Alex Coder
Путь к Белой Веже. Сказание о Ратиборе

Глава 1. Княжий Наказ

Дым в гриднице князя Всеволода стоял такой, что можно было вешать топор. Он смешивался с тяжелым духом пролитого меда, жареного кабана и пота сотни мужских тел, собранных в этой гулкой, отделанной дубом палате. Длинные столы ломились от яств, но Ратибору кусок не лез в горло. Он сидел на своем месте, ощущая на плечах непривычную тяжесть нового, подбитого куницей корзна – плаща дружинника, – и чувствовал себя чужим на этом празднике жизни.

Ему едва стукнуло двадцать зим, а лицо еще не знало ни бритвы, ни шрама. Чистая, гладкая кожа казалась почти оскорблением рядом с рублеными, обветренными лицами старых гридней, что сидели вокруг. Они смеялись, гремели кубками, хлопали по плечам пышнотелых служанок, а их взгляды, время от времени падавшие на Ратибора, были полны то ли насмешливого любопытства, то ли откровенного сомнения. Сын боярский, любимчик князя. Щенок, которому доверили вести стаю волков.

Ратибор вцепился пальцами в рукоять своего меча под столом, ощущая знакомую гладкость кожи и холодок металла. Только это и давало ему опору. Неделю назад князь Всеволод вызвал его к себе, и в тишине своих покоев, без свидетелей, объявил о своем решении. Отправить отряд добровольцев на самый дальний рубеж – укрепить гарнизон Белой Вежи, крепости-занозы в хазарском подбрюшье. И вести их должен он, Ратибор.

– Ты молод, – сказал тогда князь, глядя ему в глаза своим тяжелым, пронзительным взглядом, от которого, казалось, даже лед на Днепре трещал. – Но в тебе кровь, а не водица. Тебя не испортили ни интриги, ни старые обиды. Твои глаза видят прямо. А там, на той земле, нужны именно такие. Чтобы не делили, не воровали, а строили. Веди их. Доведи. И Белая Вежа станет твоей судьбой. Или могилой.

И вот теперь, на этом оглушительном пиру, князь должен был объявить об этом во всеуслышание.

Грохот затих, когда Всеволод поднялся. Огромный, бородатый, в богато расшитой золотом рубахе, он был похож на старого медведя, хозяина этого лесного царства.

– Слушайте, мужи! – его голос перекрыл шум без всякого усилия. – Есть у Киева не только руки, что держат меч, но и глаза, что смотрят на восток! И там, у поворота Танаиса, где степь дышит в самое сердце нашей земли, стоит наш щит – Белая Вежа!

По гриднице пронесся одобрительный гул.

– Но щит этот слаб! Хазарин точит на него зуб, печенег косится, как голодный волк! Посему была моя воля собрать охочих людей, не по приказу, а по зову сердца, кто готов сменить сытый покой на пограничную долю. Идут туда воины, идут и семьи их, чтобы не только воевать, но и жить, пускать корни в ту землю, делать ее нашей!

Князь обвел всех взглядом, остановившись на Ратиборе.

– А поведет их сей муж! Ратибор, сын Радогаста!

Тишина стала звенящей. Все взгляды впились в него. Ратибор встал, чувствуя, как горит лицо и как по спине бежит холодный пот. Он заставил себя расправить плечи, чтобы тяжесть плаща не согнула его.

– Я дал ему слово свое и меч свой! – продолжал Всеволод. – А значит, его слово – мое слово! Его приказ – мой приказ! Кто пойдет с ним, будет под моей защитой. Кто ослушается его в пути – тот мой враг!

Рядом кто-то хмыкнул. Короткий, саркастический звук, утонувший в общем одобрительном реве. Ратибор скосил глаза. За соседним столом, чуть в тени, сидел гридень по имени Ставр. Человек, чье лицо было похоже на старую, плохо выдубленную кожу, изрезанную шрамами от носа до подбородка. Один глаз его был мутным, белесым, но второй, живой и черный, смотрел на Ратибора с нескрываемым, злым презрением. Ставр прошел все походы Святослава, видел болгарские мечи и византийский огонь, и в его глазах Ратибор был лишь зеленым щенком в княжеских обносках.

Когда гул стих, Ставр медленно поднялся. Он был невысок, но широк в кости, как старый дуб.

– Воля князя – закон, – прохрипел он голосом, похожим на скрип несмазанных ворот. – Я пойду с ним. У меня в Киеве ничего не осталось, кроме могил. Посмотрю, как молодежь поведет нас к новым.

В его словах звучала не поддержка, а вызов. Ядовитый, как змеиный укус. Я иду, чтобы посмотреть, как ты провалишься.

Всеволод нахмурился, но промолчал. Это тоже было частью испытания. Авторитет не дается вместе с плащом. Его нужно вырвать, выгрызть, доказать кровью. Своей или чужой.

– Так тому и быть! – заключил князь, поднимая свой рог. – За Белую Вежу!

– За Белую Вежу! – грянула гридница.

Ратибор тоже поднял свой кубок, но во рту был вкус пепла. Он встретился взглядом со Ставром поверх голов. И в холодном блеске живого глаза старого волка прочел свой приговор. Путь к Белой Веже будет дорогой через ад. И первым, кто подтолкнет его в пекло, если он оступится, будет этот шрамолицый гридень.

Пир вновь взорвался шумом и смехом, но для Ратибора он кончился. Княжий наказ был дан. И теперь у него не было права на ошибку. Только на жизнь или смерть.

Глава 2. Люди Исхода

Задолго до рассвета Почайна – тихая гавань, где отдыхал от своего бурного бега могучий Днепр – уже гудела, как растревоженный улей. Воздух, пропитанный влагой и запахом речной тины, звенел от скрипа телег, ржания лошадей, окриков и женского плача. Здесь, на шатких деревянных мостках, заканчивалась старая жизнь и начиналась неизвестность.

Ратибор стоял на носу головной ладьи, высокого струга с резной головой тура, и наблюдал за этим хаосом. Это была его армия. Не отряд закованных в железо витязей, идущих за славой и добычей, а пестрая толпа переселенцев. Около сорока воинов-добровольцев, кто-то вроде него – молодые и горячие, кто-то вроде Ставра – старые и битые жизнью. А с ними – их семьи. Больше сотни женщин, стариков и детей, которые променяли тесные, но обжитые дома Киева на призрачную надежду о своей земле на краю света.

Его взгляд выцепил из толпы мощную фигуру кузнеца Милослава. Тот был подобен медведю – высоченный, косая сажень в плечах, с рыжей, лопатой, бородой, в которой запуталась древесная стружка. С натужным кряхтеньем он втаскивал по сходням тяжеленный, окованный железом сундук. Это были не пожитки. Это был его мир. Внутри лежали молоты, клещи, зубила, напильники – все то, без чего Милослав был не человек, а просто гора мяса.

– Полегче, идол ты степной! – прикрикнула на него худенькая, но бойкая жена Любава. – Мостки проломишь, и пойдем мы к твоей Белой Веже по дну, раков кормить!

Милослав замер, тяжело дыша, и обернулся к жене. Улыбка спряталась в его густой бороде.

– Не бойся, женушка. Эти доски мой молот выдержат. А там, на новой земле, я тебе такую кузницу отгрохаю – с двумя горнами! Буду князьям мечи ковать, а тебе – сережки с каменьями.

Он говорил это бодро, но Ратибор видел в глазах кузнеца затаенную тревогу. Отказаться от своей кузни на Подоле, где его знали и уважали, где всегда был заказ, и отправиться в никуда… На это нужна была смелость, сравнимая с воинской.

Рядом с Любавой стояли их сыновья – Светорад и Годимир, мальчишки лет семи и восьми. С восторгом, не омраченным взрослыми страхами, они смотрели на огромные ладьи. Для них это было не прощание с домом, а начало великого приключения, о котором им пели в былинах.

– Мам, а мы правда увидим Змея Горыныча? – спросил младший, Годимир.

– Змея мы, может, и не увидим, – вмешался Милослав, ставя сундук на палубу с таким грохотом, что ладья качнулась. – А вот хазарских змеенышей насмотримся вдоволь. Потому и едем. Чтобы вы под их шипение не росли. Здесь, в Киеве, тесно стало. Одни купцы да бояре. А мужику работящему и земли не сыскать, и воли не видать.

Это была правда, которую понимал каждый, кто стоял на этом берегу. Они были лишними. Вторыми сыновьями, обедневшими ремесленниками, воинами без войны. Люди, которым не нашлось места в сердце Руси, и они отправились искать его на окраине.

Контраст между ними и дружинниками был разительным. Воины действовали собранно и молча. Они проверяли крепления щитов вдоль бортов, укладывали связки копий и колчаны со стрелами, пересчитывали мешки с мукой и вяленым мясом. Для них это был поход, работа. Опасная, но привычная. Они смотрели на суету гражданских со снисходительным терпением. На женские слезы, на растерянных стариков, на разбегающихся по всему берегу детей.

К Ратибору подошел Ставр, сплюнув шелуху от семечка под ноги.

– Стадо, – коротко бросил он, кивнув на толпу. – Их довести до места будет потруднее, чем отбиться от печенегов. Ребенок заболеет – бабы выть начнут. Еда покажется пресной – мужики роптать. Они думают, им там медовые реки и кисельные берега обещаны.

– Они идут за надеждой, Ставр, – тихо ответил Ратибор.

– Надежда – похлебка для нищих, – отрезал старый гридень. – В походе кормят дисциплиной и сталью. И страхом. Запомни это, княжич. Твоя первая ошибка будет, если начнешь их жалеть. Жалость – это ржавчина. Она съедает и того, кто жалеет, и того, кого жалеют.

Он ушел, оставив Ратибора с этим горьким уроком. Ставр был прав, но его правота была жестокой, выжженной на полях сражений. Ратибор смотрел на Любаву, которая, усадив детей, украдкой вытирала слезы краем платка, на Милослава, который неловко гладил ее по плечу, на старика, прижимавшего к груди резную деревянную люльку – единственное, что осталось от его сгоревшего дома.

Это были не просто "люди исхода". Это были его люди. Его ответственность. Каждая слеза, каждая рана, каждая жизнь. И если для того, чтобы довести их до цели, ему придется стать жестоким, как Ставр… он станет. Но он отчаянно надеялся, что сможет найти другой путь.

Ратибор выпрямился. Пора было заканчивать этот балаган.

– Милослав! – крикнул он, и его голос прозвучал на удивление твердо и властно. – Помоги усадить стариков и детей на средней ладье! Остальным – закончить погрузку! Через час отходим! Солнце ждать не будет!

Кузнец встрепенулся, услышав приказ, и, коротко кивнув, взялся за дело с удвоенной силой. Суета на берегу стала более осмысленной. Люди начали двигаться быстрее.

Ратибор почувствовал, как на него снова смотрит Ставр. На этот раз во взгляде старого волка промелькнуло что-то похожее на крохотное, едва заметное одобрение. Первый, самый маленький шаг был сделан. Он начал превращать это стадо в отряд.

Глава 3. Зоряна, Дочь Леса

Порядок, едва зародившийся под твердым голосом Ратибора, был вновь нарушен. Толпа на берегу расступилась, пропуская к мосткам одинокую женскую фигуру. Она шла неспешно, с достоинством, которое заставляло умолкать даже самых горластых мужиков.

Это была Зоряна.

Она не была ни молодой, ни старой. Темные, как вороново крыло, волосы были густо пересыпаны серебром седины, но лицо ее было почти без морщин, лишь у самых глаз залегла тонкая паутинка. Глаза… именно они приковывали и пугали. Светло-серые, почти прозрачные, они смотрели так, будто видели не одежду и плоть, а самые потаенные страхи и желания, что прятались в глубине души. На ней была простая, некрашеная льняная рубаха, расшитая у ворота и на рукавах странными, древними узорами – не крестами, а сплетенными спиралями и знаками солнца. Через плечо перекинута вместительная кожаная сумка, от которой исходил терпкий, дурманящий запах сушеных трав.

Она была ведуньей. Слово, которое одни произносили с благоговейным шепотом, а другие – с суеверным страхом. В Киеве, где сиял золотом крест на Десятинной церкви и священники в черных рясах проклинали «поганские бесования», Зоряна жила на отшибе, в маленькой избе у самого леса. К ней ходили тайком, ночью: жены бояр – за приворотным зельем, воины – за заговоренными оберегами, матери – когда дитя билось в лихорадке, а молитвы не помогали.

Даже Ставр, циничный и не верящий ни в бога, ни в черта, коротко кивнул ей и чуть посторонился, уступая дорогу. Он знал: когда железо бессильно, в ход идут травы и слова, сказанные в нужный час. В старых лесах и темных омутах жили силы, которым было плевать на звон церковных колоколов. И Зоряна умела с ними говорить.

– Воевода, – ее голос был низким, грудным, без всякого подобострастия. Она остановилась перед Ратибором, и он почувствовал себя под ее взглядом голым. – Ты ведешь людей. Живых людей. Их души тоньше нити, а путь ваш лежит через воды и земли, что помнят кровь старше нашей.

– Мы готовы, – ответил Ратибор, стараясь, чтобы его голос звучал уверенно.

Зоряна криво усмехнулась.

– Готовы ваши мечи и копья. Но готовы ли ваши души? Вы думаете, Днепр – это просто вода? Он живой. И он голоден. Он не отпустит семь полных лодок просто так. Он потребует дара.

От слов ведуньи по рядам поселенцев прошел испуганный шепот. Любава, жена Милослава, крепче прижала к себе детей и торопливо осенила себя крестным знамением. Рядом с ней стоял книжник Веремей, седой, сухонький старичок, которого взяли в поход, чтобы учить детей грамоте на новом месте.

– Ересь! – проскрипел он, выходя вперед. Его глаза горели фанатичным огнем. – Бесовские речи! Один у нас заступник – Господь наш Всемогущий! Его нужно молить о помощи, а не прикармливать идолов речных! Отец Иларион в Киеве анафему бы предал за такие слова!

Напряжение повисло в воздухе. В отряде было немало тех, кто принял крещение. Они смущенно переглядывались, не зная, чью сторону принять. Христианская вера была новой, княжеской, обещающей спасение души. Но страх перед старыми богами, перед духами леса, реки и поля – этот страх сидел в крови, в костях, передавался с молоком матери.

Ратибор оказался между молотом и наковальней. С одной стороны – новый закон, новая вера, которую исповедовал и князь, и сам Ратибор был крещен в младенчестве. С другой – прагматичная реальность дикого края, который они собирались покорить. И здравый смысл, который подсказывал, что ссориться с женщиной, способной одним взглядом усмирить бывалых вояк, себе дороже.

– Веремей, – медленно проговорил Ратибор, – твои молитвы мы услышим с благодарностью, когда придет их час. Но и ты услышь меня. Мы идем не в храм Божий, а в пасть к степному волку. И я приму любую помощь, что убережет хотя бы одного ребенка в этих лодках. Откуда бы она ни пришла.

Он повернулся к Зоряне.

– Что нужно сделать?

Ведунья удовлетворенно кивнула, не удостоив книжника даже взглядом.

– Днепр любит сладкое, чтобы нрав его был не крут. Хмельное, чтобы путь был гладок. И живое, чтобы утолить вековой голод и не брать потом своего. Нужен хлеб, мед и черная птица.

Любава ахнула. Веремей затрясся от праведного гнева.

– Жертву! Кровавую жертву сатане?! Воевода, опомнись! Мы навлечем на себя гнев Божий!

Несколько женщин испуганно заплакали. Мужчины мрачно переглядывались.

– Тихо! – рявкнул Ратибор. В его голосе зазвенела сталь, и даже Веремей осекся на полуслове. – Я здесь вождь! И я сказал, что будет сделано все, чтобы вы остались живы! Тот, кто со мной, – пусть готовится к отплытию. Тот, кто боится древних обычаев больше, чем хазарской сабли, – может сойти на берег и вернуться к своим попам!

Он обвел толпу тяжелым взглядом. Никто не двинулся с места. Страх перед неизвестностью и хазарской саблей оказался сильнее страха перед старыми богами.

Ратибор повернулся к Зоряне и коротко приказал:

– Готовь все, что нужно.

Женщина кивнула. Конфликт был исчерпан, едва начавшись. Но Ратибор понимал – это лишь первая трещина. В их маленьком ковчеге плыли два мира: уходящий и приходящий. И ему, воеводе этого ковчега, придется научиться ходить по тонкому льду между ними, рискуя каждый раз провалиться то в ледяную воду фанатизма, то в темный омут первобытного ужаса.

Глава 4. Дар Славутичу

Тишина, установившаяся после приказа Ратибора, была густой и тяжелой, как речной ил. Люди сгрудились на берегу, наблюдая, как Зоряна готовится к обряду. Они не смели приблизиться, но и отвернуться не могли. Первобытный ужас, смешанный с тайным благоговением, приковал их к месту. Даже Веремей, книжник, стоял в стороне, бормоча под нос молитвы, но его глаза, полные страха и любопытства, были устремлены на ведунью.

Зоряна вышла на самый край длинных, скользких от влаги мостков. Она опустилась на колени, расстелив перед собой кусок грубого холста. Ратибор встал по правую руку от нее, чувствуя себя не командиром, а служкой в древнем, забытом храме, чьи стены – лес, а свод – свинцовое небо. В руках ведунья держала большую плетеную корзину.

Движения ее были медленными, выверенными, словно она совершала их тысячи раз. Сначала она достала круглый, еще теплый каравай ржаного хлеба. От него исходил такой сытный, домашний дух, что у многих на берегу свело животы. Затем появился глиняный горшок, туго запечатанный воском. Откупорив его, Зоряна зачерпнула пальцами густой, янтарный мед и густо обмазала им хлеб. Липкие капли падали на темные доски мостков, похожие на слезы янтаря.

– Дедушка Днепр, Батюшка Славутич! – Голос Зоряны изменился. Он стал глубже, протяжнее, он не кричал, а вибрировал, проникая под кожу, заставляя вибрировать сам воздух. – Прими от детей своих сладкого, чтобы нрав твой был не крут, а волны твои – ласковы!

Она бережно опустила каравай на воду. Тот не утонул, а, покачиваясь, медленно поплыл по течению, словно живой. За ним в воду полилась густая струя меда.

– Прими хмельного, чтобы путь наш был гладок, а пороги твои – сонны!

Река приняла и это. Мед растворялся в темной воде, оставляя на поверхности маслянистые, радужные разводы. Ратибор смотрел на это, и ему казалось, что река – это огромное, дремлющее существо, которое сейчас медленно пробуждается от запаха угощения.

А потом Зоряна достала из корзины петуха. Черного, как сама ночь, без единого светлого перышка, с багровым, мясистым гребнем. Птица испуганно забилась в ее руках, но хватка ведуньи была железной.

Тишина стала абсолютной. Был слышен только плеск воды о сваи и тревожное биение собственного сердца Ратибора в ушах.

Зоряна зашептала. Древние слова, которые не имели ничего общего ни с языком торговцев на Подоле, ни с молитвами в церкви. Это был язык самой земли, язык ветра и воды. От этих гортанных, перекатывающихся звуков по спине пробежал холодок.

Взгляд ее серых глаз на мгновение встретился с глазами Ратибора. В них не было ничего человеческого – ни жалости, ни сомнения. Только бездонная глубина знания о том, что жизнь и смерть – это две стороны одной монеты, и одна постоянно питает другую.

Движение ее было молниеносным. Ни ножа, ни топора. Она просто взялась за голову и туловище петуха и резко, с силой крутанула. Раздался тошнотворный, мокрый хруст ломающихся шейных позвонков. Тело птицы обмякло, лишь лапы с растопыренными когтями еще несколько раз судорожно дернулись в агонии.

Зоряна подняла безжизненную тушку над водой. Несколько густых, почти черных капель крови сорвались с клюва и упали в реку. Они не растворились сразу, а на мгновение повисли в темной воде алыми сгустками, прежде чем течение размыло их.

– А вот тебе горячего, живого, Дедушка, – уже обычным, но севшим голосом сказала она. – Утоли голод свой кровью малой, чтобы не возжелал ты крови великой. Прими душу птичью, чтобы не тянул на дно души людские. Пропусти детей своих!

Она бросила тело петуха в Днепр. Вода вокруг него окрасилась на миг, и течение подхватило его, унося вслед за хлебом и медом.

И в этот момент все изменилось.

Густой утренний туман, до этого плотно лежавший на воде, вдруг дрогнул. Он не рассеялся, а начал медленно, как живой, втягиваться обратно в реку, обнажая ее гладкую, словно отполированное черное зеркало, поверхность. Из самой глубины Днепра донесся низкий, утробный звук – то ли гул, то ли тяжелый вздох насытившегося чудовища. Он прошел по воде, по доскам мостков, по телам стоявших на берегу людей, заставляя их невольно содрогнуться. Легкий ветерок, пахнущий свежестью и югом, пробежал по реке, покрыв ее легкой рябью.

Люди на берегу облегченно выдохнули, многие начали торопливо креститься, отгоняя наваждение. Милослав сглотнул, его кадык дернулся. Любава прикрыла рукой рот.

Ратибор смотрел на реку. Она больше не казалась враждебной. Просто огромной, древней и равнодушной. Они заплатили дань. Купили себе право на проход. Цена была мала – всего лишь жизнь одной птицы. Но сам ритуал, его будничная жестокость и неоспоримая действенность оставили на душе ледяной след. Это был мир без Бога-Отца, следящего за каждым с любовью. Это был мир, где за каждый шаг, за каждый глоток воздуха нужно было платить. Иногда – хлебом, иногда – медом, а иногда – горячей кровью.

– Он принял, – Зоряна поднялась с колен, отряхивая руки. – Путь открыт.

Ратибор повернулся к своим людям. Лицо его было бледным, но решительным.

– По ладьям, – приказал он. Голос его не дрогнул.

Путешествие в ад начинается с маленького жертвоприношения.

Глава 5. Первый Гребок

Команда Ратибора, прозвучавшая как удар кнута, развеяла оцепенение, окутавшее пристань после ритуала. Забыв о страхе, люди задвигались, заторопились, стремясь поскорее покинуть этот берег, ставший свидетелем кровавой дани. Скрип уключин, глухие удары весел о борта ладей, прощальные всхлипы женщин, которые не решались плакать громко – все эти звуки смешались в единый гул исхода.

Воины и крепкие мужики-поселенцы заняли свои места на скамьях, взявшись за тяжелые, выструганные из сосны весла. Их спины напряглись в ожидании первого гребка, первого толчка в неизвестность.

– Отдать швартовы! – проревел с носа одной из ладей Милослав, чей голос перекрыл остальной шум.

Тяжелые, просмоленные канаты с глухим плеском упали в воду. Семь стругов, медленно, словно нехотя, отделились от берега и под мерные, неуклюжие поначалу удары весел начали разворачиваться, выстраиваясь клином на середине реки.

Ратибор стоял на носу своего флагмана. Его княжеский плащ трепал тот самый южный ветер, что принесла жертва Зоряны. Он не оборачивался, но спиной чувствовал удаляющийся берег, провожающие взгляды оставшихся. Он смотрел вперед, на могучую водную гладь, но видел перед глазами другое – золотые маковки Десятинной церкви, острые башни княжеского детинца, дымный, суетливый и родной Подол. Все то, что составляло его мир, сейчас уменьшалось с каждым взмахом весел, превращаясь в мираж, в воспоминание.

Легкая, мальчишеская восторженность, еще жившая в нем вчера на пиру, испарилась без следа. Вместо нее пришла свинцовая тяжесть. Он смотрел на спины гребцов перед собой – на мокрую от пота рубаху молодого воина, на могучую шею кузнеца, на сутулые плечи старика, взявшегося за весло, чтобы не сидеть без дела. Он видел женщин, сгрудившихся в центре ладьи, прижимающих к себе детей, испуганно глядящих на воду. Двести душ. Двести судеб. И все они лежали на его плечах, как мешок с камнями. Одна ошибка, одно неверное решение – и эти камни утянут его на дно вместе со всеми.

«Ты ведешь их… Головы их – на твоей совести», – прозвучал в памяти голос князя. Сейчас эти слова обрели плоть и кровь.

Рядом с ним нарисовалась знакомая коренастая фигура. Ставр стоял, небрежно опершись о борт, и жевал сушеный корень, сплевывая огрызки прямо в реку. Он долго молчал, его единственный зрячий глаз с прищуром осматривал флотилию.

– Гребут, как беременные бабы в баню идут, – наконец прохрипел он, не поворачивая головы. – Один вперед, другой назад. Вертятся на месте, как дерьмо в проруби. До первого порога и половина не дойдет, если так будут воду мутить.

Ратибор нахмурился.

– Они не воины, Ставр. Большинство из них весло в руках держат впервые. Привыкнут.

Ставр криво усмехнулся, обнажив щербатые зубы.

– Река не будет ждать, пока они привыкнут. И русалки, и пороги, и печенежская стрела – никто ждать не будет. Ты думал, повелитель, это будет как в былине? Ты скажешь слово громкое, взмахнешь мечом булатным, и все падут ниц? – он наклонился ближе, его голос стал тише и злее. – Это поход, княжич, а не сказка. И первый твой враг – не хазарин. Твой первый враг – вот это, – он обвел рукой лодки, полные людей. – Их слабость, их глупость, их страхи. Их понос от плохой воды и бабьи истерики. И если ты не заставишь их грести в лад, тебя не спасет ни твой княжий плащ, ни твоя знатная кровь.

Старый гридень выплюнул остатки корня и ткнул Ратибора твердым, как камень, пальцем в грудь.

– Поставь на каждую ладью по одному своему дружиннику. Посади за руль тех, кто хоть раз по Днепру хаживал. И пусть тот, кто задает ритм, бьет в бубен или просто в щит. И пусть бьет до тех пор, пока эти рохли не научатся поднимать весла и опускать их одновременно. Иначе на первой же быстрине вас развернет и швырнет на камни. Жалеть их будешь потом. На поминках.

Он отошел, оставив Ратибора переваривать его слова. В них не было и капли уважения, только грубая, утилитарная правда. И эта правда рушила последние остатки романтического флера. Это не было героическое шествие. Это была тяжелая, грязная работа по переправке живого, капризного и уязвимого груза через смертельно опасную территорию.

Ратибор сжал кулаки. Гнев на старого волка смешивался с неприятным осознанием его правоты. Он поднял руку, подавая знак своему знаменосцу.

– Велерад! – крикнул он. – Передай по лодкам! На каждой ладье – старший из дружины. Гребцам задать единый ритм! Начать с медленного, но слаженного хода! Неисполнение – накажу!

Голос его прозвучал над водой неожиданно резко. На лодках засуетились. Послышались недовольные возгласы, но их быстро пресекли грубые окрики воинов. Вскоре над рекой разнесся мерный, монотонный стук – кто-то догадался бить рукоятью меча по щиту. Удары весел стали реже, но ровнее. Семь ладей медленно, но уверенно, как единое тело, пошли вниз по течению.

Киев окончательно скрылся за поворотом реки. Впереди была только вода, небо и дикие, поросшие лесом берега. Путешествие началось. И первый урок был усвоен: героизм – это не красивые жесты, а умение заставить людей делать то, что нужно, а не то, что хочется. Даже если для этого придется стать для них тираном.

Глава 6. Голоса в Тростнике

Сумерки опустились на реку быстро, словно кто-то набросил на мир серый, мокрый саван. Ладьи причалили к низкому, заболоченному берегу, заросшему стеной камыша высотой в человеческий рост. Воздух был неподвижен и пах прелой листвой, тиной и беспокойством. Разожгли три костра – три крошечных, трепещущих островка света в океане сгущающейся тьмы.

Люди валились с ног от усталости. Первый день гребли вымотал непривычные мышцы до предела. Воины молча чистили оружие, а поселенцы жевали скудный ужин из вяленого мяса и размоченных в воде сухарей, глядя в огонь пустыми глазами. Романтика похода улетучилась, осталась лишь ноющая боль в плечах и спине.

Ратибор поставил караулы, обошел лагерь, стараясь выглядеть спокойным и уверенным, хотя и сам чувствовал, как первобытный мрак давит на него. Он присел у костра рядом со Ставром, который, казалось, мог спать стоя, как конь.

И тогда они это услышали.

Сначала это был лишь легкий всплеск, не похожий на плеск рыбы. Потом, из самой глубины тростниковых зарослей, донесся тихий, переливчатый смешок. Женский. Он был чистым, как звон колокольчика, но в этой ночной тиши от него по спинам пробежал мороз.

Все разговоры у костров мгновенно стихли. Десятки голов повернулись в сторону темной, шуршащей стены камыша.

– Бродники? – шепотом спросил один из дружинников, сжимая рукоять меча.

– У бродников голоса пропитые, а не такие, – прохрипел Ставр, даже не открывая глаз. – Нечисть балуется.

Смех повторился, на этот раз ближе. К нему присоединился второй голос, потом третий. Это уже был не просто смех, а тихий, манящий шепот. Слов нельзя было разобрать, но сама мелодия голосов проникала в уши, обещала что-то сладкое, запретное – отдых от усталости, тепло вместо ночного холода, забвение всех тревог.

Любава, жена кузнеца, вскрикнула и схватила своих сыновей, закрывая им уши ладонями. Мужики заерзали, их лица стали напряженными и бледными в свете костра. В этих звуках была опасная, эротическая, тягучая нежность, которая пугала больше, чем крик врага.

– Что это? – спросил Ратибор у Зоряны, которая сидела недвижно, как изваяние, и смотрела не на камыши, а в самое сердце огня.

– Мавки, – тихо ответила ведунья. – Души утопленниц, некрещеных дев. Они одиноки в своей мокрой могиле. И они чуют живых. Слышат стук ваших сердец. Их не месть ведет, а тоска. Они ищут тепла. Хотят утащить живую душу к себе на дно, чтобы не быть одной.

Она подняла на Ратибора свои серые глаза.

– Они не могут взять силой. Только обманом. Они слушают ваши души. Слышат страх, слышат усталость, слышат потаенное желание. И шепчут то, что вы хотите услышать. Проверяют ваш дух на прочность.

Ратибор посмотрел на своих людей. Один из самых молодых воинов, безусый юнец по имени Любомир, сидел, как зачарованный, приоткрыв рот. Глаза его были расфокусированы и смотрели в темноту. Он только весной покинул родную деревню, оставив там свою невесту.

– Не уберегли меня твои русые косы… – прошептал он сам себе, и в его голосе звучала неземная тоска. – Ждешь ли, моя ягодка?..

– Любомир! – окликнул его Ратибор.

Юноша не отреагировал. Он медленно, как во сне, начал подниматься на ноги. В тростнике на миг мелькнуло что-то белое – то ли туман, то ли край женской рубахи. Манящий шепот стал громче, теперь он звал по имени, обещая встречу с любимой.

– Любомир, стой! – крикнул Ратибор, вскакивая.

Но воин уже сделал шаг в сторону темноты, протянув вперед руки, словно слепой. Он был готов уйти в эти смертельные объятия.

В следующий миг тяжелая рука Ставра опустилась на плечо Ратибора, останавливая его.

– Слово здесь не поможет.

Ставр молниеносно наклонился, выхватил из костра горящую, дымящуюся головню и с силой метнул ее в сторону Любомира. Горящие угли с шипением ударили воина по ногам.

– А-а-ай! – взвыл тот, скорее от неожиданности и боли, чем от ожога.

Он отпрыгнул назад, очнувшись от наваждения. Чары развеялись. Он испуганно посмотрел на тростник, потом на своих товарищей, и лицо его залила краска стыда и ужаса. Он понял, что был в одном шаге от гибели.

Голоса в тростнике стихли. Раздался лишь один звук – полный разочарования, злобный девичий всхлип, и все замерло. Но тишина, наступившая после, была в тысячу раз страшнее. Теперь каждый знал, что там, в темноте, кто-то есть. И он ждет. Ждет малейшей слабости.

– Они попробовали его на вкус, – глухо сказала Зоряна. – Запомнили. Теперь будут звать его каждую ночь. И если его дух ослабнет хоть на миг… река возьмет свое.

Ратибор посмотрел на съежившегося, дрожащего Любомира. Он спас ему жизнь. Но впереди были месяцы пути. И десятки таких же ночей. Десятки таких же соблазнов. Он понял, что вести этих людей – значит не только отбивать вражеские стрелы, но и каждый миг сражаться с невидимыми демонами, что гнездились в их собственных душах.

Глава 7. Разговоры у Костра

Молчание, нависшее над лагерем, было плотнее ночного тумана. Никто не решался поднять глаз. Любомир сидел у огня, уткнув лицо в колени, и его плечи мелко дрожали от сдерживаемых рыданий – смеси стыда, страха и облегчения. Инцидент с мавками подействовал на всех сильнее, чем любая угроза вражеского меча. Он обнажил их уязвимость, показал, что смерть может прийти не с лязгом стали, а с ласковым шепотом из темноты.

Ратибор обвел взглядом побледневшие, напряженные лица. Он понимал, что сейчас, в этот самый момент, решается все. Либо он покажет им, кто здесь вожак, либо страх разорвет этот хрупкий отряд на части. Он встал, и его тень от костра легла на землю огромным, угрожающим силуэтом.

– Слушать всем! – его голос прозвучал жестко, без тени сочувствия. – Первый урок вы усвоили. Это не прогулка по киевским холмам. Лес и река – не наши друзья. Они полны того, что хочет нашей смерти.

Он сделал паузу, давая словам впиться в сознание каждого.

– Посему отныне приказ. После заката никто не отходит от костра дальше, чем на длину копья. Ни по нужде, ни по какой другой причине. Нужду справлять – только по двое. И с оружием. Любой, кто нарушит приказ, будет выпорот на глазах у всех. Мне плевать, воин ты или старик. Мне живые нужны, а не утопленники. И я не собираюсь рисковать всеми из-за глупости одного.

Последние слова были направлены прямо на Любомира. Юноша вздрогнул, но не поднял головы.

– У костра дежурить по трое. Двое смотрят на берег, один – на воду. Если услышите голоса, увидите огни, почувствуете что-то неладное – не геройствовать. Будить меня и Ставра. Понятно?!

Раздался нестройный гул согласных голосов. Это был не ропот, а скорее, облегчение. Жесткие, понятные правила были лучше, чем неизвестность и парализующий страх. Они создавали иллюзию контроля над ситуацией. Ратибор утвердил свою власть не через доброту, а через страх – страх перед наказанием, который оказался сильнее страха перед нечистью.

Когда лагерь начал понемногу затихать, и люди, сбившись в кучи, пытались уснуть, Ратибор остался у догорающего костра. Рядом с ним присел Ставр, вырезая из ветки какую-то безделушку.

– Правильно сказал, – неожиданно одобрительно прохрипел старый гридень. – Страх – лучший поводырь для стада. Главное, чтобы тебя они боялись больше, чем шепота в камышах.

– Они не стадо, Ставр.

– Пока нет, – старик сковырнул ножом щепку. – Но могут им стать. Думаешь, главный наш враг – степняк с кривой саблей? Нет. Наш главный враг – человеческая глупость. Она губит больше людей, чем любой каган.

Он замолчал, глядя на тлеющие угли. Его единственный глаз отражал красные отсветы, и в нем промелькнуло что-то похожее на давнюю, застывшую боль.

– Был я как-то молод, как ты. Горяч. Шел с купеческим караваном на юг. Купчина был богатый, но жадный и дурной. Набрал охраны из таких же молокососов, как и я тогда был. И была у него дочь, Милава. Красивая – коса до пояса, глаза – озера лесные. Но тоже дура.

Ставр вздохнул, и это был тяжелый вздох человека, видевшего слишком много.

– Остановились мы на ночь у омута. Тихое место, красивое. И вот ночью вышли на берег русалки. Они не пели, не звали. Просто сидели на камнях, волосы свои лунным гребнем расчесывали. А волосы у них – зеленые, как тина. И сами нагие, белые, как утопленницы. Жуткое зрелище.

Он провел загрубевшей ладонью по лицу.

– Мы, воины, сидели у костра, не дышали. Знали – глянешь в их глаза, и душа твоя уже не твоя. А эта дура Милава… она решила, что они просто девки речные. Зависть ее взяла. "Что это у вас гребни лунные, а у меня простой, деревянный?". Встала и пошла к ним. Отец ее пытался остановить, а она его оттолкнула, мол, я княжна почти, что они мне сделают.

В голосе Ставра не было ни грамма сказочности. Он рассказывал это как страшный, но обыденный случай из своей жизни.

– Она подошла к самой воде. И одна из русалок медленно так повернула к ней голову. И улыбнулась. Улыбка у нее была широкая, до ушей. А зубы – мелкие-мелкие, острые, как у щуки. Милава только ахнуть успела, как русалка ее за руку схватила и в воду дернула. Мы рванулись, но было поздно. Вода над ней сомкнулась, и все. Только круги по воде.

Он замолчал, уставившись в темноту.

– Мы искали ее три дня. Отец ее с ума сошел. На четвертый день ее тело вынесло на берег. Вся синяя, распухшая. И на лице – та же улыбка, что и у русалки. Только глаза открыты. Пустые. И волосы… за три дня в воде они стали зелеными, как тина. Караван наш так и сгинул. Кто от горя умер, кто разбежался. А я с тех пор знаю: нет страшнее врага, чем тот, что сидит в твоей собственной башке. Твоя гордыня, твоя зависть, твоя глупость. Именно на этом крючке тебя и подцепят. Что мавка, что русалка, что человек.

Ставр бросил недоделанную фигурку в огонь, поднялся и ушел в темноту, к своему месту в карауле.

Ратибор остался один. Мрачная быль старого воина легла на него еще одной тяжестью. Он думал, что ведет людей на войну с хазарами. Но оказалось, что главная война будет идти здесь, в его собственном лагере. Каждый день. Каждую ночь. Война с невидимыми врагами, для которой нет ни меча, ни щита. Только воля. И страх.

Глава 8. Поцелуй Русалки

После нескольких дней тяжелой гребли Ратибор решил устроить дневку в тихой, живописной заводи. Место казалось идеальным для отдыха: берег, поросший плакучими ивами, и глубокий, тихий омут с чистой, прозрачной водой. Пока женщины стирали белье, а мужчины чинили снасти, несколько молодых дружинников, устав от жары, решили искупаться.

Среди них был Гостомысл – крепкий, ладный парень, немногословный и меланхоличный. Он недавно потерял свою молодую жену от болезни и пошел в этот поход, чтобы убежать от своего горя.

Когда солнце начало клониться к закату, и тени стали длиннее, из глубины омута донеслось пение.

Оно было не громким, а тихим, переливчатым, похожим на звон серебряных колокольчиков. Песня была без слов, но мелодия ее проникала в самую душу, обещая забвение всех печалей, негу и покой.

Мужики на берегу замерли, прислушиваясь.

– Что за чертовщина? – пробормотал один из них.

– Русалки, – тихо сказала Зоряна, которая сидела поодаль и сушила травы. – Не смотрите на воду. И уши заткните. Их песня – яд для души.

Но было поздно. Гостомысл, который плавал на середине омута, застыл, как зачарованный. Он слышал не просто мелодию. Он слышал голос своей покойной жены. Она звала его по имени, звала к себе, говорила, что ждет его там, где нет ни боли, ни разлуки.

И тут они появились. Из глубины медленно поднялись несколько женских фигур. Они не были похожи на чудовищ с рыбьими хвостами. Они были как прекрасные, нагие девы. Их длинные, распущенные волосы были цвета изумрудной тины, а кожа белой, как кувшинки, и светилась в лучах закатного солнца. Они неспешно плыли, смеялись, брызгались водой. Их нагота была не пошлой, а какой-то потусторонней, холодной, завораживающей.

Они увидели Гостомысла и поплыли к нему.

– Иди к нам, милый, – прошептал одна из них, и ее голос был точь-в-точь как голос его жены. – Здесь прохладно, здесь покой…

Гостомысл, полностью потеряв волю, поплыл им навстречу.

– Сто-о-ой, дурак! – крикнул ему с берега Ставр, но тот уже не слышал.

Одна из русалок, самая красивая, подплыла к нему вплотную. Ее мокрое тело прижалось к его. Она была холодной, как родниковая вода. Она обвила его шею руками и медленно, нежно поцеловала его.

И в этот миг соблазн превратился в ужас.

"Поцелуй" был ледяным, высасывающим тепло и жизнь. Ее губы были скользкими и безжизненными, а глаза, до этого казавшиеся прекрасными озерами, вдруг стали пустыми, черными провалами. Он почувствовал, как ее руки и ноги обвивают его, как зеленые волосы опутывают его тело, превращаясь в прочные, как веревки, путы. Хватка ее была не женской, а железной.

– Иду… к тебе… – только и смог выдохнуть он.

Ее лицо исказилось. Милые губы растянулись в широкой, жуткой улыбке, обнажая ряд мелких, острых, как у щуки, зубов. И она стала пытаться тянуть его на дно.

Глава 9. Ледяные Объятия

Вопль Ратибора разорвал ночную тишину, заставив вскочить весь лагерь. Схватив факел, он бросился к берегу, и его люди, выхватив мечи и топоры, ринулись за ним. В неровном свете пламени они увидели жуткую картину.

Из воды торчала лишь голова и плечи Гостомысла. Его глаза были широко раскрыты, но пусты, как у рыбы, а с синих губ срывался тихий, бессвязный лепет. Тело его было скрыто под водой, но казалось, что что-то держит его, не давая ни утонуть, ни выбраться. Он не боролся. Он медленно, почти с наслаждением, погружался в ледяные объятия реки.

– Он с ними! Они его держат! – закричал кто-то в ужасе.

– Держаться! Не подходить к воде! – рявкнул Ставр, расталкивая толпу. Его лицо было суровой маской. – Веревку! Живо!

Ратибор уже срывал с пояса длинный кожаный ремень, связывая его с ремнями подбежавших воинов. Получилась грубая, но крепкая веревка.

– Я пойду! – вызвался Милослав, огромный, как скала.

– Стой! – остановил его Ратибор. – Тебя тоже утащат. Мы пойдём со Ставром. Держите конец и тяните по моей команде!

Он обвязал петлю вокруг своей груди, второй конец перебросил Ставру. Старый гридень молча затянул узел, его единственный глаз горел решимостью. Без лишних слов они шагнули в холодную, черную воду.

Вода обожгла ледяным холодом. Она была не просто холодной – она была мертвой. От нее исходил застарелый, могильный дух, который проникал в самую душу. Ратибор почувствовал, как невидимые, скользкие руки начали обвивать его ноги, тянуть вниз, шептать прямо в мозг обещания покоя и забвения. Он стиснул зубы, отгоняя наваждение, и упрямо пошел вперед, пока вода не дошла ему до пояса.

Гостомысл был уже в нескольких шагах. Он не видел их, его взгляд был устремлен в темную глубину.

– Иду… иду к тебе… моя краса… – шептал он, и изо рта у него валил пар.

Ставр был первым. Он не стал разговаривать с обезумевшим воином. Он просто с размаху ударил его кулаком по лицу. Короткий, жестокий удар. Гостомысл обмяк, и в тот же миг хватка, державшая его, ослабла.

– Тяни! – прорычал Ставр.

Ратибор ухватил Гостомысла за ворот рубахи. Люди на берегу что есть силы натянули веревку, вытаскивая всех троих из цепких лап омута.

Его вышвырнули на берег, как огромную мокрую рыбу. Тело Гостомысла не просто было холодным – оно было ледяным, как будто пролежало в проруби несколько часов. Кожа отливала синевой, грудь почти не вздымалась, а изо рта текла тонкая струйка воды с примесью тины.

– Он мертв! – в ужасе выдохнула Любава.

– Еще нет, – к ним уже спешила Зоряна, неся свой кожаный мешок с травами и небольшой глиняный котелок. – Но скоро будет, если не выгнать из него речной морок. Разведите костер поярче! Несите все одеяла! Живо!

Ее голос был спокоен и властен, он не оставлял места для паники. Мужики бросились выполнять приказ. С Гостомысла сорвали мокрую одежду и укутали в сухие плащи и одеяла. Но тело его не согревалось, а наоборот, казалось, вытягивает тепло из всего, к чему прикасается. Зубы его стучали в лихорадочной, неукротимой дрожи.

Зоряна опустилась рядом с ним на колени. Она достала из мешка пучок какой-то сухой, серой травы, пахнущей горечью и дымом, и бросила его в котелок с кипятком, который ей уже подали. Отвар мгновенно стал темно-бурым.

– Откройте ему рот, – приказала она.

Милослав своей ручищей без труда разжал сведенные челюсти Гостомысла. Зоряна зачерпнула в ладонь обжигающей, горькой жидкости и влила ее воину в горло. Тот закашлялся, его тело выгнулось дугой.

– Это полынь, трава забвения, – тихо пояснила она Ратибору. – Она гонит чужих духов. А теперь нужно вернуть его собственную душу.

Ведунья начала раскачиваться из стороны в сторону, ее глаза закрылись, а губы зашептали странный, монотонный напев. Она не молилась и не приказывала. Она торговалась. Уговаривала душу Гостомысла, заблудившуюся в подводных чертогах, вернуться в остывающее тело.

Она взяла руку воина в свои. Ее пальцы начали медленно, но с огромной силой растирать его ледяную кожу. Напев становился все громче, переходя в пронзительный, почти нечеловеческий крик.

– Вернись, душа, из водной тюрьмы! Вернись из ледяных объятий! Оставь невест подводных, оставь хоромы хрустальные! Твое тело ждет, твой костер горит, твой хлеб стынет! Иди на свет, иди на тепло! Иди!

В какой-то момент Ратибору показалось, что воздух вокруг них загустел, и из тела Гостомысла вместе с паром выходит что-то темное, бесформенное.

И вдруг Гостомысл закричал. Это был нечеловеческий, полный ужаса и боли вопль. Он сел, его глаза открылись, и в них плескался безумный, первобытный страх.

– Пусти! Не хочу! Там холодно! – закричал он, отталкивая от себя невидимых врагов.

– Все кончено, воин. Ты с нами, – твердо сказал Ратибор, хватая его за плечи.

Гостомысл обмяк. Дрожь его утихла. Лицо было изможденным, осунувшимся, словно он за одну ночь постарел на десять лет. Но он дышал. Жил. Зоряна влила в него еще отвара и укутала поплотнее.

– Пусть спит, – сказала она, поднимаясь. – Река забрала много его сил, но душу он удержал.

Ратибор смотрел на спасенного. Его кожа все еще была синюшной, а в глазах застыл пережитый ужас. Он был жив. Но часть его навсегда осталась там, на дне, в ледяных объятиях речных дев. И этот шрам был страшнее любого, оставленного мечом.

Глава 10. Урок Страха

К утру Гостомысл пришел в себя. Лихорадка спала, оставив после себя лишь смертельную бледность и пустоту во взгляде. Он сидел, закутанный в овечий тулуп, и молча смотрел на реку. Не на туманные, манящие заводи, а на ее быструю, неумолимую середину. Он смотрел на нее как на своего личного врага, как на зверя, который едва не сожрал его.

Люди обходили его стороной. Одни – с жалостью, другие – с суеверным страхом, будто он был чем-то запятнан, отмечен нечистой силой. Атмосфера в лагере была гнетущей. Все ждали, что скажет Ратибор. Все помнили его приказ и обещанное наказание.

Ратибор тоже ждал. Он дал людям позавтракать, собрать свои пожитки и приготовиться к отплытию. Он делал это намеренно, позволяя напряжению расти, достигая точки кипения. Когда последняя ладья была готова, он приказал всем построиться на берегу полукругом.

– Гостомысл! – позвал он.

Воин медленно поднялся. Шатаясь, как пьяный, он подошел и встал перед Ратибором. Он не смотрел воеводе в глаза, его взгляд был устремлен в землю.

– Ты помнишь мой приказ? – тихо спросил Ратибор.

– Помню, воевода, – хрипло ответил Гостомысл.

– Ты помнишь, что я обещал за его нарушение?

Гостомысл кивнул. Тишина была такой, что было слышно, как жужжит муха над кострищем.

– Я не хотел… – начал было Гостомысл. – Она звала меня… голосом жены…

– Мне плевать, чьим голосом она тебя звала! – голос Ратибора резанул, как удар плети. – У твоей жены хватило бы ума не звать мужа на смерть! Ты нарушил приказ. Ты поставил под угрозу себя. Ты заставил меня и других рисковать жизнью, чтобы вытащить твою глупую башку из воды! Если бы мы не успели, ты бы сейчас пополнял свиту речного царя! Если бы нас утащило следом, трое мертвецов лежало бы сейчас на этом берегу!

Ратибор шагнул к нему вплотную, его лицо было в паре вершков от лица Гостомысла.

– Ты чуть не убил себя из-за слабости. А я убью эту слабость в тебе. И в каждом, кто решит, что его желания важнее жизни отряда.

Он повернулся к своим людям.

– Два дня назад я предупреждал вас. Предупреждал Любомира. Сегодня пришло время платить. Я спас тебе жизнь, Гостомысл, и она моя. Но твой проступок я оставлю твоей спине.

Лица многих воинов дрогнули. Один из них, приятель Гостомысла по имени Ждан, шагнул вперед.

– Воевода, может, хватит с него? Он и так чуть не помер. Его морок попутал…

– Молчать! – рявкнул Ратибор. – Морок путает слабых! А мне в походе слабые не нужны!

Он повернулся к Ставру.

– Ставр. Раздень его до пояса и привяжи к тому дереву. Десять плетей.

По толпе прошел отчетливый ропот. Наказать человека, который только что был на волосок от смерти… это казалось чрезмерной, бессмысленной жестокостью. Глаза Ждана метали молнии.

Гостомысл не сопротивлялся. Он сам, как во сне, стянул через голову рубаху, обнажив худую, белую спину, и пошел к одиноко стоящей иве. Ставр, с лицом, не выражавшим ничего, кроме исполнения приказа, грубо прикрутил его запястья к стволу все той же кожаной веревкой, которой его вытащили из воды.

– Бей ты, – бросил Ратибор старому гридню.

Ставр отрицательно мотнул головой.

– Нет, воевода. Твой приказ – твоя и рука. Они должны видеть, что ты не прячешься за чужие спины. Что твоя жестокость – это не прихоть, а воля.

Ратибор на мгновение замер. Это был еще один урок. Жестокий, но необходимый. Он медленно подошел к Ставру, который протягивал ему тяжелую кожаную плеть с узлом на конце. Рукоять была холодной и неприятной.

Он встал за спиной Гостомысла. Впервые он видел его спину так близко – покрытую синими прожилками вен, с выступающими лопатками. Кожа ребенка, не знавшая ни шрамов, ни рубцов. И ему предстояло оставить на ней первый.

Он глубоко вздохнул, замахнулся и ударил.

Шш-швак!

Звук был отвратительным, влажным. На белой коже мгновенно вздулся красный рубец. Гостомысл дернулся и сдавленно замычал.

Ратибор ударил снова. И снова. Он не смотрел на лицо Гостомысла. Он смотрел на спину, на которой с каждым ударом появлялся новый багровый след. Он бил не со злостью, а методично, холодно, вкладывая в каждый удар вес своего приказа. После пятого удара кожа не выдержала, и по рубцам потекли тонкие струйки крови.

Женщины отвернулись, Любава закрыла глаза детям. Мужики стояли с каменными лицами. Ждан смотрел на Ратибора с ненавистью, но не смел двинуться. Он видел не юнца, размахивающего плеткой, а воеводу, который без колебаний готов пролить кровь своих же людей ради порядка.

После десятого удара Ратибор отбросил плеть.

– Отвязать. Зоряна, обработай ему спину. Через час он должен быть на веслах.

Он повернулся к застывшей в молчании толпе.

– Кто-то еще хочет поговорить с духами?

Никто не ответил. В их глазах он больше не видел ни жалости, ни сомнения. Только страх. И уважение. То самое уважение, которое рождается не из любви, а из понимания, что этот человек не остановится ни перед чем, чтобы довести их до цели.

Когда Ратибор проходил мимо Ставра, тот едва заметно кивнул. Во взгляде его единственного глаза больше не было презрения. Там было понимание. Волк признал в щенке другого волка.

Урок был преподан. Жестокий, кровавый, но необходимый. И цена этого урока – ненависть Ждана, слезы женщин и десять кровавых полос на спине молодого воина – казалась Ратибору вполне приемлемой. Ведь ценой слабости здесь была всеобщая смерть.

Глава 11. Остановка в Вышгороде

Через два дня пути они увидели на высоком правом берегу частокол Вышгорода. Для измотанного отряда это был первый островок цивилизации после диких, шепчущих берегов. Небольшой, но крепкий городок, любимая резиденция княгини Ольги в прошлом, сейчас служил важным перевалочным пунктом на пути "из варяг в греки".

Ладьи причалили к оживленной пристани. Шум, гомон, запах дыма и печеного хлеба – все это после нескольких дней гнетущей тишины казалось музыкой. Ратибор дал людям полдня на отдых. Женщины бросились к колодцам, чтобы постирать одежду и обменяться новостями, Милослав тут же нашел местную кузницу, чтобы починить уключину, треснувшую на одной из ладей.

Сам Ратибор вместе со Ставром отправился к городскому посаднику, чтобы предъявить княжескую грамоту и договориться о пополнении припасов – муки, соли и, самое главное, смолы для починки лодок.

Именно на торговой площади он их и увидел.

Они сидели на крыльце корчмы, лениво попивая пиво из больших глиняных кружек. Их было человек десять. Высокие, светловолосые, с выбритыми подбородками и длинными, заплетенными в косы усами. Они были одеты в добротную кожу и меха, а у ног их стояли огромные круглые щиты и лежали двуручные секиры, способные одним ударом разрубить пополам и человека, и его коня.

Варяги.

Наемники, идущие на службу к князю в Киев или дальше, в Миклагард, к византийскому императору.

Они не были похожи на его дружинников. В людях Ратибора, даже в бывалых, сквозила крестьянская основательность, связь с землей. В этих же не было ничего, кроме войны. Их глаза, холодные, как северное море, осматривали все вокруг с хищным, оценивающим прищуром – что можно взять, кого можно убить, с кем можно выпить. Они не были частью этого мира – они проходили сквозь него, оставляя за собой след из стали и крови.

Их оружие и доспехи были безупречны. Никакой показухи, только смертоносная функциональность. Кольчуги с коротким рукавом, стальные шлемы с наносниками, широкие мечи в простых, но прочных ножнах. Они были живым воплощением войны как ремесла.

Его отряд, стоящий у лодок, на их фоне выглядел сбродом. Добровольческое ополчение. Мужики с топорами и копьями, несколько ветеранов и зеленые юнцы, вроде Гостомысла, чья спина до сих пор была покрыта багровыми струпами от плети. Ратибор вдруг с пугающей ясностью осознал разницу. Его люди шли умирать за идею, за землю, за будущее своих детей. А эти – шли убивать за деньги. И в этом они были профессионалами.

Один из варягов, очевидно, их предводитель – огромный, с рыжей бородой и татуировкой в виде змея на бритой голове, – заметил взгляд Ратибора. Он лениво поднял свою кружку в приветственном жесте.

– Что, рус, засмотрелся? – крикнул он на ломаном славянском. – Нравится сталь? Хочешь нанять? За хорошее серебро пойдем хоть к черту в пекло!

Его товарищи громко, гортанно захохотали.

Ратибор молча кивнул в ответ и прошел мимо. Он не мог позволить себе нанять даже одного из них. Все княжеское серебро было у него в единственном сундуке, и оно предназначалось для закупки припасов на месяцы вперед.

– Северные псы, – сплюнул Ставр, когда они отошли на безопасное расстояние. – Дерутся, как боги, это правда. Но верности в них не больше, чем в весеннем льде. Сегодня он твой брат по оружию, а завтра за лишнюю гривну перережет тебе глотку во сне. Я с ними ходил. Знаю.

– Но они – сила, – тихо ответил Ратибор.

– Сила, – согласился Ставр. – Но у тебя другое. У тебя – люди, которые идут не за тобой, а с тобой. И если они поверят, что ты ведешь их к их земле, они будут драться яростнее любого варяга. Ярость голодного мужика, защищающего свою семью, страшнее алчности любого наемника. Твоя задача, воевода, – просто не дать этой ярости остыть.

Они зашли в дом посадника. Ратибор говорил с ним, договаривался о зерне и смоле, но мысли его были там, на площади. Он впервые четко осознал, какой разношерстной и уязвимой силой он командует. Его армия состояла не из железа и мускулов, а из веры, страха, отчаяния и надежды. И это было одновременно его главной слабостью и его главным оружием. Чтобы победить, ему нужно было стать не просто командиром. Ему нужно было стать хранителем их надежды. Любой ценой. Даже ценой собственной души.

Когда они возвращались к ладьям с обозом, груженым припасами, варягов на крыльце уже не было. Остались только пустые кружки. Но образ этих профессиональных убийц, спокойных и уверенных в своей смертоносной силе, навсегда отпечатался в памяти Ратибора. Он понял, каких врагов ему, возможно, придется встретить там, впереди. И что его добровольческому ополчению придется противопоставить им нечто большее, чем просто сталь.

Глава 12. Забытая Деревня

Они шли уже больше недели. Днепр расширился, леса по берегам стали гуще и темнее. Отряд втянулся в монотонный ритм похода: гребля до сумерек, тревожная ночевка у костра, подъем с первыми лучами солнца. Рана на спине Гостомысла затянулась, но его взгляд оставался затравленным. Урок страха был усвоен всеми.

На исходе восьмого дня пути, когда запасы свежей воды подошли к концу, скифский разведчик Ариант, примкнувший к ним со своей небольшой группой, указал на узкую, едва заметную протоку, уходящую вглубь леса.

– Там дым, – коротко сказал он. – И тропа к воде. Жилье.

Решение было принято быстро. Семь ладей, одна за другой, свернули в протоку. Весла пришлось втянуть; воины отталкивались от низко нависающих ветвей и илистого дна шестами. Воздух здесь был стоячий, пахнущий гнилью и сыростью. Через пару сотен метров протока вывела их на небольшое озерцо, на берегу которого притулилась деревушка.

Зрелище было удручающим. Десяток почерневших от времени изб, вросших в землю, с просевшими, заросшими мхом крышами. Не было видно ни огородов, ни пасущегося скота. Лай собак не встретил их. Над одной из труб вился тонкий, немощный дымок. Деревня выглядела не просто бедной – она выглядела умирающей.

– Что-то здесь не так, – пробормотал Ставр, его рука легла на рукоять меча. – Слишком тихо.

Ратибор приказал большинству оставаться в лодках, а сам, взяв с собой Ставра, Милослава, Зоряну и десяток дружинников, сошел на берег.

Тяжелые сапоги вязли в раскисшей грязи. Их приближение не осталось незамеченным. В темных проемах дверей мелькнули бледные лица и тут же исчезли. Двери захлопнулись, изнутри звякнули тяжелые засовы. Окна были закрыты ставнями. Деревня замерла, превратившись в крепость, осажденную невидимым врагом.

Ратибор подошел к избе, над которой вился дым, и громко постучал в дверь рукоятью меча.

– Люди добрые! – крикнул он. – Мы с миром! Путники из Киева, идем вниз по реке. Воды бы нам набрать да новостей узнать!

За дверью раздался испуганный женский визг и приглушенная ругань. После долгой паузы донесся скрипучий мужской голос:

– Нету у нас воды для вас! И новостей нету! Уходите, откуда пришли, пока лихо и вас не зацепило!

– Какое лихо? – нахмурился Ратибор. – Бродники? Печенеги?

– Хуже, – ответил голос, и в нем звенел животный ужас. – Уходите! Прочь!

Дальнейшие уговоры были бесполезны. Ратибор отошел от избы, чувствуя себя в тупике. Его воины стояли, растерянно переглядываясь.

Зоряна медленно обошла вокруг. Она не смотрела на избы, ее взгляд был устремлен в землю, на чахлую, пожухлую траву. Она наклонилась, сорвала былинку, растерла ее в пальцах и поднесла к лицу.

– Эта земля больна, – тихо сказала она. – Здесь поселился страх. Он пропитал все – землю, воду, воздух. Он сидит в домах и гложет души людей. Это не мор и не враг с мечом. Это что-то… домашнее. Внутреннее.

В этот момент одна из ставен на соседней избе со скрипом приоткрылась. В щели показался испуганный женский глаз.

– Вы… вы не от него? – прошептала женщина.

– От кого? – спросил Ратибор, делая шаг ближе.

– От Хозяина… – пролепетала она, и тут же рядом возникла грубая мужская ладонь, зажавшая ей рот. Ставня захлопнулась.

«Хозяин». Слово повисло в мертвой тишине. Оно не звучало как имя человека. Скорее, как название болезни или проклятия.

– Ясно, – процедил Ставр. – Здесь сидит какая-то нечисть, а они ее кормят своим страхом. Сами себя в могилу загоняют.

– Мы не можем их тут бросить, – сказал Милослав, его лицо было мрачным. – Тут ведь и дети есть.

Ратибор молчал. Он смотрел на эти наглухо закрытые избы, полные отчаяния. Он пришел сюда за водой, а наткнулся на чужую, застарелую беду. По уставу похода, он должен был развернуться и уйти, не ввязываясь в местные проблемы. Но княжий наказ – "вести их, как пастырь" – звучал в ушах. И какой же он пастырь, если оставит это зачумленное стадо на съедение невидимому волку?

К тому же, его беспокоило другое. Что бы ни гнездилось в этой деревне, оно могло последовать за ними, прицепиться к их отряду. Нельзя было оставлять за спиной такую заразу.

– Зоряна, ты можешь узнать, что это? – спросил он.

Ведунья закрыла глаза, словно прислушиваясь к чему-то, недоступному обычному слуху.

– Оно хитрое. Прячется. Сидит в тепле, вьет гнездо из чужих слез и страхов. Мне нужно подойти ближе. Мне нужен дом, который страдает больше всех.

Ее взгляд остановился на избе, откуда доносился тихий, монотонный плач ребенка. Плач, полный не детской обиды, а изматывающей, бесконечной тоски.

– Этот дом, – сказала она. – Оно там.

Ратибор кивнул. План начал складываться в его голове.

– Ставр, Милослав, со мной. Остальные – окружите избу, но близко не подходить. Если что-то пойдет не так, будьте готовы выломать дверь.

Он снова подошел к той самой избе. На этот раз он не просил.

– Именем князя Всеволода, отворяй! – прорычал он, и ударил в дверь уже не рукоятью, а тяжелым кулаком в кожаной перчатке. – Впускайте, или я выломаю эту дверь и сожгу вашу хату к чертям собачьим! Выбирайте!

За дверью послышалась паническая возня. Было ясно, что страх перед волей князя и его вооруженными людьми начал перевешивать страх перед невидимой напастью.

С протяжным скрипом тяжелый засов отодвинулся.

Глава 13. Гость в Подполе

Дверь со стоном отворилась, и на пороге возник заросший, исхудавший мужик с дикими, загнанными глазами. За его спиной, в полумраке избы, пряталась женщина, прижимавшая к груди плачущего, бледного как полотно, ребенка лет трех.

Внутри избы царил полный разор. На полу валялись спутанные, рваные комья овечьей шерсти и льна, словно кто-то в ярости кромсал их ножом. Глиняная посуда на полках была покрыта паутиной, а в воздухе стоял кислый, тоскливый запах несчастья и нестиранного белья. Источником монотонного, изводящего душу плача был именно этот ребенок.

– Что здесь происходит? – сурово спросил Ратибор, переступая порог. Ставр и Милослав вошли следом, заполнив собой почти все пространство.

– Оно… оно здесь… – пролепетал хозяин, тыча дрожащим пальцем в угол за печью. – По ночам выходит… Покоя от него нет.

– Кто "оно"? – нахмурился Милослав, его рука легла на рукоять топора.

– Баба говорила – кикимора, – прошептала женщина, качая ребенка, который не унимался. – Жена домового, нелюдимая. Пришла с болота. Поселилась у нас.

Пока мужчины пытались вытянуть из перепуганных хозяев хоть какие-то подробности, Зоряна уже действовала. Она не обращала внимания на людей. Она обходила избу, медленно, словно охотничья собака, идущая по следу. Она принюхивалась к воздуху, проводила пальцами по стенам, заглядывала в темные углы.

– Оно не злое, – вдруг сказала она, остановившись посреди избы. – Не убивает, не калечит. Оно – тоскливое. Несчастное. И своим несчастьем заражает все вокруг.

Она подошла к колыбели, стоявшей у печи. Колыбель была пуста, но на маленьком тюфячке, набитом соломой, лежал крошечный, сплетенный из гнилой травы и волос, венок.

– Вот его метка, – Зоряна указала на венок. – Оно выбрало вашего младенца. Не чтобы убить. Чтобы убаюкать. Убаюкать навсегда. Высасывает из него жизнь, как солнце – росу. Поэтому он и плачет без умолку. Его душа борется.

Хозяйка избы зарыдала в голос, прижимая дитя еще крепче.

Зоряна продолжала осмотр. Она обошла вокруг печи, потом остановилась у деревянного люка, ведущего в подпол. Она опустилась на колени и приложила ухо к доскам. Все замерли, наблюдая за ней.

– Там, – коротко сказала она, выпрямляясь. – Гнездо в подполе. В самом сыром и темном углу. Оно не любит света и шума. Прячется днем, а ночью выходит хозяйничать.

– Так давай я его топором! – рыкнул Милослав, делая шаг к люку.

– Нельзя, – остановила его Зоряна. – Убьешь ее – накличешь гнев домового и всех духов этого дома. Изба сгниет за год. Нужно выгнать. Показать, что ей здесь не рады. Что здесь есть другой, настоящий хозяин.

– Как? – спросил Ратибор.

Зоряна окинула взглядом убогое жилище. Ее взгляд остановился на прялке, стоящей в углу. Шерсть на ней была спутана в один большой, грязный колтун.

– Это ее любимая забава, – пояснила ведунья. – Путать пряжу, рвать нити. Она ненавидит порядок, ненавидит созидание. Мы должны сделать то, что она ненавидит больше всего. И прогнать ее звуком, которого она боится.

Она повернулась к хозяевам избы.

– Муж, у тебя есть курица?

– Есть… одна осталась… – пробормотал тот.

– Режь. И неси сюда. Пусть кровь капнет на порог и в каждый угол. Это знак старой жертвы, знак владения.

Потом она посмотрела на женщину.

– А ты, хозяйка, бери самую чистую шерсть, что у тебя осталась. Садись за прялку и пряди. Пряди ровную, крепкую нить. Не отвлекайся ни на что. Даже если услышишь плач, шепот или стук – пряди. Твоя нить – это нить жизни твоего дитя.

Затем ее взгляд нашел Милослава.

– Кузнец. Мне нужен твой огонь и твой металл. Вынеси свою наковальню на порог. И бей по ней молотом. Громко. Ровно. Без остановки. Кикимора боится звона чистого железа больше, чем грома Перуна. Этот звук разрывает ее тоскливую паутину.

И наконец, она посмотрела на Ратибора.

– А ты, воевода, будешь стоять у открытого люка. С мечом. Не для того, чтобы рубить. А чтобы показать силу. Чтобы она знала, что если не уйдет по-хорошему, придет сталь. Ты – страж.

Расследование было окончено. Враг был найден и изучен. Это была не битва, а ритуал. Изгнание. Битва не за землю и не за золото, а за одну маленькую избу и одну крошечную, угасающую детскую душу. Ратибор кивнул, принимая свою роль в этом странном действе. Он вытащил меч из ножен. Холодная сталь тускло блеснула в полумраке избы.

Глава 14. Изгнание

Деревня, до этого замершая в страхе, пришла в движение. Люди Ратибора, повинуясь его приказу, молча наблюдали со стороны. Они видели, как хозяин избы, бледный, но решительный, выполнил указание Зоряны. Кровь забитой курицы, темная и густая, окропила порог и углы дома, запечатывая его древним знаком владения.

Затем началось главное.

Милослав, кряхтя, вытащил из лодки свою походную наковальню и установил ее прямо перед входом в избу. Он взял свой самый большой молот – тот, которым правил оси для телег. В его руках он не казался тяжелым. Кузнец стоял, как воплощение древнего бога-творца, повелителя огня и металла.

Внутри избы хозяйка, утерев слезы, села за прялку. Ее руки дрожали, но она взяла белоснежный клочок шерсти и начала прясть. Колесо завертелось с тихим, умиротворяющим жужжанием. Она не смотрела по сторонам, ее взгляд был прикован к рождающейся на веретене тонкой, крепкой нити. Нити жизни.

Ратибор встал у открытого люка в подпол. Он не стал вынимать меч полностью, лишь положил руку на рукоять. Оттуда, из темноты, пахнуло сырой землей, плесенью и чем-то еще – неуловимым запахом тоски и одиночества. Он был стражем, границей между миром людей и миром теней.

Зоряна стояла в центре избы, с закрытыми глазами, раскинув руки в стороны. Она была осью, вокруг которой вращалось все действо.

– Начинайте! – ее голос прозвучал как команда к началу сражения.

Милослав глубоко вздохнул и ударил молотом по наковальне.

ДЗИННННЬ!

Чистый, оглушительный звон прокатился по деревне, ударил по ушам, заставил вздрогнуть. Он был совершенно чужеродным в этой тихой, сонной заводи. Он был звуком порядка, творения, человеческой воли, бросающей вызов первобытному хаосу.

ДЗИННННЬ!

Милослав бил размеренно, как бьется огромное железное сердце. Каждый удар отгонял тишину и мрак.

Внутри избы прялка жужжала все быстрее, нить наматывалась на веретено, ровная и прочная. А плач ребенка, который до этого не умолкал ни на минуту, вдруг стал тише. Он перешел в тихое, жалобное хныканье.

И тут из подпола донесся звук.

Сначала это был тихий скрежет, словно кто-то царапал доски длинными ногтями. Потом раздался тонкий, жалобный писк, похожий на писк крысенка, которому прищемили хвост. Ратибор почувствовал, как по его спине пробежал холодок, а волосы на затылке встали дыбом. Он крепче сжал рукоять меча.

ДЗИННННЬ!

Удар молота снаружи заставил вздрогнуть пол под ногами.

Писк из подпола стал громче, переходя в злобное шипение. Послышался треск – словно в ярости ломали сухие ветки. Ребенок в руках матери снова заплакал, но уже не так безнадежно.

Зоряна начала говорить. Это был не напев и не заговор, а спокойный, увещевающий монолог, словно она говорила с упрямым, непослушным ребенком.

– Уходи, незваная. Уходи, неприкаянная. Это не твой дом. Твой дом – в топи, в болоте, под корягой. Здесь – живые. Здесь – огонь в печи и смех дитяти. Здесь прядут крепкую нить, а не саван из паутины. Здесь куют сталь, а не ржавчину. Слышишь?

ДЗИННННЬ!

– Этот дом принадлежит им! Вот знак крови на пороге! Вот хозяйка за прялкой! Вот хозяин у огня! Вот страж с мечом! Тебе здесь нет места. Уходи! Иди своей тропой, не путай чужие. Иди в тишину, иди во мрак, иди туда, где нет звона железа и плача живых! Уходи!

С последним словом она топнула ногой.

Из подпола раздался пронзительный, полный обиды и злости, визг. Ратибор увидел, как в темноте люка на мгновение метнулась какая-то тень – маленькая, скрюченная, похожая на спутанный комок грязной пакли. Она метнулась к самому дальнему, темному углу избы, просочилась сквозь щель между гнилыми бревнами и исчезла.

И в тот же миг все стихло.

Звон молота замер. Жужжание прялки прекратилось. И самое главное – перестал плакать ребенок. Он тихо всхлипнул и прижался к материнской груди, его дыхание стало ровным и глубоким. Он засыпал. Впервые за много недель – здоровым, спокойным сном.

Воздух в избе словно очистился. Ушел кислый запах тоски, ушло давящее ощущение безнадежности.

Хозяева смотрели то на своего уснувшего сына, то на Зоряну с благоговейным ужасом и безмерной благодарностью.

Ратибор медленно выдохнул и отнял руку от меча. Он не нанес ни одного удара, не пролил ни капли крови. Но он чувствовал себя так, словно только что вышел из тяжелой битвы. Он посмотрел на Милослава, стоявшего на пороге с молотом в руке, на Зоряну, тяжело опершуюся о стол, и понял простую, но важную вещь. Иногда самый главный бой выигрывается не мечом. Иногда его выигрывают звон наковальни, жужжание прялки и твердое слово, сказанное в нужный час. Это был еще один урок, который он усвоил на этом долгом пути.

Глава 15. Благодарность и Слухи

Когда солнце начало клониться к закату, забытая деревня преобразилась. Страх, месяцами висевший над ней, как грозовая туча, рассеялся. Скрипя, отворялись двери изб. На порогах появлялись люди – сначала опасливо, затем все смелее. Они смотрели на избу, из которой изгнали кикимору, на огромного кузнеца у наковальни, на воинов Ратибора, на ведунью, и в их глазах было недоверие, сменяющееся изумлением и, наконец, безграничной благодарностью.

Хозяин исцеленного дома, чье имя оказалось Остап, вынес Ратибору на старом деревянном блюде все, что у него было: половину круга сыра, краюху хлеба и глиняный кувшин с молоком. Его жена, укачав спящего сына, низко поклонилась Зоряне, пытаясь поцеловать край ее рубахи, но ведунья мягко ее остановила.

– Не мне кланяйтесь, а духам вашего дома, что приняли вас обратно, – тихо сказала она.

Новость о чудесном изгнании разнеслась по деревне мгновенно. Люди, которые еще утром встречали отряд Ратибора враждебностью и страхом, теперь наперебой спешили выказать свою признательность. Это была благодарность бедняков, но она была искренней. Женщины несли из погребов кто склянку с солеными грибами, кто мешочек сушеных яблок. Мужики притащили несколько свежих лещей, пойманных в озере, и помогли воинам Ратибора набрать в бочки чистой родниковой воды.

Вечером у костров, которые на этот раз горели ярко и весело, царило необычное оживление. Жители деревни сидели вместе с воинами, деля с ними скудный ужин и расспрашивая о Киеве и дальних землях. Впервые за долгое время в деревне звучал смех.

Ратибор сидел у главного костра рядом со старостой деревни – седым, морщинистым стариком по имени Родим. Он долго молчал, раскуривая трубку и внимательно разглядывая Ратибора.

– Сто лет тут живем, а такого не видали, – наконец сказал он, выпустив облако дыма. – Князья и дружины мимо хаживали, дани собирали, а до нашей беды никому и дела не было. Ты первый, воевода, кто не прошел мимо. Спасибо тебе. От всех нас.

– Мы не могли иначе, – просто ответил Ратибор.

– Знаю, – кивнул старик. – Потому и скажу то, что другим не говорю. Путь ваш лежит вниз по реке, а там вас ждет лихо похуже любой кикиморы.

Староста наклонился ближе, его голос понизился до шепота, хотя вокруг и так все притихли, прислушиваясь.

– Бродники.

Одно это слово заставило даже бывалых воинов напрячься. Бродники были речной чумой. Это не были степняки-кочевники, которые приходили, грабили и уходили. Бродники были своими. Русичи, изгои, беглые преступники, отчаявшиеся мужики, сбившиеся в безжалостные ватаги. Они знали реку, как свои пять пальцев, знали все протоки, все острова, все удобные для засады места. Они были призраками Днепра.

– Их предводитель – некто Семипалый, – продолжал Родим. – Говорят, лютый зверь, а не человек. Не щадит никого – ни купцов, ни простых рыбаков. За гривну серебра матери родной горло перережет. У них несколько легких лодок-долбленок, быстрых, как щуки. Нападают внезапно, из камышей, закидывают крючьями, и пока ты опомнишься, они уже у тебя на палубе.

Ставр, до этого молча чистивший нож, поднял голову.

– Мы не купцы. У нас на бортах щиты, а в руках мечи.

– Знаю, воин, – вздохнул староста. – Но их много. И они голодны. А у вас – большой отряд. Семь лодок. Они издалека вас увидят. Подумают, что идет богатый караван. Они не станут разбираться, воины вы или нет. Они увидят добычу. Увидят женщин, увидят припасы.

Мрачная тишина повисла над костром. Рассказ старика наполнил ночь новой, более осязаемой угрозой. Одно дело – сражаться с нечистью при помощи ритуалов и заклинаний. Совсем другое – готовиться к схватке с безжалостными и хитрыми людьми, которые говорят с тобой на одном языке.

– Где их логово? – спросил Ратибор.

– Никто не знает, – покачал головой Родим. – Говорят, где-то в плавнях, в лабиринте островов и проток за Каневом. Найти их – все равно что иголку в стоге сена. Они сами находят тех, кого хотят.

Староста поднялся, его старые кости хрустнули.

– Мы вам дадим все, что можем. Но лучший мой совет – держитесь середины реки. Не подходите к берегам без нужды. И ставьте караулы вдвое зорче. Они – тени. Появятся, когда их совсем не ждешь.

Он ушел, оставив Ратибора и его людей наедине с этой тревогой. Отряд получил благодарность и припасы. Но вместе с ними он получил и предупреждение. Благодарность согревала душу. Но предупреждение леденило кровь. Впереди их ждал новый враг. И этот враг был человеком. А человек, как знал Ратибор, часто бывает страшнее любого чудовища.

Глава 16. Леший Хозяин

После ухода из гостеприимной, но бедной деревни отряд шел несколько дней без происшествий. Предупреждение о бродниках заставило Ратибора усилить бдительность. Ладьи держались строго середины реки, а ночные стоянки устраивались на открытых, хорошо просматриваемых песчаных косах. Но запасы мяса подходили к концу. Вяленая говядина и рыба приелись, а дети начинали капризничать, требуя горячей, свежей похлебки.

На исходе третьего дня они увидели на левом берегу густой, старый бор. Сосны и дубы-великаны подступали к самой воде, обещая богатую добычу. После короткого совета было решено рискнуть. Ладьи причалили к берегу. Большинство людей остались у воды, а Ратибор, взяв с собой Ставра, Милослава, скифа Арианта, который был непревзойденным следопытом, и еще пятерых лучших охотников, углубился в лес.

Сначала все шло хорошо. Лес был полон жизни. Вскоре Ариант заметил свежие следы крупного оленя. Движимые азартом, охотники пошли по следу, углубляясь все дальше и дальше от реки. Они были опытными людьми, привыкшими к лесу, и каждый из них делал зарубки на деревьях, чтобы не сбиться с пути.

Но постепенно лес начал меняться.

Солнечные поляны сменились сумрачным, заросшим мхом буреломом. Воздух стал неподвижным и тяжелым, словно они вошли в огромный, душный склеп. Звуки пропали – смолкло пение птиц, затихло стрекотание кузнечиков. Воцарилась гнетущая, неестественная тишина, нарушаемая лишь треском сухих веток под их сапогами.

– Странно, – пробормотал Милослав, оглядываясь. – Будто все вымерло.

– Он нас чует, – тихо сказал Ариант, его ноздри раздувались. – Мы зашли слишком далеко. Это его владения.

Они продолжали идти, но след оленя, такой отчетливый до этого, начал путаться и двоиться, словно зверь кружил на одном месте. В какой-то момент Ратибор понял, что они видят одну и ту же кривую сосну уже в третий раз.

– Мы ходим кругами, – глухо сказал он. Паника, холодная и липкая, начала зарождаться где-то в животе.

– Он нас водит, – подтвердил Ставр, и его лицо стало серьезным. – Леший. Не понравились мы ему.

Они попытались вернуться, ориентируясь по зарубкам. Но зарубок не было. Стволы деревьев были гладкими и чистыми, словно никто их и не касался. Солнце, до этого светившее им в спину, теперь почему-то оказалось слева. Знакомые ориентиры исчезли, деревья вокруг стали чужими и одинаковыми. Лес, еще час назад бывший источником пищи, превратился в ловушку.

Один из молодых охотников, парень по имени Верещага, не выдержал.

– Да что за чертовщина! – закричал он, его голос прозвучал в мертвой тишине неестественно громко. Он выхватил топор и с яростью рубанул по стволу ближайшего дерева. – Пусти, лесная тварь!

В тот же миг с верхушки дерева раздался сухой, трескучий хохот. Нечеловеческий, похожий на скрип старого дерева. Посыпались шишки и сухая хвоя. Верещага вскрикнул и отшатнулся.

– Дурак! – прошипел на него Ставр. – Не зли его! Он теперь нас до самой ночи водить будет, пока не заведет в болото или в овраг.

Паника начала охватывать и остальных. Они сбились в кучу, растерянно оглядываясь по сторонам. Лес смотрел на них тысячами невидимых глаз. Каждое дерево, каждый куст казался живым и враждебным.

– Тихо, – Ратибор заставил себя говорить спокойно, хотя и у него сердце ушло в пятки. – Без паники. Ариант, ты можешь найти выход?

Скиф медленно покачал головой.

– Мои глаза видят только то, что он хочет показать. Мои тропы запутаны. Здесь решает не зрение, а… что-то другое.

Все взгляды обратились к Ратибору. Он был их вождем. Он привел их сюда. И он должен был их отсюда вывести. Но он чувствовал себя таким же беспомощным, как и все остальные. Он впервые столкнулся с силой, против которой меч и приказ были бессильны. Это была воля самого леса, древняя, капризная и могущественная. Он мог упрямо идти вперед, пока они все не свалятся от усталости. Мог рубить деревья, навлекая на себя еще больший гнев Хозяина. Но все это вело лишь к гибели.

Нужно было договариваться. Как тогда, на Днепре.

Он вспомнил Зоряну. Что бы она сделала сейчас? Она бы не стала угрожать. Она бы попросила. И предложила бы дар.

Ратибор медленно снял с пояса флягу с водой и краюху хлеба, что взял с собой. Он положил хлеб на старый, замшелый пень и вылил немного воды на землю рядом.

– Лесной Дед, Хозяин Бора, – сказал он негромко, но отчетливо, обращаясь не к кому-то конкретному, а к самому лесу. – Прости нас, неразумных. Мы вошли в твои владения без спросу, шумели, зверя твоего гнали. Не со зла, а по нужде. Люди наши голодны.

Он сделал паузу, прислушиваясь. Лес молчал.

– Прими наш скромный дар. Хлеб да воду. Не гневайся. Мы уйдем и больше не потревожим твой покой. Укажи нам дорогу к реке. Пропусти.

С минуту ничего не происходило. Казалось, ритуал провалился. Отчаяние начало снова подступать.

И тут легкий порыв ветра качнул ветви деревьев. И не просто качнул. Он дул в одном, определенном направлении. И вместе с ним с той стороны донесся едва уловимый запах речной воды и дыма от их костров.

Одновременно с этим трескучий хохот раздался снова, но уже далеко-далеко, словно Хозяин, получив дар и извинения, терял к ним интерес и уходил по своим делам.

Ариант поднял голову, его глаза прояснились.

– Туда, – он указал в ту сторону, откуда дул ветер. – Дорога открылась.

Они шли быстро, не оглядываясь. И через четверть часа вышли к реке именно в том месте, где оставили ладьи. Казалось, они сделали лишь небольшой крюк, хотя им чудилось, что они плутали в лесу целую вечность.

Они вернулись без добычи, измотанные и напуганные. Но с еще одним важным уроком. Эта земля не была пустой. У каждого ручья, у каждого бора, у каждого оврага был свой хозяин. И прежде чем брать, нужно было научиться просить. И платить.

Глава 17. Дар Лесному Деду

Они вывалились из леса, как испуганное стадо. Одежда порвана, лица исцарапаны, в глазах – отголоски первобытного ужаса. Восемь крепких мужиков, включая самого Ратибора, вернулись к лагерю с пустыми руками, измотанные и униженные. Люди у костра встретили их встревоженным молчанием, видя их состояние.

– Что случилось? – первой спросила Любава. – Где добыча?

– Лес нас не пустил, – глухо ответил Ратибор, садясь на землю и жадно припадая к бочонку с водой. – Водил кругами, путал следы. Словно живой…

Зоряна, сидевшая у костра и перебиравшая сушеные коренья, подняла на него свои ясные, всевидящие глаза. Она внимательно осмотрела каждого из вернувшихся охотников.

– Не «словно живой», воевода. А живой, – сказала она спокойно. – Вы вошли в его дом без спроса, шумели оружием, хотели забрать его детей. Лесной Хозяин не любит такого. Вы для него – чужаки. Вредители.

Она встала и подошла к Ратибору. От нее пахло лесом, но лесом знакомым, дружелюбным – чабрецом и вереском, а не темным, гниющим буреломом, из которого они только что выбрались.

– Вы его разозлили. Потому он и водил вас, играл с вами, как кот с мышами. Радуйтесь, что не завел в трясину или в медвежью берлогу. Он добр, покуда сыт и доволен. Но если его разгневать – страшнее его зверя нет. Он может защекотать до смерти, наслать хворь или просто оставить плутать, пока не умрете от голода.

– Что же делать? – спросил Милослав. – Нам нужно мясо.

– Прежде чем брать, нужно попросить. И дать что-то взамен, – терпеливо объяснила Зоряна, как ребенку. – Дар за дар. Вы показали ему только сталь и жадность. Теперь нужно показать уважение.

Она повернулась к лагерю.

– Несите сюда лучший кусок хлеба, что у нас есть. И горшок с медом. Тот самый, что мы для себя берегли.

Возражений не последовало. Люди, видевшие состояние вернувшихся охотников, уже поняли, что спорить с ведуньей бесполезно. Вскоре перед ней стояла миска с душистым медом и свежий, пышный каравай.

– Теперь идемте, – сказала она, глядя на Ратибора. – Не все. Только ты, воевода. Как старший. Ты должен извиниться за всех.

Ратибор, все еще чувствуя себя опустошенным, поднялся и пошел за ней. Они не углублялись в лес. Остановились у самой кромки, у старого, покрытого зеленым бархатом мха, пня – очевидной границы между миром людей и миром леса.

Зоряна поставила дары на пень. Она не стала проводить громких ритуалов. Она просто поклонилась лесу – низко, почти до земли.

– Лесной Дедушка, Хозяин Бора, – ее голос был тихим и уважительным. – Прости детей моих неразумных. Голод погнал их, а не злой умысел. Не ведали они, что зашли в твои заповедные покои.

Она указала на дары.

– Вот тебе от нас угощение. Хлеб да мед. Сладкое любишь. Смилуйся. Утоли свой гнев. А мы впредь без спроса в твой дом ни ногой. Если позволишь нам взять одного зверя твоего малого, чтобы детей накормить, будем благодарны. А не позволишь – уйдем с миром и не потревожим.

Она выпрямилась и жестом велела Ратибору тоже поклониться. Он подчинился, чувствуя себя неловко, но понимая необходимость этого действа.

Они постояли так с минуту в полной тишине. И снова, как и в тот раз, когда лес их "отпустил", поднялся легкий ветерок. Он донес до них лесные запахи, и на этот раз они были не враждебными, а свежими и приятными. Из глубины чащи донесся короткий, звонкий крик какой-то птицы, словно лес снова ожил.

Вдруг, совсем недалеко от них, хрустнула ветка. Из-за кустов орешника вышел молодой олень. Он не выглядел испуганным. Он остановился, посмотрел на них своими большими, влажными глазами, а потом спокойно пошел дальше вдоль кромки леса, не удаляясь и не приближаясь. Он словно предлагал себя.

Ратибор посмотрел на Зоряну. Она едва заметно кивнула.

Воевода медленно, без резких движений, снял с плеча лук. Он наложил стрелу. Олень стоял, не шелохнувшись. Ратибор прицелился, и стрела с сухим свистом вонзилась зверю точно в шею. Олень рухнул на землю, даже не вскрикнув.

Это была не охота. Это был дар.

Когда они принесли тушу в лагерь, их встретили радостными криками. Вечером над кострами витал дразнящий запах жареного мяса. Отряд был сыт и доволен.

Ратибор сидел у огня, глядя, как Зоряна отделяет от туши кусок самой лучшей вырезки. Она молча унесла его в лес и оставила на том же пне. Дар за дар.

Это был еще один важный урок, усвоенный им на этом пути. Мир был огромен, и люди в нем были лишь одним из множества племен, делящих его с другими, невидимыми, но могущественными силами. И выживание в этом мире зависело не только от остроты меча, но и от знания древних, неписаных законов гостеприимства и уважения.

Глава 18. Больной Ребенок

После сытной трапезы и спокойной ночи дух отряда поднялся. Казалось, все беды остались позади. Но на следующий день, когда ладьи уже шли по широкой воде, беда пришла снова. Не из леса и не из реки. Она родилась внутри их маленького ковчега.

Младший сын Милослава и Любавы, семилетний Годимир, начал кашлять. Сначала это был лишь легкий, сухой кашель, на который никто не обратил внимания. Но к полудню мальчик запылал. Его щеки покрылись нездоровым, лихорадочным румянцем, а глаза, обычно живые и любопытные, затуманились, стали безразличными. Он лежал на груде мехов в центре ладьи, тяжело дыша, и не реагировал на слова матери.

Для Любавы мир рухнул. Все ужасы пути – русалки, лешие, бродники – все это померкло перед единственным, самым страшным для любой матери зрелищем: ее больной ребенок. Она сидела рядом с ним на коленях, обтирая его горячий лоб мокрой тряпицей, и ее лицо, обычно живое и бойкое, превратилось в серую, страдальческую маску.

Милослав, огромный, могучий кузнец, чувствовал себя абсолютно беспомощным. Он мог сломать подкову голыми руками, но не мог унять жар своего сына. Он сидел на скамье гребца, но его удары веслом были неровными и слабыми. Вся его сила, вся его мощь были ничем перед этой тихой, внутренней угрозой.

Весть о болезни ребенка быстро разнеслась по флотилии. Женщины смотрели на Любаву с сочувствием и страхом, инстинктивно прижимая к себе своих детей. Мужчины мрачно молчали. Эта беда была общей. Болезнь одного ребенка в их тесном, замкнутом мирке могла легко перекинуться на других. Это была демонстрация их самой большой уязвимости. Они везли с собой не только воинов и припасы. Они везли свое будущее, и это будущее было хрупким, как весенний лед.

На вечерней стоянке, едва ладьи причалили к берегу, Любава в отчаянии бросилась к Зоряне.

– Ведунья! Помоги! – она упала перед ней на колени, хватая ее за подол. – Сын мой горит! Умирает! Сделай что-нибудь!

Зоряна мягко подняла ее.

– Не плачь, дитя. Слезами жар не сбить. Неси его к костру. Посмотрим.

Годимира, завернутого в меха, принесли и положили поближе к огню. Зоряна опустилась рядом с ним. Ее длинные, чуткие пальцы коснулись лба мальчика, шеи, проверили его дыхание. Она заглянула ему в глаза, приподняв веки.

– Злой дух-трясовица в него вселился, – тихо сказала она. – Лихоманка. Простыл на реке, а дух тут как тут, в ослабшее тело и залез.

– Его можно спасти? – с надеждой и ужасом спросила Любава.

– Можно, – твердо ответила Зоряна. – Ночь будет тяжелой. Мне нужны травы и ваша вера.

Она начала действовать. Из своего бездонного мешка она доставала пучки сухих растений, каждый из которых знала по имени и по силе. Она бросила в котелок с кипятком липовый цвет – «чтобы пот прогнать», чабрец – «чтобы кашель успокоить», и корень девясила – «чтобы силы злого духа ослабить».

Пока отвар готовился, испуская горьковато-медовый аромат, она взяла в руки небольшой, гладкий черный камень. Раскачиваясь из стороны в сторону, она начала шептать над мальчиком древний, монотонный заговор. Это была не молитва, а скорее приказ, смешанный с уговорами.

– Трясовица-сестрица, злая лихоманка, уходи из тела раба божьего Годимира. Не ломай его костей, не суши его крови, не мути его разума. Иди туда, откуда пришла – в болота топкие, в леса темные, в колодцы бездонные. Иди, где люди не ходят, где птицы не поют, где солнце не светит. Уходи! Уходи! Уходи!

Она поила мальчика горьким отваром, капля за каплей вливая его в пересохший рот. Любава сидела рядом, не сводя с сына глаз, и беззвучно молилась – и своему, христианскому богу, и старым, языческим силам, которые сейчас в лице Зоряны боролись за жизнь ее ребенка.

Ратибор и весь лагерь молча наблюдали за этой сценой. Все личные обиды и тревоги отступили на второй план. Сейчас они не были воинами и поселенцами, язычниками и христианами. Они были просто людьми, ставшими свидетелями извечной борьбы – борьбы матери и ведуньи за хрупкую детскую жизнь против безликой, безжалостной болезни. И в этой тихой, почти домашней сцене было больше напряжения и драмы, чем в любой схватке с врагом. Их уязвимость стала очевидной. Один больной ребенок мог остановить весь их поход, подорвать их дух и разрушить все их планы. Они были сильны, лишь пока были здоровы.

Глава 19. Прибытие в Любеч

Ночь была долгой и тревожной. Зоряна не отходила от Годимира, меняя ему компрессы, поя отварами и отгоняя злых духов своими тихими, монотонными заговорами. К утру, когда первый серый свет тронул верхушки деревьев, кризис миновал. Жар спал. Мальчик перестал метаться, его дыхание выровнялось, и он провалился в глубокий, целительный сон.

Радость в лагере была тихой, но всеобщей. Любава плакала, но на этот раз это были слезы благодарности. Она молча подошла к Зоряне и низко, до земли, поклонилась ей, и ведунья не стала ее останавливать. Милослав, чьи глаза покраснели от бессонной ночи, просто положил свою огромную, как лопата, ладонь на плечо знахарки. В этом простом жесте было больше благодарности, чем в любых словах.

Спустя два дня пути по течению показались высокие деревянные стены и сторожевые башни Любеча. После диких лесов и забытых деревушек вид настоящего, большого города вызвал у всего отряда вздох облегчения. Любеч, древний город, центр целой волости, гудел жизнью. У его пристани стояли в ряд и варяжские драккары, и греческие купеческие суда, и просмоленные рыбацкие лодки.

Ратибор, посовещавшись со Ставром, решил сделать здесь остановку на два дня. Людям нужен был полноценный отдых, не на берегу реки под открытым небом, а в тепле. Нужно было пополнить запасы, починить снаряжение и дать Годимиру окончательно окрепнуть.

Оставив на охране ладей несколько дружинников, он отпустил остальных в город. У людей было немного денег, вырученных от продажи старого скарба в Киеве, и они с радостью разбрелись по улочкам. Женщины отправились на торг, чтобы купить свежего хлеба, овощей и, может быть, каких-нибудь сладостей для детей. Мужчины, предвкушая кружку хмельного меда или пива, тянулись к ближайшей корчме.

Милослав же, оставив жену и сыновей под присмотром других семей, не пошел отдыхать. Скинув рубаху и оставшись в одних портах, он, перекинув через плечо мешок со своим лучшим инструментом, направился туда, откуда доносился самый родной для него звук – мерные удары молота о наковальню.

Местная кузница была большой, с двумя горнами, и работа в ней кипела. Старый кузнец, угрюмый, одноглазый мужик, едва справлялся с потоком заказов. Нужно было и подковать лошадей княжескому гридню, и починить топор лесорубу, и выправить погнутый лемех плуга какому-то крестьянину.

Милослав молча постоял на пороге, наблюдая за работой. Потом шагнул внутрь.

– Помощь нужна, отец? – прогудел он.

Старый кузнец окинул его скептическим взглядом, оценивая могучую фигуру и мозолистые, черные от въевшейся сажи руки.

– А умеешь ли что, медведь?

Вместо ответа Милослав взял из ящика полосу раскаленного добела железа, положил на наковальню и ударил по ней своим молотом. Удар был не просто сильным – он был точным, выверенным, полным знания и мастерства. Он ударил еще раз, и еще. На глазах изумленного хозяина бесформенный кусок металла начал превращаться в идеально ровный клинок ножа.

– Сгодишься, – крякнул старый кузнец, и в его единственном глазу мелькнуло уважение. – Работы валом. За подмогу – половину платы отдам.

И работа закипела. Два дня Милослав почти не выходил из кузницы. Он махал молотом, раздувал меха, закаливал сталь. Запах горячего металла, шипение воды и звон наковальни были для него лучшим лекарством от всех тревог. Здесь он был не просто одним из сотен переселенцев. Здесь он был Мастером.

Он ковал лемеха, чинил уключины для своих и чужих лодок, правил мечи и топоры. Его сила и мастерство вызывали восхищение у местных. К вечеру второго дня он стоял умытый у реки, усталый, но довольный. В его кожаном кошеле приятно звенели несколько серебряных гривен – первая плата, заработанная им на пути к новой жизни. Эти деньги были ценнее любого княжеского жалованья, потому что он заработал их своим ремеслом, своим горбом.

Ратибор, наблюдавший за ним, понимал: для таких людей, как Милослав, новая земля была не просто местом, где можно спрятаться от врагов. Это было место, где они могли строить, творить, быть нужными. И его, Ратибора, задача была в том, чтобы довести их до этой земли.

Остановка в Любече дала людям нечто большее, чем просто отдых и припасы. Она дала им глоток нормальной, мирной жизни. Напомнила им о том, ради чего они отправились в этот полный опасностей путь. И это напоминание было важнее любой воинской доблести.

Глава 20. Таверна "Кривой Вепрь"

Если для Милослава отдыхом был огонь кузницы, то для большинства воинов он пах совершенно иначе – хмелем, пролитым пивом и жареным луком. Вечером первого дня в Любече, сдав вахту, около десятка дружинников Ратибора, ведомые неугомонным Жданом – тем самым, что заступался за Гостомысла, – направились в самое сердце городской жизни, в корчму "Кривой Вепрь".

Заведение полностью оправдывало свое название. Низкий, прокуренный зал был набит битком. За грубо сколоченными столами сидели местные ремесленники, варяжские наемники, купцы и просто бездельники. Воздух гудел от пьяных разговоров, громкого смеха и споров.

Воины Ратибора, сбившись в кучу за одним столом, с наслаждением вливали в себя холодное, горьковатое пиво. После недель речной воды и пресной похлебки это казалось райским наслаждением. Языки развязались, пошли грубые шутки, хвастливые рассказы о пережитых опасностях. Напряжение последних недель требовало выхода.

Ратибор сидел с ними, но почти не пил, ограничиваясь одной кружкой меда. Он понимал, что должен быть рядом, но терять голову ему было нельзя. Ставр же, сделав пару больших глотков, отодвинул кружку и молча наблюдал за происходящим своим единственным глазом, словно старый филин.

Проблема, как это часто бывает, возникла из-за пустяка.

За соседним столом сидела компания местных лесорубов – здоровенных, бородатых мужиков с тяжелыми кулаками. Они громко обсуждали свои дела, и один из них, самый плечистый, сплюнул на пол рядом со столом дружинников.

– Эй, дядя, ты бы под ноги смотрел, – лениво протянул Ждан, которого хмель уже сделал смелым и задиристым. – А то тут люди княжеские сидят, а не свиньи в хлеву.

Лесоруб медленно повернул голову.

– А что, княжеским под ноги плевать нельзя? Может, вам еще сапоги вылизать, столичные? – в его голосе прозвучала застарелая неприязнь провинции к столице.

Стол воинов напрягся. Ждан поднялся.

– А ты не дерзи, мужик. А то лес рубить сможешь только левой рукой, – он многозначительно хрустнул костяшками пальцев.

– Это мы еще посмотрим, кто кем дрова рубить будет! – взревел лесоруб, тоже поднимаясь. Его приятели поддержали его, отодвигая лавки.

Воздух в корчме наэлектризовался. Все разговоры стихли. Хозяин заведения обреченно застонал, предчувствуя убытки. Назревала классическая кабацкая драка – бессмысленная и кровавая. Воины Ратибора, закаленные и привыкшие к бою, без труда бы переломали кости этим мужикам. Но это означало бы конфликт с местными, проблемы с посадником и позор для всего отряда.

Прежде чем кто-либо успел нанести первый удар, Ратибор встал. Он не кричал и не выхватывал меч. Он просто встал между Жданом и лесорубом.

– Сядь, Ждан, – сказал он тихо, но так, что в его голосе прозвучала не просящая, а приказывающая нота.

Ждан замер, готовый возразить, но встретился со спокойным, ледяным взглядом своего воеводы. Это был тот же взгляд, что и на берегу, когда Ратибор держал в руках плеть. Ждан сглотнул и, помедлив, сел на свое место.

Затем Ратибор повернулся к лесорубу. Тот был настроен решительно и уступать не собирался.

– И ты сядь, добрый человек, – так же спокойно сказал Ратибор.

– А ты мне не указ, щенок! – прорычал мужик.

Ратибор не изменился в лице. Он молча достал из-за пояса свой кошель. Не торопясь, вынул из него серебряную гривну – немалые по тем временам деньги. Он протянул ее хозяину корчмы.

– Хозяин. Поставь этим славным мужам по полной кружке лучшего меда, что у тебя есть. За мой счет.

В зале повисла недоуменная тишина. И лесоруб, и его дружки опешили. Они ожидали чего угодно – угроз, драки, высокомерия – но не этого.

Ратибор снова повернулся к главному задире.

– Мы не хотели тебя обидеть, – сказал он. – Мой человек был неправ, что нагрубил. Хмель ударил в голову. Но и ты пойми нас. Мы в пути уже много дней. Устали. Нервы на пределе. Мы идем в Белую Вежу, на край земли, биться с хазарами за нашу общую землю. За то, чтобы вы могли спокойно рубить свой лес.

Он помолчал и добавил:

– И последнее, что нам нужно, – это ссориться со своими же. С русичами. Давайте лучше выпьем за то, чтобы у вас всегда был острый топор, а у нас – верный меч.

Он поднял свою кружку.

Хозяин, обрадованный таким поворотом, уже спешил к столу лесорубов с подносом, полным дымящегося меда.

Главный лесоруб постоял еще мгновение, глядя то на Ратибора, то на мед, то на своих притихших товарищей. Его воинственное выражение лица медленно сменилось сначала недоумением, а потом – смущенным уважением. Он неловко кашлянул.

– Ладно… чего уж там… – пробасил он. – За Белую Вежу.

Он взял кружку и кивнул Ратибору. Напряжение в корчме спало так же быстро, как и возникло. Снова зашумели разговоры. Драка была предотвращена.

Ратибор сел на свое место. Ждан смотрел на него исподлобья, но теперь в его взгляде смешивались и досада, и нехотливое признание.

Ставр криво усмехнулся.

– Неплохо, воевода. Гривна серебра дешевле, чем сломанные ребра и дурная слава.

Ратибор молча отпил свой мед. Он усвоил еще один урок. Власть – это не только умение наказывать и повелевать. Иногда это умение вовремя заплатить, найти правильные слова и погасить пожар, пока он не разгорелся. И такая победа, бескровная и тихая, была порой важнее любой победы в бою.

Глава 21. Встреча в Переяславе

Покинув Любеч, отряд еще несколько дней шел вниз по Днепру. Река становилась все шире и полноводнее. Берега менялись, леса отступали, уступая место заливным лугам и редким, но богатым на вид селениям. Это были земли Переяславского княжества, одного из столпов Руси.

Вскоре на горизонте показались не просто деревянные стены, а мощные земляные валы, увенчанные рублеными башнями. Над ними возвышались купола каменных церквей, сверкавшие на солнце. Это был Переяславль-Русский, большой и богатый город, южный форпост, принявший на себя не один удар степняков.

Причалив к пристани, Ратибор сразу почувствовал разницу. Если Любеч был шумным торговым городом, то Переяславль был, прежде всего, военной крепостью. Воздух здесь был пропитан дисциплиной. По улицам ходили строевые дружины, а на стенах денно и нощно несли службу часовые.

Оставив отряд на попечение Ставра, которому он теперь доверял гораздо больше, Ратибор, взяв с собой только знаменосца с княжеским стягом и двух воинов для свиты, направился в детинец, к палатам местного воеводы.

Их остановила стража у ворот, но стяг киевского князя и княжеское корзно на плечах Ратибора были лучшим пропуском. Их провели через несколько дворов в большую гридницу, где за столом, заваленным свитками и картами, сидел воевода Борислав.

Это был человек лет пятидесяти, сухой, поджарый, с седой, аккуратно подстриженной бородой и пронзительными, умными глазами. Он не был похож ни на хмельных киевских бояр, ни на грубых вояк вроде Ставра. В нем чувствовалась порода и власть, закаленная не в кабацких драках, а в больших битвах и сложных политических интригах. На его лице виднелся длинный, тонкий шрам, пересекавший бровь – память о половецкой сабле.

– Воевода Борислав? – спросил Ратибор, склоняя голову. – Я Ратибор, дружинник князя Всеволода. У меня послание от него.

Борислав медленно поднял голову, его взгляд был острым и оценивающим. Он не спеша оглядел Ратибора с ног до головы, отмечая и молодость, и дорогую одежду, и уверенную осанку.

– Слушаю тебя, дружинник.

Ратибор достал из-за пазухи вощеный тубус с княжеской печатью и протянул его воеводе. Борислав аккуратно сломал печать и развернул пергамент. Он читал долго, в полной тишине, и по мере чтения его суровое лицо менялось. Брови сошлись на переносице, потом уголки губ чуть дрогнули.

Дочитав, он отложил грамоту и посмотрел на Ратибора уже совсем другим взглядом. Не как на юнца, а как на человека, посвященного в важное государственное дело.

– Великое дело затеял князь, – сказал он задумчиво. – Рискованное. Хазары не простят нам такой занозы у себя под боком. Укрепить Белую Вежу – значит бросить им перчатку. А вести такой отряд, да еще с семьями… – он покачал головой. – На это нужна либо великая отвага, либо великая глупость. Надеюсь, в твоем случае, это первое.

– Я исполняю приказ, воевода, – просто ответил Ратибор.

– Приказ можно исполнять по-разному, – усмехнулся Борислав. – Я вижу, ты уже прошел немалый путь. Долго идете?

– Почитай, третий седьмица пошла.

– И как Днепр? Спокоен?

– Не всегда, – Ратибор не стал вдаваться в подробности, но его тон сказал о многом.

Борислав все понял. Он встал, подошел к Ратибору и положил ему руку на плечо.

– В грамоте князь просит оказать тебе всяческое содействие. И я его окажу. Что тебе нужно?

– Моим людям нужен отдых. Ладьям – мелкий ремонт. А нам – свежее мясо, зерно и соль. И еще… мне нужны стрелы. Как можно больше.

– Будет сделано, – твердо сказал Борислав. – Располагайтесь у Малых ворот. Я велю выделить вам место и припасы. Мои люди помогут с починкой. А что до стрел – возьмешь, сколько сможешь увезти. У нас этого добра хватает. Мы тут не в шахматы со степью играем.

Он отошел к столу и налил в две серебряные чаши вина.

– Выпей со мной, Ратибор. Ты теперь не просто дружинник. Ты – рука князя на дальнем рубеже. Твой поход – это не просто переселение. Это – политика. Большая и кровавая.

Ратибор принял чашу. Вино было терпким и крепким.

Прием в Переяславе был для него поворотным моментом. Здесь его впервые приняли не как "княжьего любимчика", а как равного, как воеводу, выполняющего важную государственную миссию. Уважение Борислава, человека, чье имя гремело по всему южному пограничью, значило для него больше, чем любая похвала киевского князя.

Это придало ему сил и уверенности. Его поход обрел новый смысл. Это было не просто спасение кучки "лишних" людей. Это был длинный клинок, который Киев вонзал в самое сердце степи. И он, Ратибор, был острием этого клинка. И он не должен был сломаться.

Глава 22. Тень на Воде

Два дня в Переяславе пролетели незаметно. Отряд отдохнул, окреп и пополнил запасы. Воевода Борислав сдержал свое слово: ладьи были осмотрены и проконопачены, трюмы загружены мешками с зерном, солью и копченым мясом. Колчаны ломились от новых стрел с гранеными наконечниками, способными пробить кожаный доспех. Прощаясь, Борислав крепко пожал Ратибору руку.

– Дальше начинаются дикие земли, – сказал он напутственно. – До Олешья городов больше не будет. Только редкие рыбацкие деревни и степь. Ухо держи востро. Удачи тебе, воевода. Она тебе понадобится.

Подгоняемый попутным ветром, отряд покинул гостеприимный город. Настроение у людей было приподнятое. После оказанного им почета, после сытной еды и спокойного сна, они почувствовали себя не просто беглецами, а важной миссией, настоящей княжеской силой.

Весла мерно били по воде, ладьи шли ровным, уверенным строем. Но к полудню Ратибор начал ощущать смутное беспокойство. Ему казалось, что за ними наблюдают. Он обернулся. Далеко позади, почти на самом горизонте, он заметил крошечную темную точку. Она была слишком далеко, чтобы разобрать детали, но было ясно – это лодка.

Он не придал этому значения. Днепр был оживленной артерией. Мало ли кто мог плыть следом? Но спустя час точка не исчезла. Она не приближалась, но и не отставала, упорно держась на том же расстоянии.

– Ставр, посмотри, – тихо сказал Ратибор.

Старый гридень приложил ладонь козырьком к своему единственному глазу, долго и пристально вглядываясь вдаль.

– Вижу, – наконец сказал он. – Одна. Маленькая. Либо рыбак, либо… тот, кто не хочет, чтобы его заметили.

– Она держится на одном расстоянии. Это странно.

– Хуже, чем странно, – проворчал Ставр. – Это подозрительно. Рыбак бы уже отстал или свернул к берегу. А этот висит на хвосте, как репей на собаке.

Напряжение начало возвращаться. Ратибор приказал немного сбавить ход. Точка на горизонте тоже замедлилась. Он приказал ускорить – лодка тоже прибавила скорости, сохраняя дистанцию. Сомнений не оставалось: за ними следили.

– Кто это может быть? – спросил Милослав, услышавший их разговор.

– Кто угодно, – мрачно ответил Ставр. – Разведчик бродников. Или печенежский дозор. Или просто тать, высматривающий, чем мы богаты. В любом случае, ничего хорошего это не сулит. Он сейчас нас посчитает, посмотрит, сколько у нас воинов, сколько женщин, а потом пошлет весть своим.

– Мы должны ее догнать, – решил Ратибор.

Он приказал головной ладье, самой быстрой и легкой, развернуться и идти на перехват. Восемнадцать мощных гребцов, лучшие воины, навалились на весла. Струг, словно хищная щука, рванулся назад, рассекая волны.

Но таинственная лодка, казалось, только этого и ждала. Как только они развернулись, она молниеносно скользнула в узкую протоку, скрытую в стене прибрежного камыша, и исчезла.

Погоня была бессмысленной. Ратибор понимал, что в лабиринте речных проток они, на своих тяжелых ладьях, будут беспомощны против маленькой, юркой долбленки, знающей все мели и проходы.

Они вернулись к остальному отряду.

– Ушел, – коротко бросил Ратибор.

День был ясным и солнечным, но на душе у всех стало пасмурно. Чувство безопасности, обретенное в Переяславе, испарилось. Они снова были одни в диком, враждебном мире. И теперь они знали, что они не одни. За ними идет тень. Тень, которая наблюдает, выжидает и, возможно, готовит удар.

Вечером, когда разбили лагерь, Ратибор удвоил караулы. Разговоры у костров были тихими и тревожными. Все понимали, что значит эта таинственная лодка. Это было предупреждение. Спокойный этап их путешествия закончился. Впереди их ждал враг. Невидимый, но упорный. И теперь каждый шорох в камышах, каждый всплеск воды в темноте заставлял сердца сжиматься в тревожном ожидании.

Глава 23. Засада Бродников

Тревога, поселившаяся в лагере, не отпускала всю ночь. Костры горели ярче обычного, часовые всматривались в темноту с удвоенным вниманием. Ратибор почти не спал, прислушиваясь к каждому звуку, но ночь была обманчиво тихой. Таинственная лодка больше не появлялась. К полуночи, когда усталость взяла свое, лагерь наконец погрузился в беспокойный сон.

Они напали в самый темный, предутренний час.

Не было ни боевого клича, ни свиста стрел. Они появились из воды и прибрежных зарослей, как призраки. Бесшумные, темные фигуры, скользившие в тени. Это были не печенеги в своих островерхих шапках. На их лицах, грубо вымазанных грязью и сажей, были те же славянские черты. В их руках были те же топоры и короткие мечи. Это были бродники. Свои. И от этого их нападение было вдвойне страшнее.

Первым погиб часовой у самой воды. Ему не дали даже вскрикнуть – короткий, точный удар ножа в спину, и он беззвучно рухнул на песок.

Атака была стремительной и яростной. Бродники не собирались вступать в долгий бой. Их целью был хаос, паника и грабеж. Они неслись к кострам, опрокидывая котлы с едой, рубя веревки палаток, чтобы те обрушились на спящих внутри.

Лагерь взорвался криками. Но это были не боевые кличи, а панические вопли разбуженных женщин и плач детей. Мужчины, выхватив спросонья оружие, спросонья же и пытались понять, откуда пришла смерть.

Ратибор очнулся от дикого визга и рева Ставра рядом: "К оружию! Просыпайтесь, скоты!". Он выкатился из-под своего плаща, выхватывая меч. Прямо на него неслась бородатая фигура с занесенным топором. Ратибор, действуя на чистых инстинктах, выставил вперед щит. Топор с глухим стуком впился в дерево. Не теряя ни мгновения, Ратибор нанес короткий, колющий удар мечом снизу вверх.

Лезвие вошло в незащищенный живот нападавшего с тошнотворным, влажным хрустом. Бородач захрипел, его глаза расширились от удивления и боли, и он осел на землю, зажимая руками рану, из которой хлестала горячая кровь.

Вокруг царил ад. В неверном свете догорающих костров мелькали тени. Слышался лязг стали, глухие удары, предсмертные хрипы и яростная ругань. Несколько бродников прорвались к ладьям, пытаясь перерезать швартовы и угнать одну из них вместе со всем скарбом.

– К лодкам! – прорычал Ратибор, отбрасывая ногой тело убитого им врага.

Он и еще несколько очнувшихся дружинников бросились наперерез. Милослав, вооруженный своим огромным кузнечным молотом, был похож на разъяренного медведя. Он не рубил, а крушил. Один удар его молота обрушился на голову бродника, и та лопнула, как перезрелый арбуз, обрызгав песок мозгами и осколками черепа.

Но паника была главным оружием нападавших. Женщины и дети сбились в визжащую кучу в центре лагеря. Один из бродников схватил старшего сына Милослава, Светорада, приставив к его горлу нож.

– Бросай оружие, или зарежу щенка! – прорычал он.

Милослав замер, его лицо исказилось от ужаса и ярости. Он был готов отдать все, что угодно.

Но в этот момент сзади раздался сухой, трескучий звук. Это была Зоряна. В ее руке была простая праща, которую она раскрутила с неимоверной скоростью. Камень, размером с голубиное яйцо, с силой ударил бродника точно в висок. Тот охнул, его хватка ослабла, и он рухнул на землю, как подкошенный. Любава тут же кинулась к сыну, утаскивая его в безопасное место.

Бой был коротким, но невероятно жестоким. Дружинники Ратибора, придя в себя, начали теснить нападавших. Они были лучше организованы и дрались не за добычу, а за свои семьи, за свою жизнь. Это придавало им ярости.

Бродники, поняв, что молниеносный налет провалился и они столкнулись с ожесточенным сопротивлением, начали отступать. Они не собирались умирать здесь. Скользнув обратно к воде, они запрыгнули в свои притаившиеся в камышах лодки-долбленки и растворились в темноте так же быстро, как и появились.

Все стихло. Остался лишь плач детей и стоны раненых. Воздух был пропитан запахом пота, крови и смерти. Ратибор стоял, тяжело дыша, сжимая в руке меч, с которого стекала кровь. Его руки дрожали от пережитого адреналина.

Лагерь был спасен. Но цена была высока. Двое его воинов лежали мертвыми, еще пятеро были ранены. И почти на каждого жителя лагеря теперь смотрели мертвые глаза убитых бродников – их соплеменников, русичей, ставших дикими зверями. Это была их первая настоящая кровь в походе. И она была самой горькой.

Глава 24. Первый Убитый

Время сжалось, а потом и вовсе остановилось. Для Ратибора вся битва, весь хаос ночного нападения свелся к нескольким мгновениям, выжженным в его памяти огнем.

Вот он катится по земле, уходя от сна. Вот рев Ставра, вырвавший его из объятий дремы. Вот темная, бородатая фигура, несущаяся на него из мрака – не дух, не леший, а человек из плоти и крови, чьи глаза горят животной яростью. В этих глазах не было ничего, кроме желания убить.

Инстинкт. Все решили доли секунды, чистый, незамутненный мыслью животный инстинкт, вбитый в его тело сотнями часов тренировок на княжеском дворе. Щит вверх. Принять удар. Тело само, без приказа, скручивается в пружину, и рука с мечом выстреливает вперед и вверх.

Он не целился. Он просто бил. Бил в темную массу, которая хотела его смерти.

А потом было это чувство. Ощущение, которое он не забудет до конца своих дней.

Меч вошел в тело не так, как в соломенное чучело или деревянный щит. Лезвие встретило сопротивление – сначала плотной ткани, потом упругой кожи, а затем прошло сквозь что-то мягкое, податливое, с отвратительным, влажным хрустом. Словно нож мясника вошел в тушу парного мяса. От этого ощущения, переданного через рукоять в его ладонь, по всему телу Ратибора прошла волна тошноты.

Он убивал до этого. На охоте. Зверя. Но это было совсем другое. Он только что проткнул насквозь живого, дышащего человека.

Человек захрипел. Этот звук – не крик боли, а булькающий, предсмертный хрип, когда воздух смешивается с кровью в пробитых легких, – навсегда застрял у Ратибора в ушах. Ратибор выдернул меч. Раздался мокрый, чмокающий звук. Горячая, липкая жидкость хлынула ему на руку. Он не сразу понял, что это кровь. Она была теплой, почти горячей. Как живая.

Враг упал к его ногам. Глаза бородача, еще мгновение назад горевшие яростью, теперь смотрели в ночное небо с выражением детского удивления. Рот был приоткрыт, и из него тоже текла кровь. Он еще дышал, коротко, судорожно, как выброшенная на берег рыба. Потом его тело вздрогнуло в последний раз и обмякло. И все. Жизнь ушла. Осталась лишь пустая оболочка, которая очень быстро начала остывать.

Ратибор стоял над ним, не в силах пошевелиться. Адреналин, заставлявший его сердце биться как боевой бубен, начал отступать, сменяясь ледяным, всепоглощающим шоком. Руки его дрожали так, что меч стучал по краю щита. В ушах звенело. Запахи вокруг – озон после схватки, медь пролитой крови, смрад испражнений, которые непроизвольно покинули тело убитого в момент смерти, – все это обрушилось на него, вызывая приступ рвоты.

Он отвернулся и согнулся пополам, и его вырвало желчью и остатками ужина. Его трясло. Это была не слава и не доблесть, о которых пели в былинах. Это была грязная, кровавая, вонючая работа. Он, Ратибор, сын боярский, княжий дружинник, только что отнял человеческую жизнь. Выпустил ее из тела, как выпускают воздух из меха. И обратного пути не было. На его руках, на его мече, на его душе теперь была кровь. Первая.

– Воевода! Ты ранен? – подбежал к нему один из дружинников.

Ратибор только помотал головой, не в силах говорить. Он выпрямился, вытер рот тыльной стороной ладони, на которой уже засыхала чужая кровь.

Вокруг продолжался бой, но он его не слышал. Он смотрел на свои руки. На свой меч. Они больше не были его. Они принадлежали воину. Убийце. Он переступил черту. Ту самую, которая отделяет мальчика, играющего в войну, от мужчины, который ее ведет.

И вместе с ужасом и отвращением, где-то в самой глубине его души, начало зарождаться новое, страшное чувство. Чувство силы. Он выжил. Тот, другой, хотел его убить, но он оказался быстрее. Сильнее. Он смог. Он убил и остался стоять на ногах.

Это была его инициация. Крещение кровью. Горькое, страшное, но необходимое. Романтический флер похода окончательно слетел с него, как сгоревшая кожа. Он больше не был "надеждой князя". Он был хищником, который только что почувствовал вкус крови. И он ненавидел себя за это. И в то же время понимал, что только это чувство поможет ему и его людям выжить в этом диком, беспощадном мире.

Глава 25. Пленники

Когда рассеялся боевой угар и забрезжил рассвет, перед отрядом предстала полная картина ночной бойни. На песке лежали тела – семеро убитых бродников и двое павших дружинников Ратибора. Их молча отнесли в сторону и накрыли плащами. Но это были не все итоги схватки.

В стороне, под охраной нескольких воинов, на коленях стояли трое. Это были бродники, которых удалось взять живыми. Один был ранен в плечо, и его лицо было искажено от боли. Двое других были целы, но смотрели на своих победителей с волчьей ненавистью и затаенным страхом. Руки их были крепко связаны за спиной.

Весь лагерь собрался вокруг них. Но на этот раз в глазах людей не было ни страха, ни жалости. Была только холодная, тихая ярость. Эти люди, их соплеменники, только что пытались их убить, ограбить, похитить их детей.

Возник вопрос, тяжелый и неумолимый, как камень: что с ними делать?

– В петлю их, собак! – выкрикнул Ждан, чьего лучшего друга убили в этой схватке. Его лицо было багровым от гнева. – Всех троих! Чтобы другим неповадно было!

Его поддержал одобрительный гул. Женщины, чьи дети еще не отошли от ночного ужаса, смотрели на пленных с нескрываемым отвращением.

– Казнить! – кричали они. – Смерть разбойникам!

Ратибор молчал, глядя на пленников. Ему было легче убить в пылу боя, защищая свою жизнь. Но хладнокровно приказать повесить безоружных, связанных людей… это было совсем другое. Это был не бой. Это была казнь. Правосудие. Но кто он такой, чтобы вершить его здесь, на диком берегу Днепра?

– Может, допросить их сначала? – предложил Милослав. – Узнать, где их логово, кто их главарь.

– А что потом? – спросил Ставр, его единственный глаз внимательно изучал Ратибора. – Отпустим их, чтобы они привели за собой всю ватагу?

– Нет… не отпускать, конечно, – смутился кузнец.

Дилемма была очевидна. Отпустить их – значило подписать себе смертный приговор. Они бы вернулись с подкреплением, и следующая атака была бы куда более подготовленной. Убить их всех… рука не поднималась. Они были разбойниками, убийцами, но они были русичами.

Пленники молчали, но в их глазах метались разные чувства. Раненый смотрел с мольбой, ожидая быстрой смерти, чтобы прекратить мучения. Двое других – с упрямым вызовом.

Один из них, кривоносый, с вытатуированной на шее кривой руной, вдруг сплюнул кровью на песок.

– Чего ждете, княжеские выкормыши? – прохрипел он. – Думаете, мы каяться будем? Жизнь такая. Либо ты, либо тебя. Сегодня вы нас, завтра – мы вас. Вешайте, и дело с концом.

Эта дерзость всколыхнула новую волну гнева в толпе.

Ратибор поднял руку, призывая к тишине. Он подошел к кривоносому.

– Как тебя звать?

– А тебе какое дело? Смертником меня звать.

– У каждого смертника есть имя, – спокойно сказал Ратибор. – Я Ратибор. А ты?

Пленник помедлил, но что-то во взгляде воеводы заставило его ответить.

– Влас.

– Почему ты пошел в бродники, Влас? У тебя была деревня? Семья?

Влас криво усмехнулся.

– Была. Пока твой князь данью не обложил такой, что и штаны последние пришлось отдать. А потом пришел боярский тиун и за долги выгнал с земли. Жена с дочкой с голоду померли. А я ушел на реку. Здесь хотя бы сыт бываешь. И никто не указывает, как тебе жить.

В его голосе прозвучала такая застарелая, горькая обида, что гул толпы немного поутих. История Власа, пусть и рассказанная разбойником, была знакома многим.

Моральная дилемма стала еще сложнее. Перед ними были не просто чудовища. Это были люди, сломленные жизнью, доведенные до отчаяния несправедливостью той самой власти, которой служил Ратибор.

Он отошел от них, чувствуя на себе взгляды всего отряда. Все ждали его решения. От этого решения зависело не только будущее пленных, но и то, каким лидером он станет в глазах своих людей. Станет ли он безжалостным карателем, как требовал Ждан? Или проявит милосердие, рискуя всем отрядом?

Он посмотрел на два тела, накрытые плащами. Его люди. Убитые такими же, как Влас. А потом посмотрел на испуганное лицо маленького Годимира, который жался к отцу. И решение пришло. Жестокое, прагматичное, но, как ему казалось, единственно верное в этом проклятом мире.

Ему придется стать судьей.

Глава 26. Суд Ратибора

Рассветное солнце окрасило реку в кроваво-красный цвет. Ратибор стоял перед своим отрядом. Молчание было тяжелым, наполненным ожиданием. Трое пленных бродников стояли на коленях, их судьба висела на волоске.

– Я слушал вас, – начал Ратибор, его голос звучал ровно и твердо. – Слушал жаждущих мести. Слушал тех, кто говорит о милосердии. Но мы не в Киеве, где есть княжий суд. Мы здесь одни. И наш суд будет быстрым. Ибо нам нужно идти дальше.

Он обвел взглядом пленных. Его взгляд остановился на Власе, дерзком и кривоносом.

– Ты, Влас. Ты говорил, что у тебя была семья, что тебя обидела власть. Это горькая правда, и таких, как ты, много. Но твое горе не дало тебе права грабить и убивать других, таких же обездоленных. Вчера ночью ты пришел сюда не искать правды. Ты пришел убивать наших детей и насиловать наших жен ради мешка зерна.

Ратибор указал мечом на два тела, накрытые плащами.

– Их убили твои люди. Возможно, ты сам. Я видел, как один из вас держал нож у горла ребенка. Это не бой. Это не защита. Это – подлость.

Он шагнул ближе.

– Я вижу на твоей руке татуировку. Знак Семипалого. Ты не просто бродник. Ты один из его атаманов. Ты вел этих людей. И кровь моих воинов – на твоих руках.

Влас смотрел на него исподлобья, но молчал. Он понял, что его участь решена.

– За убийство и разбой по закону Русской Правды положена смерть, – произнес Ратибор, и его слова упали в тишину, как камни. – Ты, Влас, как зачинщик и убийца, умрешь.

Ждан и его сторонники одобрительно загудели.

– Но, – продолжил Ратибор, поднимая руку, – я не дам тебе легкой смерти в петле. Ты умрешь как воин, которого ты так и не смог в себе сберечь. Ставр! Дай ему меч.

Ставр опешил на мгновение, но, уловив замысел воеводы, хищно улыбнулся. Он подошел к Власу, разрезал путы на его руках и вложил ему в ладонь старый, зазубренный меч.

– Сражайся, Влас, – сказал Ратибор. – Я даю тебе шанс умереть с оружием в руках. Защищай свою жизнь.

Это был не поединок чести. Это была публичная казнь, облеченная в форму боя. Влас, размяв затекшие руки, посмотрел на Ратибора, потом на стену щитов вокруг, и понял, что у него нет выбора. Он был один против всех. Но умереть в бою было лучше, чем в петле. Он издал яростный рев и бросился на Ратибора.

Бой был коротким. Влас был силен и отчаян, но Ратибор был быстрее, техничнее и, главное, холоднее. Он парировал два яростных удара, а потом, улучив момент, когда бродник раскрылся, нанес один-единственный, точный и смертельный удар прямо в сердце. Влас рухнул замертво.

Казнь свершилась.

Ратибор повернулся к оставшимся двум пленникам. Они дрожали, глядя на тело своего атамана, ожидая той же участи. Один был совсем молодой парень, не старше самого Ратибора, другой – тот, что был ранен в плечо.

– А теперь вы, – сказал Ратибор. – Вы пришли сюда как шакалы. И заслуживаете умереть как шакалы. Я мог бы повесить вас на этой же иве. И был бы прав.

Он сделал паузу, давая им в полной мере ощутить ледяное дыхание смерти.

– Но я дам вам выбор. Такого выбора вам не дал ни ваш атаман, ни киевский тиун. Вы можете умереть прямо сейчас. Или…

Он обвел взглядом свой поредевший отряд.

– Или вы можете жить. Но ваша жизнь больше не будет принадлежать вам. Вы пойдете с нами. В Белую Вежу. Вы будете грести на веслах до тех пор, пока с ваших рук не сойдет кожа. Вы будете выполнять самую грязную работу. Вы будете есть последними. А в бою вы будете стоять в первом ряду. Вы будете искупать свою вину кровью. Чужой. А если понадобится – своей. Если вы переживете этот поход и докажете, что в вас осталось хоть что-то от русича, а не от речного вурдалака, – вы получите свою землю и свою свободу. Если же вы попытаетесь сбежать или предать – я убью вас на месте, без суда. Выбирайте.

Пленники смотрели на него, не веря своим ушам. Шанс. Им давали шанс.

Раненый бродник первым рухнул на колени.

– Я пойду с тобой, воевода, – прохрипел он. – Я… я буду служить…

Молодой парень, помедлив секунду, сделал то же самое.

Решение было принято. Ратибор показал себя не только как безжалостный каратель, но и как мудрый вождь. Он не только свершил правосудие, но и пополнил свой отряд двумя парами крепких рук.

Ждан и другие жаждущие крови были недовольны, но большинство молча одобрили решение воеводы. Они увидели в нем не просто силу, но и справедливость. Справедливость жестокую, прагматичную, но дающую надежду. То, чего им всем так не хватало в старой жизни.

Тела убитых бродников, включая Власа, без почестей сбросили в быструю воду Днепра. Своих же павших воинов похоронили с почестями, насыпав над ними небольшой курган. А двое бывших разбойников, переодетые в простую одежду, уже сидели на веслах, гребя под надзором суровых дружинников. Суд Ратибора окончился. Поход продолжался.

Глава 27. Новые Люди

Снова в пути. Снова мерный скрип уключин и плеск весел. Но атмосфера в отряде изменилась. Суд Ратибора оставил глубокий след в душах людей. А присутствие двух бывших бродников вносило в эту атмосферу постоянное, фоновое напряжение.

Их звали Рогволод и Микула. Рогволод был тем, кого ранили в плечо – угрюмый, немногословный мужчина лет тридцати, с тяжелым взглядом и шрамом через всю щеку. Рану ему перевязала Зоряна, но он все равно морщился от боли при каждом гребке. Микула был молодым, лет девятнадцати, с испуганными, бегающими глазами. Именно он, похоже, и был тем, кто схватил сына Милослава.

Ратибор приказал разместить их на разных ладьях, чтобы они не могли сговориться. Их оружие было отобрано. Теперь у них были только весла.

Остальной отряд принял их, как организм принимает занозу: с болью и отторжением. Никто с ними не разговаривал. Когда наступало время трапезы, им бросали их долю еды – кусок хлеба и вяленой рыбы – как собакам, и они ели в стороне, под презрительными и ненавидящими взглядами. Особенно тяжело им приходилось под взглядом Ждана, который, казалось, только и ждал повода, чтобы прикончить их.

Любава каждый раз, когда Микула смотрел в ее сторону, инстинктивно прижимала к себе сыновей, и молодой парень съеживался под ее взглядом, полным материнской ненависти.

Вечером, на стоянке, когда пришло время выполнять грязную работу, Ставр взял на себя роль их надсмотрщика. Его единственный глаз не выражал ни ненависти, ни злости – только холодное, утилитарное презрение.

– Ну что, воины, – прохрипел он, подойдя к ним. – Отдыхать будете в могиле. А пока вы живы, будете полезны.

Он ткнул пальцем в сторону отхожего места, которое устраивали на приличном расстоянии от лагеря.

– Видите яму? Она недостаточно глубока. Копать. Пока я не скажу, что хватит.

Затем он указал на котлы, покрытые жирной, застывшей сажей после ужина.

– Потом вычистите это. Песком, до блеска. Чтобы я мог в них свое кривое отражение увидеть.

И наконец, он подвел их к месту, где лежали накрытые тела их убитых товарищей.

– А когда закончите, возьмете вон те два трупа и отнесете подальше в лес. На съедение волкам. Со своими вы прощаться не захотели, так хоть порядок за ними приберите.

Это было предельное унижение. Выполнять самую черную работу и хоронить своих же подельников, как падаль.

Рогволод молча стиснул зубы и, взяв лопату, пошел к яме. В каждом его движении сквозила подавленная ярость. Он подчинялся, но не покорился. Микула же, казалось, был сломлен. Он всхлипывал, размазывая по лицу грязь и слезы, но тоже взял лопату.

Ставр стоял над ними, опершись на копье, и молча наблюдал. Он не кричал, не подгонял. Его молчаливое, неусыпное присутствие давило сильнее любой плети.

Ратибор видел это, но не вмешивался. Он понимал, что Ставр делает это не из чистой жестокости. Это была часть их "перековки". Их нужно было сломать. Унизить до предела. Выбить из них всю бродническую спесь, все воспоминания о вольной, разбойничьей жизни. Только опустившись на самое дно, они смогут начать подниматься, но уже другими людьми. Людьми Ратибора.

Поздно вечером, когда вся работа была сделана, Рогволод и Микула рухнули на землю у самого края лагеря, подальше от костров. Они были грязные, измотанные физически и морально. К ним подошел Ратибор. Он молча протянул им по фляге с водой и по куску хлеба.

Микула схватил еду жадно, как изголодавшийся щенок.

Рогволод же посмотрел на воеводу долгим, тяжелым взглядом.

– Зачем, воевода? – тихо спросил он. – Проще было убить.

– Убить проще всего, – так же тихо ответил Ратибор, присаживаясь перед ним на корточки. – Я видел в бою, как ты дерешься. Ты хороший воин. Просто твою силу направили не в то русло. Я не знаю, получится ли из вас сделать людей. Может, вы сбежите при первой возможности. Может, предадите. А может, и нет. Я дал вам шанс. А что вы с ним сделаете – ваше дело. Но помни одно: второго шанса не будет.

Он встал и ушел, оставив их наедине со своими мыслями, своей болью и этим крошечным, едва тлеющим угольком надежды, который он им бросил.

Новые люди были в отряде. И никто не знал, станут ли они его силой или его погибелью.

Глава 28. Дикое Поле

Они шли уже почти месяц. Постепенно, почти незаметно, мир вокруг них начал меняться.

Сначала леса по берегам поредели. Могучие сосновые боры и тенистые дубравы сменились редкими перелесками, рощами кривых, низкорослых берез и осин. Потом исчезли и они. Правый, высокий берег Днепра все еще был покрыт зеленью, но левый, низменный, начал расползаться вширь, превращаясь в бесконечную, плоскую равнину.

Однажды утром они проснулись и увидели, что леса больше нет. Совсем.

Куда ни кинь взгляд, до самого горизонта расстилалась степь. Дикое Поле. Ковыль, высокий, по пояс человеку, качался под ветром, как седые волны бескрайнего сухопутного моря. Воздух изменился. Он больше не пах влажной землей и прелой листвой. Теперь он был сухим, горьковатым, пропитанным запахами полыни, чабреца и пыли.

Для людей, выросших в лесной зоне, это зрелище было одновременно и величественным, и пугающим.

Пропало чувство уюта, защищенности, которое давали деревья. Теперь над ними было только огромное, высокое небо, а вокруг – бескрайнее, открытое пространство. Они были как на ладони. Каждый их шаг, каждый дымок от костра был виден за десятки верст.

Изменились и звуки. Вместо пения птиц и шелеста листвы теперь слышался только непрекращающийся свист ветра в траве и пронзительные крики степных орлов, паривших высоко в небе. Эти орлы провожали их взглядом, словно высматривая падаль.

Чувство угрозы стало другим. В лесу опасность таилась в тени, за каждым деревом, в каждом омуте. Она была близкой, почти осязаемой. Здесь же угроза была разлита в самом воздухе. Она была в безграничном пространстве, в невозможности спрятаться, в осознании того, что из-за любого холма, из любой балки в любой момент может появиться конный отряд – и бежать будет некуда.

– Вот оно, царство печенегов, – проговорил Ставр, щуря свой глаз на горизонт. – Здесь они хозяева. Конь для них – что для нас ладья. Мы для них – медлительные черепахи.

Женщины стали кучнее сбиваться в центре ладей, инстинктивно ища защиты. Даже дети притихли, подавленные этим огромным, молчаливым пространством. Теперь они плыли не по реке, текущей сквозь лес, а по синей вене, прорезавшей тело огромного, дремлющего хищника.

Ночевки стали еще более тревожными. Лагерь разбивали прямо на голом песчаном берегу. Не было дров, чтобы развести большой костер. Приходилось обходиться мелкими, чадящими кострами из кизяка и сухого камыша, которые давали мало тепла и света. Ночи здесь были холодными, а небо – невероятно черным и усыпанным яркими, чужими звездами.

Караульные теперь смотрели не только на реку и прибрежные заросли, но и вглубь степи. Каждый силуэт на горизонте, каждый далекий столб пыли заставлял сердца замирать. Однажды они увидели далеко-далеко табун диких лошадей, и весь лагерь схватился за оружие, пока не поняли, что это не всадники.

Напряжение не отпускало ни на минуту. Люди чувствовали себя чужими, беззащитными. Словно они покинули свой мир и вторглись в другой, живущий по иным, жестоким законам. Здесь не было леших и русалок. Духи этого места были иными: духи ветра, духи открытых пространств. И они не привечали чужаков.

Даже река здесь казалась другой. Уже не Славутич, кормилец и поилец. Здесь она была просто дорогой. Опасной дорогой через враждебную, чужую землю, которая смотрела на них молча, равнодушно и ждала, когда они совершат ошибку.

Глава 29. Огни Кочевников

Они разбили лагерь на низком песчаном мысу, вдающемся в реку. С трех сторон их защищала вода, но с четвертой, со стороны степи, они были полностью открыты. Сумерки в Диком Поле наступали иначе, чем в лесу. Небо не темнело, а наливалось густыми, фиолетово-багровыми красками. Горизонт казался бесконечным.

Именно тогда они и увидели их.

Далеко-далеко в степи, там, где земля сливалась с темнеющим небом, зажглись огни. Не один и не два. Десятки крошечных, мерцающих точек, словно на землю упала горсть оранжевых звезд. Они располагались хаотично, покрывая огромное пространство.

– Стойбище, – глухо сказал Ставр, и в его голосе не было и тени сомнения. – Большое стойбище. Печенеги.

Все, кто был на ногах, замерли, глядя на далекие огни. Они были так далеко, что казались безопасными, но само их присутствие меняло все. Хищник, о котором они думали, не дремал. Он был здесь, рядом. Он жил, дышал, жег костры. И, возможно, смотрел в их сторону.

Страх в лагере стал осязаемым. Можно было не бояться того, чего не видишь. Но когда враг обозначал свое присутствие, пусть и за много верст, воображение начинало рисовать самые страшные картины. Конные лавины, тучи стрел, кривые сабли.

– Нас видно, – прошептал Ждан. – Наш костер они видят так же, как мы их.

– Потушить костер! – скомандовал кто-то из дружинников.

– Поздно, дурень, – оборвал его Ставр. – Если они нас уже заметили, потушенный костер скажет им только одно: здесь чужаки, и они боятся. Это лучшее приглашение для их утренних разъездов.

Люди сбились в кучу, их голоса стали тише. Ратибор чувствовал, как паника начинает расползаться по лагерю, как ядовитый туман. Ему нужен был не приказ. Ему нужно было чудо.

Он посмотрел на Зоряну. Ведунья стояла чуть поодаль, на самой границе света от их костра и степной тьмы. Она смотрела не на огни кочевников, а на небо, на звезды, словно читая по ним.

– Они нас еще не видят, – наконец сказала она, не поворачиваясь. – Но могут почуять. Их шаманы слушают ветер. Их злые духи-помощники летают в ночи, ищут добычу. Наш дух, дух чужаков, для них – как запах крови для волка.

– Ты можешь что-то сделать? – спросил Ратибор.

– Могу, – кивнула она. – Я закрою нашу тропу. Сделаю нас невидимыми. Для тех, кто смотрит злыми глазами.

Она не стала просить помощи. Этот ритуал был ее личным делом. Она отошла от лагеря в степь, туда, где уже не было ничьих следов. Она сняла с себя все металлическое – маленький нож, пряжку с пояса. Затем распустила свои длинные, тронутые сединой волосы.

Встав лицом к далеким огням, она начала свой странный обряд. Она не жгла трав и не шептала громких заговоров. Она начала двигаться. Это был не танец, а скорее плавное, медленное кружение на месте. Ее руки чертили в воздухе невидимые знаки, ее тело раскачивалось в такт неслышимой музыке.

Она собирала вокруг себя силы этого места. Она не приказывала им, а вплетала их в свой узор. Она брала дыхание ветра, горький дух полыни, холодный свет далеких звезд, тишину степной ночи. Она сплетала из всего этого невидимый кокон, покрывало, которое должно было укрыть их лагерь от чужих глаз.

Ратибор и остальные наблюдали за ней, затаив дыхание. Это было завораживающее и пугающее зрелище. Казалось, что фигура Зоряны в темноте то исчезает, то появляется снова. Ветер, до этого дувший ровно, начал кружить вокруг нее, поднимая пыль и сухую траву.

Потом она остановилась. Она взяла горсть сухой степной земли, смешала ее со своей слюной и начертила у себя на лбу, на ладонях и на ступнях какие-то символы.

– Все, – сказала она, возвращаясь к костру. Ее лицо было бледным и осунувшимся, ритуал отнял у нее много сил. – Я спрятала нас. Накинула полог морока. Их шаман увидит лишь пустое место. Их духи пролетят мимо. Но это только на одну ночь. Утром, с первым лучом солнца, морок рассеется. Нам нужно уйти отсюда до рассвета.

В ее словах была такая уверенность, что люди поверили. Паника отступила. Вместо нее пришла вера – не в Бога, не в командира, а в древнюю магию этой странной женщины, которая умела говорить с ветром.

Ночь прошла в напряженной тишине. Огни на горизонте продолжали гореть, но теперь они не казались такими угрожающими. Они были за стеной. За невидимой стеной, сотканной из шепота, земли и звезд.

Ратибор поставил часовых, но понимал, что этой ночью их главный страж – не человек с мечом, а хрупкая женщина, спавшая у костра. И он в очередной раз осознал, насколько же сложен и многогранен мир, в который он привел своих людей.

Глава 30. Первый Обстрел

Они ушли за час до рассвета, как и велела Зоряна. Бесшумно, под покровом предутренней мглы, ладьи отчалили от берега и скользнули вниз по течению. Когда солнце первыми лучами коснулось ковыльной степи, они были уже в нескольких верстах от своей ночной стоянки. Огни кочевников погасли.

День обещал быть жарким. Безмолвие степи давило на нервы. Все взгляды были прикованы к берегам. Теперь, после ночного происшествия, каждый куст, каждый холмик казался засадой.

Беда пришла оттуда, откуда ее не ждали. Не из плоского левого берега, а с высокого, правого. Он был покрыт оврагами и редкими зарослями, идеальное место для укрытия.

Это случилось около полудня. Без предупреждения. Без крика.

Т-сс-с-с!

Сухой, змеиный свист пронзил воздух, и рядом с бортом флагманской ладьи взметнулся фонтанчик воды. Еще один. Потом третий.

– Стрелы! – взревел Ставр, и его голос сорвался на хрип. – С правого берега!

В следующую секунду на них обрушился настоящий ливень. Десятки стрел, выпущенных с высокого утеса, летели по крутой траектории, нацеленные не на убийство, а на то, чтобы посеять панику и нанести как можно больший урон.

Начался хаос.

Тук! Тук! Тук! – стрелы с глухим стуком впивались в деревянные борта и палубу. Одна из них пробила мешок с мукой, и в воздух взметнулось белое облако. Женщины завизжали и сбились в кучу, пытаясь прикрыть собой детей. Гребцы инстинктивно вжали головы в плечи, нарушая ритм. Ладьи начали терять строй, их стало разворачивать течением.

Одна из стрел попала в плечо молодому дружиннику. Он вскрикнул не столько от боли, сколько от неожиданности, и выронил весло.

– Навались на весла! Не останавливаться! – кричал Ратибор, пытаясь перекрыть панику.

Но его никто не слушал. Все смотрели наверх, на высокий берег, откуда сыпалась смерть. Там, на самом краю обрыва, мелькали фигурки всадников в островерхих малахаях. Печенеги.

Они не пытались спуститься. Они просто развлекались, поливая беззащитные суда стрелами, как на учениях.

Ратибор понял, что еще минута такой паники – и они станут легкой мишенью. Кого-то убьют, ладьи столкнутся, их вынесет на мель, и тогда их перережут, как овец.

– Щиты! Поднять борта! – закричал он во всю мощь своих легких, и в его голосе прозвучал металл, перекрывший визг и шум.

Воины, пришедшие в себя от команды, очнулись. Они начали действовать. Дружинники выставили вверх свои большие круглые щиты, создавая над головами гребцов подобие черепашьего панциря. Другие поднимали и закрепляли на бортах дополнительные деревянные щиты-фальшборта, которые они везли с собой именно для таких случаев.

Д-дзынь! Тук!

Теперь стрелы глухо стучали по дереву и металлу, не причиняя вреда.

– Грести! – снова прорычал Ратибор. – Ровнее! Мимо утеса! Прорвемся!

Приказ и вид организованной обороны подействовали на остальных. Гребцы, чувствуя себя защищенными, снова навалились на весла. Строй выровнялся. Флотилия, ощетинившаяся щитами, медленно, но неотвратимо, как бронированный зверь, поползла вперед, выходя из зоны обстрела.

Печенеги, видя, что их забава больше не приносит результата, проводили их еще одним, жидким залпом и скрылись за утесом.

Все закончилось так же внезапно, как и началось.

Когда ладьи вышли на безопасное расстояние, Ратибор позволил перевести дух. Щиты были утыканы стрелами, как подушки иголками. Палуба была засыпана щепками. Раненому воину уже перевязывала плечо Зоряна. Рана была неглубокой, стрела лишь прочертила борозду по мышце.

Никто серьезно не пострадал. Но все были напуганы до смерти. Они впервые почувствовали на себе дыхание настоящей степной войны. Внезапной, безжалостной и ведущейся на расстоянии. Это была не схватка лицом к лицу, а хладнокровный расстрел.

Ратибор обвел взглядом свой отряд. Люди были бледны, но паники уже не было. Они смотрели на своего воеводу с новым уважением. Он не растерялся. Он отдал четкие, правильные приказы и спас их.

Но сам Ратибор чувствовал ледяной холодок в животе. Это была лишь проба сил. Разведка боем. Где-то там, в глубине степи, за ними теперь следили не просто одинокие лазутчики, а целый отряд. И они знали, что русичи уязвимы. Первый обстрел они выдержали. Но Ратибор понимал, что это было только начало. Настоящая война еще не началась.

Глава 31. Урок Тактики

Как только они отошли на безопасное расстояние и убедились, что погони нет, Ратибор приказал пристать к низкому левому берегу, чтобы перевести дух и оценить ущерб. Воины вытаскивали из бортов и щитов печенежские стрелы, осматривая их с мрачным любопытством. Женщины успокаивали детей, а Зоряна, закончив с раненым, осматривала пробоины в мешках с мукой. Ущерб был невелик, но урок был жесток.

Ратибор стоял на носу своей ладьи, проигрывая в голове атаку. Он спас людей, отдал правильные приказы. Чувство гордости за собственную выдержку боролось в нем с холодным осознанием их уязвимости.

– Радуешься, воевода? – раздался за спиной знакомый хриплый голос. Ставр подошел и встал рядом, глядя на реку. – Думаешь, хорошо сработал?

– Мы отбились, – сдержанно ответил Ратибор. – Потери – один раненый и несколько мешков муки.

– Потери – один раненый и тридцать ударов сердца, которые мы подарили врагу, – отрезал Ставр. – Тридцать ударов сердца, за которые они могли перебить нас всех. Нам повезло, что это были сопляки, которые просто развлекались. Если бы на том утесе сидел опытный сотник, мы бы сейчас кормили раков на дне.

Ратибор нахмурился, его гордость была уязвлена.

– Что мы сделали не так?

– Все, – просто ответил Ставр. – Ты крикнул: "Щиты! Поднять борта!". И что началось? Балаган. Каждый хватал свой щит, кто-то искал фальшборта, кто-то пытался грести, кто-то просто орал. Мы потеряли строй, потеряли ход. Мы были как оглушенная рыба. Это продолжалось достаточно долго, чтобы они успели дать три залпа. Будь у них луки получше или стрелки поопытнее, этих трех залпов хватило бы.

Он повернулся к Ратибору, и его единственный глаз смотрел сурово, как у строгого учителя.

– Твоя команда была правильной. Но она была одна на всех. А так не бывает. В бою каждый должен знать свое дело еще до того, как командир откроет рот.

Ставр обвел взглядом весь отряд, собравшийся на берегу.

– Собирай всех! У нас будут учения.

Через десять минут флотилия снова была на воде, но не двигалась по течению, а стояла недалеко от берега. Воины и поселенцы с недоумением смотрели на Ратибора и Ставра.

– Отныне у нас новый порядок! – громко объявил Ставр, встав во весь рост на носу ладьи, чтобы его было слышно всем. – Больше никакого стада! Каждый из вас – часть одного тела. И это тело должно двигаться как одно целое.

Следующий час он гонял их до седьмого пота. Это была настоящая военная муштра прямо на воде.

– Я кричу: "Воздух!" – ревел он. – Это значит – атака с берега. Лучники! Все, у кого есть луки, к правому борту! Остальные воины – поднять щиты и фальшборта с той же стороны! Женщины и дети – на дно лодки, в центр! Гребцы на левом борту гребут, на правом – пригибаются, но весел не бросают! Движение не останавливать!

Они пробовали. Снова и снова. "Воздух!". И начиналась суматоха, но уже более осмысленная. Ставр орал, ругался последними словами, не щадя никого.

– Куда ты лезешь со своим щитом, медведь?! – кричал он Милославу. – Твое место – сзади, ты – наш таран! Ждан, твой щит прикрывает не твою башку, а голову гребца перед тобой! Вы – одна стена!

Затем он ввел новую команду.

– Я кричу: "Вода!". Это значит – атака с реки, как было с бродниками. Правый борт гребет, левый – к бою! Крючья и багры наготове! Рубить канаты и руки, которые лезут к нам на борт!

Снова и снова они отрабатывали маневры. Ладьи сходились и расходились. Люди учились двигаться слаженно, не толкаясь, зная свое место. Даже бывшие бродники, Рогволод и Микула, которых поставили на самую тяжелую работу – поднимать и опускать тяжелые фальшборта, – выполняли команды молча и четко.

К концу учений все были мокрые и злые, но паники в глазах уже не было. Появилась осмысленность. Они перестали быть просто толпой в лодках. Они становились боевым подразделением.

Ратибор стоял рядом со Ставром и молча наблюдал. Он не вмешивался. Он учился вместе со всеми. Старый гридень преподавал ему самый важный урок тактики: бой выигрывается не в момент боя, а задолго до него. Он выигрывается муштрой, дисциплиной и четким пониманием каждого своего маневра.

– Теперь понятнее, воевода? – спросил Ставр, когда учения закончились.

– Понятнее, – кивнул Ратибор, и в его голосе не было обиды. Только уважение. – Спасибо, учитель.

Ставр впервые за весь поход почти улыбнулся – одними морщинками у глаза.

– То-то же. А теперь пусть гребут. Впереди у нас самое веселое место на всем Днепре. Пороги. И если они там начнут так же суетиться, нас даже стрелы не понадобятся. Река сама нас сожрет.

Глава 32. Охота на Волка

После обстрела и жестких учений прошло несколько дней. Отряд шел дальше, теперь более собранный и осторожный. Новая тактика отрабатывалась каждый день, и движения людей становились все более слаженными. Однако возникла другая проблема: голод. Нехватка свежего мяса становилась все ощутимее, особенно для детей и раненых. Охота в лесу провалилась, а разорять редкие рыбацкие деревушки, которые могли встретиться на пути, Ратибор не собирался.

– Нам нужна дичь, – сказал он как-то вечером, обращаясь к Ставру и скифу Арианту, который после появления печенегов стал их главным советником по степным делам.

– Степь не лес. Оленя или кабана тут не встретишь, – ответил Ариант, вглядываясь в закатное небо. – Здесь водятся сайгаки, но они быстры, как ветер. Нам их с нашими луками не взять. Есть тарпаны, дикие кони, но это добыча для целого племени, а не для горстки пеших воинов. Остается… волк.

При слове "волк" многие поморщились. Волчье мясо было жестким, с сильным запахом, и многие считали его "нечистым". Но голод был лучшим поваром.

– Его мясо даст нам силы, – продолжал скиф. – А его шкура – тепло. Но охота на волка в степи опасна. Он умен. И он никогда не бывает один.

– У нас нет выбора, – решил Ратибор. – На рассвете идем.

Он выбрал для вылазки небольшую, но самую надежную группу: себя, Ставра с его опытом, Арианта с его чутьем следопыта, Ждана как лучшего лучника, и молчаливого, выносливого Рогволода – бывшего бродника, который своим усердием и силой начал завоевывать толику уважения. Он был силен, знал дикую природу, и Ратибор решил дать ему шанс проявить себя.

На рассвете, когда над степью еще висел холодный туман, пятеро воинов бесшумно покинули лагерь и углубились в Дикое Поле. Они двигались не как охотники на зверя, а как разведчики во вражеском тылу – пригибаясь в высокой траве, перебегая от одной балки к другой.

Ариант вел их. Он не искал следы. Он читал степь. Он замечал примятую траву, едва видные тропы, прислушивался к ветру. Через час он остановился и указал на землю.

– Они были здесь. Этой ночью. Большая стая.

Остальные не видели ничего, кроме обычной травы, но они доверяли скифу. Они пошли по невидимому следу. Охота была долгой и изнурительной. Солнце поднялось высоко, и степь превратилась в раскаленную сковороду. Тишина и однообразие пейзажа действовали на нервы.

Наконец Ариант залег на гребне невысокого холма и жестом подозвал остальных. Ратибор подполз к нему. Внизу, в небольшой лощине у пересохшего ручья, они увидели их. Стая. Около десятка серых, поджарых хищников. Они отдыхали в тени, вывалив языки. В центре лежал их вожак – огромный, матерый зверь с седой холкой и порванным ухом.

– Крупный, – прошептал Ждан, накладывая стрелу на тетиву. – Шкура будет знатная.

– Тихо, – остановил его Ратибор. – Подождем. Они близко. Бить нужно наверняка. Цель – вожак. Убьем его – остальные разбегутся.

Они залегли, выжидая удобного момента. И в этот момент они услышали то, от чего у них застыла кровь в жилах. С востока донесся далекий, но отчетливый конский топот.

– Ложись! – прошипел Ставр.

Все пятеро вжались в землю, в сухую, колючую траву, боясь дышать. Топот приближался. Через несколько минут на гребне соседнего холма показался конный разъезд. Человек двенадцать. Печенеги. Они ехали неторопливо, осматривая свои владения.

Отряд Ратибора замер. Их отделяло от врага не более трех сотен шагов. Если их заметят, им конец. Уйти от конницы в открытой степи было невозможно. Даже волки в лощине притихли, прижали уши и замерли, учуяв всадников.

Печенеги остановились на холме, о чем-то переговариваясь и указывая в сторону реки. Один из них, очевидно, старший, достал из-за пояса плеть и лениво указал ею на лощину. Возможно, он заметил волков и решал, стоит ли развлечься охотой. Для Ратибора и его людей это был самый страшный момент. Если печенеги решат спуститься, они наткнутся прямо на них.

Сердце колотилось в горле. Ратибор сжал рукоять меча, готовясь продать свою жизнь как можно дороже. Рогволод рядом с ним замер, как камень, его лицо было непроницаемо.

Но, видимо, у степняков были дела поважнее. Старший что-то коротко крикнул, и разъезд, развернув коней, поскакал дальше, вдоль реки, скрывшись за следующим холмом.

Прошла минута, другая. Тишина.

– Ушли, – выдохнул Ставр, и по его лицу скатилась капля пота.

Ратибор осторожно приподнял голову. Лощина была пуста. Волки, напуганные появлением всадников, бесшумно растворились в степи. Охота сорвалась.

– Возвращаемся, – тихо скомандовал он.

Они шли назад в полном молчании. Без добычи, но живые. Этот случай показал им со всей ясностью, на какой тонкой нити висела их жизнь. Они были не охотниками в этой степи. Они были дичью. Такой же дичью, как и волки. И на них охотились куда более опасные хищники.

Глава 33. Гроза Перуна

После неудачной охоты и встречи с печенегами отряд шел с удвоенной осторожностью, не рискуя больше покидать спасительную реку. Настроение было подавленным. Бескрайняя степь и постоянное напряжение выматывали.

На третий день небо начало меняться. Утром оно было ясным, но к полудню с юга на горизонте появилась темная, сине-черная полоса. Она росла с пугающей скоростью, пожирая лазурь. Ветер, до этого ленивый и теплый, стих. Наступила зловещая, душная тишина, какая бывает только перед большой грозой.

– Идет, – глухо сказал Ставр, глядя на приближающуюся тучу. – Перун гневается.

– Надо к берегу, – предложил Милослав.

– Поздно, – покачал головой Ратибор. – На берегу нас деревьями поубивает, если они там есть. А в чистом поле молния найдет. На воде безопаснее всего. Если выдержим.

Он отдал приказ: убрать все лишнее с палуб, закрепить груз, проверить уключины. Люди работали быстро и молча. Никто не сомневался в правоте командира. Вид надвигающейся черной стены вызывал первобытный ужас.

И она пришла.

Первым ударил ветер. Не порыв, а сплошной, упругий удар, который заставил ладьи накрениться и сорвал с голов шапки. Река, до этого гладкая, как стекло, мгновенно покрылась белыми барашками волн. Небо потемнело так, что казалось, наступили сумерки.

А потом хлынул ливень. Это был не дождь, а сплошная стена воды, отвесно падающая с небес. Он бил по лицам, по плечам, мгновенно промочив всех до нитки. Видимость упала до нескольких десятков шагов. Ладьи соседнего строя превратились в размытые, качающиеся силуэты.

Грянул первый удар грома. Он не прогремел где-то вдали. Он расколол небо прямо над их головами. Оглушительный треск, от которого заложило уши и, казалось, задрожали кости. Одновременно с ним ослепительная, фиолетовая вспышка молнии на мгновение осветила весь мир, превратив реку в кипящее молоко, а лица людей – в искаженные ужасом белые маски.

Начался настоящий шторм на реке. Ветер нагонял короткую, злую волну. Ладьи, построенные для речного хода, а не для морских бурь, бросало, как щепки. Их то вздымало на гребень волны, то проваливало в водяную яму. Вода перехлестывала через борта, заливая трюмы.

– Вычерпывать! – ревел Ратибор, пытаясь перекричать ветер и грозу.

Женщины и те, кто не был на веслах, схватили ведра и котлы, лихорадочно выплескивая воду за борт. Гребцы, ослепленные дождем, из последних сил пытались удержать ладьи носом к волне, чтобы их не развернуло бортом и не перевернуло.

В этом хаосе стихии человеческие распри и верования смешались и потеряли всякий смысл.

Веремей, книжник-христианин, упав на колени, громко читал молитвы, обращаясь к пророку Илье и Святому Николаю. Рядом с ним, вцепившись в борт побелевшими пальцами, бывший бродник Рогволод шептал древние, языческие слова, обращаясь к Перуну-громовержцу. Любава обнимала своих детей, укрывая их своим телом и просто плакала, зовя на помощь всех богов, которых знала.

Зоряна стояла на носу головной ладьи, вцепившись в резную голову тура. Она не молилась. Ее волосы, мокрые и тяжелые, хлестали ее по лицу. Она смотрела прямо в сердце грозы, в кипящие тучи, и кричала. Но это были не слова, а какой-то протяжный, гортанный зов. Она не просила пощады. Она приветствовала ярость стихии, признавала ее силу, становилась ее частью.

Очередная молния ударила совсем близко, в воду, и воздух наполнился едким запахом озона. Одна из мачт на кормовой ладье не выдержала порыва ветра и с оглушительным треском рухнула, едва не придавив людей.

Страх достиг своего пика. Это было испытание не врагом, которого можно было убить, а безликой, всемогущей силой природы. Перед ней все были равны – воевода и простолюдин, язычник и христианин. Все они были лишь песчинками, застигнутыми бурей.

Ратибор уже не кричал приказов. Он сам, как и все, боролся за жизнь. Он стоял у рулевого весла вместе с рулевым, вдвоем они едва удерживали ладью от разворота. Мышцы горели, дождь сек лицо, а грохот стоял такой, что казалось, мир рушится.

В какой-то момент он поймал взгляд Ставра. Старый гридень, весь мокрый, с прилипшей к лицу бородой, просто усмехнулся ему одними глазами. Во взгляде его не было страха. Только усталое принятие. Такова жизнь, воевода. Сегодня ты бьешь врага, завтра тебя бьет небо. И все, что ты можешь – это держаться.

И этот безмолвный урок придал Ратибору больше сил, чем любой приказ. Он перестал бороться со штормом. Он просто делал то, что должен был делать. Держал руль. Держал ладью. Держал жизнь своих людей в своих руках. Сколько хватит сил.

Глава 34. Рев Порогов

Гроза ушла так же внезапно, как и пришла. Стена дождя сместилась на восток, и через прореху в тучах пробился луч солнца, превратив мокрый мир в сверкающее, умытое царство. Отряд, выживший в объятиях бури, медленно приходил в себя. Люди, обессиленные и продрогшие, лежали на палубах, сидели, привалившись к бортам. Радости не было. Была лишь тупая усталость и облегчение от того, что они все еще живы.

Они дрейфовали вниз по течению, восстанавливая силы, осушая одежду, подсчитывая ущерб. Поломанная мачта, несколько порванных парусов, унесенные за борт ведра и мелкий скарб – цена оказалась не такой уж и высокой.

К вечеру, когда река снова успокоилась, а над степью раскинулся умиротворяющий закат, они начали слышать его.

Сначала это был лишь едва уловимый гул, вибрация, которая шла будто из-под воды. Можно было подумать, что это отголоски недавней грозы. Но гул не стихал. Он медленно, но неуклонно нарастал, становясь все ниже и отчетливее. Это был не рокот грома. Это был постоянный, монотонный, низкий рев. Словно где-то впереди, за поворотом реки, спал и тяжело дышал во сне гигантский, невиданный зверь.

– Что это? – спросил молодой дружинник, с тревогой вглядываясь вперед.

Ратибор посмотрел на Ставра. Лицо старого гридня, обычно непроницаемое, как дубовая кора, изменилось. Он помрачнел, его единственный глаз сузился, а морщины на лбу залегли глубже. Он прислушивался к нарастающему гулу, и в его взгляде читалась не просто осторожность, а застарелая, глубоко сидящая неприязнь.

– Пороги, – выдохнул он, и одно это слово прозвучало, как приговор.

Весь отряд замер. Все слышали о Днепровских порогах. Купцы и воины, ходившие "из варяг в греки", рассказывали о них страшные истории. Девять каменных гряд, перегораживающих реку на протяжении десятков верст. Место, где могучий Днепр превращался в кипящий, ревущий ад.

– Это они, – продолжал Ставр, не отрывая взгляда от горизонта, откуда шел гул. – Великий Ненасытец и его восемь меньших братьев. Готовьтесь, воевода. Все, что было до этого – гроза, бродники, печенеги, – это были детские забавы. Настоящая работа начинается сейчас.

Он отошел от борта и присел, начав проверять крепления на своем щите.

– Разве это не просто быстрое течение и камни? – спросил Ратибор, подойдя к нему. – Мы пойдем осторожно. Проведем ладьи у самого берега.

Ставр невесело усмехнулся.

– "Просто камни"… – прохрипел он. – Ты молод, воевода. Ты не слышал старых былей. Эти пороги – не просто камни, которые набросал здесь Велес в гневе. Это – гнилые зубы в пасти старой ведьмы, что зовется Днепром. Каждая гряда, каждый камень – проклят.

Он поднял на Ратибора свой тяжелый взгляд.

– Варяги называют их по-своему, греки – по-своему. А мы знаем их истинные имена. "Не спи", "Злой", "Волчий". И самый страшный – Ненасытец, который, по слухам, никогда не замерзает, потому что его греют души утопленников, которых он сожрал. Каждый год он берет свою дань – кораблями, товаром, жизнями. И дело не только в воде.

Ставр наклонился ближе, его голос стал тише, почти шепотом.

– Места эти нечистые. Здесь гнездятся злые духи, которых даже лешие и русалки боятся. Здесь вода кипит не только от течения. Она кипит от злобы. На скалах сидят лихие люди, поджидают тех, кто разобьется. А под водой… под водой живет сам Хозяин Порогов. Древний и могучий, как сама река. И он не любит чужаков. Он ненавидит, когда по его спине скребут днищами лодок. Чтобы пройти, с ним нужно договориться. А договариваться он любит только кровью.

Нарастающий рев, казалось, подтверждал его слова. Теперь он был отчетливо слышен всем. Низкий, угрожающий гул, от которого вибрировала палуба и неприятно щекотало в животе. Это был голос самой реки, и в нем не было ничего дружелюбного.

Люди сидели молча, придавленные этим звуком. Надежда и облегчение, пришедшие после грозы, улетучились без следа. Впереди их ждало главное испытание этого пути. Не битва с людьми, где все решал меч и отвага. А битва с самой рекой, с ее каменным хребтом и злой душой. И многие, слушая этот неотвратимый, нарастающий рев, уже понимали, что не все из них увидят спокойную воду за порогами.

Глава 35. Первый Порог "Кодак"

К утру рев стал оглушительным. Они увидели его издалека – первая из девяти смертельных преград. Порог Кодак. Варяги называли его "Эссупи", что означало "Не спи". И название было верным.

Река здесь сужалась, зажатая с обеих сторон высокими гранитными скалами. Вода, до этого плавно несшая их на юг, словно взбесилась. Она не текла, а неслась вперед, вскипая белой пеной и закручиваясь в водовороты. Посреди потока, словно клыки чудовища, из воды торчали огромные, мокрые и черные камни.

При виде этого зрелища даже у самых смелых воинов на лицах отразился страх. Это была стихия в ее самой яростной, неукротимой форме.

– Все по местам! – проревел Ратибор, и его голос едва пробивался сквозь рев воды. – Вспомнить все, чему учил Ставр! Женщин и детей – на дно, в середину! Гребцы, слушать только ритм! Рулевые, глаза – вперед!

Ставр встал на носу флагмана рядом с Ратибором. Он не командовал. Он был лоцманом. Его единственный глаз превратился в узкую щель, он читал воду, выискивая тот единственный, узкий проход между кипящими бурунами и скрытыми под водой камнями.

– Левее бери! – крикнул он рулевому. – Видишь ту струю? За ней – скрытый камень! Обходи!

Флотилия, повинуясь жестам Ратибора, перестроилась. Они шли гуськом, одна ладья за другой, повторяя маневры флагмана.

– Входим! – коротко бросил Ставр.

Как только первая ладья вошла в стремнину, ее подхватило и швырнуло вперед с неимоверной силой. Мир превратился в ревущий, несущийся мимо поток воды и камней. Ладью бросало из стороны в сторону, как щепку. Гребцы, оглушенные ревом, вцепились в весла, пытаясь удержать судно на курсе. Вода заливала борта, брызги летели в лицо, мешая видеть.

Ратибор понял, что отдавать приказы голосом бессмысленно. Он заранее поставил на каждую ладью по сигнальщику с бубном. Сейчас эти бубны задавали бешеный, лихорадочный ритм, и гребцы, подчиняясь ему, как единый механизм, гребли – не для того, чтобы ускориться, а чтобы не потерять управление, чтобы бороться с течением.

Все навыки, полученные в ходе недавних учений, подверглись жесточайшей проверке. Люди действовали на пределе своих сил и возможностей. Вот Милослав, напрягший свою медвежью спину, вместе с двумя другими воинами отталкивается длинным шестом от высунувшейся из воды скалы, едва избегая столкновения. Вот Ждан, забыв про обиды, работает веслом в одном ритме с бывшим бродником Рогволодом. Перед лицом общей смертельной опасности все распри были забыты.

Ратибор стоял на носу, вцепившись в борт, и чувствовал, как оживает под ногами его ладья. Дерево стонало, скрипело, изгибалось под ударами волн, но держало. Рулевые, в чьих руках была жизнь всего судна, вцепились в свои огромные весла, их лица были мокрыми от пота и брызг, а мышцы вздулись от чудовищного напряжения.

Порог казался бесконечным. Несколько раз они проходили в каком-то аршине от острых, как бритва, камней. Один раз ладью развернуло почти поперек течения, и только отчаянные, скоординированные усилия гребцов правого борта позволили выровнять ее за мгновение до того, как ее бы разнесло в щепки о скалу.

И вдруг, так же внезапно, как и началось, все кончилось.

Они вылетели из теснины на спокойную, широкую воду. Рев остался позади, превращаясь в удаляющийся гул. Ладья покачивалась на волнах, а люди сидели на своих местах, тяжело дыша, не в силах пошевелиться. Руки горели, спины ломило, все тело дрожало от пережитого напряжения.

Они сделали это. Они прошли.

Ратибор обернулся. Одна за другой, из кипящего ада Кодака вылетали остальные ладьи. Все семь. Мокрые, потрепанные, но целые.

На одной из них была сломана уключина, на другой – глубокая царапина на борту. Но все были на плаву. И все были живы.

Они причалили к ближайшему островку, чтобы перевести дух. Люди вываливались на берег, некоторые просто падали на песок, другие смеялись нервным, истерическим смехом. Они прошли первый порог. Они выжили.

Но Ставр, глядя на реку, не радовался.

– Это был самый легкий, – сказал он Ратибору, который подошел к нему. – Это была просто разминка. Река дала нам попробовать себя на вкус. Дальше будет только хуже. Восемь раз хуже.

Ратибор посмотрел вперед, туда, где за изгибом реки уже слышался гул следующего порога. Радость от первой победы мгновенно улетучилась, сменившись тяжелым, холодным осознанием. Это было только начало их спуска в ад.

Глава 36. Затонувший Корабль

Отдохнув и приведя в порядок снаряжение, отряд снова двинулся в путь. Уверенности у них поубавилось. После Кодака никто больше не питал иллюзий относительно порогов. Каждый теперь знал, какой бешеной силы и слаженности требует их прохождение.

Река некоторое время была спокойной, словно давая им передышку перед следующим испытанием. Но атмосфера тревоги не рассеивалась. Гул следующего порога, еще далекий, уже висел в воздухе.

Они шли, прижимаясь к правому берегу, где течение было чуть слабее. И именно там, в небольшой, тихой на вид заводи, они увидели его.

Сначала это было похоже на странное скопление бревен, выброшенных на камни. Но, подплыв ближе, они поняли, что это было. Останки корабля.

Это был не славянский струг и не купеческая ладья. Из воды торчал высокий, изогнутый форштевень, увенчанный почерневшей от времени и воды резной головой дракона. Рядом виднелись обломки мачты и куски обшивки, с которых свисали клочья порванного полосатого паруса. По всему было видно, что это был варяжский драккар – быстроходный и грозный боевой корабль, гордость северных мореходов.

Судя по состоянию дерева, он разбился здесь не так давно, возможно, этой весной.

Ратибор приказал пристать к берегу. Он, Ставр и еще несколько воинов сошли на берег и подошли к обломкам. Картина была удручающей. Могучий корабль, построенный для того, чтобы выдерживать шторма северных морей, был разбит в щепки о днепровские камни. Его киль был переломлен, борта разворочены, обнажая ребра шпангоутов, словно скелет огромного, мертвого зверя.

На прибрежных камнях и в воде валялись следы его последнего похода. Сломанные весла, расколотые щиты с выцветшими рунами, пробитый шлем, несколько проржавевших мечей. Но тел не было. Их либо унесло течением, либо обглодали рыбы и раки.

– Вот и вся гордость варяжская, – тихо сказал Ставр, ковыряя носком сапога застрявшую в песке рукоять секиры. – Думали, раз Балтику прошли, то и здесь проскочат. А река нашего брата не любит. Особенно чужаков. Особенно гордых.

Все молчали. Этот затонувший корабль был самым красноречивым напоминанием об опасности. Он был наглядным, материальным доказательством всех страшных историй, которые они слышали. Эти варяги, что плыли на этом драккаре, наверняка были такими же, как те, которых они видели в Любече, – самоуверенными, сильными профессионалами войны. И где они теперь? На дне, вместе со своей добычей и своей славой. Стихия оказалась сильнее их стали и их отваги.

Ратибор представил себе эту картину: крики людей, треск ломающегося дерева, рев воды… Он почувствовал, как по спине пробежал холодок. Их собственные ладьи, по сравнению с этим драккаром, казались скорлупками. Если уж такой корабль не выдержал, то что ждало их?

Милослав подошел и поднял с земли пробитый стальной шлем. Он долго вертел его в руках, оценивая работу неведомого кузнеца.

– Хорошая работа была, – наконец сказал он с уважением. – Крепкий шлем. Да только от речного камня не спас.

Это было мрачное напоминание. О том, что их враг здесь – не человек, которого можно победить лучшим оружием или тактикой. Их враг – сама река, равнодушная и безжалостная.

Рогволод, бывший бродник, подошел к воде и что-то поднял. Это был небольшой кожаный кошель, разбухший и отяжелевший от воды. Он развязал его, и на его ладонь высыпалось несколько позеленевших византийских монет и маленький оберег – вырезанный из кости молот Тора. Он молча протянул его Ратибору.

Ратибор взял оберег. Он был гладким и холодным. Чья-то последняя надежда. Она не помогла.

– Уходим отсюда, – сказал он. – Нечего нам здесь делать.

Они вернулись к своим лодкам. Никто не взял с места крушения ничего, кроме этого маленького оберега. Забирать что-то у мертвых, тем более погибших такой смертью, считалось дурной приметой. Это было все равно что примерять на себя их судьбу.

Когда ладьи отчалили, все еще долго смотрели на остов варяжского корабля. Теперь это было не просто место крушения. Это был памятник. Мрачный памятник человеческой гордыне. И грозное предупреждение для тех, кто шел следом. Предупреждение о том, что пороги не прощают ошибок. Никому

Глава 37. Духи Порогов

Мрачное зрелище затонувшего драккара надолго лишило всех дара речи. Отряд двигался в подавленном молчании, и даже непрекращающийся гул следующего порога не мог заглушить звенящую в ушах тишину. Мысли каждого были там, у обломков, у безымянной могилы варяжской гордыни.

Вечером, когда они причалили к небольшому каменистому острову, чтобы переждать ночь перед следующим испытанием, Ратибор подозвал к себе Зоряну. Ведунья сидела в стороне от всех, у самой воды, и, казалось, не смотрела на реку, а слушала ее.

– Что это было, Зоряна? – спросил он, кивнув в ту сторону, где остались обломки. – Неужели они были просто неосторожны?

Зоряна медленно повернула к нему голову. Ее серые глаза в свете заката казались темными, как речные омуты.

– Осторожность здесь ни при чем, воевода. Можно быть самым искусным кормчим на свете и все равно найти свою смерть в этих водах. Варяги – сильные воины, но они чужаки. Они не знают и не чтут эту землю. Они думают, что река – это просто вода, а камни – просто камни. Они приходят, берут то, что хотят, и уходят. А река этого не прощает.

Она провела рукой по поверхности воды, и та покрылась легкой рябью.

– У каждого места есть свой дух. Ты уже встречался с Дедом Лесным. Но он – ребенок по сравнению с тем, кто живет здесь. У порогов есть свой Хозяин. Древний, как сама эта земля. Он старше и Перуна, и Велеса, и вашего христианского бога. Он был здесь, когда на этом месте было теплое море, и он будет здесь, когда все города превратятся в пыль.

Ее голос стал тише, почти гипнотическим.

– Он – дух воды и камня. Дух вечного движения и вечной неподвижности. И он ненавидит все живое, что приходит и уходит. Он ненавидит шум, суету, крики. Он любит тишину и покой. И он ревнив. Он считает каждую лодку, что проходит по его спине, каждого человека, что мутит его воду веслами. Он не злой и не добрый. Он – сила. Как гроза или зимняя стужа. И он требует уважения.

– Мы почтили Днепр у Киева, – возразил Ратибор.

– То был Дед Днепровский, дух верхнего течения. Здесь его власть кончается, – покачала головой Зоряна. – Здесь начинается царство Хозяина Порогов. И у него свои законы. И своя цена за проход. Варяги плыли, гордясь своей силой. Они не просили, не приносили даров. Они думали прорваться силой. И Хозяин просто смахнул их, как крошки со стола.

Ратибор посмотрел на кипящую вдалеке воду. Теперь, после слов Зоряны, рев порогов казался ему не просто шумом воды. В нем слышался недовольный, старческий ропот.

– Чего же он хочет? – спросил Ратибор. – Золота? Жертвы?

– Он презирает золото, – ответила Зоряна. – Оно для него – лишь желтые камни. А жертву… да, он любит жертву. Но не ту, которую приносят по доброй воле. Он любит брать сам. Он любит страх. Он питается отчаянием утопающих, их последним вздохом. Он собирает их души и строит из них свои подводные чертоги.

Она встала и подошла к самому краю острова.

– Но с ним можно договориться. Не силой, не мольбой. А хитростью. И уважением. Нужно показать ему, что ты не просто хочешь проскочить через его владения. Нужно показать, что ты понимаешь его суть. Понимаешь, что жизнь – это вечная борьба, а смерть – лишь покой.

– И как мы это сделаем? – спросил Ратибор.

Зоряна долго молчала, глядя на темнеющую реку.

– Пока не знаю. У каждого порога свой нрав. У каждой гряды камней – свой норов. Нужно слушать. Смотреть. Когда придет время самого страшного из них, Ненасытца, тогда и придет ответ. Главное – помни, воевода. Мы здесь не хозяева. Мы – лишь гости в доме могущественного и капризного старика. И если мы не хотим остаться здесь навсегда, как те варяги, мы должны вести себя подобающе.

Она ушла, оставив Ратибора наедине с этой новой, пугающей реальностью. Теперь он понимал, что им предстоит не просто навигационное испытание. Им предстоял сложный и опасный ритуал. Диалог с древней, равнодушной силой. И цена ошибки в этом диалоге была не просто смертью. Это было вечное забвение в холодных, подводных чертогах Хозяина Порогов.

Глава 38. Пасть Дракона

После нескольких дней изматывающей борьбы с меньшими порогами, они подошли к нему. К Ненасытцу. Само его имя вызывало суеверный ужас.

Рев воды, который сопровождал их последние дни, здесь превратился в оглушительный грохот, от которого дрожала земля. Весь могучий Днепр, на протяжении версты, был перегорожен хаотичным нагромождением гигантских гранитных валунов и скал. Река не текла здесь. Она падала, ревела, билась в агонии, вздымаясь пенными валами высотой в человеческий рост. Туман из водяной пыли стоял над порогом, и солнце преломлялось в нем, создавая тусклые, болезненные радуги.

Это была не река. Это была открытая, яростная рана на теле земли.

– Вот он, – прохрипел Ставр, и его лицо было серым. – Ненасытец. Проклятие всех, кто ходит по этой воде.

Ратибор приказал пристать к берегу задолго до начала порога. Отряд собрался на скале, глядя на это буйство стихии. Паника была бы слишком мягким словом, чтобы описать их состояние. Это был священный, первобытный ужас. Многие женщины плакали. Мужчины стояли с каменными лицами, но их побелевшие костяшки, сжимавшие рукояти мечей, выдавали их страх.

– Пройти здесь невозможно, – сказал Милослав. Его голос, обычно гулкий и уверенный, был едва слышен за ревом воды. – Нас разнесет в щепки в первую же минуту.

– Купцы обычно обходят его по берегу, – сказал Ставр. – Перетаскивают товар и лодки на руках. Но это занимает недели. А у нас – семь тяжелых ладей, женщины, дети, и степь, кишащая печенегами. Обходить – самоубийство. Нужно прорываться.

Но как? Прохода не было видно. Вся река была кипящим котлом.

Зоряна стояла на краю скалы, ее волосы развевал ветер, насыщенный водяной пылью. Она не смотрела на воду, ее глаза были закрыты. Она слушала.

– Он зол, – сказала она. – Он голоден. Он чувствует нас.

Весь день они изучали порог, пытаясь найти хоть какой-то путь, хоть малейшую лазейку. Ставр и самые опытные воины ползали по прибрежным скалам, высматривая скрытые течения, пытаясь нарисовать на песке карту этого ада. Они наметили один, самый безумный и самый, на их взгляд, возможный путь: узкая змеящаяся протока у самого левого берега, где поток казался чуть менее яростным.

Вечером, на военном совете, Ратибор принял решение.

– Завтра на рассвете идем. Пойдем одной ладьей. Нашей. Разведка боем. Если мы пройдем, остальные пойдут за нами. Если нет…

Он не закончил. Все и так поняли.

Ночь была бессонной. Никто не мог уснуть под непрекращающийся грохот Ненасытца. Люди молились, прощались друг с другом. Рогволод и Микула, бывшие бродники, сидели молча, глядя в огонь. Возможно, они думали, что смерть от руки Ратибора была бы милосерднее, чем то, что ждало их завтра. Ратибор всю ночь просидел со Ставром, снова и снова изучая их нарисованную на песке карту, запоминая каждый поворот, каждый камень. Он понимал, что завтра он поведет своих лучших людей в пасть дракону.

Глава 39. В Объятиях Ненасытца

Рассвет был багровым, больным. На головную ладью, флагман Ратибора, взошли только самые сильные и опытные. Двадцать лучших гребцов, включая Милослава, Ждана и Рогволода. Ставр встал на носу в роли лоцмана. Зоряна настояла на том, чтобы пойти с ними. Ратибор – у рулевого весла.

Остальной отряд стоял на берегу, молча и неподвижно, как изваяния, наблюдая за ними.

– Отдать швартовы! – команда прозвучала напряженно.

Ладья отделилась от берега и медленно двинулась к началу порога. Грохот нарастал, превращаясь в физическое давление.

– Пошли! – крикнул Ставр.

Их подхватило.

Сила потока была невообразимой. Она была в десять раз мощнее, чем на Кодаке. Ладью не просто бросало – ее рвало, крутило, швыряло. Мир за бортом превратился в смазанную, ревущую серо-белую массу. Гребцы, напрягая все мышцы, отчаянно пытались удержать судно на выбранном курсе, подчиняясь только барабанному бою, который выбивал знаменосец.

– Левее, левее, твою мать! – орал Ставр, указывая на гигантский водоворот, который затягивал их, как воронка. – Греби, сволочи, греби!

Мышцы Ратибора горели от напряжения. Рулевое весло вырывалось из рук, вибрируя от ударов воды.

Они прошли первую гряду камней, чудом увернувшись от двух валунов, между которыми было не больше аршина. Брызги были такими плотными, что дышать было невозможно.

Впереди был самый узкий участок – "Шило", как называли его лоцманы. Проток, зажатый между двумя скалами.

– Прямо! Держи прямо! – ревел Ставр.

Ладья неслась прямо на скалу. Ратибору показалось, что Ставр сошел с ума. Но в последний момент течение, ударившись о камень, резко свернуло влево, и их протащило через "Шило", едва не чиркнув бортом о гранит.

Но сразу за "Шилом" их ждала новая ловушка. Из воды, словно спина гигантского кита, выступал гладкий, пологий камень. Поток расходился, обтекая его с двух сторон.

– Вправо! Правый рукав! – кричал Ставр, указывая путь.

Они рванули вправо. Но то ли гребцы немного сбились с ритма, то ли Хозяин Порогов решил, что с него хватит, – ладью начало сносить. Прямо на камень.

– Назад! Табань! – заорал Ратибор, понимая, что столкновение неизбежно.

Гребцы на правом борту отчаянно затормозили веслами. Но было поздно.

Раздался страшный, скрежещущий звук. Звук, от которого кровь стынет в жилах. Звук дерева, сдираемого о камень. Ладью с силой ударило днищем о подводную часть скалы. Она накренилась так, что вода хлынула через борт. Ждан, не удержавшись, вылетел за борт, но Рогволод, сидевший рядом, в последнюю секунду успел схватить его за руку и втащить обратно.

Удар сбросил их с камня. Потерявшую управление ладью протащило еще сотню метров и выбросило в небольшую, относительно спокойную заводь у самого берега, где течение было слабее.

Они остановились. Дрожащие, мокрые, оглушенные. Они были живы. Они прошли. Но какой ценой?

– Пробоина! – раздался отчаянный крик Милослава из трюма. – Вода прибывает! Быстро!

Первая попытка закончилась катастрофой. Они были ранены, заперты посреди самого страшного из порогов. А на берегу за ними наблюдал весь остальной отряд. И они видели, что их флагман потерпел крушение.

Глава 40. Ловушка Ненасытца

Паника на флагмане сменилась лихорадочной деятельностью. Пока одни вычерпывали ледяную воду ведрами, Милослав и Ратибор нырнули в трюм. В свете дрожащего факела они увидели рану своего корабля. Это была не маленькая течь. Несколько досок днища были продраны, и в дыру, размером с человеческую голову, с глухим гулом хлестала вода.

– Заткнуть! Чем угодно! – крикнул Ратибор.

Они начали затыкать дыру всем, что попадалось под руку: запасными парусами, мешками, своими плащами. Вода прибывала медленнее, но это была лишь временная мера. На таком корабле идти дальше было нельзя. Выйти обратно против течения – невозможно. Они были в ловушке.

С берега им подавали отчаянные знаки, но сделать ничего не могли. Послать вторую лодку на помощь – значило погубить и ее.

– Он нас поймал, – глухо сказал Ставр, глядя на ревущий поток вокруг их маленького убежища. – Поймал, как щуку в вершу. Теперь будет ждать, пока мы не утонем или не выйдем к нему снова.

Зоряна сидела на дне лодки, ее лицо было бледным.

– Я же говорила. Он голоден. Он не отпустит нас просто так. Он почувствовал нашу кровь. Он хочет жертву.

Весь день они пытались починить пробоину изнутри, но это было бесполезно. Течение было слишком сильным. Давление воды выдавливало любую затычку. К вечеру все поняли, что их положение безнадежно. Либо они рискнут и на полузатопленной ладье попытаются пройти оставшуюся часть порога, что было верной смертью, либо останутся здесь и медленно утонут.

Люди на борту пали духом. Они сидели, молча глядя на прибывающую воду. Ждан, спасенный Рогволодом, теперь смотрел на бывшего бродника совсем другими глазами, но и это уже не имело значения.

– Должен быть другой путь, – проговорил Ратибор, обращаясь скорее к себе, чем к остальным. Он не мог смириться с поражением.

Он снова посмотрел на Зоряну.

– Ты сказала, с ним можно договориться. Что он хочет? Скажи мне, Зоряна!

Ведунья подняла на него свои темные, полные муки глаза.

– Он хочет то, что ему не отдают по доброй воле. Он хочет жизнь. Не просто жизнь, а жизнь того, кто готов ее отдать, но не хочет умирать. Он питается силой духа, волей к жизни в тот самый момент, когда она обрывается. Ему не нужна смерть труса или отчаявшегося. Ему нужна смерть воина, который выбирает ее сам.

Ратибор смотрел на нее, и в его голове начал складываться ужасный, немыслимый план. Ответ на загадку, которая приведет их либо к спасению, либо к вечному проклятию.

Они были в ловушке. И чтобы выбраться, кому-то придется заплатить самую страшную цену.

Глава 41. Разговор с Хозяином

Ночь опустилась на Ненасытец. Но она не принесла тишины. Наоборот, в темноте рев воды казался еще громче, еще более личным и угрожающим. Запертые на своей полузатопленной ладье, воины сидели в подавленном молчании. Надежда умерла. Осталось только методичное вычерпывание воды, которое лишь оттягивало неизбежный конец.

Ратибор сидел рядом с Зоряной, глядя на черную, кипящую воду.

– Выхода нет, – сказал он глухо. – Мы все здесь погибнем.

– Физического выхода нет, – поправила его ведунья. Ее голос был спокоен, но в нем слышалась стальная твердость. – Меч здесь бессилен. Сила рук – бесполезна. Мы не можем прорваться. Значит, мы должны попросить, чтобы нас пропустили.

– Ты говорила, он хочет жертву. Смерть воина. Мне броситься в воду? Этого он хочет?

Зоряна покачала головой.

– Нет. Твоя смерть – это смерть всего отряда. Ты – вожак. Если падет вожак, стая погибнет. Он это знает. Ему нужна не твоя смерть. Ему нужен твой голос. Ты должен поговорить с ним. Стать устами всего нашего племени.

– Поговорить? – Ратибор посмотрел на нее как на сумасшедшую. – С рекой?

– Не с рекой. С тем, кто в ней живет. С Хозяином. Ты должен спуститься к нему. Не телом, но духом. И заключить сделку.

Страх, который Ратибор испытывал до этого – страх боя, страх стихии – был ничем по сравнению с тем, что он почувствовал сейчас. Это был иррациональный, метафизический ужас. Вступить в контакт с древним, чужеродным сознанием…

– Я не умею, – честно признался он.

– Я помогу тебе, – сказала Зоряна. – Я приготовлю тебя и открою тебе дверь. Но войти в нее и говорить там ты должен будешь сам. Я не могу пойти за тебя. Он слушает только вожаков.

Она начала готовить ритуал. Это было не похоже на то, что она делала раньше. Она не брала ни трав, ни заговоров. Она достала из своего мешка маленький глиняный горшочек с серой, вязкой мазью. Она пахла илом, болотными травами и чем-то еще – странным, озоновым запахом грозы.

– Это сон-трава, смешанная с речной глиной и жиром водяной змеи, – пояснила она. – Она ослабит связь твоего духа с телом. Сними рубаху.

Ратибор подчинился. Зоряна начала натирать его грудь, виски и запястья этой холодной, липкой мазью. Ее прикосновения были не женскими, не ласковыми, а отстраненными и профессиональными, как у знахарки, готовящей больного к операции.

– Теперь слушай меня внимательно, – сказала она, глядя ему прямо в глаза. – Когда ты закроешь глаза, ты начнешь тонуть. Не бойся. Это не настоящая вода. Я буду держать твое тело здесь. Твой дух будет опускаться на дно. Там нет ни света, ни тьмы. Там – тишина. И холод. И давление. Ты почувствуешь его. Присутствие. Он огромен. Не пытайся увидеть его. Он не имеет формы, понятной человеку. Просто знай, что он там.

Она взяла его за руки. Ее ладони были холодными и сухими.

– Не проси. Он презирает просящих. Не угрожай. Он смеется над угрозами. И не лги. Он видит ложь, как мы видим свет. Просто скажи, кто ты. Скажи, куда ты ведешь своих людей. И спроси, какова его цена. Будь готов к ответу. Он может быть страшным. Или непонятным. И главное… – она сжала его руки сильнее. – Как только получишь ответ, возвращайся. Не оставайся там. Не слушай его шепот. Его мир затягивает. Многие вожди и шаманы спускались туда… и не возвращались.

Ратибор кивнул, его горло пересохло. Остальные воины на ладье смотрели на это в священном ужасе, не смея произнести ни слова.

– Садись. Скрести ноги. Закрой глаза, – приказала Зоряна.

Ратибор сел в позу, которую она указала.

– Дыши. Медленно. Глубже…

Зоряна положила свои ладони ему на виски и начала что-то тихо напевать. Это был не язык, а просто череда низких, вибрирующих звуков. Ратибор почувствовал, как мир вокруг него начал растворяться. Рев воды стих, сменившись гулом в ушах. Тело стало тяжелым, непослушным. А потом пришло ощущение падения.

Он тонул. Тонул в черной, бездонной, ледяной воде. Без воздуха. Без света. Без времени. Он тонул в вечности. И он знал, что на дне его ждет Хозяин. Разговор начался.

Глава 42. Взгляд в Бездну

Падение было бесконечным.

Мир исчез. Не было ни ладьи, ни рева воды, ни холода ночи. Была лишь всепоглощающая, бездонная чернота и ощущение беспрерывного погружения. Ратибор пытался закричать, но у него не было рта. Пытался плыть, но у него не было тела. Он был чистым сознанием, крошечной искрой, тонущей в предвечном океане.

Зоряна предупреждала, что там нет ни света, ни тьмы, но она ошиблась. Тьма была. Абсолютная, давящая, живая. Она давила на его дух, как тонны воды давят на тело ныряльщика, пытающегося достать до дна.

А потом пришли видения.

Они не были похожи на сны. Они врывались в его сознание, как осколки разбитого зеркала, острые и болезненные.

Первое видение: Ярость Воды. Он перестал быть Ратибором. Он стал водой. Он чувствовал, как триллионы капель, сливаясь воедино, несутся вперед, гонимые неумолимой силой. Он чувствовал каждый камень, о который бился, каждую скалу, которую пытался сточить. В нем не было мысли. Только вечное, неукротимое движение и слепая, холодная ярость от преград, стоящих на его пути. Он был голоден. Он хотел разрушать, крушить, смывать все со своей дороги. Он был самой стихией.

Второе видение: Эхо Битв. Он висел над берегами. Время текло вспять и вперед одновременно. Он видел, как по этим скалам карабкаются люди в звериных шкурах с каменными топорами. Видел, как их смывают в реку, и слышал их предсмертные крики. Видел греков в бронзовых шлемах, тащивших по берегу свои суда. Видел варяжские драккары, которые разбивались о камни с оглушительным треском. Видел своих предков-славян, сражавшихся здесь с кочевниками. Кровь тысяч людей, пролитая на этих камнях за сотни лет, впиталась в землю и воду. Он чувствовал ее вкус. Солоноватый вкус страха и смерти.

Третье видение: Холодное Царство. Он оказался на дне. Это было не дно реки, а дно самой реальности. Здесь царила тишина. И здесь он был не один. Вокруг него, в ледяной, неподвижной воде, стояли они. Утопленники. Мужчины, женщины, дети. Варяги, греки, славяне, печенеги. Их глаза были открыты и пусты. Они не были ни живы, ни мертвы. Они были вечными, безмолвными пленниками этого места. И они шептали. Их шепот был похож на шуршание песка, на шелест подводных трав. Они шептали о тоске, о холоде, о том, как хорошо наконец обрести покой и перестать бороться.

Останься с нами… здесь нет боли… нет страха… только тишина…

Шепот обволакивал, убаюкивал, манил. Ратибор почувствовал, как его собственная воля начинает таять, как хочется поддаться, прекратить борьбу и просто замереть, став одним из них.

И тут он почувствовал Его.

Присутствие.

Оно было везде. Оно было в воде, в камнях, в иле на дне, в каждом утопленнике. Огромное, непостижимое, древнее сознание. У него не было ни глаз, ни рта, но оно видело его и говорило с ним. Его "голос" был не звуком, а чистой мыслью, которая вливалась прямо в мозг Ратибора, вызывая нестерпимую боль.

<КТО ТЫ, ПЫЛИНКА, ЧТО ПОСМЕЛА НАРУШИТЬ МОЙ ПОКОЙ?>

Мысль была холодной, как лед, и тяжелой, как гранитная скала. Ратибор собрал остатки своей воли.

«Я – Ратибор, вождь. Я веду своих людей к новой жизни».

<ЖИЗНЬ… КОРОТКАЯ СУЕТА. Я ВИДЕЛ, КАК РОЖДАЛИСЬ И УМИРАЛИ ТЫСЯЧИ ТАКИХ, КАК ТЫ. ВАШИ ЖИЗНИ – ЛИШЬ РЯБЬ НА МОЕЙ ПОВЕРХНОСТИ. ПОЧЕМУ Я ДОЛЖЕН ПРОПУСТИТЬ ТЕБЯ? ВЫ СЛОМАЛИ МОЙ КАМЕНЬ СВОИМ КОРАБЛЕМ. ВЫ КРИЧИТЕ. ВЫ МЕШАЕТЕ МНЕ СПАТЬ.>

«Мы не хотели гневить тебя, Хозяин. Мы ищем не славы, не золота. Мы ищем землю. Дом».

<ДОМ… – мысль была полна бесконечного, древнего презрения. – Я – ВАШ ЕДИНСТВЕННЫЙ ДОМ. ЗДЕСЬ, НА ДНЕ. У МЕНЯ МНОГО МЕСТА. Я ПРИМУ ВАС ВСЕХ.>

Видения утопленников стали ярче. Они протягивали к нему свои прозрачные руки.

Ратибор понял, что мольбы и объяснения бесполезны. Нужно было говорить на Его языке. Языке силы и сделки.

«Ты силен, Хозяин. Ты можешь уничтожить нас всех прямо сейчас. Но что ты получишь? Двести испуганных, жалких душ. Они не принесут тебе радости. Мы – не купцы, которые везут золото. Мы – не воины, которые ищут славы. Мы – переселенцы. В нашем отряде больше отчаяния, чем отваги. Наша смерть будет быстрой и жалкой. Она не насытит твой голод. Отпусти нас. И я спрошу у тебя, какую плату ты хочешь за проход. Какова твоя цена?»

Он задал вопрос. И замер, ожидая ответа, который мог его уничтожить. Тишина длилась вечность. А потом пришел ответ. Ответ, который был не словом, а образом, отпечатавшимся в его сознании.

<Я ВОЗЬМУ… ТО, ЧЕГО НЕ ЖАЛКО. НО ЧТО ДОРОЖЕ ВСЕГО.>

Образ был неясным, мутным. Загадка. Безумная, нелогичная загадка. И вместе с ней пришло другое ощущение – толчок. Невидимая сила выталкивала его наверх, прочь из ледяной бездны.

Хозяин закончил разговор.

Ратибор очнулся с криком, жадно хватая ртом воздух. Он лежал на дне ладьи. Его тело было покрыто ледяным потом и дрожало. Вокруг него стояли его воины с испуганными лицами. Зоряна держала его голову у себя на коленях.

– Ты вернулся, – выдохнула она с облегчением.

– Я говорил с ним, – прохрипел Ратибор. Его горло болело, словно он кричал несколько часов подряд. – Он назвал цену.

Он повторил им загадку. Воины смотрели на него с недоумением. Что это значит? Что можно отдать, чего не жалко, но что при этом дороже всего?

Они были спасены от неминуемой гибели в пучине. Но теперь перед ними стояла новая, не менее страшная задача: разгадать загадку древнего, безжалостного бога. И цена ошибки была прежней.

Глава 43. Цена Прохода

Слова Ратибора повисли в тяжелом воздухе над ладьей. Рев порога казался теперь не просто шумом воды, а злорадным смехом древнего божества, которое задало им невыполнимую задачу.

– "То, чего не жалко, но что дороже всего"? – повторил Ставр, потирая свой шрам. – Что за бесовская загадка? Бред сумасшедшего.

– Он не сумасшедший. Он просто… другой, – выдохнул Ратибор, все еще пытаясь прийти в себя после погружения в бездну. Воспоминания о ледяном царстве и шепоте утопленников заставляли его дрожать. – Его логика – не человеческая. Для него наши ценности – пыль.

Воины на ладье начали перебирать варианты, и каждый был абсурднее предыдущего.

– Может, он хочет наш стяг? – предположил Ждан. – Княжеский стяг. Его не жалко, это просто кусок ткани. Но он дороже золота, ибо это честь князя.

– Чепуха, – оборвал его Ставр. – Ему плевать на твоего князя и его честь. К тому же, его очень даже жалко. Потерять стяг – это позор.

– Может, оружие? – сказал Милослав. – Меч. Его не жалко, если вместо него останется жизнь. Но для воина нет ничего дороже.

– И что мы будем делать без оружия в степи? – возразил Ратибор. – Это не цена за проход. Это цена за быструю смерть от первой же печенежской стрелы.

Они сидели в своей ловушке посреди ревущего потока, и вместо того чтобы бороться с водой, их умы бились над неразрешимой задачей. Загадка Хозяина была гениальной в своей жестокости. Она не требовала физической жертвы, которую можно было бы просто принести и покончить с этим. Она требовала понимания. А понять сознание, которому были чужды понятия жизни, смерти, чести и золота, казалось невозможным.

Зоряна молчала. Она не вмешивалась. Она открыла дверь, но разгадать то, что было за ней, должен был сам Ратибор. Это было его испытание как вождя.

– Чего нам не жалко? – бормотал Ратибор, перебирая в уме все, что у них было. – Нам жалко всего. Жалко каждую жизнь, каждую лодку, каждый мешок с зерном. Все это – наше будущее.

Он смотрел на своих людей. На Ставра, для которого не было ничего дороже его воинской чести. На Милослава, который жил своим ремеслом и своей семьей. На Ждана, который ценил дружбу и верность.

И тут его взгляд упал на Рогволода.

Бывший бродник сидел в стороне. Он не участвовал в обсуждении. Он просто вычерпывал воду, выполняя свою работу, – молча, угрюмо, с тем же выражением покорности и затаенной тоски, которое не сходило с его лица с самого их "суда".

Чего ему не жалко?

И Ратибора пронзила страшная, ледяная догадка.

"То, чего не жалко…"

Этому человеку, Рогволоду, не было жалко собственной жизни. Он потерял все – свободу, товарищей, уважение. Он жил как раб, выполняя самую грязную работу, терпя унижения и презрение. Он существовал, а не жил. Его жизнь не имела для него самого никакой ценности. Ему ее было не жалко.

"…но что дороже всего."

Но что может быть дороже жизни? Для любого другого человека – ничего. Но загадка была задана не человеку. Она была задана древнему духу. Что он ценит? Зоряна говорила: "Он питается волей к жизни в тот момент, когда она обрывается". Что, если он имел в виду не просто жизнь, а саму ее суть? Право жить. Дар жизни.

Жизнь, которую тебе не жалко, но сам факт ее существования, как высшего дара, – это то, что дороже всего на свете. Дороже золота, чести, власти.

Схема начала складываться в голове Ратибора, ужасная в своей извращенной логике.

Хозяин не хотел простой жертвы. Он не хотел, чтобы кто-то в отчаянии бросился в воду. Он хотел осознанного дара. Он хотел, чтобы ему отдали жизнь, которую не ценят. Но не через убийство, а добровольно. Отдать в дар то, что сам даритель считает бесполезным, но что по своей сути является величайшей ценностью во вселенной.

Это была сделка, достойная дьявола.

Ратибор посмотрел на Рогволода. А потом на Микулу, второго бродника, который дрожал от страха и холода. Их жизни. Жизни, которые он спас, но которые ничего не стоили в глазах всего отряда. Их жизни, которые, возможно, и им самим были не нужны.

Он не знал, как сказать об этом. Как предложить человеку принести себя в жертву, основываясь на этой безумной догадке? Но он понимал, что другого ответа нет. Это была единственная ниточка, ведущая из их смертельной ловушки. Цена прохода была не просто жизнью. Это была жизнь, которую никто не ценил.

Глава 44. Разгадка

Отчаяние на борту ладьи сгустилось до предела. Споры стихли, сменившись угрюмым, тяжелым молчанием. Вода в трюме прибывала, и все понимали, что их время на исходе. Загадка Хозяина оставалась неразгаданной, и каждый ощущал себя глупцом, не способным понять волю древнего божества.

Ратибор сидел, охватив голову руками. Его догадка казалась ему одновременно и гениальной, и чудовищной. Он не мог просто подойти к Рогволоду и сказать: "Я думаю, Хозяин хочет твою бесполезную жизнь". Это было бы за гранью человечности.

Но пока все ломали голову, Рогволод, который до этого молча вычерпывал воду, вдруг остановился. Он выпрямился, и в его глазах, обычно тусклых и угрюмых, блеснул странный, осмысленный огонек. Он слушал их споры, и, в отличие от остальных, он понял все. Он понял логику Хозяина не умом, а своей собственной истерзанной душой.

Он медленно прошел по раскачивающейся палубе и остановился перед Ратибором.

– Я знаю ответ, воевода, – сказал он тихо, но так, что его услышал каждый.

Все повернулись к нему. На его лице не было ни страха, ни отчаяния. Только странное, почти спокойное принятие.

– То, чего не жалко… – начал он, и его взгляд скользнул по лицам дружинников, по Ждану, по Милославу, по Ратибору. В каждом взгляде он видел одно и то же: презрение, недоверие, память о его прошлом. Он был чужим. И всегда им будет. – …это моя жизнь.

На лодке повисла мертвая тишина.

– Не говори глупостей, – первым нарушил ее Ратибор, хотя сердце его екнуло. Рогволод шел по тому же пути, что и его догадка.

– Я не говорю глупостей, – спокойно ответил бродник. – Взгляни на меня, воевода. Кто я? Разбойник. Убийца. Раб, который копает отхожие ямы. Я никогда не стану своим среди вас. Жена Милослава будет прятать от меня детей до конца моих дней. Этот, – он кивнул на Ждана, – прирежет меня во сне при первой же возможности. Вы спасли меня от смерти, но подарили мне жизнь, которая хуже смерти. Жизнь, полную унижения и позора. Мне не жалко ее отдавать. Ни капли.

Он говорил это без надрыва, с холодной, выстраданной логикой.

– Но что дороже всего… – продолжил Рогволод, и его голос чуть дрогнул. – Это тоже она. Моя жизнь. Потому что другой у меня нет. Это все, что у меня есть. Все мое… имение. Единственное. И отдать все, что у тебя есть – это самый дорогой дар, какой только может быть. Верно, ведунья? – он посмотрел на Зоряну.

Зоряна медленно кивнула, ее лицо было полно скорби и бесконечного уважения. Она смотрела на этого сломленного человека, который в своей боли смог постичь то, чего не поняли ни воины, ни вожди.

– Он прав, – прошептала она. – Это ответ.

Осознание, словно волна, накрыло всех на борту. Это была ужасная, жестокая, но безупречная в своей логике разгадка.

– Ты не должен, – сказал Ратибор. Его голос был хриплым. Он спас этого человека, он нес за него ответственность. Он не мог просто позволить ему умереть.

– Должен, воевода, – усмехнулся Рогволод, и впервые за все время на его лице появилось что-то похожее на улыбку. Кривая, горькая, но улыбка. – Вы идете за землей, за будущим. А у меня его нет. Мой путь закончился еще там, на берегу, когда вы меня связали. Все это – лишь отсрочка. Я устал. И… – он посмотрел на Ждана, потом на Микулу. – Может, хоть так я смогу… искупить.

Он повернулся и посмотрел на ревущий поток, на кипящую воду. В его взгляде уже не было страха перед ней.

– Он хочет не просто жертву. Он хочет добровольный дар. Чтобы я сам, по своей воле, отдал ему то, что мне не жалко, но что дороже всего. Это и есть цена. И я готов ее заплатить.

Он встал на самый борт ладьи. Никто не пытался его остановить. Все понимали: это его выбор. Единственный свободный выбор, который ему оставили с тех пор, как он стал пленником. Выбор между бессмысленным, унизительным существованием и осмысленной, героической смертью.

– Прощайте, – сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь.

И сделал шаг в ревущую бездну.

Глава 45. Жертва

Рогволод не прыгнул в кипящую воду. Его шаг был не шагом отчаяния, а шагом обретения. Он спрыгнул не в реку, а на тот самый скользкий, подводный камень, что продрал им днище. Вода здесь была ему по пояс, и течение неистово било, пытаясь сбить его с ног. Но он устоял, вцепившись руками в острый край скалы.

Он стоял посреди ревущего, смертельного потока – одинокая, человеческая фигура, бросившая вызов самой стихии.

Люди на ладье замерли, как громом пораженные. Они смотрели на него, и на их лицах больше не было ни презрения, ни ненависти. Был только шок, смешанный с ужасом и зарождающимся, немыслимым уважением.

Рогволод медленно обернулся к ним. Его мокрые волосы прилипли ко лбу. Брызги летели ему в лицо. Но он стоял твердо, как будто был высечен из того же гранита, что и скала под его ногами.

– Воевода, – крикнул он, перекрывая рев воды. – Передай… Передай князю… что Рогволод, сын Пересвета из-под Чернигова… умер не как тать, а как воин!

Это было первое, что они узнали о нем, кроме его имени. У него был отец. Была родина. Он не был просто бродником. Он был человеком.

Потом он посмотрел на Микулу. Взгляд его был суровым, но в нем не было упрека.

– А ты, парень… живи. Живи так, чтобы я не зря тут остался.

Микула, молодой бродник, рухнул на дно лодки и зарыдал. Он плакал не от страха, а от осознания величия и ужаса происходящего. Плакал по человеку, которого считал товарищем, и которого только что осудил своим молчанием.

Ратибор смотрел на Рогволода. Все слова застряли у него в горле. Он хотел крикнуть, остановить его, но понимал, что не имеет на это права. Это была не его воля, не его казнь. Это был свободный выбор свободного человека в его последний час. Единственное, что он мог сделать – это принять эту жертву с достоинством.

Он выхватил из ножен свой меч и поднял его над головой в знаке воинского приветствия.

– Я передам, Рогволод, сын Пересвета! – прокричал он в ответ. – Русь не забудет твоей жертвы!

Примеру Ратибора последовали остальные. Один за другим, воины на ладье обнажили мечи. Даже Ждан, чье лицо было мокрым то ли от брызг, то ли от слез, поднял свой меч. Это была высшая честь, которую они могли оказать. Они прощались не с разбойником. Они прощались с воином.

Рогволод, увидев салют из поднятых мечей, криво улыбнулся. Он отпустил руки от скалы, повернулся лицом к неумолимому потоку, расправил плечи и закрыл глаза. Он не боролся. Он принимал свою судьбу.

И в этот самый миг река изменилась.

Рев воды не стих, но его тональность неуловимо переменилась. Из него ушла злая, яростная нота. Теперь это был просто гул, ровный и могучий, как дыхание спящего гиганта. А впереди, в том самом месте, где еще минуту назад вода кипела и закручивалась в смертельные воронки, появилось нечто невероятное.

Течение словно расступилось. Среди хаоса волн и пены образовалась узкая, но отчетливая дорожка относительно спокойной воды. "Зеленая улица", как называли ее старые лоцманы. Проход был опасным, извилистым, но он был. Словно Хозяин Порогов, приняв свой страшный дар, сдержал слово и приоткрыл свою пасть, позволяя им проскользнуть мимо гнилых зубов.

Вода вокруг скалы, на которой стоял Рогволод, тоже успокоилась. Она больше не била его, не пыталась свалить. Она мягко, почти ласково, омывала его ноги. Он не тонул.

– Он его принял, – прошептала Зоряна. – Он не заберет его на дно. Он оставит его здесь. Вечным стражем этого порога. Памятником. Тем самым, чего не жалко, но что дороже всего.

Рогволод не умрет. Он просто останется. Навсегда. Один. На своей скале, посреди ревущей реки. Искупление длиною в вечность.

Ратибор опустил меч. На его душе был камень. Он купил жизнь своих людей. Купил ее ценой чужого, добровольного бессмертия и одиночества. Это была победа, но она горчила, как полынь.

– На весла, – скомандовал он севшим голосом. – Вперед. По зеленой улице. Не оборачиваться.

Ладья медленно тронулась, направляясь в открывшийся проход. Никто не смел обернуться и посмотреть на одинокую фигуру, оставшуюся позади. Но каждый из них до конца своих дней будет видеть ее перед глазами. Фигуру разбойника, ставшего святым. Фигуру человека, который пожертвовал своей никчемной жизнью, чтобы спасти их всех.

Глава 46. Проход

Команда Ратибора повисла в воздухе, насыщенном ревом и скорбью. Воины на флагмане, стряхнув оцепенение, взялись за весла. Их движения были медленными, почти ритуальными. Никто не кричал, никто не суетился. Барабан, задававший ритм, молчал. Они гребли в полной тишине, нарушаемой лишь грохотом воды и стуком собственных сердец.

Ладья, подхваченная течением, вошла в "зеленую улицу". Это было невероятное, сюрреалистическое зрелище. По обеим сторонам от них вода продолжала кипеть, биться о скалы, вздыматься пенными гребнями. Но их узкий коридор, шириной всего в две-три ладьи, был странно спокоен. Вода здесь была быстрой, но гладкой, словно кто-то невидимой рукой раздвинул хаос.

Они шли мимо гигантских, мокрых валунов, которые еще час назад казались верной смертью. Теперь они выглядели просто камнями, безмолвными и равнодушными. Водовороты, готовые поглотить их, замерли, превратившись в ленивые заводи. Казалось, весь Ненасытец затаил дыхание, наблюдая за ними.

Люди на ладье не смели поднять головы. Они смотрели себе под ноги, на доски палубы, на воду, просачивающуюся сквозь пробоину. Каждый понимал, по какому тонкому льду они идут. Этот проход был не природным явлением. Это была сделка. И она могла быть расторгнута в любой момент, если бы они проявили неуважение или гордыню.

Ратибор стоял у руля, и его костяшки пальцев побелели от напряжения. Он вел ладью по этому чуду, по этой противоестественной глади, и чувствовал на себе невидимый, тяжелый взгляд Хозяина Порогов. Это было не враждебное наблюдение. Скорее, пристальное внимание кредитора, который смотрит, как должник пользуется его милостью. Милостью, купленной страшной ценой.

Когда их флагман миновал то место, где остался Рогволод, никто, как и приказал Ратибор, не обернулся. Но все почувствовали этот момент. Словно они прошли мимо безмолвного, вечного часового. И этот часовой был одним из них.

Зеленая улица привела их прямо к тому месту на берегу, где их ждал остальной отряд. Выйдя из ревущей стремнины, ладья ткнулась носом в прибрежный песок. Путь через Ненасытец для них был окончен.

Люди на берегу, которые в ужасе наблюдали за всем происходящим, бросились к ним. Их встречали не радостными криками, а тишиной и сочувственными взглядами. Они видели все: и крушение, и жертву, и чудесное успокоение воды.

– Что… что это было? – спросил один из поселенцев, глядя на Ратибора.

– Цена, – глухо ответил Ратибор. – Цена за проход.

Он не стал ничего объяснять. Все и так было понятно без слов. Они поняли, что их воевода спустился в ад и заключил там сделку, чтобы спасти их.

– Теперь ваша очередь, – сказал Ратибор, обращаясь ко всему отряду. – Проход открыт, но он не будет ждать вечно. Одна ладья за другой. Строго по моему пути. Не шуметь. Не кричать. Идти с уважением. И не оборачиваться на ту скалу.

Глава 47. Траурная Процессия

То, что последовало дальше, было похоже не на переправу, а на траурную процессию.

Шесть оставшихся ладей, одна за другой, отчаливали от берега и входили в ревущую пасть Ненасытца. Люди на их бортах были бледны, но на их лицах уже не было животного страха. Был благоговейный трепет и скорбь. Они знали, что идут по дороге, выкупленной для них чужой судьбой.

Женщины крепко обнимали детей, закрывая им глаза. Мужчины-гребцы работали веслами молча, сосредоточенно, вкладывая в каждый гребок не только силу, но и уважение. Проходя мимо бурлящих водоворотов и острых скал, они понимали, что лишь час назад это было верной смертью.

Каждая ладья, проходя мимо камня, где остался Рогволод, невольно замедляла ход. Люди не оборачивались, но они чувствовали это место. Место силы. Место жертвы. Некоторые мужчины молча снимали шапки. Некоторые женщины торопливо крестились. И христиане, и язычники в этот момент были едины в своем молчаливом почтении к подвигу.

Путь через порог, который должен был стать самой яростной и хаотичной частью их похода, превратился в самый тихий и торжественный этап. Тишина, нарушаемая лишь ревом воды, была тяжелее любого крика. Она была наполнена болью, благодарностью и осознанием той цены, что была уплачена.

Последняя ладья покинула Ненасытец, когда солнце уже начало клониться к западу. Все семь судов снова были вместе, покачиваясь на спокойной воде. Они стояли на якоре, и люди смотрели назад, на пройденный порог.

"Зеленая улица" исчезла. Вода снова кипела, ревела и билась в своей вечной, слепой ярости. Проход закрылся. Сделка была исполнена. Хозяин Порогов получил свою плату и снова погрузился в свою угрюмую дрему. А посреди всего этого хаоса, на своей скале, остался стоять вечный страж – бывший разбойник Рогволод.

В тот вечер у костра никто не пел песен. Говорили мало и тихо. Люди чинили поврежденную ладью, делили ужин, но все их мысли были там, позади. Они прошли самое страшное место на Днепре. Они выжили. Но они изменились. Боль в сердце от потери была смешана с непонятным чувством вины выжившего. И каждый из них знал, что жизнью своей он обязан человеку, которого презирал. Это был урок, который они не забудут никогда.

Глава 48. Вольная Вода

Утром они проснулись от непривычной, почти оглушающей тишины. Рев Порогов остался позади, превратившись в далекий, едва слышный гул. Впереди, сколько хватало глаз, расстилалась широкая, спокойная и величественная река. Днепр снова стал Славутичем – мирным и могучим.

Починка пробитой ладьи заняла все утро. Милослав, работая с яростным усердием, вырезал из запасной доски латку, просмолил ее и с помощью воинов, под водой, приладил ее к днищу, закрепив скобами. Это был временный ремонт, но он должен был выдержать до Олешья.

Когда отряд снова двинулся в путь, чувство было странным. С одной стороны – огромное, пьянящее облегчение. Они сделали это. Они прошли девять кругов речного ада. Они выжили там, где гибли варяжские драккары. Тела, до этого постоянно напряженные в ожидании удара, расслабились. Люди дышали полной грудью, щурясь на солнце, которое теперь казалось дружелюбным.

Но это облегчение было неполным. Оно было отравлено горечью утраты.

В отряде стало на одного человека меньше. Но его отсутствие ощущалось, как огромная, зияющая дыра. Пустое место на скамье гребцов, лишняя миска при раздаче еды, молчание там, где раньше было угрюмое сопение. Жертва Рогволода не была забыта. Она стала частью их общей истории, зарубкой на душе у каждого.

Микула, второй бродник, изменился до неузнаваемости. Из него ушел весь страх и заискивание. Он работал молча, с каким-то ожесточенным упорством, выполняя вдвое больше, чем от него требовали. Он словно пытался своей работой искупить не только свою вину, но и вину своего погибшего товарища. И люди перестали на него смотреть, как на врага. Они видели в нем не бродника, а человека, который несет на себе тяжелую ношу. Его приняли. Не простили до конца, но приняли в свою стаю.

Что-то незримо, но фундаментально изменилось в самом отряде.

Испытание Порогами, страшное и смертельное, сплотило их, как не смогла бы ни одна битва. Они вместе смотрели в лицо смерти. Вместе выживали. Вместе оплакивали общую жертву. Простые поселенцы, дружинники, бывшие разбойники, язычники и христиане – все эти различия стерлись перед лицом ревущей стихии и подвига одного человека.

Они перестали быть просто отрядом переселенцев под командованием княжеского дружинника. Они стали единым племенем. Семьей, рожденной в муках на водах Днепра.

Ратибор чувствовал эту перемену острее всех. Он смотрел на своих людей, на их уставшие, но сплоченные лица, и понимал, что они пойдут за ним теперь не из-за приказа князя и не из страха наказания. Они пойдут, потому что доверяют ему. Потому что он прошел через ад вместе с ними. Провел их. Он перестал быть для них просто "воеводой". Он стал их вождем. Их.

Вечером того дня, сидя у костра, Ждан – тот, кто громче всех требовал смерти для бродников – молча подошел к Микуле и протянул ему свою кружку с отваром.

– Пей, – коротко сказал он. – Силы понадобятся.

Микула поднял на него удивленные, полные слез глаза и взял кружку. Это был маленький жест. Но он значил больше, чем любые слова. Это было прощение. Примирение.

Они вышли на вольную воду. Опасности Днепра были позади. Впереди лежали новые земли, новые испытания, морская ширь и чужие берега. Но Ратибор знал, что теперь он ведет не толпу. Он ведет народ. Свой народ. Закаленный, сплоченный и готовый идти за ним до конца. Даже если этот конец будет в самой пасти у хазарского зверя. Путешествие по реке заканчивалось. Начиналось путешествие по морю.

Глава 49. Новый Лидер

Спокойные воды нижнего Днепра несли их к морю. Тело Ратибора, как и у всех в отряде, отдыхало от чудовищного напряжения порогов, но его разум продолжал работать. Он часто уходил на нос ладьи и подолгу смотрел вперед, на расширяющуюся реку. Но видел он не воду. Он видел путь, который они уже прошли.

Он вспоминал себя – того, безусого юнца в новом княжеском плаще, который стоял на пристани Почайны, полный мальчишеского азарта и смутной тревоги. Тот Ратибор был другим человеком. Он умер. Он утонул где-то в ледяной воде Днепра, сгинул в темном лесу, был убит в ночной схватке с бродниками и окончательно похоронен у подножия ревущего Ненасытца.

Человек, который стоял на носу ладьи сейчас, был иным.

Его лицо, обветренное и опаленное солнцем, огрубело. Взгляд голубых глаз потерял юношескую мягкость, в нем появилась стальная твердость и глубина, какая бывает у людей, заглянувших в бездну и вернувшихся обратно. Он уже не выглядел моложе своих лет. Теперь ему можно было дать и тридцать, и сорок. В его молчании появилась тяжесть. В его приказах – непререкаемая воля.

Но главные изменения произошли внутри. Он заплатил цену. Каждое решение, которое он принимал, отнимало у него часть его души и давало взамен что-то другое.

Он отдал приказ о кровавой жертве Днепру – и потерял часть своей христианской веры, но приобрел прагматичное понимание древних сил этого мира.

Он приказал выпороть спасенного воина – и потерял свою юношескую мягкость, но приобрел жесткую дисциплину, которая спасла их всех.

Он убил своего первого человека – и потерял свою невинность, но обрел страшное знание о своей способности выживать.

Он выкупил жизни пленников ценой позора и риска – и потерял остатки слепого следования букве закона, но приобрел мудрость, которая была важнее мести.

И наконец, он провел свой отряд через пороги, купив их жизни ценой жертвы другого человека. Он не выбирал эту жертву, но он принял ее. И это навсегда оставило на его совести шрам, который был страшнее любого, оставленного саблей. Он понял, что иногда вождь должен не жертвовать собой, а принимать жертвы других во имя общей цели. Это была самая горькая и самая важная наука.

И люди видели эту перемену. Они больше не смотрели на него, как на княжьего назначенца. Знатное происхождение и красивый плащ не имели здесь, на дикой реке, никакого значения. Здесь ценились другие вещи.

Они видели, как он, не колеблясь, шагнул в ледяную воду, чтобы спасти дружинника. Они слышали, как его голос не дрогнул во время печенежского обстрела. Они знали, что он не спрятался за спины воинов, а сам держал плеть, исполняя свой жестокий, но справедливый приговор. И они знали, что его дух спускался во тьму, чтобы говорить с речным богом от их имени.

Теперь, когда он отдавал приказ, его исполняли не потому, что боялись или были обязаны. Его исполняли, потому что верили. Верили, что этот человек знает, что делает. Верили, что он не пошлет их на бессмысленную смерть. Верили, что он доведет их до конца.

Однажды вечером, когда они сидели у костра, Ставр, который редко говорил без дела, протянул ему свой старый, зазубренный нож.

– На, воевода. Рукоять разболталась. Поправь, твои пальцы половчее моих будут.

Это была простая просьба. Но для Ратибора она значила больше, чем любые слова похвалы. Старый волк, который с самого начала видел в нем лишь "княжича", теперь обращался к нему за помощью, признавая его опыт и сноровку. Он обращался к нему как к равному. Как к своему вождю.

Ратибор взял нож. Он понял, что его личное путешествие из мальчика в мужа было окончено. Он был закален огнем и водой. Он был выкован в горниле жестокости и сострадания. Он был готов. Готов к тому, что ждало их впереди – к соленым ветрам Черного моря, к раскаленным степям Тавриды и к последней, решающей схватке за их новый дом.

Глава 50. Горизонт

Днепр менялся с каждым днем. Он становился шире, ленивее, его воды теряли свою прозрачность, приобретая мутный, зеленоватый оттенок. По берегам раскинулись бескрайние, поросшие тростником плавни, полные птичьего гомона. Воздух стал другим. В нем появился новый, незнакомый запах – резкий, йодистый, щекочущий ноздри. Запах соли.

В один из дней они почувствовали это особенно отчетливо. Ветер, дувший им навстречу, нес не речную прохладу, а упругую, соленую влагу. А потом они увидели чаек. Не речных, а крупных, морских, с наглым, пронзительным криком. Они кружили над ладьями, провожая их своими хищными желтыми глазами.

– Скоро, – сказал Ставр, втягивая носом воздух. – Море.

На следующий день они вышли в лиман.

Речные берега расступились и исчезли. Перед ними, до самого горизонта, раскинулась безбрежная водная гладь. Она не была похожа на реку. Ее цвет был иным – глубоким, темно-синим, с бирюзовыми прожилками. Ее волны были длинными, пологими, дышащими в своем собственном, медленном и могучем ритме.

Для людей, всю жизнь проживших у реки, это зрелище было потрясающим. Они замерли, перестав грести. Даже дети, высунувшись из-за бортов, молча смотрели на это бескрайнее чудо.

– Это… это все вода? – с благоговейным ужасом спросил один из сыновей Милослава.

– Это море, сынок, – ответил кузнец. – Понт Эвксинский. Черное море.

Ратибор стоял на носу ладьи, и соленый ветер бил ему в лицо, трепал волосы. Он зачерпнул ладонью воду и попробовал на вкус. Соленая. Горькая. Чужая.

Здесь заканчивался Днепр. Здесь заканчивался их привычный мир. Вся их дорога от самого Киева – пороги, леса, бродники, грозы – все это было лишь прелюдией. Река была им знакома. Она была хоть и суровой, но матерью. Она текла в одном направлении, у нее были берега, к которым можно было пристать.

А море было другим. У него не было ни начала, ни конца. Оно было дорогой во все стороны и в никуда одновременно. Оно было чужим, равнодушным и полным своих, неведомых им опасностей.

Они были речными волками, а теперь им предстояло стать морскими.

Киевская Русь осталась позади. Далеко за спиной, за сотнями верст воды, лесов и степей. Там остался князь, старая жизнь, могилы предков. Там все было понятно и знакомо. Здесь же все было новым и пугающим.

– Куда теперь, воевода? – спросил Ставр, нарушив тишину.

Ратибор достал из-за пазухи грубую карту, набросанную на куске пергамента еще в Переяславе.

– Вдоль берега. На запад. До Олешья. А там… – он посмотрел на безбрежный горизонт, – а там – как боги дадут.

Он отдал приказ. Ладьи, непривычно качаясь на морской волне, развернулись и пошли на запад, держась берега.

Первый этап их великого путешествия был завершен. Они прошли Днепр. Они выжили. Они стали единым племенем, ведомым своим закаленным вождем.

Но, глядя на этот безграничный морской простор, Ратибор понимал, что все их испытания были лишь прологом. Настоящий путь, полный пиратов, штормов, чужих городов и новых врагов, только начинался. Путь к Белой Веже лежал через самое сердце этого неласкового, черного моря.

Глава 51. Город на Соленой Воде

Они шли вдоль побережья несколько дней. Море было спокойным, и люди постепенно привыкали к его мерному дыханию. Вскоре на горизонте показались сначала рыбацкие лодки, а затем и частокол, сторожевые башни и крыши домов. Это было Олешье.

Если Киев был сердцем Руси, а Переяславль – ее мечом, то Олешье было ее широко открытым, крикливым и жадным ртом, обращенным на юг. Это был не просто город. Это был кипящий котел. Перекресток, где лесная Русь встречалась со степью и византийским морем.

Едва их ладьи вошли в гавань, отряд Ратибора погрузился в совершенно новый мир звуков и запахов. Воздух здесь был густым, тяжелым, пропитанным тысячей ароматов, которые смешивались в единую, головокружительную какофонию. Он пах соленой водой, йодистым духом водорослей, но к этому примешивался едкий запах копченой и вяленой рыбы, которым были увешаны все причалы. Из степи ветер доносил горьковатый аромат полыни и чабреца. С городских улиц тянуло дымом от сотен очагов, запахом печеного хлеба, кислого пива и чего-то острого, незнакомого и пряного – это византийские и арабские купцы торговали своими диковинными товарами.

Гавань была забита судами. Рядом с их грубыми, просмоленными речными стругами стояли изящные греческие дромоны с высокими бортами, варяжские драккары с хищными головами драконов на носах и даже несколько плоскодонных степных лодок-каюков, на которых половцы привозили свою добычу.

Люди, заполнившие пристань, были такими же разношерстными. Ратибор видел здесь и своих, русичей – бородатых, в льняных рубахах. И надменных греков в ярких туниках, которые брезгливо зажимали носы. И суровых варягов, чьи руки покоились на рукоятях мечей. И узкоглазых, смуглых половцев в островерхих шапках, которые с громким гоготом торговались, продавая пленных и краденых лошадей. В толпе слышалась славянская, греческая, скандинавская и гортанная степная речь.

Отряд Ратибора, сошедший на берег, чувствовал себя здесь чужаками. Они были грубыми речными волками, привыкшими к тишине лесов и простору полей. Их одежда выцвела от солнца и промокла в сотнях речных бурь, лица были обветрены, а во взглядах читалась усталость и диковатая настороженность. По сравнению с пестрой, шумной толпой портового города, они выглядели как стая серых лесных волков, случайно забредшая на скотный двор.

Любава крепче сжимала руки своих сыновей, опасливо глядя по сторонам. Дети, в свою очередь, смотрели на все с широко раскрытыми от изумления глазами. Для них это было настоящее чудо, сказка наяву. Они видели чернокожего раба в услужении у греческого купца, видели ручную обезьянку, сидевшую на плече у какого-то матроса, видели груды диковинных фруктов и ярких тканей на лотках торговцев.

Воины же осматривались с практическим интересом. Их глаза оценивали оружие варягов, крепость городских стен, богатство купцов. Они видели не только чудеса, но и опасность. Каждый второй в этой толпе был вооружен. Каждый взгляд, брошенный на них, был оценивающим. Здесь, в Олешье, сила и острый меч ценились не меньше, чем звонкая монета. Любая слабость, любая оплошность могла стоить жизни.

Ставр сплюнул на землю.

– Муравейник, – прохрипел он. – В таком месте нож в спину получить легче, чем доброе слово. Держаться всем вместе. Оружие – под рукой.

Ратибор понимал его. Этот город был не местом для отдыха. Это было очередное испытание. Испытание соблазнами, опасностями и чужой, непонятной жизнью. Здесь им предстояло пробыть две недели, чтобы передать послание князя, починить ладьи и подготовиться к морскому этапу пути.

Он глубоко вдохнул соленый, пряный воздух. Это был воздух другого мира. Мира, где заканчивалась Русь и начиналось все остальное. И чтобы выжить в этом мире, им предстояло научиться его правилам. Быстро.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.