# Маскарад

Артем Андреевич Белоусов

«Маскарад» – это попытка человека анализировать свой ключевой опыт посредством взгляда на него сквозь призму различных культур и верований.

Трилогия включает в себя романы «Последняя исповедь Орфея», «Бесконечный сон Эндимиона» и «Манифест неприкаянного».

## Последняя исповедь Орфея


### Часть I

* * *

Перед тем как полноценно отдаться сну, голову всегда посещают мысли созидательного характера. Именно в этот молниеносный промежуток рождаются сюжеты и образы, которым не суждено быть изъятыми из лона беглых мозговых процессов на свет божий. Насколько они ярки – настолько же они и скоротечны, будто бы на фундаментальном уровне им уготовлена судьба туриста, случайно прошедшего из одной двери в другую, бросившего в вашу сторону скорый надменный взгляд.

А вам остается лишь смотреть на уходящую возможность зацепиться за что-то эфемерное, дающее призрачную надежду оставить после себя нечто, что, быть может, будет менее зыбким, чем ваш хребет. И вот вы облизываетесь, скалитесь, как голодное животное, захлебываясь собственными же слюнями. И чем ближе закрытие двери за туристом, тем более вы звереете, мечась по клетке, которую же сами неосознанно воздвигли, только заслышав первые робкие шаги гостя. Грызя прутья, вы пытаетесь вырваться на свободу, издирая тело в кровь, но тут чья-то невидимая рука резко дергает за рычаг, пол уходит из-под ног, вы выпускаете последний мощный выдох из груди.

Тишина.

* * *

Пробуждение в моем распорядке дня не имеет привязки ко времени. Утро, день, вечер, ночь – неважно, процесс входа в реальность всегда болезненный. Тяжесть тела и общую закостенелость можно постараться снять сигаретами и крепким кофе, но это лишь заглушение симптомов, а не решение проблемы. Проблема здесь лежит в основах всего живого. Люди любят говорить, что секс – это маленькая смерть. Я же скажу, что пробуждение – маленькое перерождение. Смотрите сами.

Кровать – это матка. То, чем вы укрыты (будь то одеяло или бумажное полотенце) – плацента, через которую Морфей снабжает вас опиумом, полученным из млечного сока былых лживых сновидений, а также отправляет сигналы в ваш мозг для управления фазами сна. Затем приходит акушер с именем будильник и насильственно вырывает вас из столь уютного места, бьет вас по лицу, наводит лоска и отправляет на следующие четырнадцать-шестнадцать часов в свет. И так по кругу. Если же убрать из этой схемы акушера, задержаться в своей капсуле-матке все равно не выйдет, произойдет банальный выкидыш, и вот вы уже мертворожденный и раздавленный ползаете по полу родильного зала, пытаясь встать на ноги, раз за разом падая, разбивая свои колени в кровь.

Таковы правила.

#### I

Постепенно приходя в себя, я очутился в ванной комнате, стоящий полуголый подле зеркала. Окинув себя оценивающим взглядом, я принялся за каждодневные экзекуции, свойственные всей современной цивилизации: душ, чистка полости рта, избавление от растительности на лице. Будто машина, над которой поработал наладчик – все процессы настолько автоматизированы, что, если бы в этот момент в ванную ворвался незнакомец, всадившив в мою грудь пару ружейных дробей, то я бы спокойно окончил все действия, и только после этого вышел из ванны и бездыханно рухнул навзничь.

Еще один взгляд в сторону зеркала. Вроде бы все не так плохо, особых изменений не наблюдаю. Единственная деталь, которую я подмечаю из раза в раз в последние месяцы – потухший взгляд. Для большинства подобное является сигналом о том, что человек перешел на новый этап жизни, окончательно созрел, возмужал и превратился в очередного индивида, двигающегося по заранее проложенной тропинке бессчётным количеством его предков. Многие матери и отцы готовы закатить пиршество при первых проявлениях синдрома «потухшего глаза» у своего чада. Отныне потомок не будет доставлять хлопот, он оставит любые попытки протиснуться в гущу леса. Теперь его взгляду доступна лишь одна просека, которую ему так любезно показали.

Быть может, однажды, сидя в своем прохудившемся кресле на очередном собрании родственников, глядя на своего постаревшего партнера, не особо любимых детей и ненужных внуков, в нем вспыхнет искра, которую он саморучно погасил в юношестве. Его взгляд перестанет быть стеклянным, появится несвойственная ему нынешнему жестикуляция. В глазах будет читаться ужас от происходящего сюра.

Это – предсмертный поцелуй чего-то живого, чего-то, что, как обманчиво казалось ему самому, он изничтожил, оставив один пепел на месте былого величия личности, способной создавать, разрушать и не подчиняться. Поцелуй страстный, оставляющий привкус гари на губах. Поцелуй жгучий, как подожжённый абсент, выпитый на голодный желудок.

Его начинает трясти, он просит воды, закашливается, пытается отогнать мысли, которые не посещали его голову десятки лет. Он чувствует себя героем театральной постановки, основанной на пьесе, жанрово относящейся к гротескно-комическому фарсу. Именно поэтому вместо поэтической смерти в балахоне с косой, мрачным жнецом становится его давно увядшая супруга. Вот она выходит в своем воскресном платье на середину комнаты, неся в руках огромный поднос, накрытый крышкой для блюда. Вся родственная рать расступается в божественном благоговении, не смея ей как-либо мешать. Подойдя к своей жертве, она мягко берет ее за подбородок свободной рукой и приподнимает ей голову, разглядывая искаженное от страха лицо. Огорченно покачав головой, она оставляет супруга в покое и резким движением снимает крышку с подноса. На нем: его член, его сердце и его мозг, обильно сдобренные тертым пармезаном и специями. Глаза бедолаги тут же тухнут, он, тяжело дыша, падает в свое кресло. Его тело вновь становится обрюзгшим, начиная процесс сращивания со своим замшелым троном, на физиономии – ни единой эмоции, а его голос снова монотонен.

«Все же индейка удается тебе лучше, чем курица, любимая.»

Занавес.

#### II

Закончив наводить марафет, я переместился за обеденный стол. Пролистывание новостной ленты в полглаза обрывает звонок Кедо. Просит помочь с поднятием мебели на этаж в свою новую квартиру. Соглашаюсь, так как это какое-никакое разнообразие в календарных днях, числа которых я уже давно не различаю. Будь у меня ежедневник, записи в нем сводились к одной мысли – ожидание очередного загула, о котором ты будешь жалеть на следующий же день.

Знаете, действительно страшно становится тогда, когда ты перестаешь видеть и ощущать красоту вокруг себя. Попойки же в таком случае становятся легкой отдушиной на пару часов. Забываясь и тупея, открывается прекрасная возможность ощутить прилив лжестойкого впечатления, будто бы ты вновь воскрес. И вот тебе уже хочется носиться как дурак по городу, внюхиваясь в запахи цветения яблонь, перемешивающихся с выбросами с фабрик и заводов. Да что уж говорить, можно допиться до такого состояния, что тебе захочется интимной близости с человеком. Ты ненароком начнешь заглядываться на мимо проходящих женщин, осматривая их, словно школьник на уроке биологии, возвышающийся над препарированной лягушкой и ощущающий экстаз от увиденного. Сегодняшняя же встреча с Кедо давала определенные надежды на подобный исход событий к вечеру, так что единственное, что мне оставалось – это дожидаться его приезда.

Думаю, не лишним будем упомянуть, что Кедо – самый давний человек из моего нынешнего круга общения. Хотя и жизнь моя была не столь продолжительной, ощущение его присутствия в ней было несоизмеримо с тем временем, сколько я его знал в действительности. Человек верный, тихий, отзывчивый и с присутствием какой-никакой морали – все его позитивные черты являлись же для него ахиллесовой пятой. Подобные люди отравляют своим присутствием лицемерное общество, где все ходят в масках на манер античных театров, создавая на каждый день образ, демонстрирующий их настроение и воззрения, а также подчеркивающий их полную никчемность и пустоту. Щелкни пальцами, смени вектор моды – и все былые либералы станут рьяными поклонниками диктатуры и репрессий, а эстеты и представители самоназванной богемы превратятся в любителей телевизионных сериалов и бульварного чтива. Маятник никогда не остановится, более того, с каждым годом он раскачивается все быстрее и размашистее, радикализируя с виду самых пассивных и мягких. Я видел таких людей сотни и тысячи, я прохожу мимо них каждый день, начиная с самых заброшенных окраин города, заканчивая оживленным центром.

И Кедо бы был давно съеден, переварен и выплюнут сфинктером громоздкой махины, имя которой «современный социум», но у него был козырь в рукаве, что оставлял его на плаву. Более того, он не просто стоял на месте с клеймом на плече «не подлежит уничтожению», он умудрялся расправлять плечи, с каждым годом все шире и увереннее, постепенно поднимая свою голову и разрастаясь во все стороны, будто пятно краски, разлитой неаккуратным начинающим художником. Этим козырем являлась любовь к деньгам. Скорее не к ним как таковым, в деньгах он видел лишь средства и достижения. Его манил сам процесс зарабатывания. Неважно каков вопрос цены труда – тысяча или миллион, он брался за это с таким рвением, словно творец, который подошел к созданию своего Magnum Opus. Во всем этом действии была страсть соития. Поиск возможности дохода – предварительные ласки, выполнение найденной работы – коитус, эякуляция – push-уведомление о зачислении заработанного на счет. Уверен, что вся его сексуальная энергия уходила именно в это русло. Но мне ли судить, ведь прямо сейчас, складывая эти строки, я занимаюсь абсолютно тем же. Просто в иной плоскости.

#### III

Поездка с Кедо всегда происходит по схожим сценариям – вот я выхожу из своей квартиры с заранее подожжённой сигаретой в зубах, подхожу к его машине, мы через приспущенное боковое стекло обмениваемся парой бытовых фраз и шуток, сказанных нами же из прошлого уже тысячи раз, затем мое тело оказывается в автомобиле, и мы едем из пункта A. в пункт B.

В наших взаимоотношениях есть элемент «раскачки» – первый час мы будем молчаливы, а объектом обсуждений становятся вещи, мимо которых мы проносимся. Фразы обрывочны, будто вырванные из контекста. Но когда знаешь человека большую часть сознательной жизни, у вас появляется собственный язык, главное отличие которого от обыденного словесного языка состоит не в особенностях диалекта и грамматики, совсем нет. Скорее, его позвоночный столб отказывается от всего лишнего, оставляя лишь суть, дающую развернуться тишине вдоволь. Меньше слов – больше понимания.

Автомобиль Кедо делает резкий поворот на перекрестке, что выбивает меня на пару секунд из потока образов, вырисовывающихся в моем воображении. Для Кедо это несвойственно, он самый спокойный и размеренный водитель из всех, кого я знаю. Должно быть, кто-то подрезал, или очередная выбоина на дороге.

Я всегда придерживался теории, что машина для водителя – продолжение его начала, по стилю поездки можно сказать многое о характере человека за рулем. Думаю, если углубиться в эту тему максимально подробно, взяв одного автомобилиста за подопытного и наблюдать за его ездой, то в скором времени по мельчайшим штрихам можно будет определить, что у него было на завтрак, с кем он спал прошлой ночью, нет ли у него проблем с простатой и поджелудочной.

Если для человека за рулем машина – его продолжение, то для меня она выполняет функцию Харона, с одним лишь отличием – я все еще живой. С другой стороны, одно неверное движение – и вот мы уже вдвоем в действительности воочию возреем на сына Нюкты. Быть может, он уже и сменил свою деревянную рухлядь на моторную лодку. Вездесущая глобализация ведь должна была добраться и до реки Стикс.

Что мне действительно нравится в стиле вождения Кедо – это возможность уйти в себя. Идеальный вариант для мечтателей и угнетенных окружающей действительностью. Неправильное место, неправильное время – так бы я мог описать свой настрой по отношению к реалиям мира, который я вынужден созерцать.

Медленный вояж дает волю воображению, и вот под нами уже не Ford Focus, а винтажный Chevrolet Corvette, за стеклами не современный Ч., состоящий из обветшалых панелек, наспех слепленного новостроя и безвкусных вывесок, которые будто плесень облепили большинство домов вокруг. Нет, теперь это город, вобравший в себя лучшее из старого и нового светов, укравший целые переулки из потерянного наследия прошлого и достижения еще не наступившего будущего. Куда не глянь – все выверено до миллиметра, каждая постройка, мусорное ведро, бездомный, – все на своих местах, будто бы Бог был в душе архитектором-эстетом и весь созданный им мир это произведение высокой моды, моды высших созданий, которая ирреальна и недоступна ни одному живому существу на земле, как бы они не пытались протирать свои пустые глазницы. Недоступной даже мне на рациональном уровне восприятия, несмотря на то, что мой мозг все это и сотворил. Этот город нельзя адекватно оценить. Он противоречит всем законам физики, всего мироздания. А прекрасен он, во многом, лишь по одной причине – реальность не тронула его своей ярко очерченной высушенной рукой, которая еще до того, как обрести полноценную форму, гнила, издавала трупный смрад и кишела личинками мух.

В момент, когда мой шофер сбавил скорость до критической отметки, здания вокруг начали принимать былые очертания, а на месте монструозного сооружения, являвшего собой симбиоз Музея Соломона Гуггенхайма с детройтским Комерика Тауэр, фасад которого был облит Поллоком в неистовстве танца с громоздкой кистью, появилась типичная панельная пятнадцатиэтажка, стоящая на отшибе цивилизации и окруженная ветхими зданиями. Словно цыганка, которая стоит среди толпы, оголяя свои золотые зубы в натянутой улыбке пред обездоленными и брошенными. Она не осознает, что через пару лет с ней произойдет то же самое, и на ее месте появится новая, с еще большим количеством побрякушек и золота во рту, выскочка, гримасничающая куда эффектнее и помпезнее. И этот цикл будет бесконечен, покуда не рухнет каждый камень, заложенный представителем Homo sapiens.

Проехав проселочную дорогу, наша машина бесшумно затормозила перед одним из подъездов.

Вот и пункт B.

#### IV

Все, что от меня требовалось сейчас – ждать доставщиков, которые подобно серафимам преподнесут нам божьи дары всевышнего господа Икеи и его апостолов в лице Леруа, Хофф, и иже с ними, вывалив подаяние нам под ноги из своего ржавого драндулета. Выйдя из машины и облокотившись на капот, я закурил. Где-то на фоне Кедо обсуждал условия транспортировки своего хлама, держась крайне любезно и, я бы даже сказал, чутка раболепно. Будь они понастойчивее, думаю он бы с радостью сделал за них всю работу. За осязаемую оплату, разумеется.

Кедо был материалистом от мозга до костей. Несомненно, к полноценному становлению подобного жизненного кредо приложили свои руки его семья и окружение. Окружение – своим нищенским видом и образом жизни, родня же – младшим отпрыском, который не оставлял в противостоянии за родительское внимание ни единого, даже призрачного шанса для Кедо. Само собой разумеющееся, что столь спартанско-капиталистическое воспитание накладывает след на все дальнейшее существование индивидуума: от мелочей в повседневной рутине, вроде поиска самой дешевой пасты в магазинах, до мелочи уже буквальной, которой всегда забиты его карманы брюк.

Моими же вопиюще-наплевательскими отношениями со сбережениями Кедо в открытую восхищался. Для него это было сродни запретному плоду – что-то крайне желанное, но прикасаться нельзя, иначе отравит и произойдет великое финансовое грехопадение. Да и кому из вас не хотелось резко оказаться в чужой шкуре на пару дней? Но будьте уверены, как только жизнь под другой личиной раскроется перед вами полностью, а ореол таинственности и притягивающей неизвестности спадет, оголив то, что всегда остается за закрытыми дверями, вы тут же взвоете аки подстреленный собака, и в остервенении понесетесь обратно в свою пещеру комфорта и уюта. Кедо это прекрасно понимал, поэтому всегда держался на безопасном расстоянии в роли заинтересованного зрителя, даже не пытаясь стать соучастником моих похождений. Иммерсивный театр был явно не для него.

Также Кедо осознавал и то, что великолепная возможность стать к тридцати бездомным, сидящим на паперти и ожидающим милостыню, у меня с моими привычками и образом жизни куда выше, и крайне по-джентльменски оставлял меня наедине с шансом сорвать этот куш.

Из-за угла показался мебельный фургон. Помятый жизнью, обклеенный винилом со всех сторон, он с грацией бегемота протиснулся меж двух припаркованных легковушек, оставив за собой след из выхлопа вперемешку с пылью. Владелец явно ощущал свой тарантас гоночным болидом, об этом мне по секрету сообщила наклейка с профилем Айртона Сенны в правом верхнем углу лобового стекла.

Кабина родила перед нами двух мужчин славянской внешности, визуально – братья-близнецы, которых взрастили в едином инкубаторе, через пуповину насыщая их с младенческих лет дешевым пойлом, параллельно с этим транслируя в головы телевизионные шоу, выходящие в прайм-тайм на федеральных каналах. В одинаковых спортивных костюмах, бритоголовые, словно выходцы из классических дресяров, – они привлекли мое внимание. Подобных людей было все сложнее встретить на улицах города и такой обширный культурно-социальный пласт уходил в анналы истории, изредка давая о себе знать лишь в тех районах, на которые правительство уже поставило крест, от чего они медленно умирали без молодой крови, консервируясь в собственном соку.

Лет этак пять назад одним из моих любимейших хобби было провоцирование подобных особей на конфликт. В этом не было никакой сложности – один мой внешний вид, мое телосложение было для них красной тряпкой, но, чтобы не оставлять шансов на упущение меня из виду, как не особо лакомой добычи, я намеренно составлял свой гардероб из вещей, которые вызывали в них внутренний эмоциональный взрыв, сопоставимый по силе со взрывом Fat Man в Нагасаки. Скинни-брюки, приталенные пиджаки и шляпы – в мое вооружение шло все, что могло возыметь эффект и дать начало полноценной дуэли. Думая, что жертва уже попала в капкан, звери обступали со всех сторон, а вперед выходил вожак стаи. Его первое слово – снятие скальпа с уже побежденного противника в их глазах, стая из гиен по обе стороны от дичи уже начала облизываться, представляя потроха, которыми они отобедают через пару минут. Но первый звонок, вынуждающий их оторопеть – отсутствие страха у загнанного в угол. Вот он все так же стоит в своей шляпе, не снимая ее и даже не отводит своего взгляда прочь с вожака. Второй звонок – он подает голос, в котором не чувствуется привычного вибрато, который выдает всепоглощающий ужас в намеченной поживе. Третье – голос его становится все увереннее, заглушая главаря, и вот ночной переулок сменяется кабинетом психотерапевта, в котором я сижу в кресле с кожаной спинкой, описывая больному (в чьей роли, лежа на кушетке, выступает мой былой каратель), а за ним стоит очередь из его сподвижников, держащих пальцы крестом, надеясь, что они смогут избежать его участи.

– Что из моего гардероба вас привлекло сильнее всего? – спрашиваю я холодным судебным тоном, попутно рисуя в своем блокноте на полях.

– Не знаю, доктор… узкие джинсы, я думаю… да, узкие джинсы и шляпа. Шляпа тоже, так и запишите.

– Это вызвало в вас бурю эмоций, не так ли? Как думаете, почему? – я отрываюсь от рисования одуванчиков, поднимаю свои глаза и смотрю на его лицо. Оно начинает краснеть, глазные яблоки бегают из стороны в сторону, а пальцы пациента теряют контроль и начинают отбивать моторик на носу. Значит, на этом стоит остановиться поподробнее и раскрутить. – Ответа я не услышал, поэтому попробую докопаться до истины сам, ведь именно для этого мы здесь. Я уверен, что в детстве вы часто посещали баню со своим отцом. Человек вы не городской, это я увидел по вашей комплекции, а в деревнях и поселках подобные процедуры все еще популярны. Около двенадцати-тринадцати лет вы, по обычаю, пошли париться со своим главой семейства. И тут он решил наклониться за веником, а полотенце крайне удачно слетело с его могучих бедер…

В этот момент лицо пациента уже приобрело цвет помидора, его пальцы резко остановились, и он уставился на меня взглядом провинившегося щенка.

– Но… как вы узнали, доктор?

Я встал с кресла, подошел к нему и по-отечески похлопал по плечу

– Ведь это моя работа, дружище.

После этого я подхожу к столу, беру с него калабаш-трубку, раскуриваю ее и начинаю ходить взад-вперед по кабинету, визуально представляя из себя смесь Фрейда и Холмса, продолжая свое психаналитическое исследование.

– На чем я остановился… Ах, да. С бедер вашего отца слетело полотенце в самой неудобной позе из всех возможных. И прямо на ваших глазах оголилось то, что в дальнейшем сформирует ваши сексуальные предпочтения на всю оставшуюся жизнь. Что-то, что зрело в вас еще с неосознанного возраста, раскрылось словно бутон лилии. – я резко повернулся в его сторону с целью посмотреть, каков эффект возымели мои слова. Лицо, ранее имевшее цвет сродни плоду томата, сейчас являло собой белый мрамор, узоры на котором были высечены вздутыми венами. Я продолжил. – Вы ощутили тепло в районе паха, стыдливо, но, прошу заметить, нехотя, отвели свой взгляд, который крайне сложно было удерживать от столь манящей картины. Быть может вы выбежали из бани, не совладав с собой и настигающей вас эрекцией…

– Да, так оно и было, все в точности, как вы описываете, доктор! – пациент привстал на своей койке, в его глазах стояли слезы, которые, переполняя доступное им пространство, медленно стекали по щекам. – Так оно и было, один в один…

– Ну же, ничего в этом страшного нет. – я снова подошел к нему, на этот раз подать платок из кармана брюк, который сегодня уже пару раз успел побывать в лужах, образованных неработающими городскими водостоками. Про себя я понимал, что он уже раздавлен и для того, чтобы вернуться в свою прежнюю форму, ему понадобится как минимум пару недель. Но зачем довольствоваться неделями, если можно дожать его до реабилитации в месяцы? Да и главный трюк был еще не задействован, поэтому я с полной уверенностью продолжил. – После данного инцидента вы начали подозревать, что с вами что-то не так. Вы быстро проходили мимо пляжных раздевалок, если видели, что там находился мужчина. Да и сами пляжи стали для вас невыносимой мукой, так как раздетые представители сильного пола, да еще и разгоряченные солнцем в зените, вынуждали ваше сознание возвращаться к той амбивалентной ситуации; с одной стороны – столь сладостной для вас, с другой – как печать того, что с вами что-то не так, что вы сломанный механизм, отвратительный извращенец. Кто-то из вас, – я указал пальцем в сборище его былых соратников, стоящее за моим испытуемым, – кто-либо видел его хоть раз на пляже или в общей душевой?

Тишина. Пару секунд спустя – еле различимый шепот. Затем – ропот, волну которого подлавливало все больше и больше людей из толпы, расплескивая ее на близ стоящих. Все это обернулось гулом, сравнимым с шумом ударной волны от извержения вулкана Кракатау. Я уже начал поиск берушей, ощупывая карманы, но тут внезапно – затишье, после которого до моих ушей донеслось громогласное «НЕТ».

– Ну… Что и требовалось доказать. – произнес я, попутно чертыхаясь и протирая очки рукавом пиджака от капель слюны, что попали на меня в момент всеобщего ответа в унисон. – Думаю, я готов вынести вердикт.

Кабинет трансформируется в зал судебных заседаний. Толпа, толкаясь и мешая друг другу, кое-как усаживается на скамьи в роли зрителей, бывший пациент оборачивается подсудимым, а паркет вокруг его кушетки вместе с ним на борту очерчивается белым мелом. Я же оказываюсь за массивным судебным столом из красного дерева, заваленного вещами, на первый взгляд никак не взаимосвязанных. Закинув на него ноги, я стучу первым попавшимся по столу, дабы привести зал в чувство и потребовать тишины. Моим судейским молотком оказывается увесистый сборник работ Кристофера Ишервуда, что непроизвольно вызывает на моем лице довольную ухмылку. Найдя среди завалов микрофон, я проверяю, хороши ли меня слышно, и начинаю объявление своего обличительного заключения

– Итак, господа зрители, сегодня мы все становимся свидетелями случайного, но, как оказалось, необходимого процесса над отдельно взятым лицом. Быть может именно сегодня обвиняемый выйдет из порочного круга самообмана, создающего лживую картину мира, и груды комплексов, что порождают неконтролируемую агрессию к окружающим. Я бы с удовольствием отказался от термина «приговор» и заменил его на «прощенье», но формальности, сами понимаете… Что ж, приговор следующий: Именем Се… ах, да, не хочет ли подсудимый произнести свое последнее слово? И где стенографисты с художниками? Мы ведь в суде, давайте обрадуем Фемиду и будем соблюдать проформу.

Перед глазами восторженной публики материализуется шестирукий Эдуард Мане с мольбертом и кистями, принявшийся за дело без промедлений, расплескивая краску по всему залу.

– Теперь за визуальную составляющую переживать нет смысла. – улыбаясь произношу я, параллельно стараясь увернуться от летящего в меня масла. – Передадите после слушания мне работу, Эдуард? Я охотно повешу ее в своей опочивальне.

Мане кивает и подключает к деятельности все свое тело. Кисти зажаты между пальцами ног, в зубах и подмышках. От бурной деятельности спустя пару минут он оказывается полностью залитым краской и теперь больше напоминает живую кляксу цвета радуги, нежели человекообразное существо.

За ним возникает маленький письменный стол с печатной машинкой, по клавишам которой со скоростью пианиста-виртуоза летают пальцы Анны Достоевской. В отличие от Мане, выглядит она привычно, без каких-либо анатомических изменений. Взгляд сосредоточен, она – механизм, состоящий из микрофонов-ушей, соединенных с пальцами блуждающим нервом, который выполняет функцию проводника.

– У нас тут, конечно, не «Идиот», поэтому думаю вы будете слегка разочарованы. – обращаюсь я к Анне Григорьевне. – Что же… Именем Себ… ах, да, финальное слово подсудимого!

Вся деятельность резко прекращается. Глаза каждого в зале обращены на бедолагу, что сидит на койке, поджав ноги и скрыв лицо за коленями. Он понимает, что приговор для него станет решающей пулей в голову, и как-то помешать этому он не способен. Подождав минуту, я обращаюсь к зрителям:

– Весьма содержательно, не так ли?

Зал взрывается хохотом, за которым следуют аплодисменты, раскатистые, как звуки грома во время грозы, чьей оглушающей силой хтонического ужаса, знакомого всякому смертному, любит баловаться Зевс во время очередных перепадов настроения. Я откланиваюсь на манер комедийного актёра, дающего сольное шоу на свой юбилей в Альберт-Холле. Овации не прекращаются, наоборот, нарастая с каждой секундой. В меня летят букеты цветов, монеты, мастерки и все, чем богата благодарная публика. Пытаясь их успокоить, я снова начинаю стучать по столу, на этот раз в моей руке оказывается трость Робера де Монтескью с полотна Джованни Больдини. На зрителей это не производит никакого эффекта, после чего Мане бросает в них палитру, которая начинает передаваться из рук в руки, словно это мощи канонизированного святого. Постепенно она пропадает в океане пальцев, уплывая от моего взора все дальше. Зал погружается в тишину.

Начав уставать от представления мной же организованного, я без лишних предисловий, откашлявшись, начинаю декларировать приговор:

– Именем Себя, уже упомянутой Фемиды, и всевластия, которым я оказался наделен по воле случая и обстоятельств, торжественно признаю подсудимого виновным в защитной реакции, обусловленной посттравматическим синдромом, вызванным треклятым полотенцем, неудачно закрепленным на бедрах его отца, отсюда – дальнейшим подавлением собственного либидо. Защитная реакция имела агрессивный характер по отношению к красивым, хорошо одетым мужчинам, жертвой которой мог стать и сам господин судья. – я сделал взмах рукой, привлекая внимания аудитории. – Ну, разве это не выстрел себе в ногу?

В помещении послышались немногочисленные смешки, но в целом люди подходили к осознанию, что зрелище подходит к своему концу, а конец этот не сулил ничего хорошего ни человеку на кушетке, ни зрителям на скамьях. Видимо поэтому один из них вскочил со своего места, выбежал в самый центр зала и начал истошно тараторить:

– Но получается, что суд предвзят. Ведь прямо сейчас несостоявшаяся жертва самолично судит подозреваемого в преступлениях. Не было ни защиты, ни полноценных обвинителей, ничего. Только судья, судья и еще раз судья! Это не США после Гражданской войны, он не чернокожий, а вы не куклуксклановец. Это… нарушения всех норм, дозволений и законов!

Мои глаза, уже явно выражающие отвращение, ранее хоть как-то скрывающееся за образом артиста, начали просверливать дыру в протестующем.

– Моим ушам и самооценке весьма приятно услышать, что, будучи в большей степени образом в моей голове, вы разительно отличаетесь от своего прототипа. По крайней мере уж лексиконом точно. Но ответ на ваши возмущения вы могли подчерпнуть из моих предыдущих слов – все, что вы видите вокруг, является только фантасмагорической проекцией того, что в самом деле происходит прямо сейчас на улице, возле одиноко стоящей лавки и столь же одинокого фонаря, нависшего над ней. По крайней мере вы не симулякр, довольствуйтесь этим. – после этих слов я щелкнул пальцами, а за спиной моего оппонента появились два байкера – слуги принцессы Смерти, сошедшие с киноленты «Орфей» Жана Кокто. Взяв его под руки, они растворились вместе с бунтующим, оставив после себя запах жженой резины. – Мне показалось, среди свидетелей процесса появились настроения сопротивления. Что ж, я не буду затягивать. Осужденный приговаривается к полному искоренению своих принципов, убеждений и соображений по поводу мироустройства. На пепелище будет заложена новая личность, устройство которой будет продиктовано ранее подавленным либидо. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Аудитория вяло похлопала и начала вставать со своих мест, двигаясь в сторону выхода.

– Также, – продолжил я, – приговор распространяется на каждого зрителя, присутствовавшего на процессе. – с безэмоциональный лицом я подытожил: – Закон един для всех.

Скопище, не до конца осознавая своей несчастной доли, все так же рефлекторно продолжало двигаться к двери. Постепенно – сначала по одному, затем целыми группами, они замирали. Я понимал, что последний трюк был крайне рискованным, особенно против толпы, которая с секунды на секунду начнет принимать форму разъяренного зверя. Потерять одного представителя фракции, пускай и вышестоящего – терпимо, но когда проходятся катком по всем – это перебор. Мое расположение в зале также было проигрышно – выход был с их стороны, все что я мог – баррикадироваться за своим столом. Но кто не рискует, тот никогда не почувствует вкус праздничного шампанского, не так ли?

Что ж, я не ошибся. Если бы до этого я сравнил бы их с овцой на пастбище, то теперь это был немейский лев, который готовился броситься в атаку. Роль Геракла была явно не по мне, поэтому я оперся на стол и ждал своей незавидной участи. Лев метался, отрывал доски от скамей и кидал их в мою сторону, но раз за разом они пролетали мимо цели. Похоже, я все же передраматизировал по поводу собственного трагичного исхода.

Под градом из деревянных снарядов я прокрался к Мане, который все с той же энергией работал уже над пятой картиной, будто не замечая за собой огромной взбешенной твари. Осмотрев работу, я недовольно фыркнул.

– Снова без доказательств своей победы…

Мане кивнул. Достав зажигалку, раскрашенную в калейдоскопический орнамент, я поднес ее к холсту. Мы отошли на безопасное расстояние, полотно начали поедать языки пламени. Покончив с ним, они перешли на мольберт, который, потеряв былую устойчивость, рухнул на ближайшую скамейку. К этому времени Достоевская также подошла к нам, благодаря чему образовалось трио созерцателей, наблюдающих за апокалиптичным костром, в середине которого рвал и метал мифологический лев, чья шкура начинала слазить, оголяя запеченную кровь поверх обугленного мяса.

– Ну, друзья… Был рад с вами посотрудничать. Кто знает, когда мы увидимся снова? – я горячо пожал всем руки, после чего отправился прямиком в великий жертвенный огонь Гестии. Когда я оказался внутри пламени, меня ослепило. Я зажмурил глаза.

Открыв их, я оказался на улице, держащий шляпу кончиками пальцев и окутанный ночной теменью, которую прорезал фонарь, все так же свисающий над одинокой лавкой. Вокруг не было ни единой души.

#### V

Выгрузив всю кухонную утварь из фургона доставки, сложив все максимально аккуратно для того, чтобы ни в коем случае не получить одну звезду в приложении-сервисе, через которое они были вызваны Кедо и которое являлось для них современным воплощением Перуна, способного, как и воздать, так и обрушить свою немилость за недостаточную прилежность в работе, представители курьерской фауны пожали нам руки и отчалили на своем тарантасе, пуская клубы выхлопного газа, отравляющего все живое в радиусе нескольких сот метров.

Кедо решил взять на себя самые тяжелые коробки, хранившие в себе части будущего кухонного гарнитура, галантно оставив мне легковесную мелочь. Взвалив все на себя, мы заползли в грузовой лифт.

– Сейчас оценишь, цвет и материал выбирала Гелла. – сказал Кедо, глядя на табло индикации лифта. – Ну, ты же знаешь, что мне нет особой разницы, да и чувство вкуса у нее в разы лучше. – будто оправдываясь за то, что отдал бразды правления своей личной квартирой без какого-либо боя, произнес он.

Вот этого, хоть убей, я не мог понять в Кедо. Для меня отдача любых вещей своему партнеру, начиная с безделушек уровня брелоков для ключей, заканчивая самими ключами от личной жилплощади всегда являлось само собой разумеющимся. Думаю, тут играла его ранее упомянутая философия денежного материалиста, а также семья, построенная на лжепатриархате – системе, когда власть мужчины является лишь видимостью, иллюзией для запустившего себя главы семейства. И пока он свято верит в силу своего всевластия и исходит в экстазе от надуманной маскулинности, ласковая рука милой Лилит с кольцом на безымянном пальце достает из кармана его штанов последние гроши, которые он, к моменту, когда она уже спала бы, хотел донести до своей заначки. Второй рукой она потуже затягивает ремень его брюк, временами как бы случайно касаясь через твиловую ткань головки члена.

Прекрасная Лилит, что вымывает из себя каждый вечер несостоявшихся младенцев, и Адам, венец творенья Божьего, при первых признаках полового возбуждения превращающийся в быка-осеменителя, над которым была проведена лоботомия. Классическая история.

Может быть, мужчина и способен посоревноваться со «слабым» полом в плоскости интеллектуальных баталий, но в чем смысл, если отросток между его ног выполняет функцию рычага-переключателя. Вот он рассказывает о географических открытиях эпохи Ренессанса, демонстрируя свою эрудированность. Затем он подходит к историческому экскурсу по Великим войнам XX века. После чего переключается на критику современного феминизма и либеральной повестки. И вроде бы оппонент повержен, он не в силах ответить на столь тяжеловесную атаку и ему нечего предъявить в ответ. Но вот соперник разворачивается, встает на четвереньки и приспускает юбку. И на месте прежнего мыслителя, в чьей голове целая библиотека со всего света, начиная с Аристотеля и заканчивая Шопенгауэром, появляется пес, пищащий от восторга, чуть ли не мочащийся под себя при виде кости, которой так заманчиво крутят перед его мордой.

Если вы представитель «школы радикальной фаллократии», и каким-то образом этот роман попал в ваши сальные ладони, могу дать вам совет. Пройдите на кухню, возьмите сверкающий тесак и отрубите себе пенис. Только так вы сможете выйти из порочного круга, созданного матерью-природой, и обрести полную независимость от любых женских попыток манипулирования вами. Звучит заманчиво, не так ли? Станьте полноценным представителем своей идеологии не только на форумах, но и в действительности уже сегодня! Правда, есть у меня подозрения, что ваша трансформация в «сверхмужчину» закончится там же на кухне в связи с обильной потерей крови. Или, как вариант, через пару дней, вас найдут с простреленным виском. Ведь, давайте будем честны, – пойдя на столь отчаянный шаг, оставшись один на один со своими натренированными нейронами, сжегши все пути отступления, до вас дойдет главная и основополагающая ирония, лежащая за каждым действием мужчины. Вся ваша начитанность, каждодневные мозговые штурмы и попытки созидания были, в основе своей, продиктованы вашим членом. Смешно, не правда ли?

Я это понял не так, чтобы давно. Я не уходил в отрицание, способы найти объяснения этому феномену. Я принял этот закон как одну из центральных аксиом людских переплетений, что составляют собой древо человечества, корнями уходящее к доисторическим гоминидам. Не многим мужчинам удается прийти к этой истине, но Кедо повезло. Сейчас он был на полпути, но дайте ему пару лет – и он составит мне отличную компанию, со стороны выглядящую как сборище активных профеминистов.

Что же касается Геллы, то она была зеркальным отражением Кедо. Пара незначительных отличий в характерах и внешности, словно два художника-выпускника рисовали портреты с андрогина-натурщика, по завершению работы решив с помощью игры в "камень, ножницы, бумага", кто какие половые признаки будет добавлять в свои произведения. Часто про людей говорят, что они прекрасно дополняют друг друга. В данном случае это и был один человек, не понятно с какой целью разделенный на две разнополые половины. Мне сложно вообразить их полноценно функционирующими по отдельности. Иногда мне казалось, что они могут спокойно совершать за друг друга прием пищи или дефекацию, если кому-то из пары требовался отдых. А половой акт представлялся мне слиянием их тел в одну гермафродитную сущность, лежащую в постели и онанирующую без единого звука и вздоха. Увидев в будущем Кедо беременным, я бы ничуть не удивился. Тем более зная, что за первенца полагаются выплаты, уж будьте уверены – он с радостью бы взял на себя девятимесячную ношу.

Черта, которая мне действительно импонировала в Гелле – это присутствие чувства прекрасного, пускай и в немного извращенно-скрупулезном виде. С бокалами игристого вина мы могли часами обсуждать работы художников прошлого, даже на полшага не подходя к моменту, когда дискуссия перерастает в конфликт. Всё это благодаря тому, что глаза ее были не оком творца, а микроскопом ремесленника-ювелира, а в подтверждение этого стены их квартиры с Кедо были увешаны работами-репродукциями, списанные руками Геллы с тщательностью профессионального фокусника, выполняющего смертельный трюк под водой. В прихожей вас встречал «Сын человеческий», в спальне висели «Звездная Ночь» и «Рябчики в медной вазе», на кофейном столике, сделанным Кедо из дубового дерева, красовалось «Вероломство образов». Не думаю, что сосредоточенность на двух авторах было обусловлено безумной любовью к их творчеству. Скорее, Гелла начинала осваивать навык художника-подражателя с произведений Ван Гога и Магритта, а овладев их стилем настолько, что для подтверждения фальсификации потребовался бы эксперт-искусствовед, потративший на это большую часть жизни, она остановилась. Ей не хотелось становиться профессионалом в области репродукции, да и творчество в целом не было для нее глотком кислорода, необходимым и жизненно важным. Вечернее хобби, не более. Кто-то ходит в пабы, кто-то – шьет крестиком, а Гелла создавала копии, возможно, превосходящие оригиналы в мастерстве.

Двери лифта открылись, и мы вышли на просторную подъездную площадку. В нос ударило едкое сочетание запахов сырости и дешевой краски. Доковыляв до квартиры с ощущением себя запряженными бурлаками с картины Репина, мы, после недолгой возни Кедо с ключами, попали в его апартаменты, и, не разуваясь, прошли до зала, попутно скинув с себя тяжкий груз.

Отдышавшись, я бегло оглянулся по сторонам. Квартира претерпела значительные изменения с последнего раза моего пребывания в этих стенах. Диван, на котором я раньше восседал в материнском обиталище Кедо, обрел здесь свой новый дом. Невзрачный белый стол, окруженный деревянными собратьями поменьше, в народе именуемыми стульями. Из полуоткрытой двери в спальню величаво возвышался шифоньер, слегка побитый жизнью, отдавший свои лучшие годы в службе кому-то другому. Сколько прошло? Две, три недели? Моя потеря во времени давала о себе знать. А когда Кедо съехал со своей прошлой съемной жилплощади? Вопрос интересный, хотя и не стоит того, чтобы быть озвученным.

Заметив мое легкое замешательство, Кедо связал это с видами исполинского шкафа, по-прежнему глазеющего на нас из спальной комнаты.

– Не представляешь, сколько я потратил на его поиски. Объездил половину города, проштудировал сотни объявлений. Может быть, выпьем? – я дал согласие, Кедо полез в холодильник, продолжая: – по итогу нашел старую пару, которая планирует переезжать на юг и распродает все свое имущество, начиная от халатов, заканчивая техникой и мебелью. Знаю, сейчас ты начнешь его критиковать, так как тебе все новое подавай, но ты должен помнить, что через пару лет я планирую уезжать в столицу, поэтому не вижу смысла во вкладывании огромных сумм в обустройство квартиры, которая потом пойдет на сдачу в аренду.

Я хмыкнул. Для меня было очевидным, что Кедо никогда не покинет этого богом забытого города, как, впрочем, и я. Да и все мое окружение в целом, если быть откровенным. У него оставались шансы на подобный исход событий, когда он мотался с одного арендованного жилища к другому, но, заполучив в руки собственное жилье, полностью оформленное на него, он самолично отрекался от покровительства Гермеса в области путешествий, оставаясь его верным учеником только по теме торговли и денежных отношений. Та цель по побегу из Ч., которую он поставил себе в шестнадцать лет, увидев смерть родного дяди от передозировки, беспробудные запои его бабушки по материнской линии и мрачные перспективы своих двоюродных братьев, изначально представляла из себя ложный путь. Сгоряча обвинив во всем город, не дающий перспектив, убивающий все живое выбросами с рядами стоящих заводов, повсеместной агрессией и общим упадком, он для собственного успокоения создал себе туманного врага номер один, стоящего за всеми злоключениями, произошедшими с его не столь дальними родственниками. Подсознательно он уже должен был прийти к открытию, что все это не связано со злыми реалиями. Любой город, воздвигнутый человеком, будь то Ч. или Манчестер, всегда ломал слабого человека, измельчая каждый хрящик своими остро наточенными лопастями турбины. Кедо повезло, он был создан из другого материала, по крепости сравнимого с карбидом кремния. Всасывая подобных созданий, лопасти городской перерабатывающей машины гнутся, и, предприняв еще несколько попыток по уничтожению, выплевывают их, оставляя наедине с собой. Ему бы было неплохо полностью осознать это пораньше, но я не буду удивлен, если истина дойдет до него в кресле-качалке, когда на его коленях будет сидеть один из десятерых правнуков.

Кедо подал мне стакан вермута с содовой. Немного отпив, я присел на край дивана, попутно рассматривая новую работу Геллы, родившуюся с последнего моего визита. Облокотившись на боковую стенку холодильника, стоял холст в раме, на котором была воспроизведена копия картины «Репродуцирование запрещено», от чего я ухмыльнулся.

– Мне тоже нравится. – заметил Кедо, наливая свою порцию вермута. – Давай посидим и выпьем на лоджии, что-то душновато в квартире. – на этих словах он подал мне бутылку, а сам взялся за два кухонных стула, разрушая забор, которым был окружен обеденный стол.

Лоджия представляла из себя просторное помещение с оштукатуренными стенами, белоснежным потолком и ковром на полу, чтобы не ходить по голому бетону. Примерно так я представляю себе лимб, в котором, быть может, когда-нибудь и окажусь. Надо сделать себе заметку «при возможности обязательно сравнить ожидания и реальность».

Кедо вынес стулья, мы уселись и начали молча смотреть на вид, открывающийся с балкона. Все, что здесь было – это гаражный кооператив из серого кирпича, позади которого виднелись размытые дымовые трубы ТЭЦ, протыкающие грязную небесную гладь. Приметить отдельные детали не представлялось возможным, все было примерно одной цветовой палитры, из-за чего разные сооружения сливались друг с другом, создавая доколе невиданные конструкции, смысл и функции которых останутся тайной для каждого увидевшего их.

Кедо начал нервно постукивать по стакану – сигнал о том, что он хочет сообщить мне что-то важное для него. Из-за своей тактичности он вынужден привлекать внимание подобными намеками, оставаясь в ожидании первого слова собеседника, которое послужит для него приглашением к началу диалога.

– Ты что-то хочешь мне сказать? – я начал без лишних предисловий. – Если да, то я во внимании.

– Я? – удивленно произнес Кедо, делая вид, что инсинуаций последних минут не было. – Ну, у меня есть новость. Для меня важная.

Сделав знак рукой «продолжай», я принялся за вермут.

– В общем, мы с Геллой не так, чтобы прям давно вместе…

– А сколько? – отлипнув от стакана спросил я. Мне действительно было интересно узнать точную цифру для того, чтобы немного нормализовать рассинхронизацию своего внутреннего времени со временем действительным.

– Около двух с половиной лет. В общем, не знаю, может быть тебе покажется это безрассудным, но я принял решение сделать ей предложение в новогоднюю ночь. У меня есть еще полгода для полновесного обдумывания своего решения, но не думаю, что что-то изменится.

Он посмотрел на меня в ожидании реакции. Был ли я удивлен? Нет, как только Кедо начал свой монолог с предельно клишированного вступления, для меня уже все стало ясным. Да и решение это крутилось в воздухе в течении последнего года. Из-за этого мое лицо было абсолютно безэмоциональным и отрешенным.

– Поздравляю.

Кедо нахмурился, но в его глазах появился лукавый блеск. Значит, что-то напоследок он все же притаил. Осушив стакан одним глотком, он вытер рот рукавом футболки и счастливым тоном пятилетнего ребенка выпалил следующее.

– Я подумал и решил, что хочу видеть тебя свидетелем на своей свадьбе. – он посмотрел на меня испытывающим взглядом, ожидая эффекта взорвавшейся бомбы.

Эффекта не последовало. Я сухо ответил согласием и продолжил просмотр панорамы. Спустя какое-то время я все же решил, что не стоит своей черствостью портить человеку важный момент и, похлопав его по плечу, добавил: – «Для меня это честь, друг, просто встал не с той ноги».

В момент Кедо расцвел и со стороны походил на блаженного, которому дали в руки безделушку, что займет его на ближайшие месяцы. Сияние его зубов, открывшихся мне благодаря широкой улыбке, было настолько ослепительным, что еще немного, и мне бы пришлось прикрыться ладонью. Когда его первичная эйфория утихомирилась, он молча подлил вермута нам в стаканы и подобрал близлежащий журнал, оставленный Геллой, аккумулировав на нем весь свой интерес.

Глядя на свое едва различимое отражение в окне, мыслями я уносился в прошлое, путешествия в которое никогда на моей памяти не заканчивались чем-то хорошим.

– Забавно, что пару лет назад я был настолько же близок к схожему шагу с Ви.

Кедо оторвал глаза от журнала и начал растерянно обнадеживать меня, напоминая сотрудника телефона доверия.

– Друг, это же жизнь, кто знает, что будет завтра. У тебя все еще будет хорошо, ты, главное, не давай подобным мыслям своей головой завладеть, а то снова выбираться придется из того мрака, в который ты себя загнал когда-то.

Я промочил горло, повернулся к Кедо и впервые за этот день ответил с живостью, достойной образцового сангвиника.

– Просто мысли вслух, друг, ничего более.

### Часть II

#### I

Мои веки плотно сжаты, пальцами я давлю на виски, ощущая вздутые вены. Тишина оглушает, из-за чего в голове появляется вибрирующий высокочастотный звон, знакомый тем, кто сталкивался с контузией. Медленно открываю глаза и осторожно осматриваюсь. Я сижу на широком пне, окруженный густой чащей леса, сквозь которую едва пробиваются солнечные лучи. Вижу неясный силуэт вдалеке, витающий над землей возле одного искривленного ствола, раскинувшего волнообразные ветви с изумрудной листвой. Встаю и отряхиваюсь от засохшей земли и древесных щепок, также сняв с себя нескольких обитателей этого глухонемого королевства в лице тутовых шелкопрядов. Замечаю возле пня многочисленные осколки былого зеркала. Тот малый свет, что просачивается сюда, переливается серебром на них. Подбираю с травы самый большой кусок, на котором с краю присутствует фрагмент рамы. Судя по нему, вещь была ручной работы. Аккуратно держа его, осматриваю свое лицо в отражении. Знакомые черты, но полной уверенности в том, что это я у меня не возникает. Продолжаю разглядывать себя, одной рукой ощупываю накидку, надетую поверх белой футболки. Это полупрозрачный плащ черного цвета, закрепленный между ключицами v-образной брошью. По ощущениям созданный из шелкового муслина, он струился по спине воздушными складками, а его подол спадал на землю, из-за чего я походил на Смерть, над стилем которой поработала Коко Шанель.

Подул легкий ветер в лицо, шлейф плаща взлетел, начав вырисовывать позади меня волнистые узоры. Тишину прорезал звук колышущейся листвы. Я снова обратил внимание на силуэт, что, будто бы за компанию с зеленью деревьев, также пришел в движение. Осторожно ступая, я отправился в его сторону. Подходя ближе, я увидел, что дерево происходит из рода тополей, из-за чего в моей голове возникла мысль, что передо мной явилась Левка. При приближении к цели начали вырисовываться очертания – руки у этого существа были плотно прижаты к туловищу, на голову был водружен лавровый венок. Сама голова находилась под неестественным углом, и через пару шагов я увидел узел на шее – веревка вела от висельника к одной из ветвей. Глаза его были открыты, казалось, что он молча наблюдает за мной. Изначальное предположение, что я нахожусь в Элизии сменилось более приземленным подозрением, что каким-то образом я очутился в Аокигахару. Осматривая венок, я подошел к несчастному совсем вплотную, – отвращения он во мне не вызывал. Моя нога запнулась о какой-то предмет, ответивший на это глухим отзвуком и тем самым заставивший обратить на себя внимание.

Мандолина бежевого цвета, на корпусе которой мелким шрифтом были выгравированы стихи. Взяв ее в руки и немного отойдя в сторону, я попытался разобрать написанное, но давалось мне это с большим трудом. Некоторые строки, все же поддававшиеся моим усилиям, были мне знакомы. Да и сам инструмент вызывал во мне смутное ощущение того, что когда-то я уже встречался с ним в своей жизни, притом ни один раз.

Держа в руках мандолину, я посмотрел на свисающего мученика. Ничего не изменилось, кроме одной детали – его зрачки были по-прежнему направлены прямо на меня, хотя я и сменил свое местоположение. От этого по моей спине пробежал холодок, а сердце перешло в темп бибопа. Выронив инструмент, я с силой сжал в кулаке осколок зеркала, который все еще находился в моей руке, подбежал к усопшему и вонзил его ему в грудь. Сначала мне показалось, что из свежей раны покойника начала сочиться кровь, но затем до меня дошло, что красные капли, стекающие по его торсу, принадлежали моей изрезанной ладони. Не обращая внимания на боль, я все так же держал свое оружие в руке в ожидании ответной реакции мертвого. Ее не последовало, он был все так же смиренен. Мой взгляд перешел с раны на лицо, и я впервые с нашей встречи отчетливо разглядел его в деталях, от чего прежний испуг разросся в страх, пронизывающий и леденящий. Это был я – мой нос с родинкой на правой ноздре, мои губы, овал лица, глаза, уши, еще не успевшие стать глубокими лобные морщины. Вдвойне нагоняло ужаса то, что я не признал самого себя в зеркальном отражение. Раскрыв кулак, стараюсь рассмотреть себя в осколке снова, но оно полностью залито кровью, а попытки оттереть его от красной субстанции не дают хотя бы малейшего результата.

Упав на колени, прижимаюсь лбом к свежей почве, от которой исходит слабый аромат петрикора. Скрещиваю пальцы за затылком, ощущаю тепло от правой ладони, которая липнет к волосам как смола древесных почек. Силюсь вспомнить, кто я, как и для чего здесь оказался. Бесполезно. В голове туман, не единой мысли, лишь образ меня в роли одинокого висельника, покорно висящего на тополе.

Вновь образовавшиеся затишье прерывает птичье пение. Отрываю голову от земли в надежде увидеть еще одно живое существо. На плечо висельника села небольшая черная птица, насвистывающая короткие мелодии с продолжительными паузами. Раньше я видел ее лишь на иллюстрациях, это был чешуегорлый мохо. Продолжая свои короткие песенные зарисовки, птица на пару с повешенным взирают на меня сверху вниз, будто ожидая от меня действия. Мне ничего не остается, как встать и молча наблюдать за происходящим. Мохо выдает последнюю трель, после чего перелетает с плеча усопшего на оброненную мной ранее мандолину, начиная аккуратно щипать струны. Музыка знакомая. Знакомая настолько, что я знаю ее наизусть, и, если певчая птица внезапно прекратит свое выступление, я смогу напеть несыгранное до последней ноты.

Отыграв всю композицию, птица снова поднялась в воздух, на этот раз объектом ее интереса стало уже мое левое плечо. Аккуратно приземлившись, она начала с увлечением глядеть по сторонам.

Поправив плащ, я подошел к музыкальному инструменту, видимо, принадлежащему моему покойному близнецу. Подобрав его, я наиграл ту же мелодию, что и мой случайный спутник, который удерживался на худощавом плече цепкими лапами. Начав ходить по кругу и наигрывая мелодии, известные мне на уровне мышечной памяти, я заметил тропу в чаще, скрытую массивными стволами деревьев, которые наподобие привратников у врат средневекового дворца скрывали выход от чрезмерно любопытствующих глаз. Вскрыв этот тайник, я, попытался пролезть между двумя красными дубами, измазывая их кору кровавыми разводами, от чего она сливалась с их же листвой. Когда мне это удалось, передо мной открылась широкая дорога, с обеих сторон огороженная готическими заборами, за которыми стройными рядами шли высокие сосны, слегка покачивающиеся от еле заметного дуновения ветра, которое, впрочем, не доходило до тропы, оставляя ее предельно стерильной от любого воздействия извне.

Я не знаю, сколько длился мой путь. Могло показаться, что я лишь делаю вид, что иду, на самом деле маршируя на месте, ведь пейзаж вокруг был статичен на протяжении всего моего маршрута, но временами оборачиваясь, я видел тонкую темно-красную линию, автором которой являлась моя, не прекращающая кровоточить, ладонь. С каждым разом она становилась все протяжённее, и в какой-то момент, когда я решил вновь оглянуться, точка отсчета пути, – первая капля крови на грунте, стала недоступной моему взору.

Бесконечный коридор под открытым небом, у меня появилось опасение, что я очутился в Дантевском аду, в котором он лично для меня прописал отдельный круг. Мои ноги тяжелели, наливаясь свинцом и дубовея. Из последних сил я сошел с центра дороги, присел на землю, ощущая мелкие камни под собой, и оперся затылком о прохладный забор. Мохо спрыгнул с моего плеча и, просунув голову между прутьями забора, начал трапезу, состоящую из маленьких жучков, которыми кишела почва под соснами. Остудив голову, мои мысли стряхнули с себя желтоватую мглу, став отчетливее и яснее. Мандолина, находившаяся в моей руке, была полностью залита кровью, сменив свой бежевый окрас на алый – оттенок цветов японской камелии. Выгравированные строки стали разборчивее, теперь я мог прочитать стихи полностью.

Я помню слезу, на щеке полосою
Оставившей след от ненастья.
Cвятую святых, овладевшую мною
Силой пугающей власти.

Я помню слова, что ключом
Изливали мне песнь про муки.
Я помню тушé, что, любя,
Отдавали мне нежные руки.

Я помню; когда ты спала,
Уходя от страданий к Морфею,
Как ты была мила,
Эвридика, сошедшая на время к Орфею…

Слова были знакомы, я мог поклясться, что читал это ранее. Более того, при изучении текста, во мне появлялось ощущение, что его автором являлся я из прошлого. Почему это ощущение имело болезненно-мучительный характер, мне все так же оставалось непонятным.

Птица завела песню откуда-то слева от меня, и, повернувшись в сторону звукового источника, я обнаружил, что она сидит на ручке белой деревянной двери, находившейся в каких-то пяти-семи метрах от меня. Откуда она здесь и почему я не заметил ее раньше? Я старался не задавать себе слишком вопросов, которые ежеминутно возникали в моей голове, ведь ответов не предвиделось.

Дверь была немного скошенной, по форме ближе к параллелограмму, нежели к привычному прямоугольнику. Краска потрескалась и облупилась, за ней виднелось черное дерево, будто измазанное углем, что вкупе с остатками немногочисленных белых мазков создавало слепящий контраст. На месте глазка был схематично вырезан глаз, – будто малолетнему проказнику дали в руки наточенный нож и оставили наедине со своей новой игрушкой. В ручке же не было ничего особенного: круглая, отливающая золотом; такие можно встретить в каждом втором здании по всему земному шару.

Когдя я подошел к двери, Мохо пересел мне на кисть, а я попытался провернуть дверную ручку непривычной для себя левой рукой, так как в правой я держал свою музыкальную ношу. Заперто. Выругавшись, я со всей дури пнул дверь. Снова ноль реакции, но для себя я отметил, что несмотря на свой древне-ветхий внешний вид, кусок древесины даже не думал слетать с петель или проламываться вовнутрь. Будто кто-то мне неизвестный с другой стороны, облокотившись, удерживал дверь всем своим весом, боясь впустить меня в свои владения.

Мой крылатый спутник перепорхнул на кисть другой руки. Постепенно я приходил к мысли, что мохо – не совсем мой компаньон по несчастью, скорее проводник, подающий сигналы и указывающий верную дорогу. Из этого я уже вынес, что стоит попробовать повторить сие действие, сменив действующую руку. Переложив мандолину, я сжал дверную ручку раненой ладонью. По внутренней стороне кисти руки тут же пронесся электрический разряд, вызвавший спазмы по всему телу. Кровь начала сочиться как и из старой раны, так и из-под ногтей. Спустя мгновение порезы начали появляться в области предплечья, с неистовой скоростью расширяя свой ареал вверх по руке. Затронув грудь, вскрытие плоти пошло по всему телу, во рту появился привкус железа. Птица начала чириканье, которое становилось все громче, постепенно с мелодичных напевов перерастая в похоронный крик ворона. В голове снова появился звон, с которого началось мое пребывание в этом месте. От боли на глазах навернулись слезы, перемешанные с густым красным соком – кровопускание, которому я подвергся, добралось и сюда. Еле стоя на ногах, зажмурив веки, я на последнем издыхании рывком дергаю ручку. Дверь поддалась.

* * *

Лежу на чем-то мягком и теплом, ощущаю игру солнца на своем лице, которое дает о себе знать даже сквозь прикрытые ресницы. Вспоминаю, что было со мной перед тем, как я провалился в небытие, от чего мои руки пускаются в лихорадочный пляс по всему телу. Боли нет, как и осязаемых ранений. Привстаю, опершись на локоть, тем самым сгоняя с себя остатки приятной дремоты. Все так же облачен в плащ, на котором нет ни одного кровавого пятна. Руки тоже чистые, правая ладонь испещрена лишь линиями, которые присутствовали на ней столько, сколько я себя помню. Быть может, это было просто очередным наваждением?

Озираясь по сторонам, замечаю, что мое нынешнее место пребывания – это поле с бескрайними рядами немофил, сливающихся в единую спокойную океаническую гладь пастельно-голубого цвета. Схожую картину мне доводилось видеть на фотографиях Национального парка Хитачи, но здесь все куда масштабнее.

За мной оказывается злополучная дверь, стоящая в гордом одиночестве посреди цветов. На месте вырезанного глаза с этой стороны находится символ карет. Выполнен он куда аккуратнее, линии прямые и без небрежных засечек. Помня свой предыдущий опыт, не рискую подходить к ней слишком близко. Мандолина лежит под моими ногами, она по-прежнему алая, но теперь это не окрас, созданный моей жидкой соединительной тканью, а стандартное лакокрасочное покрытие. Поверх все так же высечены строчки, но, приглядевшись, я понимаю, что это совершенно иные стихи.

Хоть в обществе слыву я атеистом,
Скажу всем вам, что боги есть.
Точней один, и тот – богиня,
Что проживает на земле.

Ох, дайте мне листок бумаги,
Я испишу его сейчас
Любовным бредом, лихорадкой,
Что так присуща всем творцам.

…Глаза свеченья хризолита,
Благоуханье от волос,
Улыбка вкрадчивой лисицы,
Вводящей в сладостный гипноз…

И силуэт ее ночами,
Незвано заходя в мой дом,
Садится на краю кровати,
Рисуя мой пастельный сон.

Во время прочтения уголки моих губ непроизвольно идут вверх. Наивная рукопись подростка, рождающая в груди тепло ностальгии от неотчетливых воспоминай, базирующихся больше на переживаниях внутренних, чем на внешних зафиксированных образах.

Из близлежащих зарослей выпархивает мохо и проносится над моей макушкой. На его оперении появилось рыжее пятно в районе груди, бликующее в лучах сияющего солнца. Удаляясь, он постепенно принял форму светящейся точки в небе, которая, по-видимому, являлась ипостасью моей путеводной звезды.

Подняв с притоптанных цветов инструмент за гриф и повертев его колки для проверки строя, отправляюсь вслед за маленьким маячком, уменьшающимся с каждой секундой и угрожающим оставить меня в одиночестве, если я не буду вовремя поспевать за ним.

У меня, ступающего меж немофил, появляется ощущение, что мои ноги отныне мне не принадлежат. Захоти я сейчас остановиться – я бы все так же продолжил путь, ведь они больше не были подчинены моей воле, кастовая иерархия сменилась, и теперь хваленный разум находился в должности раба конечностей. Смиренно это приняв, на ходу срываю приглядевшийся цветок и помещаю его за левое ухо на манер замужней гавайской девушки.

Вдалеке появляются плывущие очертания, которые я изначально принимаю за оптическую иллюзию, известную всем под названием мираж, в область которого, пикируя с неба, вторгается дрожащий огонек. По приближению контуры становятся статичными, и вот передо мной уже постройка, визуально напоминающая классического представителя японской архитектуры. Небольшой домик типа минка, стены которого выполнены из бумаги васи, а крыша сделана в стиле Иримоя-дзукури. К зданию вели пять-шесть невысоких каменных ступеней. Вокруг – сад, обитателями которого являются нежно-розовые космеи, кусты гортензии, цветущие сакуры и глицинии. Где-то внутри этого праздника природы проглядывается фонтан, на котором сидит мохо, явившийся сюда раньше и, видимо, ожидающий моего прибытия. Завидев меня, он с флейтовым свистом вылетает из сада, но в этот раз, передумав использовать меня как удобную подставку под свои лапки, начинает наворачивать круги вокруг моего стана.

Подойдя к жилищу, слегка касаюсь сёдзи, от чего она приходит в движение, медленно открывая мне внутреннее убранство. Передо мной – большая светлая комната, выполненная в стиле Сёин-дзукури. В правой стене расположена токонома, в которой находится виниловый проигрыватель в кожаном сундуке, а возле него, привалившись к стене, стоит грампластинка в картонном конверте. На обложке – графический рисунок «Вальс», выполненный Камиллой Клодель.

Птица, все так же кружащая вокруг меня, перелетает на висящую под потолком жёрдочку, будто бы специально установленную для нее. Мой взор устремляется на девушку в середине комнаты, сидящую спиной ко мне в кимоно, повязанном оби и расписанном розовыми цветами-космеями, которые до этого я уже наблюдал в чудесном саду. Ее ноги подвернуты под себя, я замечаю, что она боса – миниатюрные пальцы ног выглядывают из-под полы халата. Тихо напевая, девушка поглаживает своего ручного зверя, что лежит головой на ее коленях, окутав ее бедра пушистым рыжим хвостом.

Боясь прервать ее покой, я осторожно прохожу до ниши в стене. Положив в нее своего алого соратника, с которым мне довелось пройти всю дорогу до сюда, берусь разглядывать конверт. До меня доносится мягкий женский голос.

– Поставь ее на проигрыватель.

Подчиняясь, делаю все по инструкции. Достаю пластинку, кладу ее на штырь и плавно опускаю тонарм, соприкасая иглу с бороздкой. После непродолжительного потрескивания вступают струнные. Это мандолина, подобные звенящие переливы я ни с чем не спутаю. В композицию вступает вокалист, в котором я узнаю себя. Из моей памяти выныривают воспоминания: обшарпанная квартира, микрофон, я с музыкальным инструментом, записывающий уже десятый дубль. Из потока визуальных мемуаров минувших дней меня вырывает прикосновение. Две маленькие ладони сжимают мою грудь, через плащ я ощущаю прикосновение мягкого сатина к своей спине.

– Может потанцуем? Ты не такой частый гость в последнее время…

Я молча киваю, начиная разворачиваться в сторону новоиспеченного танцевального партнера, но он останавливает меня, больно вцепившись ногтями в мою футболку.

– Только… не смотри на меня. Давай я найду, чем закрыть твои глаза.

Девушка отходит, а я все так же продолжаю стоять лицом к токонома. Спустя время ее руки ласково накидывают на мои глаза атласную ленту, завязав ее на затылке.

– Вот, так куда лучше.

Лишив меня возможности увидеть ее черты, девушка тянет меня по направлению к себе и кладет свою руку на мое плечо. Второй же, ведущей, она соединяет наши ладони в замок. Мы начинаем медленное движение, кружась по комнате, осторожно переставляя свои ноги в такт музыки.

– Почему ты так давно не приходил в дом?

Действительно, почему? Мне ведь здесь хорошо, впервые в своем путешествии я ощущаю себя на своем месте.

– Путь с каждым разом становится сложнее. Может, последние попытки просто не увенчались успехом.

Я отвечаю, но это не мои слова. А каких последних разах идет речь, мне неведомо. Будто кто-то, живущий внутри, постепенно захватывал власть надо мной. Сначала ноги, теперь – голосовые связки. Пытался ли я сопротивляться этому? Нет, у меня было стойкое ощущение, что гостем в этом теле являлся я, а не неизвестный мне второй его житель, с которым мы были вынуждены делить плоть на двоих.

– Расскажи, с чем тебе довелось столкнуться в этот раз.

Я (или это уже кто-то другой?) пускаюсь в детальное описание своих похождений, стараясь не упустить ни одной детали, из-за чего история получается громоздкой и алогичной. Моя футболка намокает – незнакомка всхлипывает, уткнувшись лицом в мою грудь. На это я сильнее прижимаю ее к себе за талию, а сам носом зарываюсь в ее волосы. Запах, давно забытый, цунами накрывает каждый нерв, разнося тепло по всему телу.

Наш танец становился все медленнее, постепенно затухая. Вот мы уже просто стоим в объятиях друг друга, подушечками пальцев ощупывая каждый сантиметр наших тел, будто бы в надежде в будущем воспроизвести скульптуры на основе тактильных воспоминаний.

Я услышал шуршание татами, а затем почувствовал, что дыхание девушки переместилось к моему лицу. Встала на цыпочки, подумал я. Это вызвало улыбку на моем лице. Ее губы дотронулись до моих, боязливо, словно ей казалось, что будь она настойчивее, я бы тут же исчез, превратившись в песок.

В течение вращения в вальсе внутри меня неуклонно росло желание посмотреть на лицо хозяйки этого дома. Изначально борясь с ним, в момент поцелуя я капитулировал. Атласная лента стала моим белым флагом, который я самозабвенно сорвал с лица и бросил нам под ноги. Глаза девушки были открыты. Думаю, что она ожидала подобного исхода, поэтому на протяжении всего танца не смыкала их, стараясь поймать роковое мгновение. Но забывшись, утонув в моменте нашего слияния, она потеряла концентрацию. Отшатнувшись от меня, девушка прикрыла лицо руками. Но было уже поздно.

Я прекрасно помнил этот лик. Глаза с лисьим разрезом, аккуратный тонкий нос, щеки с живым румянцем, убранная прядь волос за ухо с круглой сережкой на мочке, которую я так часто прикусывал. Я видел это лицо в моменты печали, когда солено-горькие слезы стекали и падали с подбородка, видел его сияющим от счастья, от чего взгляд всегда приобретал хитрый прищур, видел его в моменты сильнейших оргазмов, что изводили спазмами все ее нутро. Я не должен был видеть его сейчас. Для меня это стало понятным слишком поздно и, начав поиски оправданий своим действиям, я ощутил тупой удар в грудную клетку.

Все вокруг пришло в движение, мои легкие рвались, захлебываясь в кровавом водовороте. Комната исчезала, теряясь в наступающей тьме, и последним, что я увидел перед окончательным падением в пропасть, были испуганные заплаканные глаза Ви.

#### II

Из открытого окна веяло легким ветерком, вальяжно перемещающимся по комнате и треплющим волосы, разбросанные по подушке, на которую была водружена моя голова; словно приговоренный к казни через эшафот, лежал я по струнке, не позволяя себе дернуть ни единым мускулом. Для полной картины не хватало лишь фиксации ремнями моего окаменевшего тела к кровати, а на шее двух досок с прорезанной горловиной. Вместе с ветром с улицы доносился хохот и крики детей, резвящихся на игровой площадке, чей возраст был близок к доисторической эпохе. Помнится, и я успел попользоваться ею по предназначению в своем, уже далеком детстве.

На дереве, что упиралось своими тяжелыми ветвями в стекла иллюминатора моего прибежища от внешнего мира, неизвестная мне птица решила взять на себя амплуа моего личного будильника. Слушая переливы ее трели и глядя на потолочную плитку из пенопласта, на которой в юном возрасте я так часто видел психоделические узоры, проникающие в действительность из неумолимо наступающих грез, я начал смутно припоминать те вещи, что произошли со мной накануне; будто бы паук с длинными цепкими лапами внутри моего мозга перебирал картотеку и доставал необходимые карточки, записанные под диктовку стоящей поверх извилин бабочки Грета Ото, которая с биноклем в лапках регистрировала то, что ей удалось увидеть через огромные полупрозрачные призмы-зрачки.

Передо мной начал проигрываться беститровый диафильм: Кедо, вермут, лес, висельник, мандолина… Дойдя в череде слайдов до диапозитива с изображением мохо, я встаю с постели и подхожу к открытой створке окна.

Птица, уже, по-видимому, успевшая пересесть с лиственницы на оконный водоотлив, продолжала свое песнопение, с интересом заглядывая в мои небогатые апартаменты. Приоткрыв пошире окно, я попытался посадить ее к себе на ладонь, но, заметив приближение моей руки, птица резко оборвала свой мелизм, сорвалась со своего насеста и запорхала в воздухе, со звуком скрывшись за листвой дерева. Это была синица, полноправный житель городских артерий. Взяв с подоконника пачку «Лаки Страйк», я снова отправился в постель, по пути досматривая оставшиеся слайды.

Закурив от спички, я выбросил ее в кружку, стоящую на столе, который примыкал к изголовью кровати. Спичка зашипела, вынудив меня заглянуть внутрь сосуда. Передо мной предстали ополоски, если судить по запаху, зеленого чая с мелиссой. Как я добрался до дома для меня оставалось загадкой, ибо воспоминания предыдущего вечера и ночи находились под черной траурной вуалью, от чего разглядеть их детали было весьма затруднительным. Для прояснения обстоятельств я поднял телефон, забитый под подушку, и открыл мессенджер, ища диалог с Кедо, – человеком в независимости от своего состояния старающегося не упускать прелесть светового дня, которую мне было не дано понять. В переписке с ним находились десятки фотографий со вчерашнего кутежа, и я, потушив в новоиспеченной пепельнице окурок, принялся разглядывать их вполглаза.

Если судить по запечатленным моментам, то сценарий был типичным, уже избитым и наскучившим. Начав с некрепкого напитка, мы, по его окончанию в наших бокалах, отправились в ближайший алкомаркет в поисках того, что сможет утолить нашу алкогольную жажду. На одной из фотографий засветилась бутыль с зеленой жидкостью, объяснявшая мое нынешнее состояние. С абсента не бывает плохо физически, но приходится платить провалами в памяти за столь великодушную уступку. Начиная с одиннадцатой фотографии, в нашей фотосессии появляется Вивэ, на фоне которого мы выглядим как не ощетинившиеся зеленые юнцы. Коренастый, с густой бородой и зататуированными руками – видимо, будучи уже полумертвыми от концентрации промилле в нашей крови, мы вызвонили его с целью отстрочить окончание нашего шабаша посредством вливания в него свежих жизненных сил в лице нового участника.

Досмотрев фотоальбом, я отправился на кухню делать себе растворимый кофе. Взяв первую попавшуюся кружку, насыпал в нее черную отраву, добавил к ней сахар, а затем залил кипятком вперемешку с топленым молоком. Напиток, который в трезвые дни являлся моим основным топливом, поддерживающим жизнедеятельность организма.

Если бы сегодня, встав после долгого пребывания в отключке, я не смог найти составных моего живительного нектара, то все, что мне бы оставалось – это отправиться обратно в постель и пребывать в состоянии сомнамбулы из «Кабинета доктора Калигари», ожидая, когда до моих ноздрей дойдет горьковатый запах смоляного напитка, который позволит совершить акт восстания из мертвых. Если бы меня оставили без кофе на месяц, думаю, что я бы дошел и до лунатических расправ над ни в чем неповинными гуляками под стать Чезаре.

Сделав первый глоток, заметил, что на часах без четверти пять. Дом пустовал, что было странно – чаще всего к этому времени мать уже приходит с работы, неся за собой неисчислимое количество пакетов, чтобы прокормить прожорливое семейство, членом которого являлся и я. Мне же лучше. Дело в том, что мне была свойственна непереносимость громких голосов и повышенных тонов – грешком, которым славился каждый обитатель этой жилплощади, исключая меня. Началось это не так давно, и мне сложно припомнить, что стало первопричиной нетерпимости «шумового холокоста» (термин, который я часто употреблял, лишь заслышав громкие возгласы подле себя), сделавший меня крайне раздражительным за последние два-три года. Делаю второй глоток и ответ приходит сам собой, даже не спрашивая, нужен ли он мне. Это была Ви.

Ви. Вторгнувшись в мое сегодняшнее сновидение, она выбила меня из колеи. Когда последний раз ее образ являлся ко мне, неся за собой последующие подавленно-угнетенные дни и бессонные ночи? Последние полгода я точно контролировал себя, закрыв в своем разуме комнату на ключ, где она сидела в позе сэйдза, умоляя выпустить ее под любым предлогом. Я делал вид, что глух, что вовсе не замечаю этих слезливых мольб, закрывая свои уши и начиная повторять про себя мантру, что все это не взаправду, а в храме своего тела, своего духа, единоличным владельцем являюсь только я. В какой-то момент я перестал слышать в голове ее нежный голос, который с каждым приступом становился все слабее. Но, судя по событиям, произошедшим в последнем сне, она просто перестала растрачиваться на бесплодные попытки, резонно решив набраться сил и, вместо сладких уговоров заискивающе-жалобным тоном, открыть дверь с ноги. Что ж, ей это удалось.

Вернувшись в комнату, подхожу к книжному шкафу, на пыльных полках которого вместо сочинений Толстого и Чернышевского покоятся виниловые пластинки. Пролистывая пальцами каталог, останавливаюсь на конверте, который я уже видел во сне. Задерживаюсь на нем взглядом на пару секунд, после чего нервно начинаю листать дальше. В нынешней ситуации это не будет работать как плацебо, скорее, как пущенная серебряная пуля в сердце. Мой выбор падает на работы Эрика Сати в исполнении Клары Кёрминди. Из динамиков зазвучала «Gnossienne No.1» – идеальный саундтрек для пробуждения, когда за окном солнце только начинает сдавать свои позиции на небосклоне, передавая скипетр и державу еще невидимой луне.

В поисках чем занять себя на оставшиеся мучительно долгие часы до очередного побега в постель, поднимаю со стойки гитару, усаживаюсь с ней и начинаю осторожно водить пальцами по струнам. Инструмент расстроен, плач его уродлив, будто маленький ребенок с ожирением в области глотки рыдал, глотая слезы вперемешку с соплями, а ходящие ходуном складки на шее добавляли тембру еще большей атональности. Немного повозившись с колками, настраиваю струны на слух. Сколько я уже не притрагивался к гитаре? Счет шел на месяцы, но, несмотря на долгое отсутствие близости, держал я ее уверенно, словно последний раз наше взаимодействие происходило максимум вчера. Подушечки пальцев скользили по грифу, отлично помня каждый лад. Пальцы работали в унисон, один не позволял себе не поспевать за другими, из-за чего не возникало ситуаций с полуглухими и нечеткими аккордами. Все отработано, все слажено, все вовремя и без единой запинки. Наиграв пару импровизаций, слышу, что первая струна издает еле различимый писк, который подобно мошке, севшей на объектив видеокамеры, при дальнейшем просмотре пленки перетягивает все внимание на себя. Не разбираясь с природой появления этого дефекта, нахожу кусачки и откусываю ими виновника испорченных музыкальных фантазий.

Ну, теперь хотя бы есть причина выходить из дома.

#### III

Выполнив все базовые ванные процедуры, дабы не распугивать людей на улицах своим опухше-запущенным видом, и натянув на себя первое попавшееся из громадной кучи наваленных вещей, я, предварительно вызвав такси до ближайшего музыкального магазина, лежал на полу в ожидании уведомления о прибытии моего извозчика.

Короткая минорная мелодия разрезала тишину, напоминая мне, что бесплатное ожидание не вечно, а поэтому мне стоило бы уже поднять свое худое тело с прохладного паркета. Кое-как завязав конверсы, я покинул свое прибежище, с размаху хлопнув входной дверью и пустившись быстрыми шагами по железобетонной лестнице, отбивая подошвами чечетку. Между вторым и третьим этажом я столкнулся с женщиной, которая по совместительству являлась моей матерью. И да, она как всегда несла в своих руках бесчисленное количество пакетов, из которых выглядывали лук-порей, палка салями и прочие съедобные атрибуты тех блюд, которым в будущем суждено быть съеденными в том числе и мной.

– Ну и куда мы такие нарядные собрались?

Что в моей матери вызывало во мне глубокое уважение – так это отличное чувство своего возраста и присуще-необходимого ему стиля. Ей было около пятидесяти, и ее гардероб состоял лишь из той одежды, которая с выгодной стороны подчеркивала детали этого уже чувствительного к определенному типу вещей возраста. Она не выглядела, как женщина, которая безуспешно пытается молодиться, от чего вызывает у окружающих лишь смех. Она не выглядела, как женщина, которая наоборот ненамеренно состаривает себя, осознавая, что ее лучшие годы позади, а сейчас уже можно трансформироваться в трясущуюся от Альцгеймера старуху. Нет, она переходила на свой шестой десяток со степенностью львицы, возглавляющей прайд победившего матриархата.

Я взял из ее рук пакеты, и мы вместе дошли до квартиры. Оставив покупки у порога, я, лениво сопротивляясь, все же взял у матери деньги, которые она в пассивно-агрессивной форме старалась всучить мне в нагрудный карман блейзера. Упирался я лишь из вежливости, понимая, что в первую очередь это необходимо ей, а не мне, для так называемого внутреннего спокойствия – дабы в ночные часы она могла спать сном младенца, зная, что я не буду голодным или в моих карманах не будет дыры, не позволяющей мне доехать до дома как минимум в среднем классе. Несмотря на то, что в моем возрасте многие уже находились в попытках создания общественной ячейки под названием семья, падая из родительских гнезд от неожиданного пинка и разбиваясь об асфальт суровых жизненных реалий, для своей матери я оставался блаженным карапузом – что в две тысячи первом, что в две тысячи двадцать первом годах. Просто теперь вместо пускания пузырей носом, я пускал пузыри ртом, временами рассказывая ей о работах Годара, Феллини и Фасбиндера.

Попрощавшись, мне со второй попытки удалось покинуть подъезд. Заехав на тратуар, передо мной стоял сигналящий фарами черный Škoda Rapid, с водительской стороны которого через опущенное боковое стекло свисала покрытая густым лесом растительности рука с тлеющей сигаретой между пальцев.

Залезши внутрь хэтчбека и усевшись на заднее сиденье, отделанное тканью в сочетании с искусственной замшей, я, не сумев найти для себя лучшего занятия, принимаюсь разглядывать кучера, управляющего чешской кобылой.

Мужчина средних лет ближневосточной внешности – типичный современный представитель сферы услуг в этих краях, собратья которого заполонили таксопарки, рынки и недорогие забегаловки с шавермой. Нареканий у меня к этому не было, чаще всего свою рутинную малооплачиваемую работу они выполняли достойно, хотя и держались на безопасной дистанции от возможности быть полностью ассимилированными окружающим их чуждым этносом.

В салоне душно, несмотря на то, что все стекла в автомобиле опущены. Нос щекочет легкий амбре пота, исходящий от водителя, сидящего в майке-алкоголичке, вздыбленной в области груди от жестких вьющихся волос, больше напоминающих лианы, чем порождения человеческих фолликул.

Медленно продвигаясь по проспекту, подгоняемое сигналящими машинами сзади, но сдерживаемое неторопливыми автомобилями впереди, мое сегодняшнее средство передвижения оказалось в гуще пробки. Мое внимание привлекли пешеходы на тротуаре, не вынужденные подобно мне задыхаться в невентилируемом железном гробу. В такое время в центре города можно встретить несметные оравы молодежи, слоняющиеся без причины по немногим псевдоприличным местам этого когда-то живого города, находящегося в предсмертной агонии, болезнь запустения которого уже отравила и атрофировала без шанса на реабилитацию самые дальние уголки его организма, все ближе подбираясь к еще бьющемуся сердцу.

Я смотрел на проходящих мимо меня девушек, идущих под руку со своими молодыми людьми. Десятки пар, выглядящих идентично, складывалось впечатление, что все они вышли прямиком из копировальной машины, в арсенале которой имелось лишь по одному трафарету на каждый пол.

Однотонная футболка свободного кроя, спортивные тканевые штаны, а также кроссовки неброского цвета – описание внешнего вида девяносто девяти процентов современных молодых женщин, в возрасте от первых наступивших месячных, заканчивая поздним первенцем. Просторное худи, широкие брюки в палитре от темно-синего до черного и все такие же кроссовки неброского цвета – обрисовка девяносто девяти процентов современных представителей мужской половины человечества, которые через пару лет отправятся вкалывать на заводы, обливаясь эмульсией и постепенно подводя себя к славной кончине от рака кожи.

Свернув на перекрестке, машина, ревя от долгого бездействия, рванула по пустой дороге. Еще несколько крутых поворотов, и автомобиль, чудом не врезавшись в веранду летнего кафе, резко затормозил, от чего меня с силой качнуло вперед. Остановился он на подъезде к местному аналогу столичного Арбата. Расплатившись и попрощавшись, я оставил своего водителя, а сам побрел к пешей улице, формой напоминающей гигантского вздувшегося от газов червя. Аромат, царивший здесь, был сродни описанию ее облика.

Главное отличие Арбата от остального города – тут действительно кипела жизнь. Гул, стоящий на улице, не уходил даже ночью, поддерживаемый неоновыми вывесками и уличными музыкантами.

Здешние исторические здания были изуродованы врезанными в них представителями сетей фаст-фудных, магазинами одежды, барами и борделями, которые крайне неумело конспирировались под спа-салоны. В арсенале главной культурной улицы города имелось все, что необходимо среднестатистическому жителю провинции для проведения отличного выходного дня в его глазах: поесть, выпить, заняться сексом – чаще всего оральным (для молодых граждан для этого существовали кабинки в туалетах клубов; для людей, которым возраст и статус претил подобным местам, существовали вышеописанные публичные дома).

Словно в большом живом организме, каждая прослойка местных жителей являла собой олицетворение кровяных клеток, поддерживающих жизнь в Арбате. Молодняк – эритроциты, приносящие загрязнённый кислород с окраин города, слизывая его со стенок родных пятиэтажек, плюясь от копоти и пыли и не давая Арбату испустить дух от нехватки отфильтрованного юными легкими воздуха. Средний возраст – тромбоциты, вливающие денежные потоки, позволяющие поддерживать фасад стенок сосудов, облепленных низкосортными заведениями. Лейкоцитами же были торгаши и владельцы заведений, являющиеся здесь законодательной властью, готовой сжирать заживо тех, кто не хотел играть по правилам и нарушал одну из главных заповедей по поддержанию работы всего механизма. Пройдите сто метров и попробуйте по пути не купить воздушный шарик, сладкую вату или значок, которые отправятся в ближайшую урну, как только улыбчивый торговец скроется в бесконечном потоке толпы – будьте уверены, вас четвертуют на месте.

Дойдя до нужного магазина, я вошел внутрь. Комната с приглушенным светом, небрежно обставленная бюджетными инструментами; мне за столько лет по-прежнему оставалось неясным, как владельцы умудрялись оставаться на плаву. Каждый раз входя в эти стены, я видел лишь скучающего продавца-консультанта, то сидящего возле монитора и смотрящего записи стендапов, то с гитарой, на которой он лениво упражнялся в терциях.

Мы были знакомы с моих четырнадцати лет, возраста, когда у меня появился мой первый музыкальный инструмент, и я стал постоянно-вынужденным посетителем этого заведения; можно сказать, что он видел мое созревание и метаморфозу из сияющего амбициозного ребенка, открывающего для себя окружающий мир, в пессимистично настроенного ко всему человека, все глубже уходящего внутрь себя.

Мы поздоровались молчаливым кивком. Зазубрив за все посещения мой стандартный выбор, продавец отправился в коморку за поиском необходимых мне товаров, пока я разглядывал витрину с укулеле внутри. Ассортимент здесь не менялся годами, так что интереса от созерцания продукции у меня не возникало: я помнил каждую царапину на деках, неаккуратно сделанные порожки, неровности слоев краски. Действие это было скорее автоматическим, дабы скоротать время ожидания.

Вынеся мне два комплекта струн, продавец уселся за свое рабочее место и взял протянутые ему деньги, начав пробивать товар и оформлять чеки. Мой телефон истошно завопил, оповещая о входящем звонке.

– Привет. Ты придешь сегодня? Я писала тебе, но ты отсутствовал в сети весь день, и вот, решила позвонить. Если что, то я в центральном парке, можешь подходить.

Этот голос мне был незнаком. Девушка, судя по интонации, выдавашей плохо скрываемую изнуренность, уже давно ожидала моего появления. С кем я планировал сегодня встречу? Когда я договаривался на нее? Немного сконфузившись, я все же ответил, что скоро предстану пред ней. Положив трубку, я забрал свои покупки, попрощался и покинул магазин, оставив моего давнего знакомого в полном одиночестве, которое я на какое-то время беспардонно прервал.

#### IV

По дороге к парку, я по крупицам смог восстановить историю моего знакомства с безымянной девушкой. Таковой она была, так как ни в переписках, ни в телефонных контактах ее имени не фигурировало. Явилась она в мою жизнь из тиндера – приложения, успешно играющего на почве, сдобренной компостом из неподконтрольного сексуального либидо и потребности человека быть желанным. Я же оказался затянут в эту порочную трясину впоследствии эксперимента над собой, который мне посоветовал приятель из СП. Суть его состояла в том, чтобы замерить время, за которое люди, взирающие на тебя приветливым взглядом со своих скрупулезно составленных анкет (для предельно обширного одобрения, само собой), превратятся в обезличенных существ, ничем не отличающихся друг от друга. В моем случае этот забег длился не более десяти минут. Внимательно изучив первые анкеты, я подмечал схожие приемы, которыми меня пытались убедить свайпнуть вправо. Затем лица начали терять в четкости, разобрать отдельные детали становилось все сложнее, будто кто-то медленно крутил ползунок размытия вверх. Спустя еще мгновение я ощущаю себя покупателем в мясной лавке. Со всех сторон меня окружают туши, подвешенные на крюк, обильно спрыснутые аэрозолем от мух и тщательно обмазанные маслом для раззадоривания аппетита в пресыщенных посетителях. За витриной, на которой расположен огромный кассовый аппарат, стоит грузный кассир. На его лице густые усы, кончики которых напоминают закруглённые у основания костры, а руки по локоть измазаны в генитальных выделениях. Крайне любезно он за дополнительную плату предлагает измазать тела всяк сюда входящих самодельным миро, что в огромных канистрах расположено за его спиной. Особо тщательно он сдобрит им пах согласившегося, после чего также подвесит на крюк и, быть может, кто-то и приобретет новоиспеченный лот для вечерней евхаристии, дабы в полночь вкусить плоть Христа XXI века, порочно зачатого и посыпаемого дождем осудительных камней со своих первых дней пребывания в этом мире.

Мои потуги провести причинно-следственную связь, благодаря которой я договорился на целую встречу с человеком, знакомство с которым произошло в столь отторгающем для меня месте, по-прежнему не давали результатов. Выдвинув для себя правдоподобную теорию, что я, по классике изрядно выпив, завязал с Безымянной диалог, итогом которого стала обоюдно одобренная прогулка, я вошел в парк.

Подойдя к палатке с сахарной ватой, я позвонил по номеру, расположившемуся на верхушке журнала вызовов, с целью узнать нынешнее местоположение нежданно появившегося спутника на этот вечер. Примерно поняв, как строить свой маршрут, я отправился ускоренным шагом по направлению к уличному тиру, соседствующему с каруселью, с которой доносились радостные детские вопли. Увидев одиноко стоящую девушку с каре, я решил рискнуть и помахал ей с надеждой, что она узнает меня, благодаря чему бы мне не пришлось как дураку выискивать Безымянную, прищуриваясь и разглядывая лица женщин, чего-то или кого-то ожидающих. Я попал в десятку, ею в действительности оказался предмет моих розысков. Помахав мне в ответ, она устало шоркала в мою сторону, явно проведшая здесь ни один томительный час. Когда же она подошла вплотную и приобняла меня, я удостоверился, что лицо мне хотя бы отдаленно знакомо, после чего мы отправились присесть на одну из лавок, стараясь найти среди них представителя почище и поопрятнее.

Устроившись, Безымянная, или же просто Б., подняла и поставила ноги на скамейку, взяв их в замок руками, после чего принялась что-то мне рассказывать, а я, делая вид, что слушаю, начал ее доскональный осмотр.

Небольшого роста, в очках с белой половинчатой оправой и широкой вязанной кофте, Б. походила на сову, сидящую на кроне ели. Ее уханье доносилось до меня с задержкой, иногда я даже отвечал на него простыми фразеологизмами, не особо вдаваясь в контекст. Быть может, мои ответы и вовсе были бессмысленными, но Б., то ли боясь потерять меня в лице, пускай и не особо благодарного, но все же хоть какого-то собеседника, то ли просто из вежливости, не пыталась меня поправлять.

Закурив, я предложил сходить в кино, резонно указав ей на то, что она весь день провела на ногах и продолжать бессмысленные скитания по городским улочкам не самый лучший вариант. Б. согласилась.

По пути до кинотеатра я был молчалив, лишь временами, будто немому вернули умение членораздельно произносить слова, начинал без умолку тараторить со скоростью клюва дятла, разрушающего кору хвойного дерева. Происходило подобное из-за того, что до моих ушей каким-то образом иногда добирались целые предложения, вылетавшие из рта Б. и выволакивающие из моей памяти истории, произошедшие со мной годы назад. Рассказывая их, мне хотелось просто добавить своего удельного веса в диалог, чтобы у моей собеседницы не сложилось впечатление, что она единственная из нас двоих тянет лямку этого противоестественного взаимодействия, родившегося по воле тиндеровского Господня.

* * *

Как-то мне довелось снимать квартиру напополам со своим старым добрым другом Гиро. Парень был смышлёный, но не нашедший себя в этом мире, и, я думаю, в дни нашего сожительства его пессимистичный фатализм по отношению к своей планиде достиг апогея, снеся собой уже на тот момент хлипкую, но еще не до конца прозрачную вероятность начать классическую жизнь с неплохо оплачиваемой работой с графиком пять через два, небольшими прелестями летнего отдыха за границей, спиногрызами, зачатыми им по расписанию с партнером, с которым бы он познакомился через своих знакомых, так как человек он был тихий, нерешительный и не особо говорливый. Мы были очень схожи характерами и воззрениями, с одним маленьким, но ключевым отличием – Гиро не было свойственно романтизировать действительность и видеть поэзию вокруг.

Причины, сведшие нас под одной крышей, со стороны казались абсолютно несходными. Я заканчивал работу над своим песенным альбомом, стараясь придать ему лоска и штрихов, добавляющих смысловой и музыкальной глубины, приняв для себя решение, что смена привычной локации поможет разгрузить голову и отрезвить взгляд. Гиро же просто решил развеяться, покинув материнские хоромы. Но все это было голословно, лишь прикрытие от интересующихся глаз; алиби, на случай, если кто-то заподозрит что-то неладное.

Мы оба бежали от себя. Я намеренно затягивал работу, боясь, что, подойдя к финалу, я останусь у разбитого корыта и потеряю маяк, что до этого указывал мне лучом света путь, по которому я мог двигаться, находя в этом движении смысл всего своего существования, пускай и плачевного, на мой взгляд. Корыто Гиро же уже было сломанным на части, временами он приносил к нему банку клея, опускал в нее кисть и промазывал гниющее дерево, оборачивающиеся в труху прямо в его руках.

Начало нашего соседства было наполнено ребяческой радостью и необоснованным оптимизмом. Студия, изначально снимаемая Кедо с Геллой, оставленная ими ради более комфортной конуры, была захвачена нами – не хватало лишь флага в середине комнаты самопровозглашенного государства «Потерянных людей». Словно тараканы, мы оставляли кладки яиц, представляющие из себя наши личные вещи, которыми забивали углы стен, шкафы и всю доступную нам площадь. Отравляя спорами своего существования кислород вокруг нас, мы, незаметно для самих себя, всего за неделю уничтожили уют, создаваемый счастливой парой в течении долгих месяцев. Пустые бутылки из-под сидра, виски, джина заполняли собой пол; в какой-то момент мы начали ходить по покатому стеклу, перетекая со своих спальных мест лишь в случае надобности дойти до уборной. Каждое наше утро начиналось с коктейля на водочной основе, а вечер проходил уже под предводительством бесконечных шотов, временами незаметно нас усыпляющих.

Бесконечная вереница пробуждений в алкогольной интоксикации была оборвана Гиро. В один из дней, когда солнце еще не поднялось из-за горизонта, он, скинув с себя одеяло, намеревался раз и навсегда порвать свои связи с прошлой жизнью и ступить на верный путь, избранный для него если не господом Богом, то как минимум кем-то, лишь чутка уступающим в своей власти Всевышнему. Изначально, приняв все это за представление, разыгрываемое передо мной еще не отрезвевшим до конца Гиро, меня пробирало на смех, дополняемый колкими и высмеивающими его поведение фразами. Но, заметив, как он пошел в ванную комнату, а по окончанию экзекуций над собой за закрытой дверью, вышел гладко выбритым, свежим и приятно пахнущим, мне стало не до шуток. Предприняв несколько попыток расспросить его, что же послужило толчком к столь радикальным изменениям в его голове, я не услышал ответа. Гиро лишь молча улыбнулся, сказав, что все расскажет чуть позже, после чего покинул наш общий смердящий притон.

Настолько кардинальная смена парадигм, осуществленная моим другом всего за пару минут активных действий, даже меня вынудила отложить стакан в сторону. Найдя в завалах свою гитару, я принялся играть, ожидая возвращения Гиро, который бы мне поведал о своем Божественном откровении, снизошедшим ему прошлой ночью.

Спустя пару часов он вернулся, но от прежнего парящего состояния не осталось и следа. Войдя в комнату, Гиро не говоря ни слова налил себе водки, закурил и уселся на первый подвернувшийся табурет, глядя пустым взглядом сквозь меня. Не решившись нарушить повисшую над нами тяжелую тишину, я отложил гитару в сторону, и, проявляя солидарность со своим соседом, также наполнил свой стакан ядом на основе спирта.

На следующий день Гиро вернулся в свою прежнюю ипостась молчаливого соседа, сосуществующего со мной и бутылками. Но спустя несколько суток все повторилось вновь. Приподнятое настроение, живой взгляд, обещания открыть свою тайну за семью замками, и точно такой же финальный безмолвный аккорд, раздавливающий нас обоих. Может, этот цикл возобновлялся бы бесконечно, если бы в один момент я не принял инициативу на себя, задав по его очередному возвращению вопрос, посвященный его времяпрепровождению в часы, когда он покидал нашу собственноручно воздвигнутую темницу.

Достав из холодильника бутылку Хайнекена, Гиро, сделав глоток, начал повествовать о своих прогулках, окутанных дымкой тайны. Как оказалось, он знакомился с девушками в тиндере, оказавшими заинтересованность в его анкете и написавшими ему первыми. Прообщавшись с ними недолгое время и получив от них приглашение на прогулку, Гиро соглашался, отправляясь на вылазку из тюремных стен нашего острога. В один момент он совмещал сухое общение с тремя-четырьмя возможными партнерами, жонглирую чатами с ними подобно циркачу со стажем.

Подобные истории, будь они поведаны любым другим собеседником, вызвали бы у меня поток трунящих речей, обличающих рассказчика в его глупости, закомплексованности и безудержном зуде в области лобка. Но с Гиро я был серьезен, губы мои не дрожали в еле сдерживаемом истерическом хохоте, наоборот, я сидел с каменным лицом, присущим соболезнующим, поддерживающим своих друзей во время тяжелых времен, омраченных смертью близкого родственника. Я понимал, что все эти хаотичные попытки социального взаимодействия продиктованы не желанием получить легкую порцию дофамина, но являли собой последний выход «Ямато», где грандиозным линкором был сам Гиро, посыпаемый торпедами призрачной надежды занять свое место под солнцем, которое как хоругвь угрожающе свисало над инакомыслящими, не принимающими законы мироустройства. И если меня это солнце слепило, постепенно выжигая мои глазные яблоки, испещряя кожу волдырями, доводя кровь в венах до кипения, то Гиро оно приносило мучения иначе, привлекая своим теплом, но оставаясь недосягаемым, будто кто-то, как только он подходил к источнику света достаточно близко, отодвигал его на дистанцию, чуть превышающую расстояние вытянутой руки, не позволяя дотронуться до желаемого хотя бы кончиком пальца.

Мой вопрос стал для него концом безуспешных блужданий. Я поймал его за руку, будто маленького ребенка, тянущего свои ручки к зеленым яблокам, растущим на дереве соседнего садового участка. Подсознательного он ждал этого, и, думается, излив свою душу, он поставил безапелляционную точку. Линкор был потоплен, звезда млечного пути взорвалась, предварительно раскалившись до предельной температуры. Гиро вернулся в родную гавань после недолгих плаваний, не найдя себе места вне своего маленького островка, где он в тишине продолжит одиноко проводить оставшиеся ему дни.

* * *

Думал ли я, идя под руку с Б., что меня ждет участь, настигнувшая Гиро? Само собой, нет, ведь для меня она не была вожделенным спасением, которого он без толку искал в каждой встречной. Для себя я давно решил, что помощь в вызволении меня из застенка будет сродни электросудорожной терапии, которая постепенно превратит меня в овощ, пускающий слюни. Пыточная, сооруженная мной для себя же, давно въелась в мой генетический код, иногда даря мне сладкие минуты наслаждения. Путь любого романтика оканчивается финишной лентой, за которой его ожидают лишь изуверские самоистязания, постепенно остающиеся единственным источником ощущений. Я не был исключением.

Зайдя в кинотеатр, здание которого явно нуждалось в реставрационных работах, я попросил Безымянную присесть на прохудившийся пуфик, а сам отправился изучать афишу. Крутили здесь лишь ретроспективные картины, и, обрадовавшись, что на следующем сеансе немногочисленных зрителей ожидает «Мамочка и шлюха» Эсташа, я чуть ли не вприпрыжку направился к кассе. Приобретя билеты, я рухнул на соседний от Б. пуфик, галантно попросив ее рассказать очередную историю, сюжет которой мне был неинтересен, а единственной ее функцией являлось создание белого шума, дабы не пребывать в гнетущей тишине.

Спустя, по ощущениям, нескольких долгих десятилетий, билетер таки соизволил открыть зал. Показав ему билеты, мы прошли в небольшое помещение, облитое тусклым светом ламп, расположенных под потолком. Заняв свои арендованные на время показа кресла, Б. погрузилась в свой смартфон, листая новостную ленту, состоящую преимущественно из постов, содержание которых сводилось к проблемам непонимания обществом людей, считающих себя особенными. Что еще смешнее, под каждой из подобных записей собиралось многотысячное стадо из нестандартных уникумов, онанирующих на свою надуманную неординарность и эякулирующих словесным поносом в комментариях.

Свет погас, послышался звук кинопроектора, на экране проявились вступительные титры. Безымянная убрала телефон, запрятав его в свою сумку, после чего водрузила голову на мое плечо, глубоко вздохнув. Я же, закинув ноги на спинки кресел из ниже стоящего ряда, не предал этому особого значения. Мне было очевидно, чем обычно оканчиваются парные просмотры фильмов в пустых кинозалах. Моей надеждой на исход, не требующий физического контакта со спутницей, был конский хронометраж Эсташевского кинополотна в три с половиной часа, вынести который современному человеку практически не представлялось возможным. Ожидая, что на втором часу она уснет, я рассчитывал спокойно досмотреть фильм, а может быть и вовсе покинуть кинотеатр, оставив ее в уединении со своим сном, что подкрадется из мрака кинозала и без стеснений схватит ее своими пушистыми лапами, шерсть которых пропитана клофелином.

Мой план провалился. Шел уже третий час просмотра, а Б. и не думала засыпать. Более того, не увидев в фильме ничего для себя интересного, она приступила к наступлению. Закинув свои ноги мне на джинсы, предварительно незаметно для меня избавив свои стопы от ботинок, Б. принялась водить ими по передней стороне моего бедра. Не увидев ответной реакции, Безымянная, крепко схватив мою голову, с силой развернула ее к себе, после чего подтолкнула ее к своему лицу, вцепившись зубами в мои губы. Прикрыв глаза, она рыскала языком в полости моего рта, будто ища там запрятанную капсулу с цианидом, в надежде то ли спасти меня, то ли выкрасть ее для себя, прекратив свои, неведанные мне муки. Попавши в капкан из пары женских рук, я сидел в противоестественной позе и не проявлял никакого сопротивления, равно как и участия. Отдавши ей свое тело, дабы она вдоволь наигралась и успокоилась, я косился в сторону экрана, на котором персонаж Жан-Пьера Лео читал свой откровенный монолог, обманчиво адресованный к Веронике в исполнении Франсуазы Лебран, но на деле обращенный к зрителю, с которым он устанавливал прочный визуальный контакт.

Насытилась Б. лишь к концу сеанса, отпустив меня за несколько минут до окончания фильма. Видеоряд, проецируемый проектором на тканное матово-белое полотно, окончился, а лампы вновь вернули зал в его былое состояние, заливая помещение приглушенным светом. Безымянная, достав из сумки карманное зеркало и влажные салфетки, начала поправлять макияж, особо тщательно корректируя конторы губ, которые после почти часовой трапезы пропали в розовом месиве помады, размазанной по всей нижней части лица.

Выйдя из кинотеатра, я поинтересовался, понравилось ли ей кино. Не слушая ответ, я думал, как мне деликатно избавиться от своей случайно обретенной пассии. После ее столь активных действий во время кинопоказа, я предполагал, что при хорошем стечении обстоятельств для Б., произошедшее на замшелых креслах, свидетелем чего был огромный экран подле нас, стало бы лишь аперитивом перед главным блюдом, которое ожидало бы ее в постели, пригласив она меня в свои апартаменты. Блюдо это было бы уже настоявшимся и выделившем соки для минимизирования рисков болезненного употребления.

Раздался звонок, раскатившийся эхом по безлюдной улице. Это был Вивэ. Закончив свою смену в роли курьера по доставке еды, он предлагал составить ему компанию для провождения последних часов перед отправлением в сон за бутылочкой чего-нибудь расслабляющего. Я тут же согласился, в нынешних реалиях для меня это было сродни манне небесной. И как только Б. начала подавать мне знаки, сигнализирующие о желании видеть меня обнаженного на простынях, застилающих ее покои, я тут же использовал свой карт-бланш, так любезно подаренный мне Вивэ. Более того, я пообещал, что мы отвезем ее до дома в целости и сохранности, ведь бродить ночами по улицам города, стены которого пропитаны кровью тысяч бедняг, чьим телам не посчастливилось оказаться в свете луны, работающей по принципу театрального софита и высвечивающей местным охмелевшим вурдалакам беззащитных жертв, я ей не позволю. На ее лице было замешательство. С одной стороны, я только что смыл все ее надежды на ночь, проведенную за утомительными фрикциями, в унитаз. С другой, любезность и обеспокоенность ее безопасностью накладывали на мой образ в ее глазах латы рыцаря на белом коне, преподнесенного ей судьбой как дар свыше, правда, неясно, чем заслуженный.

Ожидая Вивэ, мы молча стояли возле ступеней, ведущих в кинотеатр. Я закурил, Безымянная же вцепилась в мой локоть, упершись лбом в мое плечо. Где-то в темноте послышался звук, сравнимый со стуком колес поезда. Железнодорожных путей здесь отродясь не было, а звук все нарастал, по мере приближения преображаясь из легкого постукивания в оглушающий рев мотора, работающего из последних сил. Между двух хрущевок, находящихся от нас через широкую дорогу, замаячили два огонька, которые, вылетев на проезжую часть, оказались фарами автомобиля Вивэ. Сделав крюк, он остановился в метре от нас, демонстрируя свое средство передвижения во всей красе. Особо любоваться чем-то причин не возникало. Типичный представитель современного отечественного автопрома, к тому же еще и взятый с рук, от чего у Вивэ постоянно были проблемы с тормозами, двигателем и не всегда срабатывающими замками.

Открылась дверь и из салона показался бритоголовый габаритный парень с бутылкой минеральной воды в руке. Не зная Вивэ лично, на первый взгляд могло показаться, что он является ярым представителем нс-скинхедов, к счастью вымерших еще десятилетие назад и оставшихся пугалом на страницах истории. Безымянную, судя по тому, что пальцы ее до боли сжались на моем локте, посетила именно такая ассоциация. Но на деле это был человек спокойного темперамента, не обидевший за все свое пребывание на земле и мухи, к тому же в некоторых аспектах крайне прогрессивных взглядов. Его тянуло к людям неформальным, выбивающимся из общественных стандартов, от чего внешность Вивэ еще больше контрастировала с его поведением. Как пример, если я выбирал для наших частых посиделок бар или паб, где можно спокойно провести часы и выпить в уединении, то выбор моего друга падал на клубы с выступлениями дрэг-квинов. При этом в вопросах построения семьи он был крайне консервативен, что порождало очень интересную смесь, изначально вводящую изучающего этот экземпляр впервые в ступор. Можно было предположить, что заскорузлые воззрения были следствием комплексов, но я так не думаю. Члены его семьи были приверженцами пуританской морали, в особенности его деспотичная мать. И фундамент, заложенный ему в голову в детские года, сейчас проседал, покрываясь глубокими трещинами от прорезавшихся глаз, взгляд которых был осмысленным, сформированным уже не под звуки заевшей пластинки, поставленной в проигрыватель на бесконечный повтор, но от личного опыта миропознания. Большинство ценностей, знакомых ему со слов матери, он подвергал анализу, после чего решал, стоит ли вбивать их сваи себе в подкорку, или же отбрасывать, как ненужные рудименты, остающиеся наподобие эволюционного мусора на зревшем теле.

Открыв заднюю дверь машины для Б. и проследив, чтобы она комфортно устроилась, сам я отправился на переднее пассажирское кресло, оставив ее молчаливым наблюдателем уже спящего города, перерезав все нити возможного взаимодействия со мной. Узнав адрес отправления, Вивэ тронулся с места, разгоняя свою колымагу до скоростей, по ощущениям способными стать как для нее, так и для нас фатальными. Обмениваясь информацией о том, как мы провели этот день, наша машина заехала в благоустроенный двор, в котором Вивэ искал возможность пристроиться меж припаркованных автомобилей, облепивших подходы к тротуарам по всему периметру. По итогу отбросив всякую надежду, он просто остановил свою машину посередине дороги, преградив своим драндулетом проезд с обеих сторон.

Я проводил Б. до подъездной двери. Выудив ключи из кармана, она посмотрела на меня, говоря глазами, что у меня все еще есть возможность не совершать ошибку и получить лакомый кусочек прямо сейчас, всего лишь пройдя до дверей ее квартиры. Кусок, по ее мнению, заслуженный, ведь вел я себя с ней непривычно деликатно для мужчин наших дней. В этот момент на моих глазах чуть не проступили слезы умиления. Она была типичным представителем неуверенных в себе девушек, которым чуть за двадцать и которые нуждаются в связях на одну ночь для поддержания внутреннего самоощущения желанной женщины; в попытках вспомнить ее недостатки я не смогу привести ни одного аргумента, как-то очерняющего ее, даже в моих мнительно-предвзятых глазах. Оставив легкий поцелуй на ее щеке, я пообещал, что нас ждет еще ни одна встреча. Что я, что она прекрасно осознавали, что это неприкрытая ложь. Но правила этикета одинаковы для всех.

Вернувшись к машине, я с чувством выполненного долга рухнул на свое прежнее, еще не успевшее остыть, сидение. Вивэ уже строил маршрут в навигаторе до ближайшего магазина со спиртным, кидая взгляд на наручные часы – на все про все у нас оставалось около пятнадцати-семнадцати минут, после чего пробьет час X, и врата Эдема, от озер и ручьев которого исходит пьянящий эфир, хорошо знакомый античным богам и всякому, испытавшему наркоз на собственной шкуре, закроются до следующего восхода солнца.

К счастью, я успел пристегнуться до того, как Вивэ без предупреждений рванул с места, вырисовывая виражи на поворотах, от чего машину заносило с такой силой, что не будь на мне ремня безопасности, я бы отправился в свободный полет, пробив своим телом лобовое стекло. Поездка заняла у нас от силы пять минут, и вот мы уже стоим в зале, окруженные сосудами на любой цвет и вкус, а приторно улыбающийся консультант, после любезного отказа от помощи с выбором, тяжело дышит нам в спины, ожидая команды «апорт» от вышестоящего по динамикам, скрытым от любознательных глаз покупателей. Лишь заслышав первые буквы из уже заученной команды, консультант тут же бросится к витрине, схватив зубами товар в стеклянной таре, необходимый продать до определенного числа. Иначе – конский штраф, благодаря которому его диета на следующий месяц будет состоять из бич-пакетов на завтрак и замороженных полуфабрикатов по скидке на обед, а такое понятия, как ужин, и вовсе исчезнет из его повседневного рациона. Крепко сжав челюсти на бутылке, он подбежит к нам, виляя своей филейной частью и строя щенячьи глазки, уповая на то, что мы почешем ему за ухом, возьмем из его пасти принесенную нам добычу и пойдем с ней на кассу.

Взяв себе бутылку Либфраумильха, я отправился расплачиваться, пока Вивэ стоял возле полок с джином, скрупулезно изучая составы, напечатанные на задних этикетках бутылей. У Вивэ не было классической алкогольной зависимости, присущей большинству мужчин в здешних местах. Он мог абсолютно спокойно не пить месяцы, годы, десятилетия, но, если его рецепторы улавливали нотки можжевельника, он принимал вид необузданного ненасытного зверя, вынужденного для поддержки жизнедеятельности подпитывать свое тело Бифитером, разбавленным индиан тоником. Перейдя в новую форму раба лондонского сухого джина, для Вивэ оставался только один способ обратиться вспять – опустошить кошелек, после чего он в течении нескольких дней, напоминая труп, двигающийся на заложенных рефлексах и еще не осознавший, что пора бы и прекратить копировать повадки живых людей, плавно откатывался к стандартной личине располагающего к себе флегматика.

Закончив покупки, мы вернулись в машину, закинув бутылки на задние сидения. Пока Вивэ предпринимал попытки запустить двигатель, из магазина выползли работники сферы услуг, обслуживающие нашу компанию мгновения назад. Скинув с себя робы, теперь они ничем не отличались от нас. Вывалившись из дверей цельной родительской клеткой, они начали стремительное деление на дочерние единицы, расползающиеся в разные стороны в поисках своих ночлежек, дабы с первыми лучами восходящего солнца снова собраться воедино у цоколя алкомаркета.

Мотор перестал барахлить и Вивэ, аккуратно сдавая задом автомобиля, выехал на выделенную полосу для общественного транспорта, оправдывая себя тем, что в столь позднее время он все равно не станет для кого-то помехой. С нее же начался наш путь, по окончанию которого нас встретит пустырь возле панельного дома, где Вивэ проживал столько, сколько себя помнил. История, знакомая каждому второму в Ч. – домашние интерьеры, в которые ты попадаешь прямиком из родильного отделения и которые покинешь иссохшими ногами вперед.

На радио, незаметно для меня включенным моим полуночным водителем, нас поприветствовал хриповатый голос бестелесного ведущего, притворяющегося, что все песни, играющие в программе – выбор зрителей, но, судя по репертуару, плейлист был полностью скопирован из его личной коллекции CD-дисков, и уж точно не котировался местной аудиторией. После недолгих попыток диктора произнести внятный монолог, из автомагнитолы донеслась «Choci Loni» группы Young Marble Giants, – композиции, которую я узнаю с первых ритмичных ударов драм-машины.

Раньше я был любителем устраивать длительные ночные поездки на такси с наушниками в ушах, осматривая город, который был мне еще интересен и не успевший осточертеть до черта, попутно записывая приходящие мысли и двустишия в блокнот, болтавшийся в моей сумке, а ныне навсегда утерянный. Астигматизм, близорукость и алкоголь в крови создавали интересный фотофильтр, накладывающийся на мое мироощущение. Смазывая свет, исходящий от фонарей, светофоров, горящих огней малочисленных окон и редко проезжающих машин, картина в моих глазах была схожа с работами Виллема де Кунинга, если бы свои произведения он выполнял с помощью люминесцентных красок. Сейчас, проезжая по освещенному мосту под музыку, часто сопровождавшую меня в былых бесцельных скитаниях, я снова начинал ловить ощущения, которые, как мне казалось, захоронены настолько глубоко, что всплыть им уже было не суждено.

Машину начало потряхивать, она тяжко поднималась в горку, под колесами перемалывались маленькие камни, перемешанные с песком и грязью. С горем пополам наш транспорт сумел забраться на плато, шум двигателя стал еле различимым, оставив нас в молчаливой тишине, нарушаемой лишь бормотанием радио на фоне. Не вынимая ключа зажигания, хозяин авто подобрал бутылки с задних сидений, и мы устроились на капоте, подсвечиваемые все еще работающими фарами, прорезающими слои мрака перед собой, от чего тени, отбрасываемые от наших тел, приобрели искаженные пропорции, будто нанесенные на землю немецкими экспрессионистами двадцатых годов.

Подав мне штопор для вина, всегда хранившийся у моего сегодняшнего собутыльника в бардачке на случай встречи со мной, и сделав глоток джина, от которого его лицо озарилось улыбкой маски Кокусикидзё театра Но, Вивэ оповестил меня о том, что Мелла – его бывшая – на время вернулась в город.

Меллу я видел всего пару раз за свою жизнь, и, думается, узреть ее снова шанса мне уже не выпадет. Она была чуть младше нас, из-за чего их былые взаимоотношения с Вивэ строились под флагом прожжённого патриархата с легкими нотками психологического абьюза. Глядя своему возлюбленному в рот и стараясь полностью соблюдать заповеди, написанные его матерью для потомков на скрижалях Завета «духовно-скрепной семьи», с каждым месяцем она все четче осознавала, что их партнерство по постели постепенно подводит ее к клетке из чехословацкого хрусталя. В случае же штампа в паспорте Мелла, заключенная за решетку, была бы водружена на полку соседствовать с чайными сервизами, которые для автора священных предписаний, воспитанного в период советского застоя, являли собой олицетворение показушного достатка. Подобная участь была явно не во вкусе совсем еще юной девушки, так что в какой-то момент отношения были разорваны в одностороннем порядке.

После расставания с Вивэ Мелла переехала в СП., – город, воспринимаемыми жителями регионов как утопичный мегаполис, сулящий им счастливую жизнь в стиле гедонистического либертинажа, с огромными суммами на банковских картах и повсеместно открытыми дверями. Слушая рассказ своего друга о последнем разговоре со своей бывшей, поведавшей ему о том, как она снимает маленькую комнату, соседствуя с жигало, наркокурьером и вебкам-моделью, я усмехнулся. Очередное дитя с обманутыми ожиданиями, которое через несколько лет в ужасе вернется в родные палестины, испуганное и мечтающее лишь о каждодневном куске хлеба и комфорте родительской квартиры.

Пока до моих перепонок доносился баритон Вивэ, мои ногти, обдирая этикетку, обнажали бутылку из синего стекла. Глаза встретились с ликом Мадонны с младенцем на руках, которая отказывалась поддаваться усилиям пальцев и оставалась нетронутой вокруг свисающих клочков бумаги. Всматриваясь в бахрому коротких рукавов ее платья, я задался вопросом, когда последний раз я брал точно такую же бутылку. Распутывающийся клубок, состоящий из истонченных нитей воспоминаний, увлекал меня все дальше от настоящего. Голос, издаваемый моим собеседником, уносился эхом прочь, а лицо Мадонны начало преобразовываться, постепенно принимая давно знакомые мне черты.

#### V

Полупустой трамвай, вагон которого залит светом июльского солнца, неспешно бредет по путям, сопровождая свой ход металлическим лязгом колес и плеванием искрами из штанг. Плетясь под проводами воздушной контактной сети, чьи переплетающиеся волокна накрывают железную гусеницу сплошной паутиной, трамвай в который раз тормозит у пустующего остановочного павильона, словно намеренно растягивая мой маршрут.

Находясь на одиночном месте, я внимательно вслушиваюсь в объявление остановки, чтобы не упустить свою – сегодняшний путь мне знаком плохо. На соседних местах, отдаленных от моего узким проходом, сидит старушка с сумками, от которых исходит приятный аромат зелени. Убрав свои пожитки на место у окна, она пересаживается поближе ко мне и здоровается.

– У вас глаза горят, молодой человек. – со старчески-располагающей улыбкой пожилая женщина обращается ко мне. – Сразу видно, что влюблены – с добрым смехом добавляет она.

Я покрываюсь легким румянцем, который отвечает за меня.

– Даже не верится, что и я когда-то была такой. В университетские годы у меня был ухажер из другого города, мы вели переписку. Ох, какой статный юноша был! Была б фотография, показала, но…

Извиняясь, перебиваю ее с просьбой сообщить мне, когда будет моя остановка, после чего, снова принося извинения, прошу ее продолжить свой рассказ.

– Ну конечно, милок. На чем я остановилась… Ах, да. Юноша, наверное, твоего нынешнего возраста. Черные брови, высокий, широкоплечий. Я голову теряла в ожидании писем, ходила на почтамт, если весточки его вовремя не приходили. Как я его любила… – старушка трясущимися руками достала платок из кармана вязаной безрукавки, накинутой на летнее платье в цветочек и, шмыгая носом, сначала протерла лоб от капелек пота, а затем глаза, в которых стояли слезы.

Выждав паузу, пока она придет в себя, я аккуратно поинтересовался, знает ли она что-то о нем нынешнем.

– Так ведь помер через два года, как мы с ним общались. А узнала я только через семь месяцев. Письмо пришло от его родственников, видимо знали, что мы с ним общались. – на этих словах мой собеседник совсем поник и будто ушел в себя, где его молодая копия бродила по воспоминаниям, тщетно стараясь воссоздать детали, упущенные старческой памятью.

Снова протерев глаза платком, старушка вышла из недлительного анабиоза, лицо ее озарила улыбка и она, решив, что на сегодня с нее хватит путешествий по прошлому, спросила про пассию, к которой, как она верно подметила, я ехал с трепетом, присущим человеку, потерявшим голову от нахлынувших чувств. Я, стараясь описать ее, не смог подобрать ни единого слова, промямлив бессвязный набор звуков. Протянув свою морщинистую руку к моей, которой я пытался помочь себе в описании, размахивая ей во все стороны, будто подгоняя слова к горлу, и слабо ухватив ее, старушка жестом ответила мне, что это абсолютно нормально, после чего предложила угостить мою избранницу добытыми с огорода сокровищами. Еле отказавшись от такой щедрости, мы продолжили путь в тишине, улыбаясь каждый о своем.

Спустя несколько минут, легонько ткнув меня в плечо, мой попутчик оповестил меня о том, что следующая остановка будет моей. Когда двери трамвая открылись, мы сердечно попрощались, и я спрыгнул с вагона на тротуарную плитку.

Дождавшись зеленого света светофора, я перешел дорогу и зашел в ближайший газетный киоск, в котором в жару всегда присутствует холодильник для напитков. Купив себе колу, я отправился дальше, ступая по раскалённому асфальту, температура которого угрожала обратить подошвы моей обуви в подобие сыра, проведшего пару минут в микроволновке. Идя быстрым шагом, подходя к пункту назначенной встречи, я все заметнее замедлялся. Я ждал этого свидания отчаянно, как ожидают новостей во время тяжелейшей хирургической операции, но то, что сегодня могло бы стать его Grand Finale, одновременно притягивало и пугало меня.

Я знал, что факт того, что наша встреча состоялась – это уже моя личная победа, безоговорочная и не подлежащая нареканиям с чьей-либо стороны. Она сдалась по собственной инициативе, а вялое сопротивление, которое она мне оказывала несколько дней кряду, было всего лишь формальностью, необходимой по церемониальным обычаям, добавляющим пущей драматичности и эффектности неизбежному торжеству.

От нее пришло сообщение, оповещающее меня, что она уже на месте, из-за чего мой шаг ускорился. Трясущимися руками открывая бутылку для очередного глотка от пересохшего горла, я проливаю на свою футболку немного газировки, которая тут же превращается в бордовое пятно на белом хлопке. Я не обратил на это внимания. Сейчас для меня существует только один человек, что ожидает моего появления на нашем месте встречи, и каждая потраченная впустую секунда умаляла меня в моих же глазах.

Пройдя скопление плотно заставленных овощных павильонов, передо мной по правую руку началась стена из низких железных ограждений, которыми обставлен весь город с целью демонстрации «правильных» пешеходных путей. Чуть подальше, там, где над оградой свисала широкая темно-зеленая крона высокого дерева, создавая столь приятный для такой погоды тенек, на округлой поверхности забора восседала Ви. На ней – широкая юбка черного цвета в мелкий белый горошек, поверх которой была накинута полупрозрачная вуальная ткань, закрепленная тонким белоснежным ремнем на талии. Уже издалека я заметил, насколько сильно она выдавала окружающим свое волнение, постоянно заправляя непослушную прядь волос за ухо и нервно постукивая кедами по металлической оградке. Подле ее ног стоял сосуд синего цвета.

Сегодня она была столь далека от того образа, который мне довелось видеть за несколько дней до этого. Сейчас она меньше всего напоминала женщину, осознающую свою безграничную власть, способную лишь одним своим словом вынудить меня совершить любое действие, вне зависимости от возможных последствий. Передо мной была школьница, которая в первый раз пошла со своим юным кавалером на романтическую прогулку, переживающая за свой внешний вид и мечтающая о первом поцелуе. От подобного расклада во мне добавилось уверенности, и я неспешно подошел к своей избраннице, по пути сорвав ромашку, растущую прямо из потрескавшегося асфальта

Я помахал ей, лицо Ви осветилось полуулыбкой. Присев возле нее, я положил ей цветок за левое ухо, почувствовав, как начинаю пьянеть, а все заранее подготовленные речи и вопросы по-английски покинули мою голову через черный вход. Увидев мою растерянность, она нежно положила свою ладонь на мои костяшки, продолжая томно улыбаться, глядя себе под ноги.

– Я нам вина взяла моего любимого.

Легонько ударив носком миниатюрного кеда бутылку, она жестом предложила мне подать вино в ее руки. Судя по тому, что бутыль была откупорена, Ви, ожидая меня, успела сходить за штопором до своего дома. Не противясь, я опустился возле ее ног, после чего поднял и вложил ей в протянутые руки прохладный виноградный напиток в стекле. На тот момент мне еще не доводилось видеть ее снизу-вверх, от чего я замер, тщательно разглядывая ее в непривычном для меня ракурсе.

Локоны свисающих русых волос прикрывали ее правую часть лица, от чего и без того небольшой кончик носа становился совсем крохотным, теряясь на ее чистом светлом лице. Приоткрытые от юбки колени, находящиеся на уровне моих глаз, медленно очерчивали круги, что действовало на меня как гипноз. Уголки ее губ все так же томно приподняты, а во мне начало зреть желание прильнуть к ее груди и забыться тут же на месте, прислушиваясь с закрытыми глазами к сердцебиению, что всегда действовало на меня как колыбельная из музыкальной шкатулки.

Подав вино, я привстал и положил свои предплечья на ее ноги, от чего они покрылись мурашками. Сделав глоток, Ви опустила пальцы в мои волосы, неспешно пробегая ими по копне шевелюры. Припав к моему затылку своей щекой, моя избранница начала вести нить истории, слова из которой утопали, не добираясь до меня на полпути. Что-то о свадьбе, на которой она была гостьей пару дней назад, о неудачах, с которыми она сталкивалась на протяжении последних лет, о том, как она сгорала в болезненном ожидании нашей встречи. Я не мог быть собеседником, ведь сейчас ее голос был сродни музыке, что, звуча на фоне, уносила меня своей мелодией из объективных реалий. Я не видел в этом проблемы – ей нужно было выговориться, а я был не прочь побыть тетрадью, которую заливают чернилами чужих мыслей и воспоминаний, переплетая два разума воедино и преобразовывая уже исписанные листы в нечто большее, нежели сухая хроника единолично прожитых дней.

Ви поставила точку в своем монологе нежным поцелуем в мое темя. Спустившись со своего металлического трона, она взяла меня за руку, поведя во внутренние дворы старых домов, в которых средний возраст квартиранта был близок к моменту отправления на смертный одр, благодаря чему количество самодельных блюдец с молоком, стоящих у подъездов и привлекающих окрестных котов, было столь велико, что создавалось впечатление, словно эти места принадлежат в первую очередь пушистым созданиям, позволяющим старикам доживать свои последние дни за небольшую дань.

Мы опустились на лавочку, стоящую возле подъездной двери, за которой находились пенаты Ви. В мгновение ока на ее колени запрыгнул ласкающийся кот, чью шерсть она начала старательно причесывать свободной рукой, получая за это довольное мурлыканье четвероногого жителя ближайшего подвала. Я, так и не проронив и слова, глядел на эту умиротворяющую картину, большим пальцем поглаживая кисть Ви. В голове проносились мысли, но я не задерживал своего внимания ни на одной из них, на этот раз предпочтя фокус на действительности – видимое мною было слишком прелестным, чтобы предаваться раздумьям.

Кот, охладев к ласкам и оставив на Ви рыжий шерстяной ковер, спрыгнул наземь и отправился в сторону налитого в миску молочного лакомства. Отряхнувшись, она пересела с деревянных дощечек на мои брюки, обхватив меня руками за шеей. Мы молча смотрели друг на друга, будто стараясь лучше запомнить мельчайшие детали и боясь, что с минуты на минуту явятся сверхъестественные силы, не приветствующие и сурово осуждающие наш союз, после чего нас разделят, навсегда оставив порознь друг от друга.

Время потеряло свое привычное течение. В какой-то момент мы нарушили тишину и принялись взахлеб говорить, иногда прерываясь на страстные поцелуи, во время которых на телах остаются следы от пальцев, сдавливающих плоть в тщетных попытках слияния воедино. Начинало смеркаться.

Ви, оторвавшись от моих губ, открыла ключом подъездную дверь и повела меня за собой по лестнице, стараясь не отходить слишком далеко, от чего постоянно наступала на носки моей обуви. Пройдя в ее обитель, я осмотрелся – никаких изменений с моего прошлого посещения. Небольшая квартира, подобных которой миллионы. Для меня эти апартаменты были сродни древнегреческому адитону, где вместо статуи божества проживала Ви.

Отдав последние поцелуи в щеки, мы смогли впервые отпустить друг друга, разойдясь по разным комнатам – Ви отправилась в спальню, по пути допивая последние капли белого полусладкого, я же захотел хотя бы немного отрезветь и привести себя в форму, из-за чего пошел в ванную. Открыв кран с холодной водой, я подставил ладони под струю и оросил свое лицо. Посмотрев в зеркало, я увидел перед собой молодого человека с горяще-пьяным взглядом. Заслуги вина в этом не было, да и сделал я за несколько часов всего пару глотков. Я осматривал себя, нервно поправляя непослушную челку, но в голове моей были совсем иные думы, далекие от моего внешнего вида. Я знал, что меня ждет в спальне, и мне было боязно от того, что я могу все испортить неверным движением, разочаровать как Ви, так и себя. Меня успокаивала лишь твердая уверенность в том, что мою возлюбленную прямо сейчас одолевают абсолютно такие же мысли и точно такие же страхи. Выдохнув, будто актер, впервые выходящий на сцену престижного театра в главной роли, я покинул ванную комнату и легко толкнул дверь, за которой находилась Ви.

Ви, возвышающаяся на кровати и обращенная ко мне спиной, была обнажена, ее ягодицы обрамлены тонким пледом, который она небрежно подложила под себя. Я замер от растерянности. Мне уже было знакомо ее тело тактильно, но с удостаиванием чести увидеть его полностью открытым, освобожденным от оков одежды, я столкнулся впервые. Немного помешкав, я сел на край кровати, молча спускаясь глазами по траектории ее позвоночника. Волосы были перекинуты на левую сторону, оголяя на правой лопатке тату с маленькой черной птицей. Ниже находилась родинка, которой она всегда стеснялась, но для меня являющейся интересной деталью, дополняющей ее во многом нестандартную красоту, доступную лишь людям, умеющим созерцать, познавать и в последствии созидать, а не просто быть сторонним наблюдателем, видящим лишь общие черты предоставленной картины, но не улавливающим ее истинной сути. У меня часто появлялись опасения, что она до конца не осознает свой потенциал музы и энергетического соавтора, способной одним движением глаз возводить величественные статуи с помощью чужих рук. Попади она не в то общество, не к тому человеку, ее яркая звезда, пульсирующая в груди, тут же начнет процесс распада и за несколько лет от былого сгустка живой энергии останется лишь сухой пепел, раздуваемый вокруг нее как прах усопшего.

Стянув с меня футболку, Ви посадила меня прямо за собой, полностью облокотившись на мой торс. Покусывая ее шею, я начинал терять контроль над собой. По телу разливалось тепло, наши запахи начали смешиваться, создавая новый единый аромат, которым наполнялась комната. Постепенно интерьеры терялись в черной материи, заливающей собой все вокруг, оставляя нас с Ви наедине друг с другом. Былые рамки, которые все еще оставались между нами, с дребезгом рухнули, а каркас, сдерживающий нас в разных телах, был окончательно уничтожен при моем вхождении в нее. Ви, схватив меня намертво в своем нутре, раздирала мою спину в кровь, пока я оставлял кровоподтеки на ее коже, искусывая нежную плоть, до которой мне удавалось дотянуться.

Grand Finale наступил, результатом которого стал наш самозабвенный отказ от существования в обособленных оболочках, вместо чего мы выбрали жизнь единым переродившимся существом. Не было больше меня, не было Ви, не было ничего вне наших тел. Лишь подвешенная в невесомости окутавшей нас тьмы новая форма жизни, за одним из ушей которой все так же покоился сорванный цветок ромашки.

### Часть III

#### I

Мое лицо накрыто собственной ладонью. Пальцы сжаты между собой, из-за чего кончик носа до боли сдавлен, затрудняя дыхание. Пытаюсь убрать руку, но чуть не падаю вслед за ней со своего насеста. По ощущениям, я водружен на бархатный трон, под ногами изредка издается хруст сухих ветвей. Правая рука плотно примотана обрывком ткани к подлокотнику – я чувствую, как под покровом жесткого материала, напоминающего марлю, моя кожа содрана до мяса, от чего перевязка намертво прилипла к поврежденному предплечью. При малейшей попытке привести конечность в движение, я ощущаю острую боль, отдающуюся столпом искр в глазах. Левая рука закреплена на лице с помощью точно такого же клочка, туго перевязанного узлом на затылке.

Слышу чьи-то шаги, эхом отдающиеся по просторному помещению. Не могу распознать в каком направлении от меня исходит звук, но холодные отзвуки поступи выдают под ногами незнакомца пол, выполненный из мрамора. По приближению шаги замедляются, теперь я могу определить, что таинственный гость находится справа от меня. Его кончики пальцев робко касаются повязки на моем предплечье, что, к моему удивлению, не вызывает мучительно-болезненных прострелов. Давление на правой руке ослабевает, спустя несколько секунд она полностью освобождена от оков. Незнакомец, взяв меня за нее, помогает мне покинуть трон.

Я еле держусь на онемевших ногах. Спаситель оказывается за моей спиной, его ладони легко поддерживают меня за лопатки, чего хватает, чтобы я не упал навзничь. Придя в себя, силюсь снять повязку с головы, но чувствую прикосновение к моей длани, останавливающее меня от этого действия.

– Рано.

Незнакомцем оказалась женщина. Она отводит меня чуть поодаль, после чего отходит от моего ослабшего тела. До меня доносится тихое шуршание ветвей, а спустя мгновение раздается хруст ломающегося дерева. Понимая, что сопротивляться для меня не имеет особого смысла, покорно ожидаю, пока она вернется, – в этом я почему-то непоколебимо уверен. Так и происходит. Уже знакомые пальцы мягко берут меня за кисть и отводят к месту, где, должно быть, стоял мой престол, который, судя по шуму, был вероломно разрушен моей спасительницей.

Она снова разворачивает меня, теперь уже лицом к себе. Мимолетное прикосновение губ к моей впалой щеке, после которого, взяв мой подбородок большим и указательным пальцами, спасительница аккуратно, будто боясь разбить мою голову вдребезги, прислоняет меня затылком к чему-то шершавому. Она вновь оказывается за моей спиной. Я чувствую касание ткани на своем предплечье, от чего мое дыхание ускоряется, а правая рука подергивается в вялых попытках сбросить ее. Незнакомка тихо шикает мне на ухо, призывая не сопротивляться. Я поддаюсь, как только чувствую на своем оголенном мясе ее теплую кожу. Связав свое запястье с моим предплечьем воедино, свободной рукой девушка начинает распутывать узел на моем затылке. Повязка слетает, я убираю затекшую ладонь с лица, от чего на долю секунды меня ослепляет свет, который впервые смог дойти до моих глаз, освобожденных от марлевой заплаты. Проморгавшись, я оглядываю помещение. Передо мной открывается белоснежный зал, чей потолок уходит ввысь на десятки метров. Полностью выполненный из белого мрамора, он совершенно пуст, не считая нас двоих и стоящей на постаменте к нам лицом статуи. Я узнал ее – произведение Родена «Орфей и Эвридика», так же, как и помещение выполнено из мрамора, на котором играют огни близстоящих канделябров с зажжёнными свечами.

Подле монумента лежат десятки исписанных листов, на всех одни и те же строки.

Белые стены; белый пол.
Время занять пустующий трон.
Забудь об эмоциях, терзающих сердце,
Теперь ты король своего королевства.
Изоляция душит. Власть развращает.
Ошибок твоих никогда не прощают…

И после скитаний по водам канав,
Вернулся в родную лагуну стремглав
Длинношеий посланец со словом в устах:
«Предайте анафеме того, кто создал
При жизни себе лжепъедестал,
Жертва амбиций, как низко ты пал».

…И царство пылает, донжон догорает.
Стихия отечески бунт порождает.
Зачинщики – мысли – народ,
большинство из них сброд,
Ведущий царя на гнилой эшафот.
Топор занесен над твоей головой.
Крики в толпе; Диктатор идет на покой.

Вновь хруст под ногами. Замечаю, что под моими стопами – хворост из лавровых ветвей, перемешанных с различными цветами и уже виденными мной листами со стихотворением. Постепенно приходит осознание, что мы с незнакомкой зеркально воспроизводим картину, открывающуюся нашим глазам. Осматриваюсь позади себя и вижу босые женские ступни, балансирующие на горке из обломков древесины, которые прежде были моим недолговечным троном. Мой затылок опирается на столб, также возведенный из разломанных досок, на которых свисают остатки оборванного бархата, скреплённые между собой затянутыми лавровыми венками.

Девушка позади меня просит поднять жирандоль, стоящий чуть поодаль от нас, и мы вместе начинаем тянуться в сторону свечей скрепленными руками, образовавшими союз, узами которого выступил обрывок ткани. Сгорбившись, нам все же удается подцепить подсвечник кончиками моих пальцев. Подтянув канделябр к себе, я крепко сжимаю его металлическую ножку. Девушка кладет свой подбородок мне на плечо, после чего нежно проводит пальцами по моему предплечью. Это прикосновение вызывает в моей руке судорогу, ладонь резко разжимается, а светильник отправляется в свободное падение.

Пожар. Языки пламени, разрастаясь от пожираемых ими бумаг и хвороста, касаются моих ног, но я не чувствую боли и мучительного жара; наоборот, мое тело будто поместили в бочку, заполненную кубиками льда. Скульптура также вспыхивает, начиная таять, словно ее материал незаметно для меня был заменен с метаморфической горной породы на воск. По столбу, к которому я был прислонен, проходит струя огня, от чего он растворяется, словно подожжённый фитиль. Наши тела с незнакомкой соприкасаются, слипаясь друг с другом воедино благодаря пламени, что довело кожу до карамельной консистенции. Я слышу позади треск, после которого следует оглушительный обвал деревянной рухляди, служившей до этого момента подножием для моей спутницы. Она не падает вниз, оставаясь висеть в воздухе, удерживаемая на своей правой руке, которая в прочном слиянии с моим предплечьем после сгорания тканевой оковы начинает обращаться в мрамор. «Орфей и Эвридика» Родена к этому времени уже представляют из себя горящую лужу молочного цвета, огонь над которой и не думает прекращаться.

– Разве ты не этого хотел?

Я поворачиваюсь к незнакомой мне девушке и впервые вижу ее лицо. Это Ви, она спокойна и безмятежна, на ее волосах играют переливы пожара, устроенного нами же и поедающего наши тела заживо.

Я отворачиваюсь и накрываю свое лицо левой ладонью, претворяющейся в белый камень.

#### II

Заночевал я у Вивэ, так как наши полуночные разговоры затянулись, а к моему удобству его семья в очередной раз отправилась с отдыхом на юг в своем полном составе, оставив моего друга следить за небольшой жилплощадью. Сам он обосновался в родительских покоях, освободив для меня собственную постель.

Потянувшись, я открыл глаза, а до моих ушей донеслось шипение масла на раскаленной сковороде. Ностальгические звуки, вызывающие в памяти летние недели, проведенные у бабушки, где вместо завтраков меня изо дня в день ожидал шведский стол. Своей обширностью он всегда заставлял меня задумываться, спала ли моя милая бабуля, или же, как только удостоверившись, что я провалился в небытие, она отправлялась усердно работать на кухню, а сон ей, неведомым мне образом, заменял аппетит внука, нагулянный в фантасмагоричных сновидениях.

Пройдя на кухню, я уселся за стол, на котором были разложены приборы и закуски в виде тостов, обмазанных толстым слоем плавленого сыра со столь же широкими ломтями колбасы. Вивэ, разложив яичницу с беконом и помидорами по тарелкам, поставил одну из порций передо мной, после чего отправился разливать свежесваренный кофе. Закончив со всеми приготовлениями, он, преподнеся мне кружку с ароматным зерновым напитком, наконец-таки уселся на соседнее от меня место.

– Чтобы все съел.

Я и не собирался спорить, потому что знал, что по итогу это выйдет себе дороже. С каждым годом в Вивэ все больше начинал играть родительский инстинкт, сильнее всего это проявлялось, когда он был либо в слегка подпитом состоянии, либо же когда ты оказывался гостем в его доме. Я никогда не видел в нем хорошего мужа, но во многом благодаря этому, из него бы вышел отличный отец. Женщина для него была в первую очередь инкубатором, принимающим его семя, дабы спустя время выпустить из себя результат переработки, носящий его генетический код. Не найдя себя подходящей избранницы, думаю, он бы обратился в суррогатству и с огромным удовольствием взял бы на себя все хлопоты молодой мамочки, меняя пеленки, следя за тем, как его чадо дышит по ночам и кормя его из бутылочки. Согласно Фрейду, женщины завидуют мужскому пенису. Согласно мне, Вивэ завидовал тому, что по анатомическим причинам ему недоступно вынашивание и рождение собственного отпрыска.

Пока мы совершали утреннюю трапезу, мой телефон завибрировал в спальне Вивэ. Выругавшись, я отправился на его поиски. Найдя нарушителя спокойствия у ножки кровати, я ответил на звонок. На другом конце провода меня встретил опустошенный голос Кедо. Отец Вэлла скончался, я приглашен на сегодняшнее отпевание и дальнейшее захоронение. Согласившись присутствовать только на последнем, я узнаю время начала церемонии и вешаю трубку.

Возвратившись к своему завтраку, я сообщил печальную новость Вивэ. Тон моего голоса оказался настолько будничен, что меня это даже немного удивило. Ни одной излишней эмоции, в голове мысли, максимально далекие от переживаний за Вэлла и горьких воспоминаний о том, каким хорошим был человеком его отец. Когда я успел настолько зачерстветь?

Рефлекторно благодаря за еду, отправляюсь на балкон, попутно закуривая сигарету. Открываю шпингалеты пыльных окон, стараясь не опрокинуть рассаду, оккупировавшую собой внутренние подоконники. Небо безоблачно, дворы еще не заполнены бесконечными потоками жизнерадостных детей.

Мы не общались с Вэллом как минимум год. Для меня это был человек из прошлого, во многом проблемный. Раньше я любил оправдывать окружающих меня людей неполными семьями, денежными неурядицами и ворохом иных причин, позволяющих закрывать глаза на лицемерное поведение и потребительское отношение по отношению ко мне. Со временем мне удалось открыть для себя простую истину, сформулировать которую можно в нескольких словах: "Сердобольность – это порок, гадящий тебе под ноги". Придя к этому умозаключению, я тут же запустил последовательный процесс отчистки своей телефонной книги от персонажей, вызывающих хотя бы малейший дискомфорт для моего пребывания в этом мире. Процедура заняла несколько месяцев.

Я не могу сказать, что между нами с Вэллом произошел обличительный разговор на повышенных тонах. Общение само собой постепенно сошло на нет, как и с большинством людей, которых угораздило заплыть в воды моего существования. Оснований для того, чтобы обрубить каналы связи с кем-то, кто когда-то был в твоем ближайшем кругу может быть столь много, и они могут так розниться, что найти первопричину не представляется возможным. Быть может она заложена изначально, при первой встрече, кто знает?

Бросив окурок в пепельницу, я начал сборы до дома с целью привести себя в порядок, переодевшись во что-то более подходящее для столь трагичного события.

Обувшись в прихожей, я пожал руку Вивэ и покинул его хоромы, оставив его наедине с грязной посудой, оставленной нами после сытного застолья.

#### III

Доехав до дома на такси, я уже на лестничной площадке заслышал голос матери, пробивающийся через входную дверь. Пока ключ прокручивался в замке, в своей голове я делал ставки, кто из домочадцев решил вступить в дебаты с хранительницей очага, которые стопроцентно ни к чему не приведут. Я бы не удивился, увидев, что моя мать с серьезным лицом отчитывает кошку за неподобающее поведение, ожидая от нее весомых контраргументов, которые бы помогли четвероногой сожительнице смягчить неотвратимую кару, правда, измеряемую не в словесно-суровых конструкциях, а по шкале уровня шума в децибелах.

Туфли отца покоятся на своем месте – значит, сегодня он выходной. Из комнаты слева, далее по коридору, до меня доносится диалог на повышенных тонах. Сестра с матерью снова конфликтуют на пустом месте, это как пить дать. Раньше я мог вставлять свои реплики, стараясь успокоить их, но теперь мне было глубоко наплевать, – это не затрагивает меня, зачем мне самостоятельно лезть на оглушительный рожон? К тому же для них это являлось нормой – своего рода выпуск накопившегося пара, за которым следует чинное чаепитие, словно никаких криков пару минут назад не было и в помине.

Пройдя в гостиную, я застаю отца, лежащего на диване и сладко посапывающего во сне на манер младенца. Колыбелью для него выступали женские криков вперемешку с программой об автомобилях, шедшей на включенном телевизоре. Я бы многое отдал за то, чтобы иметь способность останавливать работу своих барабанных перепонок в нужный момент, отключаясь от внешних раздражителей, но, видимо, подобное приходит с возрастом, когда подступающая дряхлость начинает маячить на горизонте. Делать мне нечего, в любом случае придется заходить в самое жерло выяснения отношений женской половины этого дома, от чего я неспешно бреду в комнату, по пути почесав питомца за ухом, проходящего мимо меня и следующего во спасение своих чувствительных кошачьих ушей по примеру отца в максимально отдаленную комнату от высокочастотных взвизгов.

В комнате две женщины: одна из них сидит на моей заправленной постели, другая же восседает на кресле у письменного стола; обе перекидываются как бронебойными снарядами язвительными выражениями. Вместо того, чтобы вслушаться в доводы оппонента и проанализировать их, они из раза в раз предпочитали цепляться за обрывки колких фраз в свои адреса, упуская главную суть высказанного и горячась от этого пуще прежнего. По итогу все эти склоки сводились к бессмысленному метанию мелкого гороха в стену с обеих ее сторон.

«Прямо как те десять тысяч людей, о которых пели Саймон и Гарфанкел» – пронеслось в моей голове. Столь удачное сравнение вызывает у меня довольную ухмылку, пока я ищу, что из моего гардероба больше всего подходит под понятие траурной одежды. Откопав из груды вещей брюки темного тона и подобрав к ним сочетающийся пиджак, выбранный мною образ практически один в один повторял мое облачение на школьный выпускной, от чего улыбка на моем лице расползлась еще шире.

Взяв обновки c собой в ванную комнату, я переоделся, оставив прошлое одеяние на стиральной машине. Окинул себя взглядом в зеркале – не так уж и плохо для человека, проведшего ночь вне своей родной постели. Звонок от Кедо. Сообщает, что могу не торопиться с выходом, ведь отпевание будет идти примерно тридцать минут. Я не горю желанием находиться в ожидании окончания обряда дома, из-за чего, напоследок окатив свое лицо водой, выхожу в прихожую и начинаю натягивать обувь. Из гостиной доносится троекратный приступ храпа, напоминающий залпы на военных похоронах. Нахожу для себя в этом интересный символизм, который займет мои мысли на ближайшие пару минут. Выйдя на подъездную клетку, я аккуратно закрываю входную дверь с внешней стороны.

Словно Арсен Люпен после очередного успешного дела с переоблачением и последующим побегом, я, незамеченный и довольный, спускаюсь в кабине лифта, которая своей тряской заглушает удаляющийся поток громких голосов моих родственников.

#### IV

Церковь, окруженная высоким железным забором, где прямо сейчас происходит богослужение, находится через узкую дорогу от моего дома. Во время утренних служб на протяжении всей своей сознательной жизни моя ненависть к ней возрастала в процентной прогрессии равной числу, кратному ударам в колокол, которые пробуждали меня лучше всякого будильника. Сегодняшний обряд я пропускаю по совокупности миллионов факторов, начиная с того, что встречать утро четверга видом гримированного трупа мне не кажется отличной идеей, заканчивая тем, что слушание бесконечных псалмов, икосов и прокимнов, декларируемых безучастным священником, вынужденным приехать из собственных элитных покоев на машине S-класса, явно вызовет на моем лице усмешку, непонятую большинством из присутствующих. Поэтому, найдя возле огороженного храма автомобиль Кедо, я присел на его капот, глядя на переливающиеся купола, с виду сделанные из чистого золота.

За очерчивающим территорию церковных владений ограждением, возле калитки которого сидят несколько нищих, побирающихся у прихожан, рассчитывая на их православную мораль и добродетель, находятся несколько арендованных желтых микроавтобусов. Это окончательно вынуждает меня примерить амплуа антихриста, отказавшегося хотя бы попытаться ступить на священные владения. Я не боялся ни кары божьей, ни гиены огненной, меня до чертиков страшила планида оказаться одной из сардин в железной четырехколесной банке. Уж лучше я побуду приспешником дьявола, заплатив за это своей участью в будущем, но побываю в комфорте проветриваемого автомобиля уже сейчас.

Меня всегда забавляло, насколько храм был ухоженнее прочих зданий вокруг, особенно с ним контрастировал театр и дворец культуры, находящиеся чуть поодаль и находившиеся в плачевном состоянии. Если кирпичная кладь церковного сооружения была насыщенна яркими оттенками, будто в ней каждый день заменяли по кирпичику на новый, по подобию корабля Тесея, то здания, построенные для любителей искусства были блеклыми, грязными, с наплевательски нанесенной краской на фасад и полустертыми барельефами. Божья помощь, не иначе.

Двери церкви открылись и во внутренний двор вывалилась толпа черного цвета с белыми проплешинами, образованными из платков под носами каждого второго участника прощания с почившим. Скопище плыло волной многочисленных вздрагивающих плеч к широко раскрытым воротам. Из вороной субстанции отделился Кедо, бегущий в мою сторону.

– Сейчас поедем на кладбище, ты со мной, только сначала отвезем мать Вэлла до дома.

Я кивнул. Кедо сел за руль и подъехал поближе к толпе, успевшей выйти за изгородь церкви и бесконечно тянувшейся вереницей безрадостных лиц. Я неспешно последовал за ним, вглядываясь в мимо проходящие фигуры, рассчитывая встретить знакомых. Я не остался разочарованным своей дедукцией, ведь спустя мгновение среди мрака показалось яркое пятно, наплевавшее на все правила и обычаи, вследствие чего мне стало в разы радостнее от возможности скооперироваться с человеком, видевшим на своем веку столько закапываемых покойников в землю, что для него это стало обыденностью, иногда перерастающей в цирковое представление. Я пощелкал пальцами для привлечения внимания, от чего Гиро уставился на меня, сменив вектор своего направления в мою сторону.

– Ну что, выходишь из дома лишь по зову усопших?

Гиро прыснул, после чего мы обменялись новостями о событиях, произошедших с нашей последней встречи. В его жизни особо ничего не поменялось, как, в принципе, и в моей. Безработный, бодрствующий лишь ночью и оставивший все мысли о самореализации в далеком прошлом, он заслуживал моего глубокого уважения тем, что полностью принял свою философию мироустройства, от чего в нем не было унылости, подавленности и ненависти к себе. Это был его собственный выбор – возможность, дозволенная лишь избранному кругу человеческого социума, отвергнувшему общепринятые ценности и заскорузлые идеалы.

К моменту, когда к нашей беседе присоединился Кедо, пару самых активных представителей из траурного сборища начали зазывать людей рассаживаться по автобусам, от чего народ, напоминающий огромную стаю ворон, докуривая и выбрасывая бычки возле церковной ограды, повалил обратно, стуча бесчисленным количеством каблуков по тротуарной плитке. Незнакомая старуха, подхватив Гиро под локоть, унесла его за собой, чему он не стал противиться, на прощание помахав нам рукой. По мере рассасывания человеческой массы, во внутреннем дворе осталось всего два создания, медленно плетущихся к нам с Кедо.

Вэлл, поддерживая свою мать за руку, о чем-то с ней тихо перешептывался. Я не видел эту женщину несколько лет, и метаморфоза, произошедшая с ней за это время, изумила меня. Из самой обычной женщины средних лет она превратилась в болезненно-истощенную оболочку от былого тела, еле шаркающую своими ногами. До меня доносились обрывки информации о том, что у нее обнаружили серьезное заболевание – рассеянный склероз, но увидеть последствия разрушающего диагноза воочию стало опытом иного толка, дающим пищу для размышлений.

Молча поздоровавшись глазами с Вэллом, я и Кедо высказали свои соболезнования давней пассии виновника сегодняшних событий, после чего помогли усадить ее на заднее сидение, сами отправившись на передние кресла. Пока Вэлл выслушивал наставления на будущее от нашего новоиспеченного пассажира через приоткрытое окно автомобиля, Кедо запускал двигатель, попутно перебив слезливый диалог для того, чтобы узнать адреса, в которые нам необходимо прибыть. Получив нужные координаты обиталища бывшей супруги покойного и примерное расположение необходимого нам кладбища, мы отправились в путь, сговорившись с Вэллом о том, что встретимся мы уже на месте будущего захоронения его отца.

Ехали мы в тишине, которую нарушали редкие всхлипы с пассажирского сидения позади нас. Путь оказался недолгим и вот мы уже заезжаем в неухоженные дворы на своем похоронном такси к подъезду, возле которого красноречиво лежит груда мусора из перевернутой урны. Взяв под руки женщину, которая по ощущениям могла бы быть поднята в воздух вечерним бризом, мы донесли ее до двери, покрытой успевшим прохудиться дерматином. Пытаясь открыть трясущимися руками замок, она, словно читая мантру, просила нас не оставлять ее сына одного, ведь, как ей казалось, осталось ей недолго. Что мы могли на это ответить? Бесконечные кивки и россыпь уверений, что все будет именно так, а ее отпрыск не потеряет себя в этом мире под нашим чутким надзором. Конечно же это была ложь, но это был не тот момент и не тот человек, которого хотелось бы убеждать в его неправоте. Услышав, как замок с кряхтением закрылся с внутренний стороны, что стало для нас печатью снятия обязательной ноши с наших плеч, мы отправились обратно к автомобилю, проходя по лестнице мимо голубых стен, исписанных нецензурной бранью и адресами наркомагазинов.

Дорога обещала быть долгой, и мы пустились в пространные обсуждения наших общих знакомых, о которых Кедо получил известия от Вэлла во время церковного отпевания. Многие из них уже заводили семьи, кто-то успел обзавестись детьми, – думаю, такими темпами кто-нибудь из них через пару лет сможет стать частью генеалогического древа, насчитывающего десятки ветвей, отсчет в котором пойдет со знакомых нам лиц. Кедо вывел умозаключение, что виной всему низкий уровень жизни в совокупности со столь же невеликим развитием интеллектуальным, спустя секунду добавив, что его планы на Геллу он рассматривает в иной плоскости, не пересекающейся с предметом нашей дискуссии, от чего я заливисто рассмеялся. В чем-то он был, конечно, прав. Как минимум его брак не был вынужденной мерой, принимаемой при незапланированной беременности, что уже возвышало его над большой частью бедолаг, заключенных в парные кандалы в ЗАГСе. Жить на пособия, со временем влезая в кредиты и долги, он также не планировал, – на ногах он стоял уже твердо, в этом я был уверен, а значит и шанс превращения его супружества в типичную клоаку, в которой через пару лет сожительства единственно возможным взаимодействием партнеров становятся взаимные оскорбления и рукоприкладство, был практически нулевым.

Архитектура за окнами автомобиля сменилась, мы въехали в спальный район, имевший славу розовой мечты поколения X этого города. Дороги стали шире, по обе стороны их облепили однотипные длинные панельные дома, выцветшие на солнце, от чего былые яркие цвета стали лишь тенью напущенной когда-то беззаботности и светлой веры в прекрасное будущее, а сейчас являли собой меланхоличное бледное напоминание о разбитых надеждах. В особенности меня забавляло то, что райский уголок в прошлом, в нынешнее время был захвачен властью Анубиса, что чуть поодаль от бесконечных бетонных блоков без стеснений расширял свой монструозный некрополь, куда мы и держали путь.

Здания начали редеть, уступая место растительности, неминуемо наступающей зелеными массивами деревьев. Проезжая между мельтешащей листвы и тополиного пуха, разлетающегося в стороны от машины, несущейся по прямой дороге в горку, перед моими глазами возникает карьер, каменоломни которого были давно заброшены и затоплены, постепенно образовав живописные водоемы.

* * *

Кидаю камешки в асфальт, в ожидании Хеллы. Живет она в здании бывшего общежития, что находится чуть поодаль от моего дома. Забавляет, насколько явственно чувствуется незримая черта, проведенная между жителями двух разных социальных классов, сосуществующих лицом к лицу. Тут же на ум приходят обрывочные речи матери из детства с наставлениями «ни в коем случае не заходить на территорию страшных людей в жутких домах». Если рассматривать эти два граничащих мира как стороны конфликта, то сейчас они находятся в натужном перемирии, которое я, явившись чужаком без предупреждений в стан врага, могу разрушить при одном неверном движении или жесте. Краем глаза я вижу, как на меня смотрят местные, выжидая малейшего повода наброситься, разорвать на куски и выбросить их за границы своих владений. Из-за этого у меня есть лишь два выхода – либо стойко дождаться Хеллы, надеясь, что она соизволит выйти в назначенное время, либо медленно отходить спиной вперед, не упуская из виду ни одного коренного жителя, дабы не получить удар заточкой в спину.

Хелла, зевая, открывает подъездную дверь и плетется ко мне, осматривая мой внешний вид, попутно кусая яблоко, что было ее типичным завтраком.

– Ты намеренно вырядился так, чтобы шансов добраться живым до дома у тебя практически не было?

Я с показушным удовольствием киваю и отдаю ей фотографии три на четыре, которые девушка просила меня распечатать для документов, необходимых при поступлении в университет. Она была чуть старше меня, но на этот момент возраст был штукой крайне чувствительной, от чего разница в один год ощущалась как пропасть.

История моего знакомства с Хеллой неординарна, но очень показательна для обрисовывания ее портрета. За несколько месяцев до вышеописанных событий, я плелся в сторону своего двора. Хелла, заплаканная ибившаяся в истерике, подбежала ко мне с просьбами довести ее до дома. Идя к намеченной цели в роли рыцаря в блестящих латах, спустившегося к Хелле как подарок небес, я услышал рассказ о том, как ее пару минут назад попытались изнасиловать в плохо освещенном коридоре, прижав лицом к громадной железной двери, за которой располагались ее апартаменты. На мой логичный вопрос о том, почему никто не вышел на ее крики, она посмотрела на меня взглядом, с которым обычно осматривают тяжело душевнобольных. Оставив мой вопрос без ответа, она продолжила, не скупясь на мельчайшие детали. Я слушаю о том, как ей задирают юбку, как она безуспешно пытается вырваться из лап насильника, умоляя его отпустить ее, просто поживившись сумкой. Во мне начинают закрадываться сомнения о достоверности сказанного, но, подрядившись выполнять роль защитника, я смиренно иду вперед, иногда предпринимая попытки выпячивания своей хилой груди вперед.

Дойдя до обшарпанного общежития, она открывает подъездную дверь, попутно крепко обхватывая мою ладонь и прижимаясь своим телом к моей руке, тем самым делегировав мне роль ведущего. Не зная, куда нам нужно двигаться, я постоянно останавливаюсь и спрашиваю, какой из неисчислимых проходов верный. Дождавшись ответа от Хеллы, которая с виду уже и забыла о страшном происшествии, что развернулось с ней менее часа назад, я настороженно продолжаю путь. С виду мы больше напоминали прогуливающуюся юную пару с очень странным выбором места для романтической прогулки, нежели жертву несостоявшегося изнасилования и ее неравнодушного заступника. Дойдя до злополучной двери, у которой никого не оказалось, мы еще немного пообщались и, после моего отказа от причитающегося мне чая за помощь и проявленное переживание, разошлись.

Вечером того же дня мне пришло сообщение от Хеллы, уведомляющее меня о том, что с ней все хорошо. Также она поинтересовалась, как у меня дела. После этого наше общение перешло на постоянную основу, поддерживаемое частыми прогулками и переписками бессонными ночами.

Сейчас, глядя на Хеллу, пересчитывающую фотографии, я по-прежнему не мог понять, что она нашла во мне. Она представляла из себя женщину, уже созревшую и прошедшую путь принятия себя, в то время как я по-прежнему плелся в районе старта, не до конца понимая, как переставлять ноги. Быть может, ей казалось, что я носил в себе хаос, способный родить танцующую звезду, о которой писал Ницше. Если это так, то перерождения в ребенка не произошло, – спустя годы я лишь дошел до ступени льва, законсервировавшись в своем отрицании любых ориентиров, а канат, ведущий к финальной форме, без зазрений совести собственноручно перерезал ножницами, которыми я уже успел искромсать все, что мне было когда-то дорого и до чего дотягивались мои руки.

Удостоверившись, что я не нарушил указаний и выполненная мной работа полностью соответствовала ее требованиям, она, отдав мне объеденный плод яблони, интересуется, какие у меня планы на сегодня. Услышав, что я планирую дойти до книжного и забрать свой заказ, Хелла тоном, понятно сообщающим, что прений с моей стороны она слышать не намерена, сообщает, что пойдет со мной. Договорившись о времени, мы разбредаемся в разные стороны, чтобы встретиться на том же месте вновь спустя несколько часов.

* * *

Я, резко проснувшись от звонка Хеллы, которая, ожидая меня, уже успела дойти до моего дома, спешно натягиваю на себя первое попавшееся из барахла, раскиданного по комнате. Увидев в приоткрытое окно, что за время, пока я находился в отключке, небо сменило свою кристально-голубую безоблачную блузку на темно-серый дождевик, нахожу зонт и покидаю стены родительской квартиры.

– Ну и сколько бы я тебя ждала, если бы не стала звонить? Мы ведь договорились, нет?

Извиняюсь перед Хеллой, оправдывая себя тем, что моя прошлая ночь прошла без сна. Она же в ответ язвительно спрашивает, что, а скорее кто был причиной моего столь удручающего недосыпа, спустя секунду добавляя, что это не ее дело, да и вообще подобное ее не интересует. Эти слова вызывают у меня приступ смеха, от чего к прищуру на лице Хеллы добавляются прижатые губы, превратившиеся в тонкую дрожащую нить.

Проходя пешим шагом по длинному проспекту, я слушал Хеллу, начавшую повествовать о том, куда она планирует поступать, постепенно уходя в своем рассказе в далекое распланированное будущее, где у нее будет идеальная семья, несколько запланированных детей и работа, связанная с языками, либо с высоким искусством. Я слышал это уже десятки раз. Слышал, но никогда не слушал, к своему стыду, и сегодняшние фантазии не стали исключением. Находясь глубоко в себе, временами я выныривал, улавливая обрывки фраз, с которыми вновь погружался на дно свое разума, досконально изучая их, будто реликвии давно сгинувшего народа, найденные при раскопах пустынного песка. На тот момент меня поражали ее уверенность в себе и понимание того, что ей нужно от жизни. Все разложено по полочкам, отсортировано и расписано до гробовой доски. Я немного завидовал этому, даже не предполагая, что моя спутница не хвастала передо мной, а исходилась в словесных слезах, мечтая не о размеренности покоя, а хотя бы толики безрассудности хаоса, манившей ее, но недоступной и чуждой ее природе, и которую она увидела в моем естестве.

Зайдя в книжный, я расплачиваюсь со скучающим продавцом и забираю кипу книг, завернутых в оберточную бумагу. Хелла, отправившись бродить меж длинных стеллажей, заваленных литературой на любой вкус, пропала с моих радаров, от чего я отправляюсь на ее поиски, совмещая это с разглядыванием корешков книг. Замечаю ее стоящей в отделе авторской прозы. Помахав мне, она рукой подзывает меня подойти к ней и показать, что я приобрел. Небрежно разрывая бумагу, Хелла начинает разглядывать издания.

– Так… «Антихрист» Ницше, «Так говорил Заратустра» все того же Ницше… – она поднимает на меня глаза. – Так ты у нас юный философ! А это… – Хелла незнакома с творчеством этого бит-писателя, что уже расценивается мной как маленькая победа над ее начитанностью. – «Города красной ночи» Уильяма Берроуза. Знаешь, чем займемся сегодня? Пойдем на карьер, и ты почитаешь мне своего Берроуза. Хоть узнаю, что за зверь такой.

Мои попытки несогласия с этим (а на тот момент я уже был знаком с несколькими романами Берроуза и прекрасно понимал, что это не тот автор, чьи рукописи располагают к милому чтению на природе) она обрывает своим указательным пальцем, который оказывается приложенным к моим губам.

Выйдя из магазина, мы отправились в сторону парка, за которым находился нужный нам карьер. По пути Хелла купила себе яблоко в карамели, начав обсуждение идеи Сверхчеловека, спрашивая у меня, как я понимаю этот термин. Худо-бедно, из обрывков информации, которую я вычитал, изучая биографию Ницше, мне удается примерно обрисовать образ. На середине Хелла меня обрывает.

– Ничего ты не понимаешь в Ницше… – проведя подушечкой пальца по яблоку, она прикасается к моей щеке, оставляя на ней ярко-красную полоску. – Но тебе это и не нужно. Философия тебя испортит, твой крест – это быть меланхоличным романтиком.

Ветер усилился, от чего тополиный пух, поднятый природной стихией, летел нам навстречу. Хелла цепко ловила хлопья, скатывала их пальцами и выбрасывала себе под ноги, будто черная вдова, тренирующаяся в охоте. На деле же это выдавало ее шалящие нервы, правда, для меня оставалось загадкой, с чем это было связано. Не став ее мучать расспросами, я принял на веру самосочиненную версию о том, что причиной являлось маячащее в будущем поступление в высшее учебное заведение.

Оставив бетонный город позади, пройдя памятник отцу атомной бомбы, мы вышли на широкую тропу, по левую сторону от которой тянулись высокие опоры линий электропередач, служившие путеводителем для заблудших посетителей леса, мреющие стальными верхушками и возвышающимися над густой непроглядной растительностью. Дорога была протяженной, изредка наш покой нарушали проносившиеся на скорости велосипедисты и пары пенсионеров, совершающие оздоровительные пробежки на свежем воздухе. Ветер крепчал, становясь прохладнее, из-за чего я снял и отдал Хелле свою толстовку, на что она в благодарность взяла мою правую ладонь в свои руки, нежно ее растирая, видимо, боясь, что без своего тканевого панциря я околею и умру от переохлаждения за считанные секунды, оставив ее без запланированных чтений.

Дорога резко оканчивается, теряясь в траве, а перед нами открывается обрыв, на дне которого покоится водная гладь. Пушинки пролетают над водоемом, некоторые из которых плавно ложатся на поверхность воды, что больше напоминает зеркало, нежели собственность Посейдона. Хелла пальцем указывает на огромную гладкую каменную глыбу, выступающую над пропастью с другой стороны карьера, словно оставленную здесь выполнять функцию трамплина для прыжков в воду. Ни единой души вокруг нас, лишь шум листьев, с которыми играется притаившийся в зелени Эол. Пройдя по уступам, мы ступаем на мини-утес, присаживаясь на прохладное каменное изваяние, которое Хелла накрыла под нами простыней, что все это время находилась в ее сумке. Тогда, не придававший этому особого значения, сейчас я понимаю, что все было прописано по ее сценарию. Я бы не удивился, если бы ей были подвластны природные стихии, а карьер, который она незаметно для меня выбрала местом нашего первого поцелуя, был воздвигнут ей в тот же день за несколько часов до оного события. И все лишь для того, чтобы создать картину из ее фантазий – без единой помарки, идеальную и совершенную до мелочей, доступных лишь ее взору.

Устроившись, я открываю роман Берроуза и начинаю чтение вслух. Окончив вступление, посвященное капитану Миссьону и его утопичной колонии, я принялся за «книгу первую», но Хелла оборвала меня на полуслове.

– Нет, тебе эта писанина совершенно не к лицу. – достав из сумки электронную книгу, которая была там постоянным жителем, она протянула ее в мои руки. – Я купила сборник стихов Уильяма Блейка, – улыбнувшись, она добавила: – я знаю, что он тебе нравится. И чего ты такой ретроград? Тащились с этой бумажной грудой…

Я, ничего не отвечая, водил пальцем по экрану, перелистывая неосязаемые страницы. Мои глаза зацепились за двустишие «Эпитафия». Зачитав его, я продолжил всматриваться в строки, занимающие малую часть экрана, и от чего казавшиеся потерянными в окружающем их белом пространстве.

Редкие капли с серого неба коснулись моей макушки, что побудило меня раскрыть над нами зонт, который я так удачно захватил с собой. Я поставил его ручкой на землю, после чего Хелла пододвинулась ко мне, прижавшись к моей руке точь-в-точь как в день нашего знакомства.

– А какую бы эпитафию ты написал для себя?

Я всмотрелся в воду под нами, которая из-за капель дождя, нарушившим былое спокойствие водоема, шла широкими кругами. Из моих уст, после непродолжительного молчания, вылетело несколько отрывистых строк:

Не лейте слез, смотря на тело
Поэта, что затих в ночи.
Ведь жизнь была ему как бремя,
Сжигающее изнутри.

Губы Хеллы коснулись моих в момент, когда с них слетали последние слова, пришедшие ко мне из подсознания и рожденные чем-то, что было мне неподконтрольным и чье существование чаще всего давало о себе знать в ночные часы бодрствования. Оторвавшись от меня и оставив тепло от своего дыхания на моем лице, Хелла взяла меня за подбородок, рассматривая мои глаза.

– Не дай этому миру изменить или сломать тебя.

Ее голова плавно упала на мое плечо, а я, подняв рядом лежащий камень, бросил его в пропасть, которая со звуком удара тела о водную гладь навсегда поглотила небольшой голыш.

* * *

Милая Хелла, где она сейчас? Те события стали определяющими в наших дальнейших взаимоотношениях, поставив на них размашистый крест. Я не видел в ней желанную женщину, и, переступив черту, после которой уже не было дороги назад, мы отдалились, пока со временем не потеряли друг друга из виду, оставшись лишь приятными напоминаниями из прошлого.

В момент, когда наш автомобиль въехал на землю, укрывавшую в себе россыпь покойников, постепенно обращающихся в пыль, карьер начал растворяться, словно капля чернил, упавшая в воду, уступая место актуальной картине, открывающейся из окон автомобиля. Жужжащий рой мух, вылетевший из припаркованных микроавтобусов, толпился в ожидании прибытия последних приглашенных, дабы дать старт финальной церемонии захоронения. Кедо попросил сигарету, после чего, воспользовавшись прикуривателем, завел монолог об отличиях в погребении в разных культурах и религиях, взяв за пример своего давно умершего отца, исповедовавшего ислам. Ушел из жизни он еще в раннем детстве Кедо и, возможно, благодаря этому дал ему куда больше, чем смог бы, будь он и поныне живым и здравствующим.

Возле автобусов началось движение, люди вновь погрузились в ржавые драндулеты, которые медленно поползли в сторону скопления деревянных крестов. Первым в транспортном шествии шел полупустой катафалк, в котором лежал гроб, окруженный немногочисленными ближайшими родственниками. Мы же с Кедо плелись в самом конце, проезжая мимо надгробных памятников, с которых на нас мирно взирали улыбающиеся незнакомцы. Разглядывая их лица, попутно высчитывая по высеченным датам на камнях, на сколь долгое время им удалось отсрочить неизбежное превращение в трапезу для червей, я замечаю, что самый популярный возраст отправления в мир иной едва ли превышает пятьдесят лет. И кто после этого посмеет сказать, что этот город отвергает молодую кровь, распахивая свои объятия лишь перед стариками? Нет, он просто любит питаться нежным мясом в самом соку, не давая ему приобрести неприятный душок преклонных лет, а если дичи таки удалось скрыться от чутких органов чувств этого вечно голодного пульсирующего организма, то он крайне любезно оставляет ее в покое, позволяя доживать отведенные ей природой дни и заживо гнить прямо на своем огромном теле.

Держась за автомобилем, за рулем которого находился дородный мужчина средних лет, протирающий свой лоб от ручьев пота платком из нагрудного кармана, мы свернули с главной дороги, оставив памятники позади, и въехали на территорию православных крестов, возвышающихся над не так давно закопанными телами. Горка земли, расположившаяся перед уже выкопанной ямой, попав в поле зрения Кедо, стала его ориентиром и позволила нашей машине выйти из развернувшегося на длинную дистанцию кортежа отца Вэлла. Остановившись поодаль, мы покинули наш транспорт, выйдя под безоблачное небо.

Катафалк остановился в двадцати-тридцати метрах от выкопанной могилы, после чего команда из четырех человек открыла заднюю дверь автомобиля и вытащила носилки, на которых располагался ценный груз. Толпа, облепившая со всех сторон место, где происходили главные события, являвшие собой кульминацию сегодняшнего представления, больше напоминала театральных зрителей, забывших свои бинокли-лорнеты дома и наблюдающих драматическую пьесу в нескольких актах, нежели людей в глубочайшей скорби. Если возле храма они строили из себя праведников, то сейчас, то ли разморившись в духоте салона, то ли просто решив, что на сегодня игры в сострадание достаточно, их маски были окончательно сброшены. До нас с Кедо доносились слова о том, что кто-то голоден, кому-то хотелось уже поскорее выпить, а редко видящиеся родственники и друзья, забыв про покойника, хвастались достижениями, которые им покорились с их последней встречи.

Дождавшись, пока работники похоронного бюро опустят гроб в траншею, провожающие усопшего в последний путь начали посыпать лакированный ящик горстями земли. Незнакомая женщина развернулась к нам, активно жестикулируя и подзывая нас присоединиться к обряду, чему мы не стали противиться. Подойдя, мы выслушали от нее наставления и правила, необходимые соблюдать, а также ответили на расспросы о том, кем мы приходимся покойнику, крещены ли в церкви и миллион иных вопросов, никак не связанных с процессией. Если бы очередь возле могилы растянулась на чуть большее время, то я уверен, что она, войдя во вкус, начала бы интересоваться нашими последними сексуальными партнерами и фетишами, но, благо, мужчина, стоящий перед ней, не стал мешкать и, кинув три горсти, что со звуком ударились о деревянную крышку, освободил место для говорливой старухи, нехотя оставившей нас.

Сделав все необходимое, я вынырнул из толкающегося сборища соболезнующих, наткнувшись на Гиро, беседующего чуть в стороне с нынешней пассией Вэлла, часто находящейся в статусе бывшей, но каждый раз возвращающейся к нему как бумеранг. Что-то в ней было мне непривычно, ее внешний вид претерпел изменения не в лучшую сторону. Постаравшись получше разглядеть ее, я заметил, что ее мимике не хватает былой подвижности, а виной тому были филлеры, которыми она, по-видимому, злоупотребляла, не оставив на своем лице и миллиметра, не подвергшемуся вмешательству инородного геля.

– Я так рада, что ты пришел поддержать Вэлла хотя бы сегодня.

Отношения у нас всегда были натянуты – я прекрасно знал, что она представляла из себя эгоцентричного манипулятора, не так давно затянувшая Вэлла в наркотическую пропасть, из которой ему помогла выбраться уголовная статья, настигнувшая его при очередных вылазках за заказом. В чем-то они были созданы друг для друга – Вэлл, ревнивый инфантил, нуждающийся в человеке, который возьмет его за руку и покажет, как именно ему нужно просуществовать, с удовольствием переложил на нее всю ответственность за свои действия, поступки и слова. А кто я такой, чтобы вмешиваться в чужие дела? Да и выбор он все же хотя бы раз, но совершил, пускай это и выбор того, чтобы не иметь права голоса до конца своих дней, положив свою жизнь на службу человеку, который использовал его как самозаполняющийся кошелек и грушу для битья в моменты своих истерик, постепенно привив ему стойкие проявления стокгольмского синдрома. Быть может, это и есть истинное счастье, ведь связь между ними укреплялась с каждым годом все сильнее, несмотря на постоянные скандалы и имевшее место быть рукоприкладство с обеих сторон, а я просто брезжу слюной, неосознанно завидуя рабству, позволяющему сменить боль от внутренних комплексов на блаженное удовольствие идиота.

Трезво оценив ситуацию и решив не плеваться желчным ядом в ответ в столь неуместных для этого декорациях, я проигнорировал ее слова, завязав диалог с Гиро, делая вид, что не замечаю ее присутствия, в связи с чем она молча развернулась и направилась к Вэллу, находившемуся в самом эпицентре мероприятия. Решив отойти подальше от суеты захоронения, мы двинулись в сторону покоя могильных памятников, обсуждая предыдущий опыт Гиро на точно таком же действии.

– Нельзя слишком часто посещать похороны, это будто превращается в работу, за которую тебе еще и не платят. – достав из кармана систему нагревания табака с пачкой стиков, он оглянулся. – Обесценивается это все.

Гиро и вправду являл собой похоронного завсегдатая – за последние несколько лет он успел лишиться отца, деда, а также побывать гостем еще нескольких похоронных процессий, в которых он стал случайным соучастником, решив ответить согласием на приглашения от толком незнакомых ему людей.

– Знаешь, Мэри Шелли лишилась невинности на могиле матери. Можно найти ценность в этих местах, просто посмотрев под другим углом.

Гиро негромко хмыкнул, достав использованный стик и бросив его себе под ноги. Пройдя кругом, мы возвращались к месту действия, где уже успели достать бутылки водки, хлеб и мясные нарезки.

– Ну а кто-то видит здесь отличную полянку для пикника.

Мой собеседник ткнул меня под ребра локтем, на этот раз уже не сдержавшись и рассмеявшись звучным смехом. Не присоединяясь к поминальному обеду на свежем воздухе, мы дошли до автомобиля, хозяином которого был Кедо, находившийся внутри салона.

– Парни, у меня дела появились, поэтому если вы не планируете тут задерживаться, могу добросить до дома.

Я оглянулся. Пир, с которого доносились довольные голоса, шел чуть в стороне от свежей могилы, возле которой оставался стоять один человек. Поднялся ветер, взъерошивший волосы и вырвавший платок из его бокового кармана вельветовой куртки, наброшенной поверх черной рубашки, но он продолжал стоять как вкопанный. Его взгляд был обращен на фотографию в рамке, приложенной к восьмиконечному кресту, с которой на него взирал улыбающийся смуглый мужчина. Я не видел лица Вэлла в эти минуты, и мне сложно утверждать, какие чувства одолевали его душу. Но, приглядевшись и заметив, что его плечи медленно вздымаются и сотрясаются от бесшумных слез, не видимых никому, кроме фотографии почившего отца, да и, будем честны, безразличных большинству из присутствующих, мне стало по-доброму жаль Вэлла. Ведь только сейчас, с утратой единственного близкого родственника, он начал осознавать, насколько он одинок. Насколько его будут изъедать изнутри оставшиеся недоговоренности с отцом, прерванное из-за детских обид общение с матерью, окружение из фальшивых друзей, не оставляющих за собой ничего, кроме вакантного места на свою былую должность, которая каждому вновь прибывшему успеет осточертеть в течении полугода.

Быть может, я бы и подошел приободрить его, похлопать по плечу, сказать, что все не так плохо и нужно продолжать жить, ведь его отец, несмотря на все их недопонимая и ссоры, желал ему только лучшего… но я не решался нарушить его уединения, ведь возможно именно сейчас он впервые нащупал канал полного взаимопонимания со своим родителем – язык тишины, который чаще всего куда более информативен, чем бесконечный поток слов.

– Я поеду, Кедо. У меня голова разболелась от громкой голодной своры.

#### V

Земля вибрирует под щекой от проносящегося возле моей макушки желтого трамвайного вагона. С резонирующим скрежетом колес, перемешивающимся с людскими голосами, ритмичными ударами в атабаке и далекими мелодиями духового оркестра, он будит меня звенящим гудком. Переползя чуть подальше от трамвайных путей, я начинаю рассматривать яркий праздник, в эпицентре которого, не помня как, мне удосужилось очутиться. Не замечая меня, сидящего на кривой каменной кладке, сквозь которую пробиваются ростки травы, передо мной проходят люди, одетые в пестрые карнавальные наряды, украшенные камнями, фольгой и бисером всевозможных оттенков. Возле меня останавливается одинокая женщина, чье лицо скрыто за венецианской маской, а за спиной красуются широкие крылья, прикрепленные между лопатками к короткому летнему платью и украшенные узорами из разноцветных стекляшек, придающих им вид витражных окон собора. Она молча ставит передо мной пустую бутылку от рома, в которой лежит перевязанное тонкой нитью послание на бумаге, после чего уходит восвояси, присоединяясь к группе девушек, танцующих самбо и чьи головы покрыты громоздкими перьями желтых и синих цветов. Вытряхиваю бумагу и разворачиваю ее, силясь разобрать размазанные буквы.


«siga o homem mascarado».


Язык мне незнаком. Перечитав это вслух, делаю вывод, что звучание выдает португальский. От разгадки тайны мне не становится легче, ведь я по-прежнему не могу узнать смысл адресованного мне письма от таинственной незнакомки, чей след, пока я разглядывал послание, уже успел простыть.

Свист откуда-то сзади. Оборачиваясь, я стараюсь найти источник звука. Из толпы выныривает чернокожий низкорослый мужчина, одетый в широкие классические брюки и белую рубашку с коротким рукавом, расстегнутую до середины груди. Сначала мне показалось, что это такой же горемыка, как и я, ведь его наряд говорил о том, что он странник, случайно попавший в это радужное место, но по его приближению, я замечаю, что его личина скрыта за маской птицы, от чего рефлекторно трогаю себя за лицо, но нащупываю только ничем не прикрытую кожу.

– Olá!

Расценивая это как приветствие, я машу ему рукой. Появление человека, судя по голосу добро ко мне расположенного, придает мне спокойствия и веры, что он окажет мне необходимую помощь и отведет туда, где мне смогут объяснить, как меня сюда занесло.

– Você precisar dele, levá-la.

Он присаживается на корточки и подает мне маску Баута, разделенную на четыре части от кончика носа – две по бокам расписаны стихами, а на лбу и в районе губ красовались нотные станы, заполненные по всей своей длине нотами. Я приложил ее к своему лицу, закрепив на затылке белыми лентами, после чего мой спутник помог мне подняться на ноги и отряхнуться. Завершив наводить марафет, я вопросительно взглянул на него.

– Vamos, precisamos nos apressar.

Он жестом поманил меня за собой, и мы отправились меж бесконечных потоков людей, весело поющих и заходящихся в пьяном танце. Ступая по земле, усыпанной конфетти и серпантином, мой спутник, ведущий меня в неизвестность, часто оборачивался и что-то кричал, по-видимому прося меня не отставать и не теряться в цветистой толпе. Поравнялся я с ним лишь на подступе к широкой дороге, перекрытой длинной платформой, которую тянули, обмотав лямками свои плечи, несколько человек. На ней расположилась титанических размеров пустующая лодка, чьи деревянные доски были украшены сапфирами и рубинами, переливающимися в свете огней уличных фонарей. На периметре платформы сидели музыканты, играющие на золотых тромбонах, трубах, тубах и валторнах. Один из них стоял возле ростры лодки, которая представляла из себя фигуру дочери Океана и Тефиды с раскинутыми руками, будто разрезающими невидимые волны. Изредка он ударял по треугольнику, меняя направление общей мелодии.

– Entre neste barco.

Мой поводырь указал мне пальцем на судно, после чего, взяв под руку, подвел меня к нему и помог залезть на медленно двигающуюся вперед платформу.

– Meu trabalho está feito. Adeus meu amigo!

Помахав мне на прощание, он растворился в подступающем народе, облепившем платформу, но не решающимся на нее залезать, а лишь внимающим переливам музыки оркестра, что, не обращая на меня внимания, продолжал играть, гипнотизируя толпу под нами.

Обойдя помост, замечаю, что с другой стороны в основании лодки есть углубление с лестницей, ведущей наверх. Поднявшись по скрипучим деревянным доскам, украшенным рисунками переплетенных рук, я оперся на бортик, разглядывая медленно пролетающие огни карнавала, распадающиеся на мириады бликов, и которые, подобно великому лондонскому пожару, охватили собой весь город, заражая каждого жителя лихорадкой безумного танца. Оркестр, находившийся на уровень ниже меня, после удара в металлический прут, заиграл знакомую мне гармонию, сменив ритмы босановы на неторопливые меланхоличные созвучия, в которых появилась партия ксилофона. Рассмотрев музыкантов и не заметив среди них пополнения новыми кадрами или же смены инструментария, я обращаю внимание на движение в деревьях, которые стройными рядами начали шествие по обеим сторонам чуть поодаль дороги. Усеянные голубыми колокольчиками, которые влились в мелодию ансамбля отрывистым звоном, деревья кренили свои ветви вниз, будто в поклоне приветствуя наше судно.

Платформа остановилась, прозвучал финальный удар по треугольнику, завершивший эклектичный концерт. Музыканты, оставив свои инструменты возле лодки, аккуратно спрыгнули с подиума, неспешно отправившись назад в город. Толпа, окружавшая нас во время нашего странствия, незаметно для меня исчезла, оставшись позади единым слепящим пятном, напоминающим диско-шар, на который направлен луч прожектора. Представители артели, тянущие эту махину, также начал стягивать с себя бечеву, молча покидая место прибытия.

Оставшись наедине с самим собой, погрузившись в тишину, я не решался сойти с лодки. Я не знал куда мне идти. Стоит ли мне на примере своих попутчиков возвращаться назад той же дорогой, или же попытаться пройти дальше в темень, которая здесь забрала борозды властвования у яркого городского праздника. Ответ пришел в виде загоревшейся вдали неоновой вывески «ENTRADA».

Спустившись, я покинул судно, направившись в сторону источника света. Подойдя ближе, я различаю человека, чьи руки убраны за спину, а лицо прикрыто маской пса. Крупный мужчина, облаченный во все черное, я, еще не видя его глаз, чувствую пронзительный взгляд, что досконально изучает меня. Приблизившись на расстояние вытянутой руки, я останавливаюсь, не смея посмотреть на незнакомца. Осмотрев меня еще в течение какого-то времени, он без лишних слов достает из моего нагрудного кармана фото, о владении которым я даже не подозревал. Окинув взглядом фотографию, незнакомец рывком снимает с меня маску, кидает ее себе под ногу и разламывает под тяжестью своего тяжелого ботинка. После этого он просовывает снимок в отверстие в двери, которую, по-видимому, охраняет. С силой взяв мою руку, страж поднимает перо из баночки чернил, что стоит на маленьком столе справа от него, и начинает вырисовывать каллиграфическим почерком надпись «ENTRADA PERMITIDA» на внутренней стороне моего предплечья. Закончив свою работу, он стучит в дверь, находящуюся за его спиной. В ответ на это изнутри доносится громкий удар колокола, после которого слышится звук открытия щеколды. Дверь распахивается, за ней непроглядная тьма. Охранник, сев за стол и включив лампу, начинает заполнять бумаги, будто забыв про мое присутствие. Я захожу внутрь.

* * *

Дверь затворяется за мной со скрипом выдвигающегося ригеля. Флуоресцентные лампы, прикрепленные к кирпичным стенам, зажигаются синим светом, обрисовывая длинный туннель впереди. Здесь, в сравнении с улицей, намного прохладнее, от чего я поднимаю воротник пиджака и начинаю свой путь, цель которого для меня по-прежнему остается загадкой. Проходя под широкими сводами, украшенными сюжетами незнакомых мне мифов, выполненных масляными красками, мои глаза различают вдали свет, отличный от синего зарева, заливающего собой все пространство вокруг. Идя к нему, я чувствую, что воздух становится свежее, приобретая нотки весеннего цветения. Приободренный чарующим ароматом, я ускоряю свой шаг. Передо мной открывается россыпь одуванчиков, из которой возвышается Роденовская «Вечная весна», освещенная луной, что как прожектор высвечивает мраморную скульптуру потоком света, пробивающемся лучом через дыру в кирпичной кладке над моей головой. Подойдя к изваянию, я прикасаюсь ладонью к ледяному белоснежному камню и закрываю глаза. В моей голове начинает играть музыка. Потерявшись в мелодии, я чувствую тепло кожи, сменившее собой холод гладкой горной породы. Простояв в наслаждении момента, я не решаюсь открывать своих глаз до последней ноты произведения, слышимого лишь мной, боясь потерять связь с благозвучно звучащим инструментом.

– Мне эта песня всегда нравилась.

Я распахиваю свои веки. Моя ладонь переместилась со статуи, оказавшись взятой в замок небольшими пальцами. Передо мной девушка, чья верхняя половина лица прикрыта белой маской, на которую нанесены рисунки маленьких разноцветных анемонов.

– Здорово я придумала с этим, да? – она указывает на маску кончиком пальца.

Не успев ничего ответить, я слышу ее звонкий смех, после которого она разворачивается и убегает от меня дальше по туннелю. Семена одуванчиков срываются со стеблей и начинают полет, окружая меня в пушистой воронке-завесе. Не имея возможности выйти, я смотрю вслед девушке, чьи щиколотки временами выглядывают из-под подола полупрозрачного кружевного платья, пока она совсем не теряется из виду. Вихрь семян взмывает ввысь, после чего волной опускается на уровень моих колен, медленно продолжив свой путь дальше по кирпичному коридору.

Срываюсь с места, с трудом переставляя ноги в одуванчиковом левитирующем одеяле. Издалека эхом доносится имя, которым меня нарекли при рождении. Я знаю этот голос, я знаком с его обладательницей, что вздумала сейчас играть со мной в прятки, зная, что я бессилен отказать ее прихотям. Под моими подошвами слышится хруст разламываемого камня. Остановившись, я опускаю руки в непроглядную пелену и достаю из нее осколки мраморной работы. Две руки, ранее соединенные воедино на маленьком постаменте в едва видимом касании, которые я своей неосторожностью разломил, оставив разделенными навеки. Тщетно стараясь найти наощупь все осколки, выкладывая их сбоку от семенной поволоки, я бросаю эту затею, когда до меня вновь доносится мое имя, произнесенное уже в разы тише, будто нашептанное мне на ухо. Коридор расширяется, лампы начинают мерцать, создавая на стенах причудливые тени, словно немыми свидетелями путешествия наблюдающие за моими движениями. Иногда мне казалось, что я вижу их горящие глаза, лица, окрашенные скорбью и протянутые кисти рук, то ли пытающиеся остановить меня, то ли молящие о помощи в вырывании их из заточения в темнице из обожжённой глины. Я не обращал на это внимания, мой шаг становился увереннее, в какой-то момент я перешел на бег, заприметив вдали игру лунного света, с которой мне уже посчастливилось встретится ранее, и которая сулила мне встречу с Ви.

Не заметив обрыва, я кувырком падаю из тоннеля в просторное помещение, залитое живым свечением ночной царицы. Семена одуванчиков разлетаются друг от друга по доступному простору помещения, будто наслаждаясь свободным полетом после коридорной толчеи. Изрезав ладони об мелкие камни, я поднимаюсь на ноги, оглядываясь вокруг себя. Стены древней полуразрушенной готической капеллы-реликвария, чьи оставшиеся балки от прежних сводов свисают высоко в небе, покачиваясь от прохладного ветра. На оставшихся фрагментах витражей – фабулы, узнать которые полностью не представляется возможным из-за лишенности целых кусков повествования. Змеи, водящие хороводы нимфы, юноша, сидящий подле дерева с опущенной головой, которая в следующей арке оказывается оторванной от тела и плывущей по реке с одинокой слезой под глазом.

В конце зала – исполинская скульптура Родена «Поэт и муза», освещенная калейдоскопически-разноцветным светом, проходящим сквозь витраж, находящийся позади статуи. На его стеклах изображен юноша, ведущий за руку девушку, чье платье до мельчайших узоров совпадает с тем, что я только что видел на Ви. Чуть выше картины, созданной из скопления радужных стеклышек, расположился циферблат, стрелки которого, выполненные из хрусталя, шли в обратном направлении. У постамента скульптуры – открытый бархатный гроб, возле которого по одну сторону покоится мандолина, а по другую – Ви, все так же в маске, сидящая поджав ноги под себя.

Подойдя к ней, я дотрагиваюсь до медальона в форме птичьей клетки, свисающего с белого кружевного чокера под стать ее платью. Она поднимает лицо ко мне, на нем – умиротворенная улыбка. Во мне зреет желание вывести ее отсюда, я предполагаю, что это и есть цель моих скитаний, из-за чего я беру ее за руку и тяну за собой, воспроизводя картину, что высится над нами. Но, дойдя до входа в туннель, мы, будто поставленные на перемотку, возвращаемся вспять на прежнее место, повторяя свои действия в обратной последовательности. Предприняв несколько безуспешных попыток, я присаживаюсь возле Ви, осторожно дотрагиваясь до ее колена, пытаясь обратить на себя внимание. Реакции нет, все та же улыбка. Опустив голову на ее ноги, во мне закипает злоба от своей беспомощности. Может быть от этого, или же от долгой разлуки с Ви, из моих глаз начинают течь слезы, падающие на ткань, прикрывающую светлую кожу узницы этой сюрреалистичной тюрьмы. Это возымело свое действие – выйдя из транса, она начала ласково гладить мои волосы, перебирая между ними своими пальцами.