Надежда Резепкина
Рябиновые бусы

От автора

Невыдуманные истории… Под разными рубриками публиковались в местных газетах эти рассказы. Поначалу их и рассказами-то сложно было назвать из-за ограниченности газетной площади. Разбросанные тут и там, разлетевшиеся по изданиям, долгие годы они напоминали мне брошенных, осиротевших детей – написанные и забытые. И вот, наконец, настало время собрать истории разных лет в единое целое, в родное гнёздышко. Так появился сборник рассказов «Рябиновые бусы».

Трудно поверить, что первый рассказ увидел свет в октябре 2002 года! Словно было вчера, а ведь прошло без малого четверть века. Первая невыдуманная история родилась из небольшой зарисовки о парне и девушке с непростой судьбой. Это был первый робкий побег на взошедшем ростке моего творчества, слабенький, хрупкий, беззащитный. Потом такие побеги-рассказы стали появляться на газетных страницах всё чаще и чаще. В большинстве своём они написаны с 2002 по 2010 годы.

Почему я решила поставить даты написания рассказов, хотя вначале вовсе не собиралась? Потому что нынешнему поколению без указания дат будет трудно поверить, что и такое было в нашей стране, в моей жизни и жизни моих сверстников. Всё-таки за двадцать с лишним лет произошло много изменений, прогресс не стоит на месте. Разве поверит современная молодёжь, у которой вся жизнь в телефоне и соцсетях, что были длинные очереди в магазинах за обычными продуктами, задержки зарплаты на полгода и больше, милиционеры, а не полицейские, десятилетка в школе взамен одиннадцати классов, телеграммы и бумажные письма вместо СМС и электронной почты… А всё это было. Были поездки в райцентр на лошадях, запряжённых в сани, нищие детские дома, коммунальные квартиры, проводное радио, называемое радиоточкой, на каждой кухне советской семьи, добровольная народная дружина, рабфак… Да много чего было, канувшее в Лету. И те, кто жили, учились и работали тогда, в конце девяностых-начале двухтысячных, хорошо поймут, о чём речь. Эти люди пережили трудные времена, сложные периоды нашей страны, разделили её судьбу. Они-то уж точно знают – так было!

Как рождались истории? По-разному. Некоторые сюжеты возникали, а потом ложились на бумагу из одной фразы, случайно услышанной в разговоре. Некоторые темы вынашивались годами, прежде чем становились рассказом. Иногда байка читателя, пришедшего в редакцию за газетой, сначала воплощалась в скромное эссе, а потом становилась повествованием с закрученной интригой или юмореской, отражающей особенности того времени. Но таких историй мало. В основном они взяты из жизни. С кем-то, вольно или невольно ставшими прототипами героев моих рассказов, довелось работать на заводе, жить в студенческом и рабочем общежитиях, трудиться в редакционных коллективах. Люди, встретившиеся на перекрёстках моей судьбы, так или иначе остались не только в воспоминаниях, но и в этих историях.

О чём рассказы сборника «Рябиновые бусы»? О жизни. Конечно, о жизни во всех её проявлениях: любовь и ненависть, радость и горе, праздники и будни, страдания и переживания, измена и преданность. Кому-то прочитанное не понравится, кого-то не устроит развязка, кому-то захочется дописать или переписать финал, кого-то фабула заставит заплакать, кто-то увидит в рассказе судьбу, похожую на свою. Так и должно быть. Читатель имеет на это право. Главное, чтобы хоть одна из историй не оставила равнодушным того, кто берёт эту книгу в руки.

Проигранная партия

…Они познакомились по переписке. Те, кому за 40, наверное, ещё помнят эту передачу, была такая на центральном радио.

Дуся жила в глухой, заброшенной богом и людьми, вологодской деревеньке. Когда девочка заболела корью, родители, с утра до ночи занятые хлопотами по хозяйству, не обеспокоились и не придали недугу большого значения. Кто в шестидесятых-семидесятых годах не болел корью в детстве? Обычное дело. Не везти же в самом деле ребёнка по глубокому снегу на лошадях в райцентр. Помазали появившуюся сыпь зелёнкой – авось обойдётся. С Дусей не обошлось. После коварной болезни она почти ослепла. Кроме осложнения на глаза, что-то случилось и с ногами: они время от времени опухали и плохо слушались. Восьмилетнюю школу, благодаря усилиям и настойчивости, Дуся с трудом, но всё же окончила. Дальше учиться было бессмысленно.

За годы детства её самым близким другом стало обыкновенное радио, висевшее над кухонным столом. Девочка часами слушала обо всём, что творилось в мире. Под завывания вьюги, когда снег заносил их деревянный дом по самые сени и крыльцо наутро едва откопаешь, так всё замело, она в мечтах уносилась туда, где ей не суждено побывать. Когда подросла и перешагнула двадцатилетний рубеж, стала с удовольствием слушать «Театр у микрофона», «Полевую почту «Юности», «В рабочий полдень». Передача про знакомства по переписке стала одной из любимых. И однажды она рискнула написать в далёкий степной город неизвестному шахматисту Олегу. Парень ответил, и они стали переписываться.

Одинокий человек одинок везде, будь то шумная компания или четыре стены пустой комнаты. Одиночество Олега, его ранимую душу Дуся поняла и прочувствовала всем своим сердцем. Письма, написанные искренне, проникновенно, способны поведать о человеке многое.

Золотистым сентябрьским днём он приехал в её крохотную деревеньку. Сыграв скромную свадьбу, молодые отправились на родину жениха. Родители Дуси отговаривали переезжать – душа за дочку болела: инвалид с детства, да в такую даль, в неизвестность. К тому же и муж не очень здоров, тоже инвалид. Трудно им будет.

Через год мать с отцом приехали посмотреть на житьё-бытьё дочки и попытались снова уговорить вернуться на родину: в деревне спокойнее, со своим хозяйством и огородом, скотиной легче выжить. Но Дуся не согласилась:

– Что такое одиночество, я знаю хорошо, сыта им по горло, теперь хочу узнать, что такое семейная жизнь.

Порадовались старики за дочкино счастье, с тем и уехали. Но родители Олега неприветливо встретили невестку, считая её ещё одной обузой: сын-инвалид на шее, а теперь и жена больная в придачу. В конце концов они разменяли свою трёхкомнатную квартиру. Молодые поселились в однокомнатной на четвёртом этаже. Центральная улица, магазины все рядышком, звонкий трамвай под окном – эти удобства городской жизни имели немаловажное значение для их семьи.

…Дуся оказалась хорошей хозяйкой. В комнатке всегда было прибрано, чистенько и уютно. На стене мирно тикали ходики, запах свежезаваренного чая наполнял кухню ароматом летних цветов и создавал душевную атмосферу. Деревенские пёстрые половички покрывали пол – больные ноги молодой женщины нуждались в постоянном тепле. Конечно, полы приходилось мыть, ползая на животе, по-другому никак не получалось, ноги совсем не слушались. Стирала Дуся, сидя на табурете. В свободное от домашних хлопот время любила смотреть незрячими глазами в разукрашенное морозцем окно. Но на свою жизнь не жаловалась, сама выбрала судьбу замужней женщины и на другую менять не хотела.

– Как справляешься с домашним хозяйством, Дусенька? – сочувствовали соседки.

Дуся терялась от таких вопросов, машинально расправляла складки халатика и от волнения окала больше обычного:

– Ничего, справляюсь потихоньку. Живём с Олегом душа в душу уже три года. Мы да ещё наш «ребёнок» – кот Тишка. Много ли ему надо? Молоко скиснет, я ему и налью. Вначале не ел, а теперь лакает с удовольствием. На улицу не выпускаем, боюсь, уйдёт и не вернётся. Олег с головой занят шахматами. Я так рада, что у него есть любимое увлечение. Живу его жизнью. Что ещё нужно для крепкой семьи? В ладу и согласии проходят наши дни, большего и не надо. Нас двое, значит, и радости вдвое больше, а неприятностей вдвое меньше, потому что делим их пополам.

…Древней игрой Олег увлёкся с десяти лет, со школьной скамьи. После уроков с удовольствием бежал в шахматный клуб, открытый недавно в городе. Изучал шахматную науку, тщательно разбирал партии. Шахматы помогали изучать точные предметы, такие как алгебра, геометрия, физика. Олег рано понял, что у него математический склад ума. Поэтому после восьмого класса он без проблем поступил в строительный техникум, где очень скоро стал одним из лучших студентов, а уж по точным наукам ему вообще не было равных. Юноша не задирал нос и всегда давал списывать контрольные работы однокурсникам. Его уважали преподаватели и ставили в пример ленивым и отстающим.

Стремительная, насыщенная интересными событиями жизнь остановилась, словно стайер, споткнувшийся и упавший на дистанции. Она раскололась на две части после аварии. Олег попал под машину, месяцы в больничной палате, инвалидность. А потом…, потом он понял, что прежней жизни у него не будет больше никогда. Как говорится, она разделилась на «до» и «после».

Самым обидным было то, что друзья и однокурсники, с которыми ещё вчера учился, отвернулись от него, перестали здороваться и делали вид, что они не знакомы. Олег видел пренебрежение в их глазах, и сердце щемило от боли: «Ещё вчера вы не воротили нос от меня, вчера я был нужен, когда давал списать и помогал с курсовыми. А теперь шарахаетесь при встрече как от прокажённого… И не задумываетесь, что под машину может попасть всякий и в одночасье превратиться из здорового и сильного в немощного».

После аварии с работой пришлось расстаться, а вот шахматы Олег не бросил. Сначала ходил в клуб, как и прежде, но скоро понял, что обычные шахматы теперь, увы, не для него. В клубе шумно, много людей, громкое обсуждение партий, он начинал нервничать и почти сразу уставал. В обычных шахматах есть ограничения во времени, нужно быстро принимать решения, у Олега от цейтнота болела голова, пульсировало в висках. Со временем именно шахматы по переписке стали его страстью. Он стал занимать первые и вторые места в международных соревнованиях и очень гордился своими достижениями.

– Шахматы по переписке – вот это моё, – объяснял он Дусе, почему перестал ходить в шахматный клуб. – Успеешь всё обдумать не торопясь и сделать правильный ход. А ещё весь мир можно узнать по открыткам, ведь в путешествиях нам с тобой никогда не побывать.

Он бережно раскрывал альбом с красочными открытками, и они с Дусей часами рассматривали пейзажи и города, уносясь мечтами в далёкие страны. По вечерам он читал жене газеты и книги, да и основную нагрузку по дому пришлось взять на себя. Город он хорошо знал, потому что здесь родился, окончил школу и техникум, работал, пока не вышел на инвалидность.

Постепенно увлечение шахматами стало едва ли не единственной его отдушиной. Хождения по магазинам и стояние в длинных очередях (тогда они ещё были) утомляли и раздражали молодого человека. Проезжающие машины, обрызгивающие с ног до головы в весеннюю распутицу, сугробы, преодолевать которые становилось с каждым днём всё труднее, уже не просто раздражали, а выводили из себя и бесили. По вечерам, под огнями фонарей, когда становилось пустынно, они гуляли вдвоём. Частенько видели эту необычную пару, прогуливающуюся по двору: неуклюжие, они смешно ковыляли рядышком, переваливаясь словно утки, взявшись за руки. Дуся привыкла к насмешкам с детства и не обращала на них внимания. Другое дело Олег. Ему, ещё вчера сильному, полному энергии и жажды жизни, нелегко было смириться со своим новым положением неполноценного человека.

…Что переживал в душе Олег, открывая заиндевевшее окно и вставая на подоконник? Может, для него стало нестерпимым брезгливое отношение окружающих к нему, рыхлому инвалиду с неуверенной походкой, может, угнетало непонимание родителей, хотя Олег с Дусей изо всех сил старались справляться с бытом самостоятельно, может, не по плечу оказались домашние заботы, которые он взвалил на себя… Теперь об этом никто и никогда не узнает.

Мы часто всуе говорим – как мало надо человеку для счастья. Но едва ли не меньше нужно человеку, чтобы почувствовать себя несчастным. Достаточно насмешки, презрительного взгляда, вскользь сказанного оскорбительного слова, что ранит больнее ножа.

…Дуся всё ползала по снегу вокруг Олега и, прижимая валенки к груди, бессмысленно повторяла:

– Куда же ты без валенок-то, Олежка, ноги замёрзнут. Вот они, валенки, я их тебе принесла…

Вскоре после происшедшего родители увезли дочь обратно на Вологодчину.

Октябрь 2002 г.

Не могу без тебя

Половину нашего студенческого общежития эта первокурсница раздражала одним своим видом, вторая половина её боготворила. Нетрудно догадаться, что первую половину составляли девчонки, вторую – представители сильного пола. Казалось, Олесе всегда сопутствовал свет: в кольцах пышных русых волос, рассыпанных по плечам, играли солнечные блики, а сияющие глаза смотрели по-детски наивно, с ожиданием чуда. Да она и сама несла свет, как солнечный зайчик, – лёгкая, смеющаяся шалунья.

Скромницы, у которых из обнажённого тела можно было увидеть только пятку, и то раз в неделю, оборачивались на воздушные платья из лёгкого шелка или шифона и недовольно бурчали: «Опять эта выскочка Олеська в ночную комбинашку вырядилась, совсем совести нет, хоть бы коленки прикрыла». Признанные модницы, наоборот, пожимали плечами и недоумённо сдвигали крашеные бровки: «И чего так радуется и порхает, словно пташка. Давно подобные платья вышли из моды, такие никто сто лет не носит».

Но Олеся Наливайко (такая смешная фамилия у неё была) не замечала колкостей, и прозрачные наряды, особенно капроновые пышные юбки, сменялись чуть ли не каждую неделю. Походка девушки была необычайно грациозной. Спускаясь по лестнице, она словно бы парила над ступеньками на высоких каблучках. Тонкая изящная рука с маленькой белой сумочкой всегда была на отлёте, и обогнать такую летящую бабочку было непросто, особенно если опаздываешь.

Общежитие – большая коммунальная квартира, где жизнь каждого на виду, и соседи знают о тебе больше, чем ты сам. Скоро про любовь Олеси Наливайко с биологического факультета и Марата Сагретдинова с химического поползли слухи. В тот день они совершенно случайно столкнулись на лестничной площадке: Марат неловко задел летящую Олесю и выбил из руки сумочку. Он поспешно собрал рассыпавшуюся косметику и мелочь и, уткнувшись глазами в голые коленки, выглядывавшие из-под короткого платьица, остолбенел. Взглядом окинул талию, перехваченную кожаным пояском, и судорожно сглотнул – воздуха не хватало. Таких он ещё не встречал…

– Не стоило беспокоиться, я бы сама собрала, – длинные тонкие пальчики легли на смуглую ладонь. Прикосновение было тёплым и нежным.

С тех пор их часто видели вместе в холле общежития. Марат бережно поправлял Олесины локоны, а она, заливаясь румянцем, смущённо отодвигала его руку. Чаще он сидел подле её ног и не мог налюбоваться на свою чаровницу. Она рисовала тонким пальчиком невидимые узоры на его носу и смеялась. Из-за труднопроизносимой фамилии к Марату скоро приклеилось прозвище Выпивайко. Их так и стали звать – Олеся Наливайко и Марат Выпивайко. Расставались влюблённые только на время лекций, факультеты-то разные. После занятий юноша поджидал её с пирожным – Олеся обожала корзиночки со сгущёнкой. В палисадники близлежащих частных домов Марат наведывался ежедневно, и свежие цветы на столе богини стояли до самых заморозков.

Два раза Марат возил девушку к себе домой в деревню. Возвращались всегда грустные, молчаливые, пару дней не встречались, а потом опять радостно смеялись, взявшись за руки, словно первоклашки. Высокий хвост, перехваченный алой лентой, смешно подпрыгивал, когда Олеся кружилась в объятиях любимого. О подробностях визитов в деревню к Марату подружкам ничего не было известно – о своих чувствах Олеся ни с кем не делилась. Однажды зимним воскресным днём, когда на кухнях уже надрывались чайники, выплёвывая кипяток из носика, кто-то увидел на снежной целине под окнами слова: «Не могу без тебя, любимая!» А когда снег нахохлился и растаял, Марат за ночь выложил эти слова из белого кирпича. И сколько их ни убирала ворчливая дворничиха, наутро они появлялись вновь и вновь.

Злословить о сладкой парочке в общежитии уже давно перестали и, осознав, что это искреннее глубокое чувство, а не мимолётный роман, с нетерпением ждали развязки. Весна вступила в свои права, и берёзы около общежития покрылись нежной листвой. В один прекрасный день первокурсницы, сбежавшие с последней лекции пораньше, застали влюблённых на привычном месте в холле, только что-то в облике Марата было необычным. Он нарядился в новенький с иголочки костюм: на пиджаке ещё болтался магазинный ярлычок, и Олеся пыталась его оторвать, но крепкая нить не поддавалась тонким пальчикам. По их растерянным лицам можно было догадаться, что роман подходит к своему логическому завершению – молодой человек сделал Олесе предложение, иначе ни за что бы не вырядился так торжественно, да ещё с галстуком. Никто не узнал в тот раз, о чём говорили влюблённые, нежно заглядывая в глаза друг другу, но вердикт вынесли окончательный – свадьбе быть!

После летних каникул, когда начались занятия и общежитие вновь загудело, как пчелиный улей, Олесина кровать пустовала. Всех интересовало, поженились летом Наливайко и Выпивайко или нет, а соседки по комнате выдвинули версию, что молодожёны сняли квартиру. Но когда студентка не появилась и на занятиях, даже самые оптимисты почувствовали неладное. Вскоре нехорошие догадки подтвердились. Побледневшая староста дрожащим голосом рассказала однокурсницам услышанное в деканате: «Наливайко-то наша, Олеся, она не приедет на занятия. Ой, девчата, она совсем не приедет, никогда. Она… аборт сделала у какой-то бабки-повитухи втихаря, говорят, строгих родителей очень боялась, а врачи спасти не смогли. Марату не разрешили на ней жениться, вера не та, вот она и решила избавиться от ребёнка».

После услышанного никто не знал, как взглянуть на Марата, и при встрече отводил глаза. Подходящих слов, чтобы проявить сочувствие к парню, не находилось. Девчонки-второкурсницы ещё долго пробегали по холлу быстрым шагом мимо кресла, где прежде когда-то сидели влюблённые.

Пока однажды не увидели на нём Марата и Руфию с филфака…

Январь 2003 г.

Яблоневый цвет

…Алмагуль отличалась необыкновенной добротой и застенчивостью. Старшая среди четверых детей в семье, она чувствовала ответственность за младших и была серьезна не по годам. Старательно училась, хотя учёба давалась нелегко, на танцы в сельский клуб в выходные не бегала, одевалась скромно. Да и не до шику: в семье не было достатка, хотя отец работал механизатором, а мать занималась хозяйством.

Поступить в университет на мехмат было огромной удачей для Алмагуль. На факультете мало девчат, в основном одни парни, стало быть, выбор спутника жизни велик. Но поиски женихов интересовали больше однокурсниц, отнюдь не Алмагуль. Она мечтала получить образование, стать учителем математики и вернуться в родное село, в свою школу, уже не ученицей, а преподавателем. Там учителей всегда не хватает.

Предметы давались девушке с трудом. Приходилось засиживаться за учебниками допоздна, много читать, учить, решать, а порой и зубрить. Тяжело грызть гранит науки. В свободное время, которого вечно не хватало, Алмагуль любила ходить в кино, театр и филармонию.

Пойти на вечеринку подружки уговорили Алмагуль с трудом. Муслим, студент из политехнического, не отходил от неё весь вечер. Чем приглянулась смуглому парню с выразительными смоляными глазами тоненькая брюнетка, оставалось загадкой. Но Алмагуль это льстило, ведь такого внимания со стороны мужчин, тем более своих однокурсников или школьных друзей, у неё до этого не было. Встречались недолго.

Когда Муслим узнал, что Алмагуль ждёт от него ребёнка, очень обрадовался. Они решили пожениться, и молодой человек даже подыскал небольшой дом в центре города, готовый под снос. Так можно было получить квартиру. Он уехал к родным в Азербайджан за деньгами, а Алмагуль начала укладывать вещи и готовиться к переезду из общежития. Правда, родители девушки были категорически против брака. «Он не переступит порог нашего дома, – кричала мать, – ты выйдешь замуж только за своего…». Впервые дочь рискнула ослушаться родителей. Долго она ждала Муслима, уже вот-вот должен был появиться малыш. Вернулся потенциальный муж без денег, что-то несвязное бормотал в своё оправдание и о свадьбе не заикался. Алмагуль не настаивала. Она и вправду поняла, что он не годится в мужья, и, как бы ни было трудно, решила растить сына одна.

К этому времени университет остался позади, диплом на руках, и она устроилась в конструкторское бюро. От работы молодому специалисту с маленьким Дамиром дали комнату в 16 метров в семейном общежитии. А когда НИИ закрыли, жильцам предложили приватизировать комнаты. Так Алмагуль стала обладательницей собственного жилья в большом городе. Это было второй удачей для сельской девчонки, теперь уже молодой мамы. Она приложила все усилия и через несколько лет обменяла это жилище на двухкомнатную «хрущёвку». Управлялась с сыном, как могла, порой даже не на кого было оставить малыша, чтобы сбегать в аптеку за лекарством. Но сын подрастал, становился помощником, а сама она гордилась, что обеспечила жильём себя и его.

С ребёнком на руках молодая женщина не помышляла о замужестве, уверенная, что с «хвостом» никто не возьмёт. Муслим больше не появлялся в её жизни, словно его и не было, и Алмагуль старалась не вспоминать об ошибке молодости. На своей личной жизни она поставила жирный крест, поскольку встречаться с мужчинами, имея ребёнка, считала непорядочным.

Мать выделила ей небольшой участок на своём огороде, там Алмагуль и копалась по выходным, обеспечивая овощами и картофелем себя и сына. Жизнь, казалось, сузилась до этих нескольких грядок, обильно поливаемых слезами и потом. Добрых перемен в судьбе ничего не предвещало.

Как-то раз мать попросила своего соседа отвезти картошку на городскую квартиру дочери. Сосед хоть и имел такой же большой участок, но чаще приезжал в село отдохнуть, искупаться в речке, а не работать на земле, урожай его не интересовал. Он то появлялся, то исчезал, поскольку был начальником геологической партии.

Лев не отказал соседке, благо своя машина есть. Он подвёз Алмагуль до городской квартиры и помог выгрузить картошку. А потом совершенно неожиданно предложил завтра съездить на природу. Так же неожиданно для самой себя Алмагуль согласилась, но предупредила: «Только я не одна, с «хвостиком», сын у меня». На что новый знакомый с радостью согласился: «Возьмём и его».

Тот день стал одним из самых незабываемых в жизни женщины. Такой беззаботной и защищённой она не чувствовала себя с тех пор, как покинула родительский дом. Лев был предупредителен, играл с сыном, учил плавать и ловить рыбу. А она смотрела на эту идиллию и не верила, что такое бывает. Лев узнал, что имя Алмагуль означает «яблоневый цвет» и пришёл в восторг. Он нежно целовал её и ласково шептал: «Глаза-смородинки, таких ни у кого нет». Вечером он отвёз их в город. А на следующий день пришёл к Алмагуль с тапочками в руках и твёрдо сказал: «Я буду жить с вами».

Сыграли свадьбу, и маленький Дамир был на седьмом небе от радости, что у него теперь есть отец. Однако родственникам мужа Алмагуль не понравилась. Свекор при каждом удобном случае рассказывал, как одна казашка в их фирме стала директором, а потом перетащила всю родню из деревни. При этом непременно уточнял, что к Алмагуль это не относится. А та не знала, куда себя девать от намёков и унижения. Выслушав в очередной раз историю с казахами, она предложила мужу одному навещать отца с матерью. О совместном ребёнке они не заговаривали: Алмагуль было уже за 35, да и муж старше на десять лет. Кроме того, от первого брака у него росла дочь-студентка.

Но когда под сердцем зародилась новая жизнь, Алмагуль с Лёвушкой и Дамиром на домашнем совете решили, что ребёнка нужно оставить. Беременность Алмагуль переносила тяжело: давало знать слабое сердце и токсикоз. Она мечтала, что сын будет похож на мужа, чтоб не слышать попрёков о раскосых глазах. Через девять месяцев три кило счастья мирно покоилось на её руках, а обалдевший от счастья Лев забросал любимую розами. Карапуза назвали Петенькой.

Всё было хорошо, но с этого момента Лев резко переменился к Дамиру. В семье начались скандалы. Ещё вчера любимый, теперь пасынок ничем не мог угодить отчиму. Один только вид высокого подростка с кудрявыми чёрными волосами выводил его из себя. Лев всё чаще уезжал на вахту, бросив на Алмагуль с её слабым здоровьем весь дом. Квартиру жена содержала в идеальном порядке, чтобы не дай бог свекровь мимоходом не бросила: «Мало того что жена казашка, так она ещё и грязнуля». Алмагуль становилась более нервной, не зная, как угодить своим мужчинам. Любовь уходила, словно вода сквозь пальцы, она это чувствовала, но ничего не могла поделать. Лев стал груб и с ней: «Что ты вылупила на меня свои зенки?» Алмагуль едва сдерживала навернувшиеся слёзы: «А когда-то ты целовал глаза-смородинки».

К этому времени семья переехала в трёхкомнатную квартиру: свою «хрущёвку» они продали, недостающую сумму Льву выделили на работе в рассрочку. Конечно, если бы квартиру Лев оформил на себя, сумма уменьшилась бы значительно, но Алмагуль на это не соглашалась:

– Петю ты не обидишь, я знаю, – робко возражала она мужу, – а что будет с Дамиром, если мы разведёмся. Он останется без квартиры. А я положила столько лет, чтобы из общежития перебраться в нормальное жильё. Если бы не комната в коммуналке, мы бы до сих пор скитались по углам.

Она отчаянно пыталась сохранить семью, с таким трудом построенное счастье. Но спокойной себя чувствовала, только когда муж уезжал на вахту. Уверенности в завтрашнем дне не было до тех пор, пока Дамир не окончил строительный институт и не женился. Лев успокоился, осознав, что годы идут, он не молодеет и силы уже не те, младшего сына надо ставить на ноги, а пасынок может обеспечить себя сам. Он понял, как дорога ему жена, все эти годы создававшая уют в доме и сохранившая семью, когда он по полгода отсутствовал за тысячи километров. «У тебя по-прежнему глаза-смородинки, как при нашей первой встрече, хотя мы уже бабушка и дедушка и давно на пенсии», – нежно обнимает Лев родные плечи Алмагуль.

Апрель 2002 г.

Бабье царство

…Автобуса долго не было, и ожидающие на остановке от нечего делать рассматривали друг дружку. Внимание привлекала немолодая пара. Несоответствие их внешности бросалось в глаза: высокий мужчина с густой тёмной шевелюрой, не тронутой сединой, и приземистая полноватая дама с невзрачным лицом и маленькими, глубоко посаженными глазами. Жиденькие бесцветные волосы растрепались на ветру. Эту уж точно в толпе не заметишь и вслед не обернёшься.

Но эти двое с такой любовью смотрели друг на друга, так оживлённо беседовали, что невольно останавливали на себе взгляд. «И чего он в ней нашёл, ведь они совсем не пара», – завистливо прошептала молодая девчонка в короткой юбке со стройными ногами. И хотя слова прозвучали тихо, женщина услышала и поняла, что речь о ней. Румянец вспыхнул на щеках, и она громко, на всю остановку, произнесла: «Когда бог красоту раздавал, я спала, а когда счастье – вот тут я не проспала, успела на раздачу».

Подошёл автобус, и толпа торопливо заполнила салон. Антонина Тимофеевна села у окна и, прислонившись лбом к холодному стеклу, расплакалась. Слова некрасивой женщины о счастье жгли сердце горькой правдой. Словно бы про неё та сказала.

…О такой девушке мечтает каждый мужчина. Казалось, у Антонины нет изъянов: и рост, и фигура – всё при ней. Тяжёлая русая коса до пояса, выразительные глаза с поволокой, гордая посадка головы, обворожительная улыбка – свою красоту она носила с достоинством. Любая работа спорилась в её руках: мастерица печь торты, вышить салфетку, связать кофточку, сшить любую вещь, даже пальто. А ещё чудесный грудной голос, запоёт – мурашки по коже. И покладистый добрый характер в придачу. Какой парень откажется привести в дом такую хозяйку!

Юра был Антонине под стать. На свадьбе гости шептались: «Не молодые – картинка, любо-дорого поглядеть, счастливо заживут». Но сразу после рождения Яночки Юрий стал прикладываться к бутылке. Сначала пил немного, потом чаще и больше, пагубное пристрастие потянуло за собой преступление. Вернулся из заключения надломленный, обиженный на весь свет, тем более на Антонину и дочку. Красота молодой жены уже не радовала, а вызывала ненависть: «Всё хорошеешь мне назло, тебя и горе не берёт». Агрессия требовала выхода, вскоре в ход пошли кулаки. Когда в порыве злобы Юрий начал плевать в кастрюлю с супом, отлично зная, что у него туберкулёз, терпению женщины пришёл конец. Антонина забрала дочку и ушла, даже не хлопнув дверью.

Со временем сцены скандалов стали забываться, жизнь входила в спокойное русло. Яночка перестала вздрагивать при каждом стуке в дверь и прятаться под стол. Она росла весёлым, общительным ребёнком, хорошей учебой и открытым характером радовала мать. К этому времени Антонина уже училась на заочном отделении в институте и преподавала в школе математику. Встретился и отзывчивый молодой человек, вскоре ставший Яночке папой, а Антонине мужем. Помня первую неудачу, она приложила все усилия, чтобы сделать семейную жизнь счастливой. Варила, шила, стирала, училась и работала с пущей энергией и старанием, ей хотелось, чтобы уютный домашний очаг прочно удерживал Дениса, и ему не приходило в голову глядеть на сторону. Привлекательный галантный мужчина притягивает противоположный пол как душистый нектар пчёл. А оценивающие взгляды соперниц, брошенные вслед мужу, Антонина замечала не раз.

Через год у Яночки появилась сестрёнка, и девочка помогала матери стирать пелёнки, бегала на молочную кухню, гуляла с Риточкой. С грудным ребёнком работы хватало. Денис крутился, как мог, стараясь заработать, молодая мама разрывалась между учебой и домашними хлопотами.

Иногда помогала подружка Варя. Они учились с Антониной в одном институте и часто после занятий возвращались вечером вместе. Варя допоздна засиживалась в гостеприимном гнёздышке: пили чай с вареньем, чертили курсовые, обсуждали школьные проблемы. Варе нравилась квартира Сидоровых, где почти всё было сделано руками Дениса, хлебосольная хозяйка, хохотушка Яночка и маленькая крикунья в коляске. Если стрелки часов переваливали за полночь, Антонина просила мужа проводить подругу домой, ночью всякое может случиться. Тому, что Денис задерживался с каждым разом дольше и дольше, провожая Варю, значения не придавала.

…В первый класс Рита шла гордая и нарядная, с огромным белым бантом в волосах, держа в одной ладошке мамину руку, в другой – папину. Антонина несла букет гладиолусов, а Денис – новенький ранец. Для Яны этот учебный год был последним, после окончания школы она собиралась поступать в университет. Когда Денис сообщил, что уходит к Варе, это стало настоящим потрясением для матери и дочерей. Яна плакала и бросала в лицо отцу обидные слова: «Я ненавижу всё мужское отродье. Мой отец нас обижал, теперь ты бросаешь маму и нас с Ритой. Вы сломали мне жизнь. У меня экзамены, надо готовиться к вступительным экзаменам, а у вас каждый день нервотрёпка и ругань из-за развода».

После ухода Дениса в доме Сидоровых никогда больше не появлялись мужчины, с подругами тоже было покончено раз и навсегда. Женщины привыкали жить втроём, обходиться без сильных рук. Всё чаще в квартире можно было увидеть неприбранные постели, разбросанные повсюду интимные дамские вещицы. Раскроенная, но несшитая юбка могла пылиться на столе по нескольку месяцев, засохшие цветы в мутных вазах некому было выкинуть. Сломанные розетки и неприбитые гардины тоже стали атрибутом их жизни.

Старшая Яна окончила университет и работала в книжном издательстве, друзей у неё было много, но ни с одним молодым человеком она не встречалась, выработав устойчивую неприязнь к противоположному полу. Младшая Рита заканчивала школу. Часто к Антонине Тимофеевне забегали её воспитанники, а с любимым учеником Ярославом Маркиным она занималась математикой больше других: он мечтал учиться в МГУ и усиленно готовился. Рита тоже собиралась поступать в вуз, но неожиданно весной у неё ухудшилось самочувствие. Она и раньше-то кушала плохо, всегда была худенькой, а тут волнения с экзаменами, перегрузки, бессонные ночи… У девушки пропал аппетит, бледность приобрела подозрительную болезненность.

На выпускной вечер она не пошла. А когда с огромным букетом роз к Антонине Тимофеевне заявился Ярослав, Рита расплакалась и выбежала из комнаты. Вечером мать и сестра с пристрастием выспрашивали у неё причину внезапных слёз. После долгих допросов она призналась, что ждёт ребёнка от Ярослава. Он и замуж звал, узнав о беременности, но гордая Рита посчитала, что парень её не любит и делает это из жалости к ней и чувства стыда к учительнице. Замуж выходить она отказалась наотрез. Последний раз Маркин предлагал руку и сердце Рите перед отъездом в столицу. Но убеждения матери и сестры ни к чему не привели.

В 18 лет Рита осталась с дочкой на руках. Полина родилась раньше срока и плакала ночами напролёт: у молодой мамы не было молока. Потом Рита окончила институт и получила распределение в Чебоксары. Сестра Яна настаивала, чтобы сестра оставила дочку с ними: «Ехать с ребёнком в чужой город, мотаться по общежитиям … Оставь мне Полину, мы с мамой её воспитаем, я посвящу ей свою жизнь, а у тебя ещё сложится на личном фронте, ты ещё совсем молодая. А мне уже поздно строить семью». Но в очередной раз упрямая Рита настояла на своём и уехала в Чебоксары с малышкой. Правда, после положенных трёх лет отработки вернулась в родной город к маме и сестре. Замуж так и не вышла. Ярослав Маркин, прождав несколько лет, в конце концов, женился на москвичке.

…В квартире Сидоровых всё та же мебель и то же бабье царство – разбросанное бельё на кроватях, недошитые вещи, сломанные стулья и немытая посуда в раковине. Только хозяйки постарели, и красота их стала угасать. У сорокалетней Маргариты седина посеребрила кудри, а Яна подумывает о пенсии. По-прежнему мужчиной в доме и не пахнет. Так и живут эти четыре женщины разного возраста под одной крышей. Неудачный опыт замужества матери не отважилась повторить ни одна из дочерей. Полина, гордость факультета, оканчивает университет, но на молодёжные тусовки не ходит. Она почему-то уверена, что если родится ребёнок, то будет непременно девочка, а семейная жизнь не сложится, разве можно нарушить семейную традицию?!

Антонина Тимофеевна винит себя в неудавшейся судьбе дочерей. «Сама не построила семью и девочкам плохой пример подала. К чему вся моя жизнь и красота, успехи в учительской деятельности, лучше бы я успела на раздачу счастья», – вспоминает она слова невзрачной женщины на остановке и до утра ворочается без сна в постели, не согретой мужским теплом.

Май 2003 г.

Примета

С Лерой мы познакомились во время сдачи сессии. Заочницы-новички, мы сразу подружились и поселились вдвоём на съёмной квартире. Ловкая и быстрая, эта неугомонная весёлая хохотушка успевала переделать кучу дел, пока я только обдумывала план предстоящего дня, лёжа в постели. Лера мыла полы, убиралась в комнате, готовила что-нибудь вкусненькое, чтобы в короткие передышки между лекциями и сдачей зачётов-экзаменов побаловать вечно пустой желудок заочника. С ней было легко и просто в общении, кроме одного «но». Лера верила в приметы. Безоговорочно.

Стоило мне получить четвёрку на экзамене, как перед следующим она чуть ли не силком срывала с меня «несчастливое» платье. Мы снимали квартиру в частном секторе и подолгу пережидали чёрных кошек, которые словно нарочно собирались переходить дорогу, как только мы появлялись на пороге. Как-то раз из-за Лериной причуды едва не опоздали на экзамен. Утром, едва открыв глаза, она соображала, с какой ноги встала, чтобы определить, удачным выдастся день или нет. Если встречала женщину с пустым ведром, тут же разворачивалась и пережидала недобрую весть.

Казалось, приметы высыпались из её сознания бесконечным потоком. Ей под силу было составить целую книжку суеверий. Я даже название ей придумала – «Приметы. Из опыта провинциальной девицы». Лера не разрешала ставить дамскую сумочку на пол, уверяя, что не будут водиться деньги, которых, между прочим, и так было негусто. Ни под каким видом не проходила в «чёртовы ворота», да и мне запрещала срезать путь через проём телеграфных столбов и опор. Это изрядно напрягало и начинало надоедать.

Как-то вечером к нам заглянула Лерина однокурсница. Она досрочно сдала сессию и уезжала домой. Мы напоили гостью чаем и угостили яблочным пирогом, на что Лера была большая мастерица. Проводив подругу, я, желая отблагодарить Леру за вкусное угощение, принялась мыть полы. Но как только взялась за тряпку, та коршуном налетела на меня и выхватила её из рук. «За уезжающими не моют», – закричала Лера, и её враз потемневшие глаза остановили моё желание сделать комнату чистой. Я отмахнулась: «Опять ты со своими приметами, уже не смешно. Надоело». Но Лера, внезапно побледневшая, твердила одно и то же: «Никогда не мой за уезжающими, никогда!»

Она забралась с ногами на диван и кивнула мне, приглашая присесть рядом.

– У тебя муж и двое деток, – всхлипывая, с завистью прошептала она. – А я вообще никогда не выйду замуж. Не суждено. Думаешь, я не вижу, как вы подсмеиваетесь над моими суевериями. Я такой не всегда была. На приметы чихала и голову высоко держала. Вот только жизнь распорядилась по-своему, заставила верить в то, на что раньше не обращала внимания.

…Претендентов на руку и сердце Леры было хоть отбавляй. Она перебирала женихов в поисках самого достойного. У одного не устраивали холодные потные руки. «Словно жаба обнимает», – жаловалась она подружкам. Другой был не так галантен, как хотелось ей. Третий только через десять минут, а не каждую, повторял, что она самая красивая.

Стас устраивал девушку по всем статьям. Прекрасно танцевал, был ласков и постоянно баловал сладкоежку пирожными. Лера угощала любимого яблочным пирогом и готова была пойти за ним даже на край света. Или, на худой конец, в армию. И хоть оба знали, что Стаса скоро призовут в армию, повестка стала неожиданностью. «Проверим наши чувства, – утешал Стас, гладя мягкие послушные волосы девушки, – в своих чувствах я уверен». Лера тоже была уверена и даже собирала чемоданы, чтобы поселиться поближе к служивому, пока тот топчет солдатские сапоги. «Таких жертв не надо, лучше письма пиши почаще», – отшутился Стас и ушёл отдавать долг родине.

Лера складывала в шкатулку весточки «с фронта» и регулярно отправляла солдату тёплые письма, где чуть ли не по часам в мельчайших подробностях описывала свой каждый прожитый в одиночестве день. На танцы не ходила, воспитывая характер, так как была большой любительницей вальса и быстрых энергичных ритмов. Когда они танцевали со Стасом, окружающие не сводили глаз с грациозной пары.

В майское воскресенье подружка уговорила Леру прокатиться на чёртовом колесе, всего один разок, в праздничный день. Не сидеть же год в ожидании служивого взаперти. Лера уступила и оказалась рядом с высоким парнем с льняными вьющимися волосами. «Как Есенин, – мелькнула мысль поклонницы певца русской природы, – какое утончённое, вдохновенное лицо». Они катались до закрытия парка. Растерянная подруга не могла уговорить Леру пойти домой и проклинала себя, что вытащила узницу развеяться.

Всю ночь напролёт он читал Лере «Шаганэ ты моя, Шаганэ…». И девушке казалось, что она и есть прекрасная Шаганэ. Теперь Лера каждый день с нетерпением ждала встреч с Альбертом, а не писем солдата. О таком единении душ и взглядов она читала лишь в книжках. Мало того что он понимал её без слов, по наитию, ей было очень интересно с Альбертом. Влюблённым не хотелось расставаться ни на минуту. Привязанность к Стасу слабела с каждым днём, он отошёл в её жизни на задний план. Альберт заполнил её существование новыми эмоциями и желаниями, заполнил всю её жизнь. Весной сделал предложение, и Лера согласилась без колебаний. Иногда просыпалась по ночам от угрызений совести, что не дождалась Стаса из армии, как обещала, но червячок сомнений тут же изгонялся прочь.

Когда их улица утонула в цветущей сирени и от божественного аромата шла кругом голова, Стас вернулся из армии. Глядя на него, повзрослевшего и возмужавшего, в Лере вспыхнуло угасшее чувство, но оно не было уже столь сильным. Стас не упрекал девушку в неверности, но, глядя в глаза, выпытывал: «Ты уверена, что именно Альберт твоё счастье? Я люблю тебя больше жизни. Со мной не будешь ни в чём нуждаться». Сердце девушки разрывалось на части. Когда она видела Стаса, то была почти уверена, что он её судьба. А вечером наедине с Альбертом сердцем понимала, что любит его. Она никак не могла выбрать из двух дорогих ей мужчин единственного.

Хмурым утром, когда небо заволокли тяжёлые тучи, после объяснения с Альбертом она дала окончательное согласие стать его женой. Ошалевший от счастья, он схватил любимую и закружил по комнате, покрывая лицо поцелуями.

– Можно ехать за кольцами? – он не скрывал своей отчаянной радости. – А у кольца нет ни начала, ни конца, как и нашему счастью. Я всю жизнь буду носить тебя на руках. А ты кормить меня яблочными пирогами. У нас будет много детей, все такие же красивые, как ты.

– Нет, лучше пусть наши дети будут такие, как ты, – смеялась Лера. – Представляешь кудрявых белоголовых ребятишек. Я хочу двух сыновей и двух дочек.

– Не представляю, но очень хочу. Сейчас забегу домой за деньгами и в город. Ещё успею на автобус. Я тут немного натоптал, слякоть на улице, ты уж извини.

Дверь захлопнулась, и Лера принялась мыть полы в прихожей. За этим занятием её и застала мать.

– Что ты такая весёлая не по погоде, небо-то плачет, посмотри, какие тучи ходят, может, и град будет.

– Мы решили пожениться с Альбертом. Он в город уехал за кольцами. Я такая счастливая, мамочка!

– За уезжающими не моют, доченька, – мать помрачнела, – примета плохая.

– Ах, мама, какая ерунда, это суеверия. Лучше подскажи, как объясниться со Стасом, ведь ему очень тяжело, он всё ещё надеется, что мы останемся вместе.

…Единственное свободное место в автобусе оказалось около Стаса. Альберту пришлось сесть рядом. «Поздравляю вас с Лерой, – хмуро бросил Стас сопернику. – Вся улица только о вас и говорит. Береги её. Не прощу, если ваша жизнь не сложится и ты не сделаешь её счастливой».

Стас отвернулся к окну – ходившие желваки на скулах выдавали волнение. Он хотел ненавидеть этого красавчика-блондина и не мог. Лера выбрала его, а она не могла ошибиться.

Монотонный дождь бил по стеклу, и дорога походила на его размытую жизнь. В задумчивости он не заметил, что произошло на повороте, только яркие вспышки встречных фар и скрежет колёс. Автобус несколько раз перевернулся, и глаза начала застилать красная пелена. Липкая и тяжёлая, она накрыла Стаса с головой.

Лера узнала о гибели Стаса и Альберта от соседки. У неё отнялись ноги. Мать пыталась растирать их, но встать дочь не могла. А когда отошли ноги, отнялись руки. Обезумевшая Лера не чувствовала горячего дыхания матери, жизнь для неё померкла.

– Теперь со мной никто не хочет встречаться, – закончила печальную исповедь Лера. – У меня дурная слава девушки, которая рылась в женихах и не сделала счастливым ни того ни другого. Я приношу всем только несчастье. А полы за уезжающими не моют. Никогда. Примета плохая.

Июль 2003 г.

Директор костра

Родителей Колька старался не вспоминать. В детской памяти мало что сохранилось, да и те немногочисленные картинки были неприятными. От матери, неряшливой и грузной, вечно пахло самогонным перегаром. В редкие минуты встреч она больно тискала сынишку в объятиях и совала в ручонки кулёк с растаявшими подушечками, которые бабушка называла «дунькиной радостью». Может, неизвестной Дуньке эти конфеты и приносили радость, а Кольке только слёзы. Он любил хрустящие «Рачки», но родительница такими подарками не баловала. Наверное, и не знала, что он их любит.

Отец и вовсе не вызывал никаких других эмоций, кроме страха. Он любил заниматься с Колькой наукой. И когда мальчишка не мог сообразить, сколько будет 2 плюс 2, отец волосатой крепкой рукой хватал его за вихры и бил сначала головой о стол, а потом, для пущей убедительности, о стенку. Может, поэтому Кольке учение давалось с трудом. В школу он ходил исправно, но интереса ни к каким предметам не проявлял и учился слабо.

Вскоре отец и мать навсегда исчезли из жизни паренька, и в доме воцарилось спокойствие. Мать уехала из города, а отец завёл другую семью и уже других детей учил уму-разуму. Своего старшего сына от жены-алкоголички не вспоминал.

Круг родственников замкнулся для Кольки на бабушке и дедушке. Они окружили мальчика заботой и лаской и воспитывали как могли, по-стариковски. Колька учебники брал в руки редко, ничем не увлекался и ни в какие секции и кружки не записывался. Единственным занятием, которому он мог предаваться часами, было созерцание огня. С малых лет он научился ловко управляться с русской печкой, что стояла, словно барыня в широкой юбке, посреди комнаты. Он знал, что такое поддувало, вьюшка, шесток, чело и зев печи. Больше всего ему нравилось сидеть перед открытой дверцей и смотреть на языки пламени. Они плясали в неистовом танце, каждую секунду изменяя рисунок и ни разу не повторяясь. Огонь завораживал. Колькину картошку, печёную на шестке ломтиками, любили все – только у него они получались такими румяными и хрустящими.

На огороде мальчишка выполнял обязанности кострового. Мог разжечь огонь даже в дождь и при отсутствии сухого топлива. Костер был аккуратным и жарким, без едкого дыма. И прозвище у Кольки было соответствующее – Директор костра. Это бабушка придумала. Иногда они ходили с дедушкой на рыбалку, тогда он всю ночь командовал у костра. Разбивал палочкой угольки, и они, вспыхивая, озаряли ночное небо яркими искрами. Через минуту их поглощала тьма, но следом взлетали другие. Нагретые на огне камни, спрятанные за пазуху, отдавали тепло медленно и долго, до утра. А вкуснее поджаренных кубиков ржаного хлеба с солью ничего и придумать было невозможно. Жизнь в такие моменты казалась прекрасной и удивительной. Эти редкие минуты блаженства до мельчайших подробностей вспоминались потом долгими зимними вечерами у печки.

С одноклассниками у Коли сложились непростые отношения. Он стеснялся своей ущербности – как и все рыжие, обладал тонкой прозрачной кожей, отнюдь не мужской, редкие бесцветные ресницы и брови делали выражение лица голым и беспомощным, а крупные веснушки по весне сливались в сплошные коричневые пятна. Своей внешности он стыдился и всегда старался быть незаметным. На вопросы учителей предпочитал отмалчиваться, в гости к себе никого не приглашал. Чем хвалиться-то – бедностью да разве что печкой. Но кто оценит её, если все одноклассники жили в благоустроенных квартирах и не привыкли бегать за дровами, выгребать золу из поддувала, осенью прочищать дымоход.

Домашними хлопотами он себя не обременял, по дому поспевала бабушка, на дедушке значился огород. В обязанности мальчика входило растопить печь, согреть еду, заварить чай. Такого вкусного душистого чая ни у кого не получалось. Для этого у Директора костра были особые дрова и особые травы. Секретов своих он не раскрывал.

…Зимой, за полгода до окончания школы, внезапно заболела бабушка. Она всё чаще ложилась днём на постель, чего прежде никогда не делала, и всё тяжелее дышала. Словно что-то внутри душило её и не давало вздохнуть свободно. Серым мартовским утром, когда Колька вскочил пораньше, чтобы растопить печь и напоить бабушку горячим чаем с клюквой, он увидел, что одеяло на ней неподвижно. Бабушка умерла тихо и незаметно, никого не потревожив своим уходом. Это стало настоящим потрясением для семнадцатилетнего юноши.

Через неделю умер и дедушка. Кто хлопотал о погребении, Колька не помнил. Всё прошло, как в тумане. Толпились соседки, причитая о дальнейшей судьбе мальчишки, приходили какие-то люди из собеса. Колю везли сначала на кладбище, потом посадили за поминальный стол. Он ничего не соображал. Очнулся только тогда, когда остался в пустом доме наедине со своей печью. Звенящая тишина резала слух, пугала мальчишку, он всё время держал свет включённым во всех комнатах. По вечерам на стареньком диване возникала фигура бабушки с вязанием в руках. Протерев глаза, он понимал, что там никого нет. Дедушка мерещился ему у печи за починкой удочек и блёсен. Так проходили дни, похожие друг на друга как капли воды.

Примерно через месяц после похорон с Колькой случился первый приступ эпилепсии. Хорошо, что это произошло в школе, на глазах одноклассников, вовремя оказали медицинскую помощь. Потом приступы участились. Он стал бояться оставаться дома один, но идти ему было некуда. Приближались выпускные экзамены, а там взрослая жизнь, пугающая самостоятельностью и выбором решений. Она не сулила ничего хорошего. Однажды вечером, когда он грелся у открытой дверцы, пришёл сосед и поставил на стол бутылку самогонки: «Попробуй, Колян, помогает – от тоски спасает и жизнь делает краше». Самогон парню не понравился, он напоминал пьяную мать. А водочка пришлась по вкусу. Хмельное тепло разливалось по душе, и забывалось прошлое, не хотелось думать, что станет с ним после школы.

Аттестат с горем пополам Колька получил, на работу устроился в психбольницу кочегаром. Топить приходилось не берёзовыми дровами, как дома печку, а углём, но огонь был ещё более мощным и сильным. Языки пламени выскакивали из открытого жерла и ластились к ногам, точно щенки. Управлять бушующей стихией нравилось. Он всё чаще оставался ночевать в кочегарке – огромный пустой дом отталкивал нежилым запахом. Сердобольные работники психбольницы скрывали болезнь Коли от проверяющих, жалели парнишку. Скрывали и участившиеся выпивки в одиночку. Работал он исправно, а молчаливость и угрюмость относили к особенностям характера. Нахохлившись, он часами смотрел на пляшущие язычки огня, напоминающие живых кривляющихся человечков, они строили смешные рожицы и звали к себе. Казалось, в чреве бушующего пламени он обретёт тепло и покой утраченного домашнего очага. Раскалённый зев топки кричал, неотступно призывая к себе…

Гибель Коли списали на болезнь и белую горячку. Похоронили Директора костра рядом с бабушкой и дедушкой.

Октябрь 2003 г.

Деньги к деньгам

До наступления Нового года оставалось всего несколько часов. Венька, одетый по-домашнему в трусы и майку, старательно вылавливал ножом солёные огурчики из трёхлитровой банки. Жена Тамара, уходя поздравить родителей с наступающим Новым годом, наказала мужу резать овощи помельче и раскладывать в разные миски – для винегрета и оливье.

Каждый год Венька зарекался скопить побольше деньжат и разориться-таки на красную икру: крупную, зернистую, прозрачную, словно бусинки, какой однажды угостила соседка, когда он заскочил к ней поутру за солью. «Зойка жрёт икру на завтрак, – обозлился Венька, – а я не могу позволить себе деликатес даже в праздник. Обязательно заработаю денег, куплю и угощу Тамарку, небось, тоже никогда не пробовала».

Однако один Новый год сменялся другим Новым годом, а деньги на красную икру всё не удавалось накопить. Вот и в этот праздник из-за задержки зарплаты опять приходилось довольствоваться привычными винегретом и оливье. Хорошо, что сумел выкроить гроши на подарок благоверной – большой флакон дешёвой туалетной воды. Что преподнесёт ему супруга в новогоднюю ночь, Венька знал заранее. Ещё неделю назад наткнулся в шкафчике на новые семейные трусы, синие в белый горошек. Видно, совсем у Тамарки фантазии не хватает, коль каждый год дарит одни и те же вещи: на 23 февраля – носки, в новогоднюю ночь – непременно трусы, а на день рождения – очередной галстук, которые он терпеть не мог и вешал на шею только в исключительных случаях.

Венька наконец-то догадался заменить нож на вилку, и дело по вылавливанию огурцов из банки пошло веселее. Салат получился вкусным, и он остался очень доволен собою. «Вынесу-ка мусор, – решил он, – пока Тамарка не вернулась и не отправила на улицу перед самым застольем».

Примяв обёртки и прочие отходы, дабы не растерять по дороге, Венька накинул старую курточку, сунул ноги в стоптанные тапочки, приспособленные из отрезанных негодных валенок, и выскочил на лестничную площадку. Около Зойкиной квартиры копошились два Деда Мороза в красном и синем атласных костюмах с огромными мешками подарков. Венька аж опешил от неожиданности и протёр глаза – не двоится ли? Лица Дедов Морозов скрывали роскошные белые бороды и накладные кустистые брови. От изумления Венька даже поперхнулся:

– А чё это вас сразу двое-то, мужики?

– Дык, накладочка вышла, – глухо промямлил Мороз в синем. – Я с нынешней работы пришёл поздравить вашу соседку, а он (мужик ткнул в живот Мороза в красном одеянии) – с прежней службы заявился. Да и как не поздравить такую красивую и богатую дамочку от чистого сердца. Даже и третий Дед Мороз не помешал бы…

Зависть распирала Веньку. Он с ненавистью окинул взглядом неподъёмные мешки в руках Дедов Морозов и от злости чуть не свалился со ступенек. Когда вернулся со двора с пустым ведром, на площадке уже никого не было. Зато пришла весёлая Тамарка с сияющими глазами, мурлыкая под нос свою любимую песенку из репертуара шведского ансамбля «Мани, мани, мани…». Супружница всегда напевала этот мотив, будучи в хорошем расположении духа. При виде её счастливого лица Венька разозлился и в сердцах швырнул тапочки под шкаф.

– Когда мы только выкинем это хламьё, стыдно уже от дворовых собак! Купила бы лучше тапочки мягкие, пушистые, с заячьими мордами, какие я у соседки Зойки видел!

– Что это с тобой? – изумилась Тамарка резкой перемене настроения мужа. – Ведь тебе так нравились эти старенькие тапочки моего отца… Раздевайся, сейчас за стол садиться будем. Салаты уже перемешал и майонез добавил?

Венька ткнул ложкой в овощи, попробовал и сморщился: оливье, ещё несколько минут назад казавшийся верхом кулинарного искусства, стал вдруг пресным и невкусным.

– Кислит что-то, – недовольно буркнул он в сторону жены, – наверное, опять самый дешёвый майонез купила.

– Ты сам покупал и ещё хвалился… Забыл разве? Не пойму, что с тобой происходит?

– Почему так везёт людям, – вымолвил муж расстроенно, – у одних и так денег куры не клюют, так им ещё деньги к деньгам идут, а мы с копейки на копейку перебиваемся всю жизнь, и никакой перспективы впереди. Вкалываешь, вкалываешь, и ничего себе позволить не можешь, даже икры…

– Какой икры? Баклажанной или кабачковой? Я нынче много наготовила на зиму той и другой…

– Какая баклажанная?! Красной или хоть чёрной, которую богатые даже на завтрак едят. Представляешь, к соседке Зойке сразу два Деда Мороза припёрлись. К нам вот с тобой почему-то ни одного. А уж в мешках что принесли, даже и не знаю как сказать. Наверняка новенький телевизор или компьютер, а может, и музыкальный центр. А мы когда заменим наш древний телик? Дети уже подросли, а мы всё смотрим ящик, купленный на твои декретные деньги. Хоть бы какой-нибудь богатый дядюшка нашёлся и наследство оставил. Сколько раз тебе говорил, вспомни хорошенько, может, есть у вас за границей кто-нибудь из родственников. Если у тебя память никудышная, так родителей выспроси, пока живы…

– С чего это ты решил, что у меня память плохая? – обиженно надула губки Тамарка, поправляя золотую цепочку на груди.

– Да ты каждый Новый год мне семейные трусы покупаешь, только расцветки разные. Хоть бы раз подарила модные облегающие плавки, чтоб не стыдно было в душевой перед мужиками раздеваться.

– Тебе всегда семейные нравились, – прошептала Тамарка. От незаслуженной обиды носик её покраснел, а на ресницах задрожали слёзы.

– Живут же люди, – не унимался Венька, не обращая внимания на переживания жены. – Деньги к деньгам, а нищета к нищете. У Зойки дом – полная чаша, как королева одевается, в норковые да песцовые шубы, пальцев на руках не хватит, чтобы все бриллианты нацепить. Так мало ей, бизнесменше, ещё прут и прут подарки. Куда девать станет, квартира-то не резиновая.

– Она скоро переезжает, – успокоила Тамарка мужа, – недавно хвасталась, что квартиру новую купила. Поселится у нас по соседству обычная семья, и будет всё хорошо. Давай не ссориться, Венечка, сам знаешь, как Новый год встретишь, так его и проведешь. Пойдём садиться к столу.

– У меня что-то аппетит пропал.

– Вот мама пирожки с грибами передала, твои любимые, не сердись. Ну их, эти деньги, не в них ведь счастье. У Зойки вон до сих пор нет мужа, а у меня есть ты, и в семейных трусах смотришься очень неплохо. Иди надевай рубашку с галстуком. А новые тапочки я тебе обязательно куплю, обещаю. С зайчиками, какие ты видел у Зойки.

Жена зажгла свечи и разложила белоснежные салфетки. Наряженная пушистая ёлка мерцала в темноте огоньками, создавая романтическое настроение. Накрытый стол источал благоуханный аромат, на кухне шкворчали котлеты. А по всему дому пахло мандаринами. Новогоднее застолье удалось на славу.

…Утром Веньку разбудил настойчивый звонок в дверь.

– Кого там в такую рань принесло? Поспать не дадут после праздника, – недовольный Венька глянул в глазок.

И тут же отпрянул: искажённое стекляшкой лицо участкового милиционера не предвещало ничего хорошего.

– Вчера вашу соседку Зою Каталкину обокрали, вынесли всё подчистую, что могли. Вы ничего подозрительного не заметили?

– Только Деды Морозы приходили, подарки ей принесли. Я их лиц не разглядел, бороды густые закрывали… Вот тебе и деньги к деньгам…

– Вы это о чём, гражданин?

– О своём, товарищ участковый, о своём…

– Тамарка, – крикнул окончательно проснувшийся и почти протрезвевший Венька в глубину квартиры, – тащи скорее последние деньги, я в магазин сбегаю, красную икру куплю… А ты чайник поставь, сейчас завтракать будем.

Декабрь 2004 г.

Наташкина судьба

Наташка – моя соседка по комнате в рабочем общежитии. Чёрные влажные глаза, как блестящая от росы смородина, крупные тёмные кудри, непослушно разметавшиеся по плечам, точёный профиль, вся она – страсть и порыв. Если бы я была художником, обязательно написала бы картину «Царица Наталья» или что-нибудь в этом духе. Подружка похожа на цыганку породистых кровей, хотя фамилия у неё обычная русская, очень подходящая к выразительным живым глазам, – Смородинова.

– Наташ, дай денежку, – слышится нудный голос под окном.

Это Наташкин отец-алкаш. Он передвигается, ловко уместив испитое худое тело на кургузой дощечке, отталкиваясь от земли руками. Лет десять назад отмороженные по пьянке ноги ампутировали выше колен, но самое ценное сохранилось. У Наташки 12 братьев и сестёр, её отец с матерью давно лишены родительских прав, но ничуть не переживают по этому поводу: несмотря на увечье, во всю радуются жизни и исправно плодят на свет божий детей, поправляя пошатнувшуюся демографию страны. Наташка – старшая в семье, потому ей приходится отдуваться за всю ораву. Папаша вызнал, где живёт и работает дочь, и постоянно требует родительский «налог».

– Я ведь тебя, доченька, родил, ты должна мне теперь помогать, видишь, какой я увечный, пожалеть надо, – канючит доходяга в старом засаленном пиджаке.

– Лучше бы не рожал, – сквозь зубы цедит Наташка и со злостью кричит вниз, – проваливай отсюда, не позорь меня.

– А ты дай на бутылку, я и уйду, – просяще скулит с асфальта мужичонок-обрубок.

– Лучше отдай, Наташ, – советую я, – ведь не даст поспать, а завтра рано на работу.

– Подавись, мучитель, – Наташка в сердцах швыряет деньги, завернутые в солонку.

«Манна небесная» глухо шлёпается на мокрую траву.

– Спасибо, дочка, а мы с матерью опять ждём прибавления.

– Никакая я тебе не дочка, я в детдоме выросла, – возмущается Наташка, шмыгая хорошеньким носиком, – когда ты только запьёшься и сдохнешь!

– Не скоро ещё, доченька, – успокаивает папаша, щеря в беззубой улыбке рот.

Все Наташкины сёстры и братья, как и она сама, выросли в детских домах. Все больные, и потому перспективы быть усыновлёнными у них ничтожны. У десятилетнего Ромки порок сердца. Повезло лишь последней из сестёр – новорождённую Олимпиаду удочерили врачи, принимавшие роды у забулдыги-матери, и тут же выехали за пределы области. О её судьбе Наташка ничего не знает, но надеется, что хоть у одной из них будет счастливый семейный очаг, а не скитания по детдомам и общежитиям.

Сама Наташка, пока выросла, сменила несколько детских домов. Немногочисленные фотографии дают понять, как жилось их обитателям в захолустном убогом селе. На одном из снимков – кудрявая черноглазая девчушка позирует в кедах на снегу, на ней застиранное ситцевое платье и рваная кофта. Рядом в такой же потрёпанной одежонке девчонка в резиновых сапогах.

– Почему зимой в кедах? – недоумеваю я.

– Так резиновых сапог на всех не хватало.

– А валенки или ботинки на меху, – вспоминаю я свои мягонькие валенки-самовалки, подшитые папой.

– Такого нам отродясь не давали.

– Наверное, от кед да резины твоя хвороба, – предполагаю я.

Наташка болеет уже не первый год, и дела её всё хуже и хуже. Но она грешит не на босоногое детство, а на свою профессию. Наташка работает на заводе токарем. В цехе, ворота которого раскрыты настежь зимой и осенью, всю смену гуляют сквозняки, простудиться тут пара пустяков. Сквозняки и считает подружка виновниками болезни. От постоянной работы стоя ноги её и прежде время от времени отекали и распухали. А однажды после больничного отёки хотя и спали, но ходить, как раньше, девушка уже не могла, вышла на работу, а стоять толком не может.

– Началась атрофия мышц, – вспоминает начало недуга Наташка и без запинки выговаривает мудрёное название болезни. – Перевели на лёгкую работу в кабинет бумажки перекладывать, а болезнь уже перекинулась на руки. Устают сильно и едва поднимаются.

Наташка очень любит гулять по городу со мной. Конечно, гулять – сильно сказано, потому что ходит она, с трудом передвигая ноги, а стоять на месте без посторонней помощи или опоры вовсе не в состоянии, переступает с ноги на ногу как стреноженный конь. А всё туда же – глазки строит парням, хотя они от неё, как от чумной, шарахаются.

По выходным два раза в месяц соседка забирает на побывку девятилетнюю сестрёнку Танюшку из детского интерната, остальные ребятишки разбросаны по детским домам области. Наташка потчует черноглазую смазливую куколку сладостями и фруктами и водит в кино. Правда, ночевать не оставляет и перед тем, как отвести обратно в интернат, тщательно обыскивает.

– Так и норовит что-нибудь стянуть, – ловит мой вопросительный взгляд Наташка, – сколько ни учи, что брать чужое нехорошо, детдомовских не перевоспитаешь. Видишь, где твоя брошка, – извлекает она из Таниного кармашка простенькую безделушку в виде виноградной кисти.

– Бери, Танюш, на память, я себе другую куплю, – без сожаления прощаюсь я с брошкой, пусть похвастается в детдоме перед подружками.

– Нечего баловать, завтра у тебя деньги стащит, – комментирует старшая сестра, выкладывая украшение на стол.

Но я всё же сую в обветренные Танюшкины ручонки изумрудную ветвь. Мне ни к чему, а девчонке радость.

Однажды Наташку от завода отправили лечиться на курорт. На Кавказе у неё такая любовь случилась, похлеще бразильских сериалов. Болезнь тогда только начиналась, а её гордой величественной походке позавидовала бы любая топ-модель. У них-то что, одни кости, обтянутые кожей, а у Наташки всё при ней – и грудь, и фигура, и ножки. Вот ножки-то и свели с ума красивого горца Гиви.

Нашептал орёл ласковых слов девушке, каких она за свои неполные 20 лет отродясь не слыхала, наобещал златые горы выше Казбека, дуреха уши и развесила. Посулил, как водится, жениться и увезти из общежития в белом платье и белой фате на белой «Волге». Полечилась Наташка сказочно – привезла с курорта праздничное настроение, радужные надежды на свой будущий дом и семью и зародившуюся под сердцем жизнь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.