# Кеслер

Екатерина Мишина

Марс не даёт второго шанса.

Девять человек. Один шанс построить будущее на чужой планете.

Они верили в науку. Думали, что всё просчитали.

Но не просчитали себя.

Кеслер – человек, который не умеет сдаваться.

И когда рушится не техника, а разум,

когда страх прячется не в темноте, а в самом человеке —

остаётся одно: сохранить что-то человеческое.

Даже если ценой самого дорогого.

Екатерина Мишина


Кеслер


«Иногда в пепле лежит не прах – а семя звезды.


Иногда шаг в бездну – единственный способ стать светом для другого».

Lichtträger.


Пролог


Человеком всегда движет жажда познания. Где бы он ни находился – его тянет исследовать, пробовать, чувствовать. Это не про романтику. Это про тягу раздвигать границы. Про тишину внутри, которую не вмещает даже Вселенная.

Для одних путь – вверх. Для других – вглубь. Но есть и те, кто идут вовне. В немыслимое. Нарушая правила, ломая законы, отвергая границы. Не ради славы. Не ради героизма. А потому, что не могут иначе.

Царство безмолвия и пустоты не ждало людей, но они пришли. И оставили за собой след. Неидеальный. Не величественный. Но – настоящий. Здесь, в тишине, где звук собственного сердца громче слов, человек остается один на один с тем, кто он есть.

В этом и состоит подлинный контакт с неизведанным: оно отзывается исключительно тем, кто не боится услышать правду.


Глава первая


Он бьёт. В челюсть. Левой. В голове гудит звон – знакомый, почти родной. Как в детстве. Как всегда.

Страха нет. Страх сгорает, когда даёшь волю злости – и зверь внутри берет верх над разумом. Естественно, это приходит не в первую драку. И не во вторую. Но при желании – натренировать себя можно быстро. Кастет остался дома. Жаль. Или к лучшему – меньше шансов переборщить. Справлюсь, не впервой.

Хмырь, с которым мы сцепились, выше меня на добрую голову, но, судя по его растерянным движениям, без какой-либо системы, драться ему приходилось не так уж часто.

Я всем корпусом посылаю ему приятный сюрприз – кулаком в правое подреберье, и он складывается пополам. Слабак! Всего-то с пятого удара… Да… теряю я хватку, раньше моментально в толпе взгляд цеплялся за самого опытного.

Хотя…

Разогнувшись, он тут же снизу заряжает мне по грудине и снова лепит в лицо. Сука, кажется, нос сломал. Кровь неукротимым потоком хлещет мне на майку и джинсы.

Не-е-ет. Ещё не время ложиться в грязь. Цепляюсь за куртку обеими руками, подтягиваюсь – и харкаю кровищей ему в лицо. Молча. Смачно. Чтобы запомнил.

Никогда нельзя останавливаться. Никогда. Забудь про боль, забудь про страх и бей что есть мочи, пока в силах двигать руками и ногами. Не надо себя жалеть, успеешь еще – когда будешь зализывать раны. Если ты не идёшь сквозь боль – то уже остался позади.

Так что, бей, даже если в глазах темнеет, а пол пытается подняться вертикально. Бей, пока в сознании, особенно если противник тебя сильнее, выше и более ловок.

Бей!..

Иначе тебя отымеют.


Кажется, он падает. Вместе со мной. Потому что внезапно я оказываюсь на нем, а кто-то крепкими руками обхватывает лодыжки и пытается стянуть мою тушку с груди здоровяка. Нас уже разнимают. Или праздные зеваки, или компания этого придурка.

Напоследок я изо всех сил притягиваю себя как можно ближе к его голове, с мягким хлюпом впечатываюсь лбом в физиономию урода и отпускаю руки.

Так и есть. Сердобольные прохожие увидели потасовку и решили вмешаться. Где же раньше были эти доброхоты, когда тот верзила, что сейчас пытается встать с асфальта, в компании таких же малахольных, отпускал фривольные шуточки в адрес какой-то девчушки?

Всегда так: пока дело не доходит до рукопашной, свидетели молчаливо одобряют любой беспредел.

Хорошо, хоть девчонка уже убежала – умной оказалась.


Темными проулками продвигаюсь в сторону дома. Мягкий свет фонарей, возле которых роятся мелкие мошки и бабочки, теплыми желтыми конусами разделяет улицы на ровные сегменты правильных геометрических рисунков.

Я не люблю урбанистических пейзажей – есть в них что-то напрягающее, тревожное; но сейчас предстающая перед глазами знакомая картинка успокаивает, да и все передряги дня позади, можно расслабиться – до дома остались считаные метры.

Температура спадает, и жар, поднимающийся от плавящегося под солнцем асфальта, доносящий запах раскаленного песка и гудрона, постепенно угасает, становится легче дышать.

Важная деталь – когда у тебя сломан нос.

Чугунная тяжесть стекает в руки и ноги. Голова – как барабан, в который кто-то стучит изнутри костяшками, а желудок противно скрежещет. Надо будет пожрать перед сном. Если хватит сил.

Время еще не позднее, вокруг полно прохожих, но отчего-то мозг отчетливо фиксирует размеренный перестук чужих шагов за спиной. Я не дергаюсь, но автоматически слежу за этим ритмичным звуком.


– Ваша фамилия Кеслер? – раздается сзади ровный, глубокий мужской голос.

– Допустим. А кто спрашивает? – я разворачиваюсь и вижу перед собой довольно симпатичного, крепкого мужчину средних лет, в черном строгом костюме и, почему-то, плаще.

– Меня зовут Джон Мерсер. Я уполномочен пригласить вас в офис нашей компании для беседы. Возьмите визитку, – он протягивает мне маленькую пластиковую карту. – Можете ознакомиться с ней дома. Вам нужна медицинская помощь?

– Нет, спасибо, – отмахиваюсь я. – Справлюсь.

– Хорошо. Тогда, всего доброго! – Он разворачивается и упруго шагает прочь. Вскоре его фигура растворяется в тени безликой улицы.

Стою. Весь день со свинцом в мышцах. В руке – глянцевая дурацкая карта. Что это было, вербовка? Причудливый тип. Плащ еще этот – в жару. Странная встреча. И интересно, как долго он за мной шел…

Когда я оказываюсь дома, единственное, на что меня хватает, это смыть кровь, закинуть вещи в стиральную машину, да упасть на диван и отключиться.


Утром на свежую голову, я первым делом осматриваю визитную карточку. Черная, гладкая, с золотыми буквами – от неё прямо несёт снобизмом. На ней оказывается всего несколько слов: «Корпорация «Гюйгенс». Шестого июня в двадцать часов за вами заедет чёрный Фольксваген, госномер 001. Форма одежды – повседневная».

И это все?! Я верчу пластиковый прямоугольник, но больше нигде ни слова. Хм… Уже сегодня, значит… Интересно, что им нужно, а главное – кому это «им».

О, "Гюйгенс". Святая мечта каждого ботана с первой парты. Огромная корпорация по исследованию космоса стягивала в свое лоно лучшие умы мира. Один сокурсник аж крестился – мол, дядя его туда сразу после окончания университета на стажировку пристроит. Умным – зависть, тупым – легенда.

А последние два года ходят слухи, что Корпорация затевает огромный проект вселенского масштаба, но что это и зачем, конечно же, никто не знает, хотя предположений уйма: и будто строят корабль – с казино, бассейнами и прочей мишурой, и про реабилитацию инвалидов на орбите, и даже про экспедицию на Альфа-Центавра…

Конечно же, все это чушь.

Интересно, от меня-то им что нужно – уборщики закончились? Хорошо, чтобы выяснить, долго ждать не придется.

Из зеркала ванной на меня смотрит страшное опухшее нечто, с жуткими черно-фиолетовыми фингалами вокруг заплывших глаз. Хороший «подарочек» мне оставил тот мастодонт! Недели на две – раньше не пройдет. Забавно, что именно в таком виде я поеду на встречу.

Весь день я валяюсь перед компьютером, прикладывая к лицу компрессы, и к вечеру потихоньку начинают открываться глаза, но вид у меня все равно такой, что хоть детей ходи пугай.

В карточке написано «форма одежды – повседневная»? Ладно. Я достаю из шкафа черные джоггеры, футболку с Nine Inch Nails, и кроссовки – те самые, ещё со вчерашней кровью. Отмываю – не всё. Но в этом даже чувствуется стиль.

Наспех пробежав расческой по волосам, я довольно смотрю в зеркало. Вкупе с лицом, вид у меня если не устрашающий, то как минимум – не подобающий «Гюйгенсу». Посмотрим, оценят ли местные клерки мою иронию.

За минуту до назначенного времени выхожу на крыльцо. Никого. Улица пустынна, и даже редкие прохожие торопятся убраться домой. Может, это подстава. Меня выманивают. Отомстить за что-то. Или, быть может, время пришло. Тогда, почему не вчера, зачем нужен был весь этот маскарад с плащами и карточками?

Но вот раздается тихий шелест шин, и из-за угла выворачивает темный силуэт немецкого автопрома, с почти черными, затонированными стеклами. Остановив машину возле меня, водитель выходит и открывает дверь, приглашающим жестом зазывая занять место на заднем сидении.

Ехать недалеко, всего минут двадцать пять. Легкий джаз. Водитель молчит – уже подарок. Значит – комфорт. Останавливаемся у высоченного здания, которое раньше, почему-то не попадалось на глаза, хотя я знаю все переулки в радиусе часа езды от дома.

Шофер открывает мне дверь и галантно указывает в направлении высокого крыльца из матового стекла, утопленное в теле незнакомого небоскреба.

Внутри оказывается много свежего воздуха, в котором угадывается легкий ненавязчивый аромат шиповника, и света, льющегося со всех сторон. В середине холла, напротив входа, широкая лестница белоснежного мрамора, с деревянными перилами и резными балясинами.

Кресла – как зефир, не имеющий вкуса. Цвет – «бежевый миллионер». Тихо, просторно. Высокие цветы в вазонах по периферии, картины, висящие по стенам… В общем, обстановка почти домашняя.

Если привык жить во дворце.

Сразу у двери, меня встречает гражданин в строгом костюме, точь-в-точь как у вчерашнего. Униформа у них, что ли? Надо было присмотреться к водителю, да я на одежду никогда внимания не обращаю. За исключением нетипичных незнакомцев, как вчера вечером, да сейчас. Гляжу на Костюмчик, и мне думается о высокопарных книгах про дворецких викторианской эпохи – такой у него изысканный вид.

Он жестом предлагает мне следовать за ним и, предусмотрительно нескорым шагом, поднимается по лестнице. На втором этаже оказывается холл, ничуть не меньше нижнего, но отгороженный стеклянными стенами, в которых не сразу найдешь двери.

Освещение здесь достойно пера поэта: окон не наблюдается, а мягкий белый свет, отражённый от светлых же стен и проникающий сквозь стеклянные перегородки, словно исходит из ниоткуда, но создает расслабляющую атмосферу.

В середине зала стоит длинный стол-каре, за которым сидят на мягких белых стульях человек пятьдесят, а во главе, у большого проекционного экрана стоит мой вчерашний знакомый.

Мерсер кивает мне и начинает речь:

– Как вы все знаете, корпорация «Гюйгенс» – полномасштабная организация, с серьезными планами и большими вложениями. Посему для продолжения этой беседы, нам необходимы ваши подписи на бланках договора о неразглашении информации, которую вы сегодня получите. Формуляры лежат перед вами, ручки в органайзерах рядом. Я подожду. Если против подписания документов – прошу выйти. Наши водители отвезут вас.

Я смотрю на бланк – стандартная волокита. «Подмахни бумажку, не болтай. Мы тебя, может, и убьём – но строго по договору». С указанием моего полного имени и всего прочего. Уже интересно – откуда у этой конторы доступ к данным?

Расписываюсь в документе и передаю через сидящего рядом.

Человек семь всё же встают и уходят – по-английски не оглядываясь. Странные люди. Если ты идешь на беседу в «Гюйгенс» и не готовишься к подписанию «пакта о молчании», с тобой явно что-то не так.

Когда двери за ушедшими закрываются, Мерсер нажимает на скрытую кнопку под столом, стены вокруг становятся матовыми, а по полу идет вибрация. Защита от прослушивания. Ну надо же, предусмотрительно.

Джон Мерсер не делает паузы. Декламирует дальше:

– Так как я веду беседу от имени корпорации, то далее буду говорить: «мы». Итак, господа, мы собрали вас всех здесь, чтобы поделиться планами на ближайшее будущее. Ваши кандидатуры были отобраны из тысяч прочих, по критериям, необходимым для новой разработки и воплощения ее в жизнь, таких как: наличие пытливого ума, притягательной внешности, а также отсутствие судимостей.

При словах о внешности, у меня из груди невольно вырывается смешок. Представляю, какой извращенец сейчас мог бы назвать мой вид «притягательным». Из лопнувшей губы, за сутки успевшей чуть покрыться коркой, снова сочится кровь. Мерсер многозначительно смотрит на меня, но вслух не реагирует, продолжает:

– Мы ищем людей, способных спокойно перенести непривычную обстановку, изоляцию и ограниченный в разнообразии рацион. Нам нужны взрослые, состоявшиеся люди, имеющие научные степени, умеющие быстро и ясно мыслить в критической ситуации. Находящиеся в фертильном возрасте, и не имеющих проблем с половым влечением.

Я невольно усмехаюсь: адаптация, выносливость, без проблем с половым влечением – всё как в инструкции к жизнеспособному примату. Половое влечение, говорите? Когда приходится руками снимать напряжение, как сегодня с утра – полагаю, это можно считать нормой.

– Если кратко и емко: мы ищем команду, которая может отправиться с миссией на Марс, – он делает паузу, пережидает, когда уляжется гул удивленных голосов. – Да, мы собираемся колонизировать нашего соседа по Солнечной системе. Нам нужны добровольцы, по пятнадцать человек, поровну – мужчин и женщин. Даем вам неделю на обдумывание и улаживание всех дел. После – вы отправитесь в изолированный лагерь, где пройдете спецподготовку. Через два месяца – корабль вылетает. Помните: это билет в один конец, принимайте решение взвешенно. А теперь я отвечу на ваши вопросы.

Сразу поднимается галдеж. Полста человек наперебой начинают говорить о глупостях, наподобие размера оплаты и прочих привилегиях. Оплата. На Марсе. Серьезно?! И что они собираются там покупать? Газировку с шоколадом, в ближайшем супермаркете?!

Значит, Марс, красный собрат Земли. Вот что за проект, о котором ходит множество домыслов. Колонизация. Кучка незнакомцев, которые поедут в пустыню, где нет воздуха, пищи и привычного образа жизни – плодиться и размножаться. Веселая перспектива.

С другой стороны, а что у меня есть здесь – маленькая арендованная квартирка, с телевизором, который ни разу не включался за последние годы? Одинокие вечера, что я провожу с примочками на лице или в обнимку с очередной книгой на компьютере?

Что мне терять, что меня здесь держит?

Ничего у меня нет.

И никого. А эта поездка… Может, хоть имя мое окажется вписано в историю Земли и летописи первых переселенцев. Все не зря небо коптить. И знания, наконец, пригодятся. Да и люди неглупые туда полетят, значит, не самая плохая компания подберется.

Надо соглашаться. У меня ни корней, ни крыши. Нет ни врагов, ни друзей – только те, кто ещё не предал. Не более, чем тень. Если уж сгорать – то на орбите. Там хоть видно, как это красиво.

Зачем мне они – понятно, но зачем я им? С работы меня уволили, устроив скандал такой, что раскаты его были слышны на весь город. Дружбы не вожу ни с кем – значит, социум мне неинтересен. Какой из меня колонизатор?

Где-то через минут тридцать, когда накал более-менее спадает, я спокойно задаю свой вопрос:

– Почему я? Я – ноль в системе. Без работы. Без тяги к социуму. Без связей. Зачем я вам?

Он слышит. Странно, но мой негромкий голос привлекает внимание Мерсера.

– Кеслер… Вопреки тому, что вас, доктора физико-математических наук, вынудили уйти из университета, о ваших достижениях ходят легенды. Вас уволили, потому что вы были неудобны. А мы ищем неудобных. Гениальных, неуживчивых, бескомпромиссных. Тех, кто не спрашивает разрешения, – его взгляд пронизывает меня насквозь. – Ваше нестандартное мышление, самодисциплина и сверхчувствительность к справедливости «Гюйгенсу» подходит. Для нас Кеслер – незаменимый кандидат. Несмотря на то что подчиняетесь единственно тому, кто сумел заслужить ваше уважение. Надеемся, такой человек у нас найдется. Я удовлетворил ваше любопытство?

– Вполне. А там… Поживем-увидим.


Тринадцатого июня, ровно в восемь утра, возле входной двери меня уже ждет автомобиль, и, спустя двадцать три минуты, я снова поднимаюсь по лестнице в холл уже знакомого здания. Теперь со мной здесь около тридцати волонтеров, может, чуть больше. Человек десять не явились – видимо, не захотела отпускать их мать-Земля.

Похвально, что скажешь.

У меня с собой лишь компактный рюкзак: сменная одежда, носки, запасные кроссовки. Не потому, что всё остальное осталось – так вышло, что больше ничего и нет. За отсутствием нужды, я не покупаю лишнего. Да и живу уже долгое время в съемных квартирах, которых нет желания обставлять и захламлять.

Вокруг собравшихся же весь спектр чемоданной экзальтации, будто вся толпа ожидает отлета в отпуск. Они стоят кучкой. Кто-то уже познакомился. Переговариваются вполголоса, взволнованно оглядывая остальных.

Из боковой двери к нам выходит Мерсер, как всегда прежде – гладко выбрит и бодр. Хорошо поставленным голосом он заявляет:

– Спасибо, что согласились участвовать в нашем проекте, господа! Сейчас на автобусе мы вместе отправимся в лагерь, где будем проходить специальные тренировки, необходимые для предстоящей миссии. Предупреждаю вопрос: да, я лечу с вами, на меня возложена ответственность как за состояние команды, за организацию полета, так и за связь с главным офисом «Гюйгенса».

Значит, и он с нами. Это хорошо. В незнакомой компании лицо, что ты видишь не в первый раз – кажется ближе остальных. Да и располагает к себе Джон Мерсер, что уж говорить. Прямой взгляд, расслабленные плечи, не уходит от ответов…

Мерсер, тем временем, продолжает:

– Отныне все мы будем обращаться друг к другу по фамилии. Команда у нас многонациональная, публика пестрая – так будет удобнее. Одежда вам не нужна, ее выдадут. Спать будем в просторных номерах по шесть человек. Питание – в общей столовой.

По толпе проходит волна недоуменного, даже возмущенного, ропота. Слабый пол, со своими многочисленными чемоданами, наверное, мечтают потрясать мужскую половину блестящими нарядами, а тут новость про выдачу одежды – как такое пережить?

Я стою в стороне, и про себя посмеиваюсь над всей пустой мишурой глупых девичьих увлечений внешними атрибутами. Украшения, тряпки, шпильки – неужели этим, и больше ничем, они надеются завоевывать сердца? И про этих людей было сказано, что те имеют ученые степени?! Хах!

Хотя, если подумать… Может, у них и правда больше в жизни нет ничего, кроме тряпья. Жалко их даже. Почти.

На проезжей части уже стоит высокий двухэтажный автобус, окна которого, как и у корпоративных автомобилей, затонированы наглухо. В нижней его части находится отсек для багажа, в него начинают грузить мириады котомок.

«Затянется это действо до следующего утра, если не до вечера», – вздыхаю я. Залезаю в салон в числе первых, вместе с мужской половиной – более быстрой, менее шумной, и мы терпеливо ждем, пока наши дамы упакуют свой скарб.

В тот же миг, как последняя из нас садится на положенное место, Мерсер подает знак водителю, и мотор, тихо зажурчав, тянет нас в неизвестность. В новую жизнь, если хотите.


Глава вторая


Ехать долго не приходится, я не успеваю устать от дороги – всего часа четыре, включая санитарные остановки. Мы въезжаем в ворота, охраняемые как Форт-Нокс, и оказываемся на территории лагеря. Вываливаясь из душного автобуса, с его гудящим кондиционером, я дышу в полную силу.

Воздух здесь звеняще чистый, напоенный хвоей и морем, кажется, что легкие, в благодарном порыве сейчас разломят реберный каркас и вырвутся навстречу ломящему грудь потоку свежести.

Тренировочным лагерем это место можно назвать лишь условно – скорее, он больше походит на санаторий или больницу. Шестиэтажное здание серого кирпича, окруженное девственным хвойным лесом. К широкому крыльцу с множеством дверей ведут холодные гранитные ступени, а огромные окна наглухо зашторены.

По периметру – высоченный кирпичный же забор, увенчанный колючей проволокой; разорванный лишь контрольно-пропускным пунктом, в котором дежурят хмурые люди в черном, с автоматами на груди.

Мерсер, за всю дорогу не проронивший ни слова, вновь берет командование на себя:

– Сейчас я отведу вас в общие комнаты. Так как нас тридцать восемь человек, а в апартаментах располагаются по шесть, кому-то выпадает занимать отдельное помещение и жить в одиночестве. Желающие есть?

Я поднимаю руку.

– Кеслер. Как я и полагал, – мне чудится, в его взоре одобрение. – Итак, за мной!

Он лихо взбирается по ступеням, а мы, неорганизованной толпой, резво следуем за ним. Распределяемся, как всегда и бывает: «девочки – налево, мальчики – направо». И, конечно, джентльмены помогают дамам с их нескончаемой радугой чемоданов.

Рекреации, в которых располагаются общие спальни, отделяются друг от друга большими решетчатыми дверьми с массивными металлическими замками, каковые, как я скоро убеждаюсь, страшно грохочут на весь корпус, когда их запирают. Наверное, чтобы не вздумали «плодиться и размножаться» раньше времени. Логично.

Я, следуя указаниям – взбираюсь этажом выше, в кабинет, переоборудованный под жилую комнату. В ней все очень аскетично, как я люблю: стоит кровать с тумбочкой, стол со стулом, да одежный шкаф. Туалета, кроме маленькой раковины в углу, не наблюдается. Я вопросительно приподнимаю бровь. Мерсер понимает без слов.

– Удобства – чуть дальше по коридору, налево. Там же душ. Я буду недалеко, через одну дверь. Так что, санузел нам на двоих. Тебя устраивает?

Молча киваю, пожав плечами – что здесь может не устраивать?

– Ну вот и славно. Располагайся. Ужин, – он смотрит на часы, – через сорок три минуты. Сбор внизу, в холле. Всё.

Мерсер аккуратно притворяет за собой дверь, и я слышу тихий звук удаляющихся шагов: идет осваивать территорию.

Я осматриваю свое новое жилище, в котором мне предстоит обитать ближайших два месяца. Стены, насыщенного небесно-голубого оттенка, глянцевый натяжной потолок, люстра – «таблетка», но зато с регулировкой освещенности на пульте.

Шикарно!

На столе простая лампа, две бутылки с водой и стакан. В ящике его я обнаруживаю несколько толстых тетрадей и штук двадцать шариковых ручек. Невольно вспоминаются университетские годы. Шутки ради, достаю тетрадь и вывожу на первой странице: «Мерсер – дурак!»


Когда я спускаюсь на первый этаж, уже все в сборе. Перед нами, слева от входа, открываются двери в столовую, которая вполне тянет на ресторан. Высокие потолки, метра по четыре, пастельных оттенков стены, огромные матовые окна, пропускающие свет, но не любопытный взгляд.

Вышколенные официанты, молчаливо и бесшумно вальсируют по каменному полу у столиков, покрытых белоснежными скатертями и стоящими на них миниатюрными вазочками с цветами. Раздается тихая ненавязчивая джазовая мелодия.

Рассаживаемся за столы по комнатам. Значит, я и здесь вне социума. Или нет. Ближний накрыт на две персоны. Мерсер. Снова. Хм… Ну, не худшая компания.

Официант приближается к моему столику с подносом, мне становится даже неловко – привычнее самостоятельно брать еду у стойки, оплачивать и искать свободное место, а здесь такой сервис! Юноша подходит и вдруг ставит поднос рядом со мной.

Оказывается, это и не поднос вовсе, а тарелка с жареной картошкой, рыбой в грибном соусе и разложенным сбоку салатом из свежей зелени и овощей. Ну и ужин. Что же они, все время так кормить будут? Тогда никакой корабль нас никуда не повезет – команда растолстеет и станет неподъемной.

Утыкаюсь носом в еду, но вскоре слышу над ухом ставший уже знакомым голос:

– Кеслер, если тебе комфортнее, когда рядом никого, пересяду.

Я чуть не поперхиваюсь от такого начала разговора, но отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

– Не беспокойся. Ты мне не мешаешь.

– Вот и хорошо, – он садится на стул рядом и около минуты пристально на меня смотрит, словно не решается что-то сказать. Потом все же выдает, – Что ты думаешь о команде?

Я поднимаю на него взгляд, но тот его выдерживает, и без напряжения ждет ответа. Прикидываю, насколько откровенно можно говорить с представителем Корпорации, но решаю, что ничего серьезного за своевольность в суждениях они мне сделать не смогут.

Со вздохом откладываю вилку, сплетаю пальцы в замок, опираюсь на их костяшки подбородком и отвечаю:

– Что ты хочешь услышать, что они все – бравые ребята, или правду?

– Про бравых ребят это здорово, конечно, но хотелось бы непредвзятого мнения, – в уголке рта его играет улыбка.

– Да, разбегутся они, Мерсер. Текучка начнётся завтра. Эти глаза – не умеют вдолгую. Это не команда. Это витрина. И стекло уже трескается.

– Даже так?! А поподробнее можешь? – Он заинтересованно придвигается ближе.

– Ну, смотри: первый столик у окна. Дамочка в красном сбежит ещё на этой неделе. За ней потянется та, что сидит рядом, в уродливой повязке на голове…

– Почему? Откуда такие выводы?

– А ты туфли ее видел? Серьезный человек, уезжающий в никуда, станет переодеваться к ужину в красное платье и десятисантиметровые шпильки? Вот! А новоиспеченная подруга ей в рот смотрит всю дорогу. Та для нее – настоящий авторитет.

– Логично. А дальше?

– Второй столик. Мужик с чересчур аккуратной бородкой. Точно, прямо перед отъездом марафет наводил. Туда же. С ним, а может, и раньше, свалит тот, что от него слева, через одного, сидит. Видишь, что у него из кармана рубашки торчит?

– Ручка?

– Градусник. Всегда с собой. Значит – он уже болеет. Не телом, но страхом. Ипохондрик хренов.

– Хороший глаз.

– Спасибо, – я подхватываю вилку и продолжаю есть.

– И много потенциальных дезертиров твой глаз насчитал?

Мерсер снова выдерживает то, как я смотрю на него.

– Больше двадцати. Кто-то сразу, кто-то позже. Похоже, «Гюйгенсу» придется набирать еще одну команду.

– Не придется.

Взгляд, приподнятая бровь…

Понял.

– Знаешь, сколько понадобилось женщин, пару десятков тысяч лет назад, чтобы заселить Америку индейцами? – серьезно спрашивает он.

– Если я не изменяю своей памяти – шесть.

– Правильно. Наша цель не так масштабна. Мы не заселяем планету, а создаем жизнеспособную колонию, что будет существовать на протяжении сотни лет, поддерживая работу по производству атмосферы привезенных и собранных нами агрегатов. Уже после будет массовое переселение.

На секунду я перестаю жевать. Космический корабль. Важен каждый килограмм. Средний мужчина весит около восьмидесяти, женщина – примерно шестьдесят. Почему мне это раньше в голову не пришло?

– И на сколько человек расчет?

– Улавливаешь, – он снова бросает довольный взгляд. – Восемь. Максимум – десять. Включая нас с тобой.

В груди тепло щекотнуло. Что же – уже решено, что я точно не побегу обратно в съемную квартирку на цокольном этаже? Черт, а ведь приятно!

– Значит, из этих гавриков, останется около шести – восьми? – Я свежим взглядом окидываю соседей и бросаю Мерсеру: – Вон тот, за третьим, с щетиной и в желтой поло – держу пари, что останется до конца.

– Согласен. Его зовут Стоун. Он расслаблен, смотрит прямо. Руки бы не распускал – был бы хорош.

– Успокоим, не привыкать, – позволяю я себе невеселую усмешку, – и не таких одергивали.

Мерсер коротко хохотнул, похлопал меня по плечу и встал:

– Минуту внимания, господа! – взгляды обращаются к нему, с нескрываемым любопытством. – С сегодняшнего дня вам запрещено пользоваться любыми гаджетами, включая самые мелкие и простые. К тому же здесь заглушаются любые диапазоны сигналов связи, да и нет интернета. Напоминаю, что вы все подписали акт о сохранении тайны происходящего с вами. Любая попытка передачи информации будет строго пресекаться, а нарушение непреложно приведет к наказанию. У вас было время попрощаться с близкими и передать дела.

Зал наполняется гулом недовольных голосов, раздосадованно цедящих разочарованные фразы и короткие ругательства.

– Отныне мы будем жить по строгому расписанию, распечатанному для каждого, и висящему на стенах, в изголовьях кроватей. Завтра вы получите по спортивному костюму, набору исподнего, обуви и предметов личной гигиены. Ваши вещи мы заберем и поместим в специальное хранилище, под замок. Вы свободные люди, вы вправе распоряжаться своими вещами и временем, но сугубо за пределами лагеря. В любой момент, по первой просьбе, вы получите свое имущество обратно, но исключительно вкупе с билетом домой.

Какое доброе, теплое слово: «домой». Это там, где тебя ждут, горит свет в окне, лучом путеводной звезды указывая дорогу. Там пахнет хлебом, уютом и безопасностью. И не страшно повернуться спиной. Входишь, а кто-то, уже спешит к порогу, чтобы тебя обнять…

У меня никогда не было своего дома, лишь угол, где можно лечь и вполглаза поспать. Не нашлось кому ждать, да и кого – тоже. Теперь, с нашей миссией, я вряд ли приобрету свой дом, с его светом. Видимо, судьба у меня такая – быть бродягой. Аутсайдером.

Уродом…

Выживание – это не сила. Это привычка к одиночеству. К тишине, где никто не зовёт по имени.


Я возвращаюсь в свою келью и, первым делом, берусь изучать расписание. День начинается в шесть с медосмотра, затем зарядка, гигиена, завтрак. Потом – лекции, обед, короткий перерыв, тренажёры и бассейн.

Вместо них, раз в неделю – полет на самолете: тренировка в невесомости. После физических упражнений – ужин да просмотр образовательных фильмов. Неплохо. С таким расписанием, здесь настоящий курорт – разница лишь в изоляции.

Первая ночь подарила мне бессонницу. Когда ты никак не можешь уснуть, нет смысла валяться в постели – я встаю и иду умыть лицо. Из отражения зеркала на меня смотрит уставший человек – я выгляжу лет на десять старше своего возраста. Синяки, конечно же, хоть посветлели за эту неделю, да красоты тоже не добавляют, но главным образом дело в глазах.

Я в одиночестве, дверь заперта, а взгляд остался настороженным, диким. Как там говорят – взгляд волка? Мне он не по душе. Теперь я понимаю, почему окружающие стараются не смотреть мне в лицо.

Мне бы тоже не хотелось.

Отвратительное зрелище.

Снова думаю о Мерсере, – его не смущает эта дикость в зрачках. Хороший, сильный мужик, с таким, верно, не страшно и в бой…


Просыпаюсь я за пять минут до будильника. Старая привычка – надежный внутренний хронометр. Лежу, бездумно пялюсь на потолок, настраиваюсь на новый режим. Хорошо, когда после пробуждения есть эти пять минут времени для себя. Очень помогает правильному настрою на весь день, да и поваляться перед стартом полезно для нервов.

Внезапно в комнате раздается музыка. Сначала тихо, но по нарастающей становится громче и громче. Я ищу глазами динамик, но никак не могу его найти, хоть мебели здесь немного. Интересно, микрофоны к скрытым динамикам тоже прилагаются?

Первый день, как правило, срабатывает катализатором. Именно в самый первые сутки тебе становится ясно – хочешь ли ты находиться здесь и сейчас.

Для меня неприятным всегда является предстоящее общение с толпой; но отдельная комната, да даже целый этаж, плюс столик в столовой, что делю с одним человеком, стали ключевыми, чтобы почувствовать себя комфортно.

На медосмотре с лишними разговорами никто не пристает, зарядка проходит тоже практически в молчании – еще не проснувшийся народ редко склонен к болтовне. Умываться я сбегаю снова в свой угол, так что, к завтраку настроение мое уже оптимистично и приподнято.

Мерсер появляется в столовой почти одновременно со мной. Не говоря лишнего слова, кивает и неожиданно протягивает мне руку. Я пожимаю ее и снова приятно удивляюсь: рукопожатие у него крепкое, без чрезмерного давления, уверенное, рука теплая, сухая и надежная.

Нам подают еду, и я без лишних церемоний приступаю. Через некоторое время подсознание доносит до меня еще одно непривычное ощущение: рядом со мной тихо.

Ненавижу жрущих людей, вернее, звуки, которые они при этом издают. Хлюпают, чавкают, причмокивают… Меня буквально трясет от всего этого шума, но сейчас я чувствую себя совершенно спокойно, и это приводит меня в замешательство.

Я незаметно наблюдаю за Мерсером. Он пользуется приборами правильно, легко, аккуратно, отправляя в рот небольшие порции еды, и это выходит у него совершенно естественно и гармонично.

Научить бы все человечество правильно есть – может, мир стал бы лучше.

Не таким раздражающим.

Лекции не приносят для меня ничего нового – всю жизнь мне приходится что-то читать. В детстве книги были моим убежищем от реальности, а сейчас это уже, скорее привычка. Мозг не любит сидеть без работы, поэтому постоянно требует подпитки новой информацией, без нее я чувствую себя словно без одежды.

А вот тренажеры дарят целый фейерверк новых ощущений. Наверное, их можно сравнить с большими аттракционами в парке развлечений. Наверное. Мне никогда не доводилось бывать в таких парках, а сейчас я уже и не стремлюсь пробовать подобное.

После ужина нас отпускают по комнатам, в виде исключения – все же, первый день. Я заваливаюсь на кровать и лежу в тишине, пялясь в потолок. Мысли постоянно возвращают меня к Мерсеру. И лишь когда я провожу анализ прошедших часов, оказывается, не замечаю, как постоянно наблюдаю за ним.

Мне хочется стать как Мерсер: большой, сильный, ловкий… Или быть с ним друзьями. Мне это не свойственно, я избегаю людей, мне не нравится социум, меня не привлекает перспектива с кем-то находиться в постоянном общении. Не хочу праздников, совместных посиделок, ничего.

Но его близость меня не отталкивает, даже, наоборот – тянет находиться рядом.

Неужели так и рождается дружба?

Воспоминания волной цунами захлестывают меня, я пытаюсь от них отмахнуться, но поздно – мозг подсовывает кадры из прошлого, как черно-белый фильм на дергающемся экране.

Там у меня есть друг. Маленький песик, по имени Рэкс. Он совсем несмышленыш, с шелковой черной шерсткой и большими темно-карими умными глазами. У него широкие лапы, обещающие стать могучими лапищами, как у волкодава.

И это единственное существо, радующееся моему появлению.

Когда я прихожу домой, он весело подпрыгивает, вставая на задние лапки, облизывает мне лицо и просится, чтобы его взяли на ручки, забавно виляя хвостом. Мне кажется, что этот хвостик рано или поздно оторвется от такого колыхания, но Рэксу все равно, он и не замечает его движений.

Мы ходим гулять, и это самое счастливое время для нас обоих. Играем, вместе бегаем, в конце концов, наслаждаемся тем, что никто рядом не кричит. Я стараюсь гулять как можно дольше, и мне никогда не хочется идти домой, потому и оттягиваю момент возвращения.

Отчим приходит в ярость, если видит щенка, поэтому я всякий раз запираю его в клетку, когда собираюсь в школу. В остальное время, он всегда рядом со мной, смотрит своими черносмородиновыми бусинами и словно бы все понимает, каждое слово, а когда мы с ним готовимся спать, то ложится мордочкой к моему лицу и сопит, уткнувшись в щеку влажным холодным носом.

В тот день я возвращаюсь из школы и не вижу своего друга. Отчим пьян, как всегда, и зол больше обычного. На мой вопрос, где Рэкс, он сплевывает себе под ноги и злобно шипит:

– Твоя сраная дворняга вылезла из клетки и сожрала мою тапку! Я предупреждал, и не раз, что не стану терпеть эту беспородную тварь, если она не будет себя нормально вести! Убери шваль, иначе я ее убью!

Я зову, но Рэкс не откликается.

Его нигде нет.

Смотрю везде, заглядываю в каждый угол, ищу минут десять, прежде чем натыкаюсь на забившейся под кресло пушистый комочек. Его крохотный носик порван, из губ сочится кровь, а когда я пытаюсь взять его на руки, он не дает дотронуться до передней правой лапы – похоже, та сломана.

Тогда я ложусь прямо на пол рядом и глажу малыша по голове, а он тихонько поскуливает. У меня не получается дальше сдерживаться, и я начинаю плакать навзрыд. Отчима это злит еще больше:

– Если ты будешь здесь трагедию устраивать из-за того, что какую-то дрянь наказали, и, между прочим, за дело, то я вообще ее прибью, слышишь?! А ну, заткнись!

Но мне не остановиться, рыдания прорываются помимо воли. Рэкс – мой единственный настоящий друг, и при взгляде на него мне становится почти физически больно.

Отчим рывком в два шага преодолевает разделявшее нас расстояние, и тяжелый его рабочий ботинок опускается на голову Рэкса. Маленький череп трескается, расползается с хрустом на осколки и вокруг начинает растекаться его содержимое.

Горе…

Страшное, давящее со всех сторон горе обрушивается на меня, тогда еще маленького ребенка… Крик ужаса, зародившийся было в груди, застревает в сжавшемся горле, тает под тяжестью скорби и боли. Я лишь беззвучно открываю рот, но не могу издать ни звука.

Грудь щемит с такой силой, что не сделать и вдоха. Перед глазами плывут красные круги и появляется рябь. Хочется заплакать, закричать, и бить, бить кулаками землю…

– Убери за собой, – бросает отчим, уходя в свою комнату – чтобы я этого через пять минут не видел, а то сделаю с тобой то же самое!

Так, внутри меня что-то сломалось.

Теперь я знаю, что значит ненавидеть по-настоящему. Я клянусь себе, что никогда этого отчиму не прощу, и никогда не забуду. Клянусь себе, что отомщу, чего бы это мне ни стоило…

И больше я никогда не заведу друга…


Дни сменяются с идеальным ритмом, как шестеренки в часах. Тик – день прошел. Так – еще один. Лекторы проводят занятия с энтузиазмом, которому можно позавидовать. Конечно же, их увлеченность напрямую отражается в материале, что нам преподают.

Информация новая. Интересная. Впервые – что-то, чего я не знаю. Записи стараюсь вести аккуратно, но никак не получается. Картинки на полях у меня, кажется, были с самого начала, еще со школьных лет, но чувствовать неловкость не приходится – никто записи не проверяет, мы делаем их для себя.

Участники понемногу отсеиваются, отправляются домой. Занятно было наблюдать, как первыми сбежали те, о ком мы говорили с Мерсером еще в вечер прибытия.

Меня сторонятся. Я не стремлюсь заводить знакомств, по большей части молчу, да и комната отдельная не располагает к нарушению моих личных границ.

Такие условия мне более чем комфортны – толпа для меня всегда безлика, я не запоминаю лиц и имен, но отмечаю лишь тех, кто чем-то выделяется. Первым таким оказывается Стоун – двухметровый бугай, с кулачищами, величиной с пивную кружку и речью мастодонта.

Он действительно очень высокий, больше двух метров, плюс косая сажень в плечах. Коротко стриженный ежик волос, синие глаза. Он мог бы показаться симпатичным, если бы не открывал свой грязный тонкогубый рот.

Наша дебютная тренировка на самолете запланирована на сегодня, прошло неполных три недели пребывания в лагере. Раньше мне не доводилось летать – разве что во сне – я нервничаю и оттого стремлюсь быть в первых рядах.

Вперед остальных сажусь в автобус, везущий нас к аэродрому, затем раньше всех оказываюсь у выхода к самолету, взбираюсь в него и устраиваюсь на положенном месте.

Но напряжение на всяком человеке сказывается по-разному, Стоун, по всей видимости, так сильно перенервничал, что старается своими замечаниями задеть каждого, кто оказывается неподалеку.

Пока его шутки носят безобидный характер – я молчу, но когда он распоясывается так сильно, что у какой-то девушки, худенькой и рыжей, на глазах выступают слезы, то не выдерживаю:

– Язык свой попридержи, парень. А то ведь его и укоротить недолго.

– О, у Кеслер голос прорезался! – искривив рот в насмешливой улыбке, он двигается в мою сторону, – и как же ты мне его укоротить собираешься? Мамочке пожалуешься, да? Ой, боюсь, боюсь!

Я вскакиваю и принимаю низкую стойку – самую эффективную против таких вот шкафов, но сзади Стоуна уже схватил за плечо Мерсер:

– Прекратить! – Громкий рык нашего лидера заглушает рокот голосов команды, – Любая драка, тычок, пинок – и вы выбываете из программы. Всем ясно? Следите за своим поведением и не забывайте, что я все вижу и слышу. Стоун, если продолжишь в том же духе, заработаешь еще и штраф! Кеслер, выдохни… По местам!

Возвращаюсь к своему сиденью и замечаю, как сквозь толпу протискивается та самая девчонка с копной огненных волос, что так остро отреагировала на выпад Стоуна. Она бухается рядом со мной и протягивает свою маленькую, белую ладошку:

– Спасибо тебе, Кеслер! – я стараюсь не смять в кисти ее хрупкие тонкие пальчики, что все еще слегка подрагивают – меня зовут МакГилл, буду врачом в команде. Здорово ты его, а! Такой огромный, наглый, а тебя, по-моему, испугался. Как это тебе удается?

– Опыт, сын ошибок трудных, – говорю, стараясь дышать ровно, чтобы унять адреналиновые искры в ногах.

– Вот бы и мне так научиться! – восхищенный блеск зеленых глаз меня отчего-то трогает.

– Главное, дать понять, что ты серьезен. Ну, то есть, серьезна. Дальше уже дело техники: дыши глубоко, расслабься и выдерживай взгляд, не юли. В большинстве случаев трепачи отвалят.

– А если нет?

– Тогда бей по уязвимым местам – горло, печень… Ты врач, без меня знаешь. Не останавливаясь. До самого последнего, пока не поймешь, что победила. Ну и готовься к тому, что лицо подпортят. Поначалу страшно, конечно… А вообще, лучшая драка – та, которой не было, как говорил Сунь Цзы.

Я замечаю, что самолет начинает двигаться, и жестом показываю МакГилл на иллюминатор. Та сразу подбирается, сосредотачивается. Я тоже отбрасываю все ненужные мысли и готовлюсь к новым ощущениям.

Железная птица набирает скорость и все быстрее и быстрее движется по взлетной полосе. Наконец, мы отрываемся от земли, и я чувствую легкую перегрузку, как в скоростном лифте небоскреба.

Для тренировок с имитацией отсутствия гравитации самолет оборудован совсем не так, как обычный, что показывают по телевидению, для простых пассажиров. Внутри расчищенное пространство, вместо рядов кресел, а мы сидим по периметру салона и ждем начала невесомости.

Чтобы этого добиться, наша железная птица поднимается, достигая пика высоты, а после – выключаются двигатели, и многотонная махина летит вниз. Контролируемо, конечно. Вот, в эти мгновения свободного падения у нас внутри огромного корпуса и возникает невесомость.

Затем снова вверх, с малыми перегрузками, и снова вниз, позволяя ощутить всю прелесть состояния в безгравитационном пространстве. Хоть такие необычные моменты и похожи на аттракцион с каруселями, но все же, мы на работе. А потому каждый из нас предельно сосредоточен.


Когда я добираюсь до кровати, сил не хватает даже на то, чтобы почистить зубы. Я падаю на матрас, перед глазами тотчас начинают кружить мерцающие пятна, и без перехода, я забываюсь глубоким сном, не дарящим сновидений.

Теперь, со дня нашего первого полета, встречая меня, МакГилл машет рукой, приветливо улыбаясь. Непривычное, но приятное чувство. Наверное, из-за него люди и общаются друг с другом так охотно.

Рядом с нашей рыжеволосой врачом, я часто замечаю смуглую брюнетку с длинными, стройными ногами, которых не скрыть даже за бесформенными спортивными брюками.

Похоже, сдружились девчонки.

Почти сразу и смуглянка начинает мне махать, как ее подруга, но обе они специально ко мне не подходят – видимо, уже уловили, что я не тянусь в социум, и пустые разговоры мне неинтересны.

Однажды мы, все же сталкиваемся с темноволосой в холле перед дверьми столовой.

– Привет! – улыбается она. Улыбка ее открытая и даже красивая. – Нас не представили, я Торез.

– Очень приятно! Кеслер. – протягиваю руку, – Физик. Точнее, физик-ядерщик. А ты чем здесь занимаешься?

– О, я биолог. Хотя больше спец по миру растений, чем животных. Сюда приехала для того, чтобы зародить атмосферу со своими «подопечными».

– Тогда понятно, почему я часто вижу вас с МакГилл вместе. Биология и медицина очень тесно связаны, много тем для беседы.

– Да, нам точно всегда есть о чем поговорить. У больных и овощей много общего.

– А еще, и те и другие – зеленого цвета, – улыбаюсь я.

Она смеется. Возле уголков ее чернющих глаз появляются крохотные морщинки, что смотрятся очень мило, вкупе с внешностью, напоминающей об индейцах Чероки.

Тут за хрупкой фигуркой Торез выростает огромная тень силуэта Стоуна.

– Что, Кеслер, пару себе уже подбираешь? – Ухмыляясь, спрашивает он.

– Конечно, Стоун. Тем более что это не проблема, на твоем-то фоне, – Я вскидываю подбородок и чуть прикрываю веки, так со стороны кажется, будто я смотрю на него сверху вниз.

– Не дерзи мне, мелочь!

– Какая заученная фраза! Всегда нападаешь исключительно на тех, кто тебя ниже и слабее?

Он отодвигает Торез рукой в сторону, и в один большой шаг, оказывается со мной лицом к лицу.

– Я сказал: не дерзи мне, Кеслер! Или у тебя зубы лишние?!

– Давай. Давай, Стоун, – шиплю я в его наглую морду, – ударь меня, это же так легко! Купи себе билет в один конец!

Несколько секунд он все еще нависает надо мной, но потом, выдохнув, неохотно отстраняется и уходит в сторону, цедя нечленораздельные ругательства сквозь зубы. А еще через минуту, нас уже приглашают к завтраку.

Мерсер сегодня немногословен и хмур, после трапезы быстро встает из-за стола, благодарит и ретируется. Его поведение становится понятным, когда я выхожу в холл и вижу его вместе со Стоуном, направляющимися вдвоем к кабинету психолога.

Да, к нашему здоровью здесь подходят комплексно, есть, кажется, специалисты всех направлений. Психология в их числе. За нашим душевным состоянием и следит сам Джон Мерсер, занимая кабинет на первом этаже.

В него-то он сейчас и ведет поникшего Стоуна.


Следующая тренировка в невесомости предполагает работу вдвоем. Пары формируются по местам – с тем, кто рядом в салоне. Мне достается Влахос, наш специалист по программному обеспечению.

Тот огромен и могуч, но в глазах читается добродушие и мягкость. Я вижу, как он старается быть осторожным и случайно не навредить мне, потому говорю:

– Я не хрупкая снежинка, напарник. Расслабься и сосредоточься на работе.

– Так, я же тебе что-нибудь сломаю!

– Сломаешь – починим, а то еще и новую программу мне пропишешь, пока чинить будешь. Например, умение петь или надувать носом шары из жвачки.

Он смеется. Влахос мне напоминает Джона Коффи, такой же ясный взгляд, та же осторожность в обращении. Но Коффи в книге был чернокожим, а Влахос европеоид, хотя и чуть смуглый.

Судя по фамилии, волосы цвета воронова крыла, загорелая кожа и бархатные карие глаза досталась ему от греческих предков. Этакий олимпийский полубог, вроде Геракла.

Я замечаю, что этот плюшевый двухметровый медведь все время с беспокойством поглядывает куда-то в сторону. Отслеживаю направление его взгляда и вижу крошечную кукольную фигуру девушки, похожей на китаянку.

Она в паре с каким-то улыбчивым парнем, который держит ее за руки и все время что-то говорит, отчего она еле сдерживается, чтобы не расхохотаться.

– Она тебе нравится?

– Кто? – Влахос смущенно хлопает глазами, будто его застали врасплох.

– Та девушка, на которую ты все смотришь. Нравится?

– Ну как… Она красивая…

Здоровяк заметно краснеет и опускает взгляд. Наверное, я опять веду себя бестактно с новым знакомым, но по-другому – так уж сложилось – не умею.

– Скажи ей об этом.

– Я не знаю, что сказать и как. Она такая милая, а я… – Он обводит свой могучий торс взглядом и пожимает мускулистыми плечами, словно показывая мне, какой он неподходящий, для маленькой худенькой девочки.

– Влахос, если ты с ней поговоришь, то шанс твой будет 50 на 50, а если промолчишь, то нулевой – что тут думать? А что говорить – так, это не теорема Ферма – как зовут, знаешь?

– Конечно. Ее имя Сун.

– Вот и прекрасно. Подойди и скажи: «Сун, ты мне нравишься. Как смотришь на то, чтобы совершить вечерний моцион по территории после занятий?» И все, а дальше – уже по обстоятельствам.

– Совершить что?

– Моцион. Легкую прогулку.

– Как у тебя все просто, Кеслер, – Влахос качает головой, – для меня легче программу написать.

– Сейчас тебе так не кажется, но ты неправ, дружище. Представь, что спустя день-другой вдруг увидишь, как Сун идет на свидание вот с этим своим напарником. Шанс упущен, ты в луже. Тогда тебе не придет в голову, что сомневаться в своих силах глупо, что надо было, все же, попробовать?

На этом занятие заканчивается. Но через день – другой, я вижу Влахоса и Сун вместе. Сидят, с жаром что-то обсуждают… Молодец, парень, схватил удачу за хвост! Я довольно улыбаюсь, проходя мимо них.

Меня они даже не замечают.


Наконец, настает день «М».

В тягостном молчании мы толпимся у подъехавшего автобуса. Мне будет не хватать этих мест. Комнатки, с ее видом на лес, запахов, скрежета закрываемых решеток в рекреациях этажом ниже. Наверное, все это сейчас ощущают.

Начало прощания с Землей.

Нас остались крохи – всего девять человек; остальных или исключили, или те дезертировали сами. Здесь одни знакомые лица, мы так и не познакомились лишь с двумя из нашей группы – это высокая худая шатенка и невысокий брюнет, неизменно погруженный в чтение.

Я пропускаю всех вперед себя, бросаю прощальный взгляд на ставшее привычным, почти родным, здание, и запрыгиваю внутрь машины.


Глава третья


Движок мерно, убаюкивающе поет, и я спустя часа два вырубаюсь.

Когда я открываю глаза, первое что вижу, как у водителя дергается в сторону рука, его тело сковало судорогой, автобус уводит влево, рвёт вправо, и вот, машина, скрежеща и деформируясь, кувырком начинает скатываться по склону холма в пропасть.

Удар, ещё один. Верх и низ меняются местами с такой скоростью, что теряешь ощущение положения в пространстве. Ремень безопасности оказывается пристегнут только у меня, вся наша группа болтается тряпичными куклами по всему автобусу, большинство уже без сознания.

Поручень наверху, идущий вдоль салона, трескается, как зубочистка, протыкает сиденье передо мной насквозь, выскочив аккурат меж моих коленей.

Сдавленный хрип и стоны смешиваются с воплями ужаса, мягкие шлепки тел вокруг, по потолку и между сидений. Окна разлетаются вдребезги, на меня со всех сторон летят осколки стекол и ошметки того, что раньше было людьми.

Когда вся эта круговерть останавливается, машина оказывается на боку. С трудом я отстёгиваюсь и на трясущихся, подгибающихся ногах пытаюсь выползти в середину салона.

У двери я нахожу Мерсера, без сознания. Приложив ухо к его груди, я пытаюсь уловить стук биения его сердца, но ничего не слышу. Как учили: накладываю руку на грудину, сверху прижимаю второй и начинаю непрямой массаж сердца.