В этом пространстве, где всё двигалось в унисон, Химари была тенью – замершей, но наполненной невыразимой глубиной, словно перелом света в хрустале застывшего мгновения.


В классе царила тишина, прерываемая лишь тихим скрипом мела по доске. Учитель – старец с усталым лицом, чьи глаза казались прожжёнными долгими годами бессонных дум, медленно выводил большой белый круг. Он не был простым изображением – казалось, будто этот круг жил своей жизнью: слегка мерцал, будто сопротивляясь исчезновению, словно древний символ, вписанный в ткань времени.

Мелкий порошок мела висел в воздухе, мягко рассекая свет, словно тонкий туман воспоминаний и забвения. Парты стояли в идеальном порядке, без единой помарки – словно всё вокруг стремилось сохранить форму, когда сама суть – растворялась.

Химари сидела в первом ряду, неподвижная, с наушниками, свисающими с шеи, и взглядом, уткнутым в этот круг. Она ощущала, как символ медленно опускается над её головой, невидимый и тяжёлый, как нечто неизбежное, без начала и конца, без двери и выхода.

Этот круг словно петля, которая стягивала время, зажимая в себе воспоминания и надежды, превращая всё в бесконечную меланхолию. Он висел надо мной, думала Химари, как чёрная тень на рассвете, не позволяя дышать.

И в этом неподвижном классе, где всё казалось застывшим на грани сна и яви, она впервые почувствовала, что её жизнь лишь линия, закрученная в этом замкнутом пространстве.


Всё в классе застыло – время растекалось, словно густая смола. Девочка перед Химари медленно поворачивала голову, движение было почти нереальным, словно замедленным воспоминанием, вырванным из сна. Её короткие волосы едва касались плеч, а на губах играла пустая улыбка – та самая, что не несёт в себе ни радости, ни печали, а лишь эхо забвения.