# Бурый. Истинная для медведя

Алисия Небесная

Мир изменился. Оборотни больше не прячутся. Они правят. Их законы нерушимы, их сила — безгранична.

Демид Буров — судья, вершитель судеб среди оборотней. Холодный, властный, непоколебимый. Пять лет назад его карьера началась с трагедии: автокатастрофа, гонки, смерть. Единственная выжившая — Мираслава.

Теперь он возвращается в Москву. Новое дело. Оборотни. Психотропы. Опасность. Всё привычно.

Но что, если прошлое не осталось в тени?

Что, если девочка, которую он когда-то спас, больше не жертва?

Что, если одного взгляда, одного аромата достаточно, чтобы сущность Демида сорвалась с цепи?

И что, если его законы больше не имеют власти?

## Глава 1

Частный самолёт мягко покачивался в воздушных потоках. В салоне стояла тяжёлая рабочая тишина, которую нарушали только глухой гул турбин да сухой шелест страниц. Стюардесса давно поняла: ни дежурная вежливость, ни предложение кофе не заставят меня отвлечься. Обычные люди всегда инстинктивно чуяли во мне того, с кем не стоит пересекаться взглядом. Она появлялась лишь затем, чтобы бесшумно наполнить стакан водой, и тут же исчезала.

Я изучал досье. Отчёты, протоколы допросов, медицинские заключения и фотографии с мест преступлений складывались в сложную головоломку. У любого другого от этой картины давно пошёл бы кругом разум, но меня подобные узлы не пугали. За свои два века я научился распутывать и не такое.

На экране планшета светились последние строки отчёта:

«Токсин. Синтетический стимулятор, вызывающий у оборотней приступы неконтролируемой ярости. Подопытные впадают в состояние глубокого психоза. Итог: 12 погибших, 23 раненых, 5 пропавших без вести».

Под слоем выученного хладнокровия глухо и тяжело заворочался зверь. Древний медведь чуял гарь и кровь, въевшиеся даже в сухие строчки официального текста. Мои мышцы невольно напряглись, по венам разлился глухой, требовательный жар. Это было не просто преступление. Кто-то пытался надломить тот хрупкий порядок, который мы со Станиславом выстраивали последние десятилетия.

Сто лет назад, когда Станислав только принял правление раздираемой конфликтами Москвой, нам обоим было по сто лет — молодые, голодные до власти хищники. Почти двадцать тяжелых, кровавых лет ушло у нас тогда на то, чтобы усмирить кланы и привести этот мир к единому закону. Уже около полувека я носил звание Судьи, карая тех, кто нарушал наше соглашение. А последние шесть лет, став Верховным Судьей, я и вовсе не вылезал из командировок, наводя порядок в отдаленных филиалах. Самара, Питер, бесконечные проверки...

Но теперь разъезды остались позади. Впереди ждала столица. Мой город, где каждая улица хранила память о восстании, которое мы когда-то подавили, чтобы удержать нынешнее равновесие.

Я нажал кнопку вызова. Спустя секунду дверь тихо отворилась, и на пороге появился Дорохов — мой заместитель, мой волк. Тот, с кем мы делили хлеб, кровь и смертельную опасность последние сорок лет. По меркам нашего вида он со своим вековым юбилеем считался почти юнцом, но за его безупречным костюмом, гладко выбритым лицом и фасадом цивилизованного аристократа скрывался преданный, матерый хищник.

— Доложи, — произнёс я.

Голос, низкий и рокочущий, привычно отозвался вибрацией в груди. Зверь внутри требовал заявить права, подмять под себя пространство, но я держал его железной хваткой. Сейчас было не время выпускать когти. Сейчас было время Верховного Судьи.

— Пятеро исполнителей задержаны, — ответил Дорохов, не допуская в тон ни тени эмоций. — Трое организаторов ушли в тень. Они знают, что мы вышли на их след. Боятся.

— Никто не уйдёт, — спокойно пообещал я.

Дорохов кивнул и так же бесшумно вышел.

...Я снова повернулся к иллюминатору. Внизу, застилая горизонт, уже мерцала огнями Москва. Огромный мегаполис, с которого когда-то началась моя карьера. Глядя на приближающиеся россыпи света, я внезапно почувствовал, как в памяти удушливой волной всплывают запахи того страшного дня: горелый металл, жжёная резина и приторный, забивающий лёгкие дух запёкшейся крови.

Пять лет назад. Конец августа.

Тогда на моем столе лежали точно такие же папки, пахнущие дешёвой бумагой и едкой типографской краской. На снимках — чёрный «Гелендваген» с тяжёлым кенгурятником, который на полной скорости превратил семейный «Форд» в груду искорёженного, сплющенного железа. Двигатель седана буквально вдавило в салон, смешав металл с тем, что ещё секунду назад было живыми людьми.

Водитель погиб на месте. Его жена и семилетний сын превратились в фрагменты тел, которые спасателям пришлось вырезать гидравлическими ножницами из стального каркаса. Единственная, кому чудом удалось выжить — четырнадцатилетняя Мирослава. При ударе её выбросило через лобовое стекло на асфальт, пока машину крутило по трассе. В медицинских отчетах значилось сухое: открытая черепно-мозговая, раздробленный таз, разрывы внутренних органов. Врачи давали ноль шансов. Она не должна была выжить.

А виновники — трое молодых пум — даже не подошли к обломкам. На оперативных снимках они выглядели лишь слегка раздражёнными: небрежно отряхивали дорожную пыль с брендовых пиджаков и уже тыкали в экраны телефонов, вызывая семейных адвокатов. Алексей Яровой, сын вожака клана, закуривал, глядя на следователя с той сытой, звериной наглостью, которая в принципе не признаёт человеческих законов.

Следователь, молодой парень, которого я тогда консультировал, стоял передо мной в кабинете, нервно комкая в руках форменную фуражку: — Это пумы, Демид. Устроили гонки на выживание прямо на оживлённой трассе. Они уверены, что им ничего не будет. Отец Ярового уже прислал юристов и требует закрыть дело.

Я смотрел на эти фотографии, и внутри меня, затаившись, глухо рычал медведь. По венам разливался тяжёлый, карающий свинец. — Мы доведем это до суда, — ответил я тогда. И понимал, что ставлю на кон всё.

Тогда же началась травля. Чтобы выстоять, я запретил себе думать о выжившей девочке — любые эмоции и жалость делали меня уязвимым, а врагам нужна была моя слабость. Оборотни из сильных кланов не привыкли к сопротивлению. Каждый день приносил новые предупреждения: то конверт с окровавленным когтем на рабочем столе, то протараненная на перекрёстке машина моего сопровождения. Они полагали, что страх заставит меня отступить, но недооценили, с кем связались. Двухсотлетнего медведя нельзя запугать бумажными угрозами.

На допросах они скалились, уверенные в своей абсолютной неприкосновенности. Алексей Яровой держался с вызывающим, порочным аристократизмом. Он вальяжно откинулся на спинку стула, поигрывая краем манжеты дорогой рубашки. — Это просто несчастный случай, судья, — протянул он, растягивая губы в хищной усмешке, не доходившей до глаз. — Машину занесло, мокрый асфальт после дождя. Мы не хотели никого убивать. Нам... просто не повезло.

— Не повезло тем, кого ваш бампер превратил в фарш, Алексей, — отрезал я, не сводя с него тяжёлого взгляда. — А вы даже не притормозили. Ехали дальше.

— А что нам оставалось делать? — подал голос Глеб Морозов. Он сидел рядом, буквально вжимаясь в стул и то и дело поправляя узел галстука. Его руки заметно дрожали.

— Выходить и плакать над ними? Мы испугались. Но Яровой-старший всё уладит, вы же сами понимаете. Весь этот допрос — чистая формальность.

— Заткнись, Глеб, — лениво рыкнул на него Алексей, наградив подельника взглядом, полным ядовитого презрения. — Ведёшь себя как нашкодивший щенок. Судья, у вас всё равно нет прямых доказательств, что за рулём находился кто-то из нас. Потеря управления на скользкой дороге — это не преступление.

Савелий Летунов, сидевший чуть поодаль, сохранял угрюмое молчание. В отличие от Ярового, он смотрел не на меня, а на свои широкие ладони, словно пытался стереть с кожи невидимые пятна крови. В его глазах не было ни наглости, ни паники — только тупое, тяжёлое осознание совершенного.

— Вы можете играть в свои юридические игры сколько угодно, — я наклонился вперёд, вторгаясь в их личное пространство и подавляя их своей аурой. — Но за дверями этого кабинета стоит город, который знает, что вы натворили. И этот прецедент сломает хребет вашему клану.

Алексей подался навстречу. На секунду его зрачки неестественно расширились, выдавая рвущегося наружу зверя, но он быстро справился с собой и натянуто улыбнулся:

— Ваша Честь, положение обязывает вас быть объективным. Вы ведь... такой же, как мы. Вы не можете не чувствовать, что истинное правосудие определяет сила, а не бумага. Не советую вам проверять, насколько прочна ваша мантия, когда в дело по-настоящему вступит мой отец.

Он коротко, сухо захохотал, пытаясь скрыть едва заметную дрожь в голосе. Глеб шумно сглотнул, а Савелий наконец поднял на меня глаза.

— Правосудие — это иллюзия, которую вы пытаетесь навязать нашему миру, — тихо произнёс Савелий. — Но если вы так настаиваете... удачи вам в аду, Ваша Честь.

Тот процесс стал моим первым серьёзным испытанием в качестве Верховного Судьи. Я поставил на карту карьеру и жизнь, но доказал, что закон способен сломить даже первобытные инстинкты кланов.

Двое виновников — Морозов и Летунов — отправились в колонию строгого режима. Третий, Алексей Яровой, исчез накануне оглашения приговора. Клан пум провернул его побег мастерски, оставив меня ни с чем. Его отец официально объявил сына в розыск как «сбежавшего из-под домашнего ареста».

Это был чистый, расчетливый плевок мне в лицо. Напоминание о том, что для них я, несмотря на всю свою власть, остаюсь лишь прирученным псом на цепи закона.

Мирослава выжила. Я знал об этом из сухих медицинских сводок, но тогда наши пути разошлись. Пять лет назад, только принимая руководство судейским корпусом Москвы, я и подумать не мог, что однажды мне снова придётся пройти через этот ад. И что на этот раз последствия окажутся куда серьёзнее.


## Глава 2


Мы возвращаемся домой из отпуска. В салоне пахнет морем и ванилью — от сладкой ваты, купленной на заправке. Этот приторный запах уже сейчас вызывает у меня лёгкую тошноту. Мишаня капризничает в автокресле, требует папин телефон. Мама с улыбкой листает туристические буклеты, мечтает о следующем лете, а папа, напевая под нос что-то весёлое, уверенно ведёт машину.

Обычный день. Один из тысяч. Из миллионов.

Я просто хочу поскорее оказаться дома, в своей комнате. В голове звенят сообщения из девичьего чата: «Скорее приезжай!», «Сегодня гуляем до ночи!». Я уже представляю, как выбегу из подъезда, обниму подруг, как прохладный ночной воздух остудит кожу после долгой душной дороги.

За окном сгущаются сумерки. Фары встречных машин режут темноту, свет тянется длинными полосами по мокрому асфальту. Дорога блестит после недавнего дождя, отражая фонари, точно чёрное зеркало.

Резкий сигнал. Пронзительный. Долгий.

Толчок.

Нас бросает в сторону. Ремень безопасности с силой впивается в грудь, выбивая из лёгких весь воздух. Глухой удар — и металл рвётся, словно мокрая бумага. Визг тормозов, шипение шин, разлетающееся на тысячи осколков лобовое стекло, осыпающее мне колени... Я не успеваю даже вскрикнуть.

Всё переворачивается. В кромешной темноте смешиваются грохот, скрежет металла и крики.

— Мама! — кричу, но собственный голос тонет в хаосе.

А потом приходит тишина. Глухая, безмолвная, могильная. Она окутывает меня со всех сторон, просачиваясь в каждую клетку искалеченного тела.

А затем вспыхивает свет. Слепящий, белый, стерильный.

Я прихожу в себя. Тело не слушается. Каждый вдох даётся с трудом, словно лёгкие доверху забиты сухим песком. Открыть глаза невыносимо больно — резкая белизна режет сетчатку. В воздухе стоит тяжёлый запах медикаментов, спирта и какой-то едкой химии, от которой желудок мгновенно сжимается в спазме.

Попытка вдохнуть заканчивается приступом кашля. Горло пересохло, острая боль мгновенно прошивает грудь. Хочется застонать, но не выходит даже этого.

— Вы меня слышите? — женский голос доносится словно издалека. — Всё хорошо. Вы в больнице.

В больнице.

Это слово отзывается в голове странной, звенящей пустотой.

Попытка вспомнить, что случилось, превращается в пытку. Перед глазами вспыхивают несвязные обрывки: ослепительный свет фар, Мишаня, тянущийся к папиному телефону, мамины буклеты в руках... И дорога, вдруг сорвавшаяся в абсолютную тьму.

Крик.

Мой?

Страх накрывает мгновенно — острый, тяжёлый, выжимающий из груди последние крохи воздуха. Пытаюсь сказать хоть слово, но наружу прорывается лишь сдавленный, сиплый хрип. Медсестра замечает панику, подходит ближе. Её движения быстрые, но спокойные.

— Тише. Не напрягайтесь. Вам пока нельзя говорить. Я сейчас позову врача.

Дверь мягко хлопает. Я остаюсь одна. И в этот момент память бьёт снова. Смертоносный бросок машины. Ремень, глубоко врезающийся в тело. Скрежет рвущегося металла.

А потом — тишина.

Она снова проникает в каждую клетку.

Пытаюсь пошевелиться, но каждый мускул отзывается резкой, невыносимой болью. Будто всё внутри туго перетянуто тонкой проволокой, готовой лопнуть от малейшего движения.

Боковым зрением замечаю капельницу, мигающие приборы, экран с бегущими цифрами. Что со мной произошло? Где родители? Где Мишаня?

Мелкая дрожь сотрясает тело.

Нет. Это просто кошмар. Сейчас я проснусь. Наступит утро, мама будет ворчать из-за разбросанных вещей, Мишаня шумно хлопнет дверцей холодильника, а папа сварит кофе...

Тётя садится рядом. Я избегаю её взгляда. Не могу. Если встречусь с ней глазами, придётся признать реальность.

— Почему? — Мой голос звучит сипло, безжизненно.

— Мирослава... — Её тяжёлый вздох ударяет прямо в сердце. — Это была авария. Гонки. Оборотни неслись по трассе как безумные. Ваша машина оказалась у них на пути.

Меня прошибает дрожь. Грудь сдавливает глухой, леденящий спазм. Страшная истина обрушивается сразу, без пощады.

Они больше не придут.

Никогда.

— А те... они выжили? — Голос дрожит, но в нём нет слёз. Только глухая, беспросветная злость.

Тётя молчит, и эта тишина страшнее любых слов.

— Да, — наконец выдавливает она. — Оборотни не пострадали.

Реальность рассыпается в прах. Я цепляюсь пальцами за простыню, ногти до боли впиваются в кожу.

— Суд... — Тётя сглатывает. — Суд ещё идёт.

— Как это — «идёт»? — В моем шёпоте проступает опасная, холодная сталь.

Она отводит глаза.

— Они из сильных семей. Наследники. Их защищают.

Я перевожу взор на экран телевизора в углу палаты. По нему ползёт яркая бегущая строка новостей:

«Скандальное дело о смертельных гонках: виновные до сих пор на свободе».

«Сын главы клана пум требует прекратить процесс».

Оцепенение сковывает тело.

— Они даже не в тюрьме?..

— Под стражей, — отвечает тётя, избегая взгляда. — Под домашней. Их семьи делают всё, чтобы вытащить их, Мира.

Вытащить.

Оправдать.

Эти слова эхом бьются в голове. Я потеряла абсолютно всё, а они просто сидят в своих особняках и ждут, пока утихнет шум.

— Они не должны уйти от наказания, — говорю я ровно, спокойно, но в голосе вопреки воле проступает сталь. — Не должны отделаться так легко.

Тётя смотрит на меня с болью. Она понимает: я не отступлю. Но правила этого мира давно написаны не для людей.

— Закон разберётся, — тихо произносит она.

Это ложь. Я уже знаю: закон для таких, как они — всего лишь инструмент, послушная игрушка в когтистых лапах.


## Глава 3

Шум терминала бьёт по нервам. Люди двигаются сплошными потоками, подчиняясь невидимому ритму, гремят багажные тележки, а голос диспетчера монотонно перечисляет рейсы. Обычно я здесь не задерживаюсь: приземлился, вышел, сел в машину. Но сегодня — жду.

Наводчик должен прибыть этим рейсом. Он единственный, кто знает, где прячутся остатки группировки, торговавшей «Токсином».

— Задерживается, — негромко роняет Дорохов.

Он стоит чуть в стороне, собранный и неподвижный. Его мышцы напряжены под безупречным сукном пиджака. Волк всегда настороже — даже в самом сердце Москвы.

Спустя минуту я замечаю нужную фигуру в толпе. Худой мужчина в мятом плаще выглядит растерянным, но его цепкий, лихорадочный взгляд суетливо сканирует зал. Он ищет меня.

Наши глаза встречаются.

Короткий кивок.

Мы отходим в сторону от людского потока, туда, где гул терминала превращается в невнятный фоновый шум.

— Судья Буров, — шепчет он, тщетно пытаясь скрыть дрожь за вежливой маской. — Давайте без лишнего внимания.

— Докладывай, — отрезаю я.

Мой голос звучит низко, и наводчик инстинктивно вжимает голову в плечи. Пространство между нами словно сжимается под давлением моей ауры.

Он нервно облизывает сухие губы.

— Их кто-то прикрывал... — начинает он и вдруг осекается. Его лицо бледнеет, а в глазах застывает дикий, животный страх.

— И? — Я делаю едва заметный шаг вперёд.

Под слоем выученной дисциплины глухо рычит древний зверь. Медведь очень не любит, когда планы рушатся. От этого едва различимого рокота у наводчика заметно подгибаются колени.

— Их нет, — выпаливает он, бледнея до синевы. — Кто-то убрал их прямо перед моим приходом. Всех.

Я перевожу взгляд на Дорохова. Его лицо остаётся каменным, непроницаемым, но под манжетами рубашки отчётливо проступают побелевшие костяшки сжатых кулаков.

— Выясни кто, — приказываю я.

Волк коротко кивает и мгновенно растворяется в многоликой толпе, бесшумный и стремительный, как ночная тень.

Я снова поворачиваюсь к наводчику.

— Где последний?

— В городе. Ищет защиты, — голос предателя срывается на жалкий писк.

Защиты?

В моей Москве?

Я усмехаюсь, глядя на дрожащего информатора сверху вниз.

— Свободен. Исчезни с моих глаз, пока я не передумал.

Наводчик судорожно кивает, пятится назад и буквально растворяется в многоликом потоке терминала. Я остаюсь один посреди этого бесконечного людского шума. Делаю медленный, глубокий вдох, собираясь наконец направиться к выходу...

И в этот момент меня ослепляет.

Сладковатый шлейф — резкий, дурманящий, не похожий ни на один знакомый аромат — с размаху врезается в рецепторы. Он проходит под кожу, мгновенно взрываясь в венах жидким огнём.

Бурый вскидывается дико, яростно. Но это не реакция на угрозу. Здесь прячется нечто иное — чужое, невыносимое и одновременно жизненно необходимое.

«Моё», — хрипит в сознании тяжёлый, первобытный голос. — «Иди. Ищи. Забери».

Глухой, утробный рык едва не прорывается из горла. Я содрогаюсь, до боли вонзая ногти в ладони.

— Что за чёрт... — хриплю я сквозь зубы, отчаянно борясь с накатившим наваждением.

Тело мгновенно каменеет. Дурманящий след манит, дразнит, вышибает воздух из лёгких. Это становится невыносимым.

«Замолчи», — мысленно рявкаю я в ответ.

Косолапый скребётся изнутри, требуя немедленно броситься в толпу, раздвинуть плечами этих сонных людей и найти ту, что оставила этот след. Но я отсекаю его порыв так же жёстко, как убирают лишнюю мысль. По венам уже струится ледяная, карающая ярость — проверенное средство вернуть контроль.

«Мы ничего не будем делать», — отрезаю я.

Медведь глухо, недовольно ворчит, но подчиняется. Наваждение неохотно отступает. Незнакомый шлейф растворяется в спёртом воздухе терминала так же внезапно, как и появился.

Я с трудом удерживаю равновесие. Бурый всё ещё готов разорвать любого, лишь бы добраться до источника этого безумия. Чтобы заставить себя переставить ноги и пойти к выходу, я сжимаю телефон в кармане брюк так сильно, что пальцы сводит глухой болью.

Дорохов возвращается быстро. Вглядывается в лицо внимательно, прищуренно. Чутьё старого волка уже бьёт тревогу.

— Демид, — зовёт он.

Тон становится глубже, тише.

Я не отвечаю и размашистым шагом иду к выходу из терминала.

Чёрный внедорожник мчится по ночной Москве. В салоне душно. Бурый никак не успокаивается. Сбитый с толку, он становится только опаснее.

«Вернись. Ищи её. Она там», — глухо царапает изнутри упрямый косолапый хищник.

— Демид, — снова заговаривает заместитель, когда мы выезжаем на проспект. — Мы сорок лет вместе, спина к спине. Не пытайся делать вид, что всё в порядке. Ты на взводе. Так сильно, что даже мой волк инстинктивно поджимает хвост. Что произошло в терминале? Это больше, чем просто новости о «Токсине».

Я щёлкаю зажигалкой, хотя курить не хочется. Огонёк заметно дрожит в пальцах.

— Какой-то запах, — бросаю коротко, не желая признавать слабость даже перед самим собой. — Сбил зверя с толку. Лезет в голову и не отпускает.

Дорохов переводит на меня быстрый взгляд. В его глазах отражаются россыпи огней ночного города.

— Запах? Демид, медведь не срывается с петель из-за запаха, если это не смертельная угроза... или нечто большее. Ты вообще в себе?

— Я сказал: сбил с толку! — рявкаю я.

В машине мгновенно воцаряется гнетущее, тяжёлое молчание. Дорохов отлично знает, когда лучше прикусить язык.

Я поднимаю глаза и смотрю в зеркало заднего вида. Зрачки — расплавленное золото — почти полностью затопили радужку. Выгляжу как бешенный зверь. Неудивительно, что даже мой преданный заместитель косится с опаской.

Моргаю, пытаясь стряхнуть наваждение и вернуть глазам нормальный человеческий вид. Проклятый ад.

Я вернулся сюда, чтобы навести порядок в столице и прижать к ногтю создателей «Токсина». А вместо этого схожу ума из-за какого-то мимолётного следа, который засел в памяти, точно ржавая заноза.

Завтра — встреча со Станиславом.

Сегодня мне нужно просто продержаться и не выпустить Косолапого на волю.

— Иди, — бросаю Дорохову, когда внедорожник мягко тормозит у отеля. — Мне нужно побывать одному.


## Глава 4

Москва. Аэропорт. Пять лет спустя.

Воздух столицы — холодный, плотный, пропитанный выхлопными газами, дорогим парфюмом и нервной суетой. Люди текут мимо сплошным потоком: кто-то спешит к выходу, кто-то прячет глаза в телефоне, кто-то просто растворяется в этом вечном движении.

А я стою у огромного панорамного окна и смотрю на расстилающийся внизу город.

Я вернулась.

Пять лет назад меня увозили отсюда на носилках — истощённую, изломанную, едва живую. Сегодня я стою на своих двоих, но в ушах всё ещё стоит тот страшный, въевшийся под корку скрежет рвущегося металла. С той кошмарной ночи я училась дышать заново. Физически. Психологически. Собирала себя по кусочкам просто потому, что другого выхода не было.

Спасибо тёте Арине. Она удержала меня на плаву, когда я медленно и безвозвратно погружалась во тьму. Терпела глухое молчание, истерики, ночные срывы — моменты, когда фантомная боль разрывала не только искалеченное тело, но и разум. Первое время внутри была лишь звенящая пустота. Я просыпалась в больничной палате и не понимала, зачем. Зачем жить в мире, где больше нет мамы? Где нет папы? Где нет маленького Мишани? Зачем делать вдох, если каждый из них ощущается как ошибка?

Тот день врезался в память остро, до дрожи. Реанимация. Я стою у открытого окна. Серый, мокрый асфальт далеко внизу. Десятый этаж. Один шаг — и всё закончится. Один шаг — и я снова буду с ними.

Я бы сделала его. Обязательно бы сделала.

Если бы не тётя.

Она не стала меня уговаривать, не плакала и не произносила пафосных речей. Просто подошла сзади и тихо сказала правду:

— Ты думаешь, они этого хотели? Чтобы ты выбросила жизнь, за которую они отдали свои?

Злость. Именно она удержала меня тогда у самого края. А потом медленно заполнила выжженную пустоту внутри.

И стала моим единственным смыслом.

В шестнадцать лет я принимаю решение, которое меняет всё. Уезжаю в Санкт-Петербург и поступаю в филиал московской юридической академии, выбрав самое жёсткое направление — правоохранительную деятельность с уклоном в криминалистику. Это не просто учёба, это моя личная война. Я вгрызаюсь в теорию, зазубриваю статьи кодексов до тех пор, пока они не начинают сниться по ночам. Читаю всё, что удаётся найти: историю оборотней, их повадки, структуру кланов и, главное, их уязвимые места.

Как они думают?

Как охотятся?

Как убивают?

Когда от бесконечных строчек начинает гудеть голова, я спускаюсь в подвальный зал и часами бью по тяжёлой кожаной груше. Загоняю усталость глубоко в мышцы. Бегаю до изнеможения, отрабатывая удары снова и снова, пока тело не привыкает к боли, а разум не становится чистым и ровным.

Теперь я охотница. Я больше не собираюсь искать защиты или ждать, пока сработает закон. Я буду действовать сама.

— Мира, эй. Ты заснула стоя? — негромкий голос Вовы выдёргивает меня из мыслей.

Я моргаю и поворачиваюсь к нему. Владимир стоит рядом, удерживая на плече тяжёлый спортивный рюкзак. Мой неизменный напарник, верный друг и единственный человек в Питере, который знал, ради чего я каждую ночь стираю в кровь кулаки в спортзале.

— Всё нормально, — отзываюсь я, поправляя лямку своей сумки. — Просто задумалась. Идём?

Мы выходим из душного терминала Шереметьево и вливаемся в холодный вечерний воздух Москвы. Вова быстро вызывает такси через приложение. Нам везёт — машина подъезжает почти сразу.

Пока автомобиль мчится по ярко освещённой ленинградке, я молча смотрю в окно на мелькающие огни мегаполиса. Питерский филиал остался позади — там мы получили лишь базу. Чтобы закончить обучение, нам обоим необходимо провести этот решающий год здесь, в Москве. Пройти сложнейшую профильную специализацию на кафедре криминалистики и защитить дипломную работу. Только после этого мы получим статус сертифицированных следователей и реальный допуск к делам.

Один год. Всего один год отделяет меня от законного права начать собственное расследование.

Вова понимающе молчит, не лезет с расспросами. Он знает, куда мы едем.

Такси тормозит у старой панельной многоэтажки на окраине. Квартира моих родителей. Квартира, где никто не жил долгие пять лет.

Тётя Арина исправно оплачивала счета, но возвращаться сюда не решалась. И вот теперь я открываю дверь собственным ключом. Замок поддаётся с тихим, жалобным скрежетом.

Внутри нас встречает застоявшийся, пыльный воздух и звенящая, мёртвая тишина. Мебель укрыта серыми простынями, на полках — сиротливые рамки с семейными фотографиями, покрытые плотным слоем пыли. Моё прошлое законсервировали здесь, как в музее.

Вова помогает донести сумки до коридора, оглядывается и негромко произносит:

— Я устроюсь на диване в гостиной. Тебе нужно отдохнуть, Мир. Завтра тяжёлый день.

Я лишь киваю. Сил на разговоры не остаётся. В своей бывшей детской я просто сдёргиваю простыню с кровати, ложусь прямо в одежде и закрываю глаза. Сон приходит мгновенно — тяжёлый, без сновидений.

...Утро наступает слишком быстро.

Будильник разрывается в семь часов. Солнечный свет бьёт сквозь немытое стекло прямо в лицо, заставляя зажмуриться. Я резко сажусь на кровати, сбрасывая остатки оцепенения. Назад дороги нет.

Быстрый душ, наспех перехваченный на кухне кофе из бумажных стаканчиков, которые Вова успел принести из круглосуточного внизу. Мы почти не разговариваем — оба на взводе перед первым днём в головной академии. Нам предстоит доказать, что провинциальный филиал подготовил нас не хуже столичных мажоров.

Уже через час мы стоим перед массивными дверями главного корпуса. Величественное старое здание, колонны.

Толпа студентов заполняет гудящие коридоры главного корпуса. Незнакомые лица проносятся мимо ярким калейдоскопом. Мы с Вовой стоим у огромного информационного стенда на первом этаже, пытаясь разобраться в хитросплетениях местной навигации.

— Мира, блин, мы не туда смотрим, — Вова тычет пальцем в мелкую сетку расписания. — Кафедра криминалистики вообще в левом крыле, на третьем этаже. И пара через пять минут. Мы физически не успеем добежать.

— Да успеем мы, не ной, — отзываюсь я, щурясь на списки аудиторий.

Вдруг чьи-то тёплые ладони мягко закрывают мне обзор, ложась прямо на глаза. От ладоней пахнет знакомым сладким парфюмом с нотками вишни.

— Угадай, кто вернулся в родное болото? — шепчет над ухом весёлый голос.

Я мгновенно расплываюсь в улыбке, перехватываю её запястья и оборачиваюсь.

— Софа!

Мы крепко обнимаемся, и я на секунду зажмуриваюсь, чувствуя, как внутри отпускает глухое напряжение. Мы с Софией подружились в питерском филиале на первом курсе. Вместе выживали на сессиях, глушили литрами дешёвый кофе и пропадали на тренировках. Но год назад её отца перевели по работе в столицу. Мы целый год без остановки зависали в чатах, но вживую не виделись целую вечность.

— Ну привет, гроза питерских подворотен, — Софа широко улыбается, оглядывая меня с ног до головы. — Выглядишь шикарно. Только шмотки всё такие же чёрные и неформальные.

— А ты вообще не изменилась, столичный профессионал, — я шутливо толкаю её локтем в бок. — Всё так же пафосно одеваешься.

— Ой, помолчи, — Софи переводит взгляд на моего спутника и широко раскрывает руки для объятий. — О, Вовчик! Притащил-таки её? Молодцы.

— Ага, попробуй её не притащи, — бурчит Вова, всё же обнимая Софу в ответ. — Она бы пешком до Москвы дошла ради этой специализации. Колись, где тут триста двенадцатая? А то мы как слепые котята.

— О, вам повезло, я как раз туда иду, — Софи машет рукой, увлекая нас за собой к широкой мраморной лестнице. — Тут навигация — полнейший ад, я в первый месяц постоянно в подвалах терялась. Короче, держитесь за мной, питерские.

Мы быстро поднимаемся на третий этаж, лавируя между спешащими студентами. Но не успеваем мы дойти до нужного крыла, как перед нами буквально из воздуха вырастает староста нашей новой группы. Выглядит она так, словно только что сдала три экзамена подряд без подготовки — глаза дикие, папка с документами дрожит в руках.

— О, вы новенькие из Питера? И Софа с вами, отлично! — выпаливает она на одном дыхании. — Короче, бегом в триста двенадцатую! Быстро-быстро!

— А чего паника такая? — лениво интересуется Вова, закидывая рюкзак на одно плечо.

Староста испуганно оглядывается по сторонам и понижает голос до шёпота:

— Девчат, вы не понимаете. У нас сегодня на первой паре по праву будет особый гость. Сам мэр Король! Станислав Король. Он в универах вообще раз в сто лет появляется, ректорат с утра на ушах стоит, там все ковры вылизали! Живее, а то куратор бошки открутит за опоздание!

Она убегает дальше по коридору, призывая остальных поторопиться, а мы втроём переглядываемся.

— Ого, — Софи присвистывает, её глаза загораются любопытством. — Мэр Король? Сам великий лев соизволил спуститься к смертным? Ну ни фига себе начало учебного года. Пошли быстрее, а то реально места нормальные расхватают.

Мы заходим в просторную, поднимающуюся амфитеатром триста двенадцатую аудиторию. Студенты уже вовсю оккупировали парты, повсюду стоит гул голосов, смешки и шёпот. Мы быстро пробираемся на третий ряд. Я сажусь между Софи и Вовой.

По аудитории вовсю проносится волна шушуканья:

— Реально сам Король приедет?

— Да ладно, у мэра дел мало? Точно утка.

— Слышала, ректор лично у ворот этого льва встречает...

Я устраиваюсь поудобнее, доставая планшет. Внутри всё равно подрагивает натянутая струна предвкушения. Первый день в Москве, и сразу — встреча с тем, кто стоит на самой вершине этой звериной иерархии.


## Глава 5


Утро окутано густой, почти осязаемой тишиной. Шторы в номере плотно затянуты, отсекая шум просыпающегося мегаполиса. Воздух в комнате прохладный и чистый.

Медведь молчит. После вчерашней встряски в аэропорту он больше не бушует и не пытается сорваться с цепи, но я чувствую: он не спит. Просто затаился и ждёт.

Моё утро всегда начинается одинаково — с большой кружки чёрного кофе, крепкого и горького, как дёготь. Без сахара и лишней суеты. Только горький кофеин помогает окончательно вернуть контроль над мыслями и настроить разум перед тяжёлым днём.

Подношу чашку к губам, когда в дверь негромко стучат. Илья входит без предварительного предупреждения — как всегда, молчаливый, спокойный и собранный.

— Станислав приехал, — коротко сообщает он.

Опускаю кружку на стол и усмехаюсь.

— Зови этого царя зверей.

Станислав заходит размашистым шагом. За сто лет нашего знакомства этот лев ни разу не изменил своей привычке заполнять собой всё доступное пространство. В его расслабленной походке и дорогом костюме нет ни капли дешёвого пафоса, но от его фигуры так и веет уверенной, хищной силой хозяина города.

— Какими судьбами, Стас? — спрашиваю я, глядя, как он без приглашения падает в кресло напротив и непринуждённо забрасывает ногу на ногу. — Для официальных визитов вроде бы рановато.

— Да ладно тебе, Демид. Мог бы хоть кофе старому другу предложить, — Станислав улыбается, но в его золотистых eyes сквозит привычная цепкость. — В городе шумно. Вчерашняя зачистка твоих информаторов по «Токсину» — это только начало. Кто-то копает слишком нагло на моей территории. Становится неспокойно.

— Знаю. Мои люди уже разбираются, — спокойно отвечаю я, делая глоток. — Но ты пришёл в такую рань явно не для того, чтобы пожаловаться на беспорядок.

— Не просто так, — Король наклоняется вперёд, опираясь локтями о колени. Его тон становится серьёзнее. — Мне нужно, чтобы ты отправился со мной в университет. Нужно срочно подготовить новых студентов к тому, что их ждет. Времени на раскачку у нас нет.

— Решил лично навестить декана? — я приподнимаю бровь.

— Именно. Нам нужно жестко перестроить учебный процесс под новые реалии, — Станислав прищуривается. — Пятикурсников мы сразу бросим на усиленную практику в поле — пусть работают в реальных условиях под присмотром Судейского корпуса. А тем, кто помладше, придется полностью переписать программу: перестроить семинары и в разы ужесточить боевые тренировки. Декан должен утвердить это сегодня. Твоё присутствие как Верховного Судьи быстро снимет все лишние вопросы у руководства академии. Что скажешь?

Я молча допиваю остывший кофе.

— Идём, Стас. Посмотрим, кого вынянчило твоё учебное заведение.

Дорога до академии занимает не больше получаса. Утренний проспект забит машинами, но чёрный внедорожник сопровождения идёт уверенно, рассекая поток. Мы почти не разговариваем. Станислав лениво просматривает документы на планшете, а я смотрю в окно, пытаясь окончательно похоронить в мыслях вчерашнее наваждение.

В приёмной деканата нас встречают так, словно в здание вошёл сам господь бог. Декан — грузный пожилой мужчина с редкими седыми волосами — выскакивает из кабинета, едва не спотыкаясь о собственный ковёр. На его лбу мгновенно проступает испарина.

— Станислав Юрьевич! Ваша Честь! Какая неожиданность, какая высокая честь для нашего скромного заведения! — лебезит он, мелко и угодливо кланяясь, пока мы проходим внутрь. — Чай? Кофе? Мы бы подготовили торжественную встречу...

— Оставь церемонии, Георгий, — лениво отмахивается Станислав, падая в кожаное кресло и бросая на стол папку с новыми директивами. — Времени мало. Подписывай бумаги. С сегодняшнего дня пятый курс уходит на усиленную полевую практику под надзор Судейского корпуса Бурова. Младшие курсы перестраивают семинары и увеличивают часы боевой подготовки.

Декан судорожно сглатывает, его глаза бегают по строчкам приказа. Он явно хочет возразить про утверждённые министерством часы, но бросает быстрый взгляд на меня. Я стою у окна, сложив руки на груди, и хмуро смотрю на него. Медвежья аура в тесноте кабинета давит безжалостно.

— Д-да, конечно... Безопасность превыше всего, — заикаясь, бормочет декан и трясущимися пальцами ставит размашистую подпись. — Всё сделаем в лучшем виде. Лекционный зал триста двенадцать уже готов, студенты ждут!

Мы выходим из кабинета. Станислав идёт впереди, его походка льва легка и расслаблена. Мы поднимаемся по широкой лестнице и бесшумно заходим в лекционный зал с заднего входа, когда пара уже начинается.

Аудитория забита под завязку. Станислав с лёгкой, уверенной улыбкой направляется прямо к трибуне, мгновенно приковывая к себе взгляды сотен студентов. Я же предпочитаю остаться в тени. Отхожу к задней стене, за массивную несущую колонну, подальше от яркого света.

Делаю спокойный, глубокий вдох.

И в ту же секунду мир вокруг меня перестаёт существовать.

Этот запах.

Дурманящий, приторно-сладкий шлейф вчерашнего наваждения с размаху бьёт по рецепторам. Он везде. Он заполняет лёгкие, просачивается под кожу и заставляет кровь вскипеть.

Бурый внутри вскидывается мгновенно, с диким, торжествующим рёвом.

«Она здесь. Наша. Забери. Спрячь».

Сердце начинает стучать в висках, как тяжёлый кузнечный молот. Зрение обостряется до предела: контрасты становятся резкими, лица студентов внизу расплываются в невнятное пятно, и только этот запах ведёт меня, как маяк. Мышцы плеч натягиваются до предела. Пальцы до боли впиваются в деревянную кромку парты заднего ряда, и лакированное дерево жалобно трещит под моими когтями.

Среди них. Она сидит прямо среди этих будущих охотников. Девчонка, которая пахнет моей смертью и моим спасением одновременно.

Внутри поднимается глухая, разрушительная буря. Это не нежность. Это первобытный, пугающий прорыв всех границ, которые я выстраивал последние сто лет. Мой разум отчаянно сопротивляется, но Косолапый не желает слушать доводы рассудка. Для него всё просто: она должна быть в полной безопасности. Под его защитой. Рядом. И плевать на законы людей и зверей.

А у трибуны Станислав уже начинает свою речь. Студенты слушают его, затаив дыхание, ловя каждое слово великого льва.

— Итак, — Станислав обводит аудиторию цепким взглядом и довольно улыбается, явно заметив напряжение в рядах. — Кто у нас самый смелый? Кто готов прямо сейчас выйти и показать, на что способен в реальном бою?

В аудитории наступает мгновенное оживление. Шёпот взрывается громким гулом, десятки студентов оценивающе переглядываются, но сделать шаг вперёд решаются немногие.

— Правила простые, — Станислав Король делает шаг назад от трибуны, освобождая просторную площадку перед доской. — Чистый спарринг на человеческих рефлексах. Никаких вторых ипостасей, никакого зверя. Работаем до первого чистого касания, блокировки или падения на лопатки. Покажите мне вашу реакцию, а не зубы. Илья, на центр.

Илья бесшумно выступает вперед. Он небрежно стягивает с запястья тяжёлые часы, бросает их на кафедру и разминает шею. На его губах играет едва заметная, хищная усмешка. Он готов.

К доске наконец выходят пятеро добровольцев.

Окидываю их быстрым, цепким взглядом. Двое крепких парней с пятого курса — оборотни, судя по слишком уверенной осанке и хищному блеску в глазах, явно жаждущие выслужиться перед мэром. Один худощавый третьекурсник-человек, у которого от волнения заметно подрагивают пальцы. Хмурый, сосредоточенный парень, который инстинктивно делает полшага вперёд, прикрывая собой плечо идущей следом девчонки.

И она.

Дурманящий, сводящий с ума запах бьёт в рецепторы с новой силой, указывая прямо на неё. Я вглядываюсь в её лицо и замираю.

Острые, тонкие черты лица, упрямый разлёт бровей, линия губ... Внутри меня болезненным уколом отзывается странное, глухое дежавю. Я точно где-то её видел. Но память, перегруженная вспыхнувшим инстинктом, буксует, тщетно пытаясь вытащить из архивов нужное воспоминание.

Она совсем невысокая, изящная. На фоне крупных парней кажется хрупкой, почти беззащитной, но в её фигуре нет ни капли страха. Девчонка переносит вес на носки, замирая в безупречной стойке. Ни суеты, ни лишних движений — только леденящая расчётливость. Она внимательно, сканирующим взглядом изучает Илью.

В эту секунду внутри меня поднимается нечто первобытное. И это не гнев. Это дикий, панический страх, который с размаху обрушивается на разум с силой урагана.

Медведь взрывается в голове оглушительным, безумным криком, выжигая все остальные мысли:

«Останови это. Не пускай её. Он сломает её. Она хрупкая. Наша. Спаси!»

Я так сильно вцепляюсь пальцами в подлокотники кресла на заднем ряду, что прочное дерево жалобно трещит и начинает крошиться под моими руками. В груди не хватает воздуха. Я смотрю на Илью — мой боец скалится в предвкушении лёгкой битвы, даже не подозревая, перед кем он стоит. И в то же время внутри рычит глухая ярость на того хмурого мальчишку из её компании, который посмел закрыть её своим плечом.

Мне стоит огромных, нечеловеческих усилий сдерживать Косолапого, готового прямо сейчас перемахнуть через ряды парт и закрыть её своей спиной. Я заставляю себя дышать сквозь зубы.

Я не имею права выдать себя. Я — Верховный Судья. Не дикий хищник.


## Глава 6


Зверь вскипает, глухими ударами бьётся под рёбрами и рвётся наружу. Его рычание заполняет всё моё сознание.

— Успокойся, — шепчу едва слышно, стараясь дышать ровно через нос. — Это Илья. Он контролирует силу. Он её не покалечит.

Невозможно оторвать взгляд от этой девчонки. В её пластике нет суеты или излишней нервозности, которая выдаёт остальных новичков. Она двигается спокойно, уверенно, с леденящей душу расчётливостью.

Она не просто защищается. Она охотится.

Анализирует. Исследует слабости. Оценивает углы атаки.

«Лисица против волка», — недовольно ворчит Косолапый, раздражённый и одновременно заворожённый её упрямой решимостью.

Илья едва заметно улыбается, снисходительно предоставляя ей право сделать первый шаг. Секунды тянутся, как резина, но девчонка не двигается с места, не спешит вестись на его провокацию. Затем, выгадав идеальный момент, она внезапно устремляется вперёд. Резкий рывок в сторону, молниеносный, смазанный выпад. Она бьёт не наугад — прощупывает защиту, словно опытный зверолов, досконально изучивший повадки хищника.

Илья легко уходит от удара, но она тут же перехватывает инициативу. Её шаги становятся почти невесомыми. Она буквально скользит по татами, подстраиваясь под рваный ритм его защиты. Не лезет в безрассудный лобовой обмен, а хладнокровно читает каждый его жест.

Волк внутри Ильи мгновенно настораживается. Его природа требует жёсткого, подавляющего ответа, но мой телохранитель сдерживает напор. Он больше не бросается вперёд слепо, а выжидает, готовя один точный, финиширующий захват.

Илья начинает давить. Его выпады становятся быстрее, резче. Он смещает вес, режет углы, силой вынуждая её раскрыться. Девчонка уклоняется снова и снова, но я вижу: это лишь отсрочка. Её ресурсы на исходе.

Ложный замах.

И она покупается на эту уловку.

Илья мгновенно ловит её на противоходе и намертво зажимает хрупкое тело в жёсткие тиски.

«Останови это!» — оглушительно взреветь Бурый, ударяя диким импульсом мне в голову.

Я до боли сжимаю кулаки, подавляя безумный порыв сорваться с места и раскидать их в разные стороны.

Воцаряется абсолютная, звенящая тишина. Кажется, её физически ощущает каждый человек в этом зале. Лисица уложила волка на маты.

Однако бой ещё не завершён.

Волк не остаётся на земле дольше секунды. Звериные рефлексы Ильи срабатывают быстрее человеческих мыслей. Он мгновенно группируется при падении, гасит инерцию перекатом и, не успев даже полностью подняться, совершает резкий, грязный выпад снизу — прямо мне на глазах подсекает её опорную ногу.

Девчонка не успевает среагировать на эту молниеносную контратаку.

Глухой, хлёсткий звук удара её тела о маты разносится по залу эхом. Илья тут же наваливается сверху, блокируя её предплечья и намертво зажимая в жёсткие тиски своего веса. Её хрупкая фигура содрогается от удара спиной.

До моих ушей доносится тихий, сдавленный всхлип.

В ту же секунду контроль, который я выстраивал годами, рушится. Вскипевшая кровь с шумом бьёт в виски, сердце колотится в рёбра, как безумный таран. Бурый внутри меня сходит с ума, требуя немедленной крови. Я едва удерживаю его, чувствуя, как зубы крошатся от дикого напряжения.

Илья не собирается останавливаться. Его холодный взгляд, собранные для нового болевого замка плечи и готовность окончательно додавить соперницу говорят сами за себя. Обычный тренировочный азарт векового хищника, который не терпит поражений.

Нет.

Я не позволю этому случиться.

— Илья, остановись! — мой голос вопреки воле срывается на утробный, грозный рык, который разрывает тишину аудитории подобно грому.

Мой боец мгновенно замирает. Наши взгляды пересекаются через весь зал. Волк внутри Ильи моментально считывает мою ауру, и в его глазах вспыхивает дикий, ошеломлённый страх пополам с осознанием. В следующую секунду он рывком разжимает пальцы и отпускает девчонку, поспешно отступая на шаг назад.

Я тяжело выдыхаю, но Медведь не отступает. Его присутствие невидимой, грозовой тучей зависает над притихшим залом.

Илья поспешно отступает на шаг, убирая руки. Освободившись от его захвата, девчонка ещё несколько секунд лежит на матах без движения, уставившись в высокий потолок аудитории и судорожно хватая ртом воздух. Её лицо бледное, почти прозрачное, а губы плотно сжаты.

Затем она делает глубокий, сиплый вдох и упрямо пытается подняться.

Я вижу, как тяжело даётся ей каждое движение. Тело слушается её с трудом, фантомная боль от старых переломов явно сковывает мышцы, но она не позволяет себе остаться лежать. Опираясь дрожащими руками о татами, девчонка медленно, толчками встаёт.

Она едва стоит. Её качает из стороны в сторону, колени подгибаются, а дыхание становится всё более прерывистым. Лицо искажается от вспышки боли, которую она отчаянно пытается скрыть за маской безразличия. Она из последних сил удерживает равновесие, вцепившись пальцами в край спортивных брюк, чтобы унять дрожь в руках.

Она не беззащитна, но сейчас её уязвимость очевидна для моего взгляда. Я больше не могу оставаться в тени колонны.

Медленным, размеренным шагом я выхожу на свет и приближаюсь к татами. Аудитория замирает, провожая меня удивлёнными взглядами. Я останавливаюсь на безопасном, уважительном расстоянии, не позволяя себе нарушить её личные границы, и лишь протягиваю руку ладонью вверх — вежливый, официальный жест помощи.

— Вам нужно присесть, — произношу я спокойным, ровным голосом Верховного Судьи. Никаких эмоций. Только холодный металл в тоне.

Она медленно поднимает на меня взгляд. В её тёмных глазах бушует целый коктейль из злости, упрямства и дикой усталости.

— Я в порядке, — отвечает она твёрдо, но сбившееся, свистящее дыхание выдаёт её с головой.

Ложь. Дерзкая, непримиримая ложь.

Я возвышаюсь над ней, удерживая нейтральное выражение лица и мысленно оценивая масштаб её упрямства. Она кажется слишком юной для той жестокой реальности, в которую пытается шагнуть. И что самое странное — это её глухое сопротивление не раздражает меня.

Оно притягивает.

— На скамью. Живее, — не терпящим возражений тоном приказываю я, так и не убирая протянутую руку.

Девчонка колеблется секунду, словно мои слова застали её врасплох. Она игнорирует мою ладонь, упрямо разворачивается и, едва заметно покачиваясь, медленно доходит до спортивной скамьи у стены. Опускается на неё, не сводя с меня настороженного взгляда.

Я делаю шаг следом и останавливаюсь рядом, заложив руки за спину. Дистанция в метр — это всё, что я могу себе позволить, чтобы не сойти с ума от её дурманящего запаха. Её тело натянуто, как тетива лука.

«Забери её. Спрячь. Моя», — глухо, яростно рычит Косолапый, требуя наплевать на приличия, сгресить её в охапку и унести подальше от сотен любопытных глаз.

Я до боли сжимаю пальцы за спиной, подавляя этот безумный порыв.

— Дышите глубже, — роняю я, глядя на неё сверху вниз. — Паника только усиливает мышечный спазм.

Она стискивает зубы и смотрит куда-то в окно, упрямо игнорируя мою заботу. Но я вижу, как подрагивают её плечи.

Гордость. Чистая, осязаемая гордость. И эта девчонка не имеет ни малейшего понятия, какую бурю она только что подняла в душе Верховного Судьи.

— Хороший перекрут, — нарушаю повисшую тишину, глядя на её сжатые до побеления костяшек кулаки. — Но против взрослого волка хитрости работают ровно один раз.

Она резко вскидывает голову. Взгляд тёмный, колючий, готовый к обороне.

— Я знаю, как они двигаются. Я справлюсь, — произносит она с вызовом, хотя сбившееся дыхание и дрожь в коленях выдают её с головой.

Сдерживаю снисходительную усмешку, хотя уголок губ едва заметно дёргается.

— Нет, — отрезаю, глядя прямо в её упрямые глаза.

Она напрягается, как готовая броситься змея.

— Вы ничего обо мне не знаете, — цедит девчонка сквозь зубы.

Делаю едва заметный, медленный вдох, подавляя глухое рычание Косолапого, которому невыносимо видеть её боль, но который отчаянно хочет запереть её в клетке ради её же блага. Заложив руки за спину, я чуть склоняю голову.

— Я знаю, что тебе девятнадцать, — произношу ровно, но в моём голосе начинает звучать тяжёлая, давящая сталь. — Что ты заучила уголовные кодексы и научилась правильно группироваться при падении. Но это — игры на матах.

Делаю короткую паузу, позволяя моей ауре слегка, лишь на долю секунды, коснуться её сознания.

— Реальное столкновение с оборотнем — это не спарринг по правилам. Это не красивые подножки. Это момент, когда двухсоткилограммовая тварь перестаёт играть и просто смыкает челюсти. Это хруст костей. Это кровь напарника на асфальте и животный, парализующий ужас, от которого не спасёт ни один заученный приём из учебника.

Я замолкаю, позволяя этим жестоким словам осесть в её разуме.

Наблюдаю, как внутри неё разворачивается борьба. Её юношеский, отчаянный максимализм с размаху разбивается о ледяную, выкованную столетиями стену моего опыта. Она хочет возразить.

Её губы сжимаются в тонкую линию.

— Я не ребёнок, чтобы меня пугать, — наконец выдавливает она. Голос звучит глухо, но уже без прежней самоуверенности.

Я слегка улыбаюсь, но без тени насмешки. В этой улыбке — лишь тихий, неподъёмный вес двух сотен лет, которые я оставил за плечами.

— Для меня — ребёнок, — отзываюсь я негромко.

Она хочет возмутиться, в её глазах мгновенно вспыхивает привычный протест, но я говорю мягко, почти бережно, пресекая любые попытки спорить:

— Я говорю это не для того, чтобы задеть твою гордость. В твоих движениях есть сила, и сегодня ты сделала то, что казалось невозможным — уложила волка. Но твои тренировки, твои книги и залы — это тепличный, безопасный мир. А я видел, как оборотни убивают на самом деле. Видел, как гибли лучшие из лучших. Опытные, бесстрашные охотники, которые провели в боях десятки лет и считали себя неуязвимыми. Реальный зверь не дерётся ради очков или победы в спарринге. Он рвёт на части. Одно неверное движение, одна секунда страха — и всё заканчивается. Твой нынешний опыт — ничто против первобытной, слепой ярости, которую невозможно просчитать по учебникам.

Я всматриваюсь в её бледное, напряжённое лицо. Она упрямо держит удар моих слов, хотя я чувствую, как сильно они ранят её веру в себя.

Медведь внутри меня затихает. Его глухой, собственнический рокот превращается в тёплую, защищающую волну. Этот упрямый, когда-то изломанный ребёнок понятия не имеет, в какое пекло собирается шагнуть. Но теперь, когда я нашёл её, моя единственная цель — сделать так, чтобы она выжила. Даже если ради этого мне придётся силой удерживать её за линией фронта.

— Подумай об этом, — тихо роняю я.

Разворачиваюсь и размеренным шагом ухожу прочь, оставляя её наедине с её упрямством и моими словами.


## Глава 7

Он разворачивается и размеренным шагом отходит назад, скрываясь в глубокой тени у самого выхода из аудитории, но в воздухе всё ещё отчётливо пахнет грозой и горьким кофе. Я физически чувствую его тяжёлый, немигающий взгляд, направленный мне в спину.

Я провожаю его глазами, стискивая зубы так, что начинают болеть челюсти. Внутри всё горит от бессилия и злости.

Я проиграла.

Спина ноет от жёсткого удара о маты, мышцы измождены до предела, и теперь, когда адреналин схватки окончательно спадает, боль накатывает тупой, тяжёлой волной. В ушах всё ещё звенит его тихий, уверенный голос, который так безжалостно расколол мою веру в собственные силы.

Кто он вообще такой, чтобы судить меня?

У кафедры Станислав Король обводит притихший зал цепким, львиным взглядом. Он делает многозначительную паузу, убеждаясь, что внимание каждого студента сейчас приковано исключительно к нему.

— Вы только что стали свидетелями возможного будущего, — заявляет мэр с абсолютной уверенностью. — Даже самые сильные люди могут оказаться уязвимыми. Безжалостная реальность не прощает ошибок, и если вы не научитесь думать на шаг вперёд, вас не спасёт никакая подготовка.

Внезапно раздаётся звонок с пары. Волна шёпота мгновенно прокатывается по рядам, и голоса студентов сливаются в единый гул. Морок, окутавший аудиторию во время боя, наконец спадает, возвращая в зал привычную студенческую суету.

Превозмогая слабость и ломоту во всём теле, я заставляю себя подняться со скамьи. Молча, ни у кого не отпрашиваясь, я забираю свои вещи и направляюсь к выходу. С каждым шагом спина отзывается глухой болью, но я упрямо держу осанку ровно, проходя мимо замершего в тени у дверей незнакомца и демонстративно не глядя в его сторону.

Едва мы с Софи выходим в гудящий коридор, нас тут же нагоняет Вова. Лицо у него всё ещё багровое от злости, рюкзак небрежно зажат в кулаке.

— Мира! Ты как? — он бесцеремонно хватает меня за предплечье, заглядывая в лицо. — Спина цела? Этот цепной пёс мэра вообще берегов не видит. Провести такую подсечку против девчонки на обычном показе! Если бы тот мужик в костюме его не рявкнул, он бы тебя точно в узел завязал.

— Всё нормально, Вов, не ори, — тихо шиплю я, мягко высвобождая руку. — Жить буду. Спина просто ушиблена.

Вокруг нас творится настоящее безумие. Коридор буквально взрывается от обсуждений. Студенты, вывалившиеся из нашей аудитории, только и делают, что перемывают кости неожиданным гостям.

Мимо нас проносятся две девчонки с параллельного курса, бурно жестикулируя и чуть ли не подпрыгивая от восторга:

— Нет, ты видела его?! Тот, который на татами стоял! Боже, какой красавчик... Эти плечи, эти татуировки на руках! Я чуть не забыла, как дышать, когда он футболку поправил! Интересно, он из личной охраны мэра?

— Да какая разница! Ты на второго посмотри, — перебивает её подруга, понижая голос до благоговейного шёпота. — Который в строгом костюме у дверей стоял. От него же за версту веет такой дикой, тёмной силой! Он один раз на меня глянул, и у меня ноги подкосились. Такой мужчина... Космос просто.

Я провожаю их хмурым взглядом. «Космос», как же. Обычный высокомерный индюк.

— Да уж, девчонки как всегда о своём, — Софи испуганно оглядывается через плечо, проверяя, не подслушивает ли нас кто-то из толпы, и увлекает нас дальше по коридору. — Но они правы в одном. Тот мужчина в костюме... Мира, ты хоть понимаешь, кто за тебя заступился?

Я задумчиво тру ноющее плечо.

— Без понятия. Какой-то чиновник при Короле. А должна?

Софи резко останавливается прямо посреди прохода, заставляя идущих сзади ребят выруливать в стороны. Она смотрит на меня круглыми глазами, в которых сквозит смесь паники и трепета.

— Мира, это Демид Буров. Верховный Судья.

Я замираю на месте, не в силах сделать даже вдох. В ушах начинает шуметь.

Судья. Тот самый.

Теперь всё мгновенно встаёт на свои места. Его леденящая уверенность, безупречный вид, стальные нотки в голосе и то, как беспрекословно его приказу подчинился этот опасный боец на татами. Это человек, перед которым преклоняются преступники. Оборотень-медведь, которого уважают и боятся даже самые влиятельные, дикие стаи столицы. Мужчина, который одним словом решает чужие судьбы.

Становится понятно, почему в зале царила такая мёртвая, удушающая тишина.

— Что он здесь делает? — хрипло спрашивает Вова, тоже растеряв всю свою спесь. Он оглядывается назад, на двери триста двенадцатой. — Мэр Король привёл его сюда... Зачем?

Софи качает головой:

— Понятия не имею. Но такие фигуры просто так в университетах не появляются. В городе явно что-то назревает.

Мы медленно идём дальше, а внутри меня разгорается глухая, обжигающая злость. И дело не только в проигранном спарринге. Меня до дрожи раздражает то, как этот Буров со мной разговаривал. Свысока. С вежливой, удушающей жалостью, словно я глупый, несмышлёный ребёнок, который вообще ничего не смыслит в этой жизни и лезет в чужие взрослые игры.

«Для меня — ребёнок», — снова звучит его бархатный голос в моей голове.

Я сжимаю кулаки так, что ногти больно впиваются в ладони. Я докажу ему. Докажу им всем, что способна выжить на этой территории и стоять на ногах до конца. Даже если ради этого мне придётся стереть колени в кровь на тренировках.

Оставшиеся пары тянутся невыносимо долго. На судебной баллистике профессор нудно бубнит о трасологии и углах вхождения пуль, но формулы на доске расплываются у меня перед глазами. На следующей лекции по анализу биологических следов иных я и вовсе тупо смотрю в окно. На меня никто не обращает внимания, никто не выделяет из толпы первокурсников. И только к вечеру я окончательно осознаю, насколько сильно утреннее появление Верховного Судьи выбило меня из колеи. Пальцы до сих пор помнят то странное, обжигающее тепло его ладони.

Последний урок в расписании — прикладная физическая подготовка и спарринги.

Перед выходом на ринг захожу в раздевалку. Здесь душно, пахнет дешёвым мятным дезодорантом, влажным трикотажем и хлоркой из душевых. Металлические дверцы шкафчиков то и дело хлопают с противным жестяным стуком. Девчонки вокруг бурно обсуждают утреннее происшествие, смеются и вовсю строят планы, как привлечь внимание симпатичного инструктора Игоря.

Я молча стягиваю гражданскую одежду и замираю перед мутным зеркалом. На бледной коже моих запястий уже наливаются чёткие, тёмно-синие полумесяцы — следы стальных пальцев Ильи. Лопатка горит огнём, а при любом резком вздохе ушибленные рёбра отзываются тупой болью.

Стиснув зубы, беру рулон чёрного спортивного тейпа и плотно, виток за витком, заматываю предплечья до самых ладоней, скрывая синяки. Натягиваю плотную компрессионную футболку и свободные штаны. Сделать несколько круговых движений, чтобы размять затекшие плечи. Спина жалобно стреляет болью, но я заставляю себя дышать ровно.

На татами меня уже ждёт Владимир. Он переминается с ноги на ногу, разминая шею. Вова невероятно силён, вынослив и чертовски быстр для своих габаритов.За годы совместных тренировок я изучила его боевую манеру до мельчайших деталей. Он знает мои слабые места, а я знаю его излюбленные связки.

Когда я подхожу ближе, Вова не торопится вставать в стойку. Он внимательно оглядывает меня с ног до головы. Я стараюсь держаться максимально ровно, но в момент, когда поднимаю руки для блока, компрессионная ткань рукава слегка натягивается, обнажая край чёрного тейпа и проступающую над ним багровую гематому.

Вова замирает. Его взгляд мгновенно тяжелеет. В его глазах вспыхивает тревога вперемешку со злостью.

— Ты с ума сошла? — негромко, но резко спрашивает он, делая шаг ко мне. — Я же видел, как этот пёс приложил тебя у кафедры. Ты еле дышала, когда поднималась. Какого чёрта ты вообще вышла на этот спарринг? Сдала бы зачёт в другой день.

— Нормально всё, Вов. Не начинай, — тихо отвечаю я, упрямо уходя в сторону и занимая боевую позицию. — Обычный ушиб. Нам нужно тренироваться.

Он недовольно качает головой. В его лице больше нет привычного азарта, только нарастающее беспокойство. Он слишком хорошо знает, чем для меня могут закончиться подобные нагрузки после той аварии.

— Смотри мне, — глухо бросает он, неохотно поднимая руки к лицу и начиная плавно двигаться по кругу. — Чувствуешь, что спина не держит — сразу останавливай бой. Поняла?

— Поняла-поняла, — бросаю, концентрируясь на его движениях. — Нападай уже.

Воцаряется тишина. Шумы спортзала словно отходят на задний план.

И поединок начинается.

Вова атакует без промедления. Он делает быстрый шаг вперёд и наносит ложный выпад левой, пытаясь отвлечь моё внимание от своей ведущей правой ноги. Но мой взгляд не обмануть. Я разгадываю его замысел и смещаюсь по диагонали, избегая захвата. Однако Вова тут же перестраивает направление атаки, прессингуя меня весом.

Он гораздо опытнее в лобовых столкновениях и физически сильнее меня на порядок. Но он не такой быстрый. И далеко не такой осторожный, как я сегодня.

— Быстро, Мир. Но недостаточно.

— Давайте проверим? — с вызовом бросаю ему.

Он снова идёт в напор, но на этот раз я не собираюсь выжидать в глухой обороне. Стремительно сокращаю дистанцию, уклоняюсь от тяжёлого бокового удара, выворачиваю корпус и наношу хлёсткий ответный удар снизу.

Вова пытается выставить блок, но не успевает перекрыть траекторию полностью. Мои замотанные тейпом пальцы жестко впиваются в его рёбра — не в полную силу, но достаточно ощутимо.

Он шумно выдыхает через нос и прищуривается:

— А вот теперь совсем другой разговор.

Я не трачу силы на ответы.

Вова снова смещается, наращивая темп. Он наступает, методично пытаясь зажать меня у края татами и заставить капитулировать. Не выйдет. Мы кружимся по арене, выискивая уязвимости в стойках друг друга. Вова вовсю использует своё преимущество в массе, пытаясь загнать меня в ловушку, но я держу дистанцию, просчитывая каждый его шаг наперёд.

Внезапно он совершает резкий, обманный выпад вперёд.

Ему кажется, что он поймал меня на противоходе. Но я только этого и жду. Позволяю ему поверить в мою ошибку, а в следующую долю секунды ныряю под его занесённую руку и мощным, концентрированным толчком в корпус сбиваю его с траектории.

Вова тяжело теряет равновесие и с глухим стуком опускается на одно колено, упираясь ладонью в маты.

Он пару секунд дышит сквозь зубы, а затем поднимается, потирая ушибленный бок. В его прищуренных глазах вспыхивает искреннее уважение.

Я лишь молча пожимаю плечами, снова поднимая руки к подбородку и готовясь к новому раунду. Но начать мы не успеваем.

Внезапно в зале резко меняется атмосфера.

Разгорячённый воздух вокруг мгновенно остывает, становясь тяжёлым и удушливым, словно перед началом сильнейшей грозы. В затылке искрами вспыхивает странное, покалывающее напряжение. Гул голосов других студентов вокруг нас мгновенно стихает, сменяясь мёртвой, настороженной тишиной.

Растерянно опускаю руки и осматриваю помещение, уже точно зная, чьё присутствие заставило этот зал замереть.


## Глава 8

Я неотрывно слежу за её удаляющейся фигурой. Каждое движение девчонки, её упрямо выпрямленная спина и чуть покачивающийся шаг отзываются в моих висках навязчивым, глухим шумом.

Она скрывается за поворотом коридора, унося с собой дразнящий аромат грозы, но Медведь внутри меня и не думает затихать. Он мечется под кожей, скребёт когтями и глухо, требовательно рокочет, призывая броситься вслед, перехватить и вернуть её. Это бешеное внутреннее давление заставляет кровь бурлить, толкая на поступки, которые я, как Верховный Судья, просто не имею права совершать на глазах у целой академии.

Я стою на месте. Удерживаю контроль силой воли.

Хотя впервые за последние полвека я не уверен, что этой воли мне хватит.

— Демид Викторович? — негромко окликает Илья.

Я медленно оборачиваюсь. Мой телохранитель напряжён до предела, в его глазах застыли настороженность и глубокое замешательство. Он чует исходящую от меня тяжёлую, подавляющую волну озона — его волчьи инстинкты буквально вопят об опасности.

Илья неловко трёт шею, отводя взгляд в сторону и подбирая слова.

— Я... не был в курсе, босс. Правда. Не почувствовал сразу.

Его голос звучит непривычно глухо. Похоже, мой защитный рык на татами объяснил ему гораздо больше, чем любые слова. Я задерживаю на нём холодный взгляд чуть дольше, чем требует простое приличие, заставляя волка внутри него признать свою оплошность. Илья держится стойко, но его плечи инстинктивно опускаются под моим давлением.

— Всё в порядке, — роняю я спокойно, возвращая маску безразличия.

Он коротко кивает, хотя я вижу по лицу — мне не удалось его обмануть. Да я и сам по уши погряз в сомнениях. Мысли путаются, я злюсь на собственную слабость и совершенно не понимаю, кем для меня является эта дерзкая девчонка и почему её запах лишает меня рассудка.

Я делаю шаг в сторону, собираясь идти к выходу из учебного корпуса, но на секунду замираю.

— Илья.

— Да, Демид Викторович? — тут же подтягивается он.

— Собери мне на неё всё. Личное дело, медицинскую карту, питерские архивы. До конца дня её папка должна лежать у меня на столе.

Илья на мгновение прищуривается, переваривая приказ, но лишних вопросов не задаёт. Он лишь молча кивает и бесшумно удаляется выполнять поручение.

Я медленно выпускаю горячий воздух сквозь зубы, пытаясь силой подавить глухое, ворочающееся в груди раздражение. Косолапый внутри сворачивается клубком, но продолжает бдительно прислушиваться к коридорному шуму.

— Ну и ну, дружище. Ты, оказывается, не зря сюда пришёл, — раздаётся за моей спиной ехидный, низкий голос.

Я не оборачиваюсь. Станислав слишком быстро и чертовски точно подмечает любые детали. И по его довольной, снисходительной интонации я сразу понимаю: этот момент он мне припомнит ещё очень много раз.

— Кажется, ты нашёл свою пару.

Он негромко усмехается, словно заранее предвидел подобный исход. Медленно поворачиваю голову и молча смотрю на него в упор. Внутри меня всё глухо клокочет. Это не просто злость — это глухое, тревожное осознание того, что мои железные, выстраиваемые веками принципы только что дали глубокую, неисправимую трещину.

— Помолчи, — роняю я сквозь зубы.

Станислав тихо хмыкает, но спорить не пытается. На секунду в его золотистых глазах мелькает тень воспоминаний. Я знаю, о чём он думает. Три года назад он точно так же потерял контроль, когда встретил Сабину. Тогда мэр Москвы тоже наивно полагал, что сможет удержать зверя на поводке, сохранить прежнюю хладнокровную маску и заставить старые законы работать как прежде.

Но с появлением пары все твои правила и устои рушатся одно за другим, превращаясь в прах.

— Пойдём, — коротко бросаю я, окончательно разворачиваясь к выходу. — У нас ещё много дел.

Я иду вперёд по коридору академии, затылком чувствуя, как у дверей залы замерла девчонка с упрямым взглядом. Я заставляю себя не оглядываться. Нужно выбросить её из головы. Вернуться к отчётам, к суду, к привычной министерской рутине.

Медведь под кожей яростно восстаёт против этой мысли, дерзко скалясь на каждый мой мысленный приказ.

Через полчаса мы обнаруживаем уютный ресторанчик, расположенный неподалёку от университета. Мы выбираем самый дальний и тихий столик в углу зала. Мягкий полумрак, приглушённый свет и ненавязчивый джаз создают атмосферу уединения, скрывая нас от уличного шума. За тяжёлым дубовым столом у окна мы можем спокойно обсудить всё, не опасаясь подслушивания.

Я внимательно смотрю на Станислава. Его манера сидеть, расслабленная и уверенная, в последнее время кажется мне необычной. За те три года, что он провёл с Сабиной, в нём произошли значительные изменения. Это не признак слабости или мягкости, а скорее глубокая внутренняя сосредоточенность человека, который наконец обрёл своё место и больше не чувствует необходимости бороться с окружающим миром.

— Как Сабина? — интересуюсь я, поднося бокал с минеральной водой к губам и делая медленный глоток.

Станислав отвечает не сразу, его губы трогает мягкая, непривычно искренняя улыбка, а в золотистых глазах загорается тёплый, глубокий свет.

— Всё замечательно, — говорит он. — Близнецы не отходят от неё ни на шаг. Эти маленькие львята уже проявляют свой характер.

Он качает головой, и я замечаю, что эта улыбка абсолютно искренняя, лишённая привычного политического притворства. Год назад он впервые стал отцом. Наблюдать за этим изменением в суровом мэре города неожиданно увлекательно и даже немного необычно. Раньше Станислав казался мне холодным, расчётливым политиком, лишённым простых человеческих эмоций. Но сейчас, когда он говорит о доме, его голос обретает такую мягкую, бархатистую глубину, которую я не слышал за все годы нашей дружбы.

— Как долго ты её добивался? — спрашиваю я, аккуратно ставя бокал на стол.

Станислав едва заметно усмехается, глядя на игру света в стекле.

— Почти год.

Я удивлённо приподнимаю бровь. Год — это огромный срок для высшего хищника, чей зверь требует получить желаемое немедленно. Но в его лице нет ни тени сожаления. Он явно не считает это время потерянным.

— И оно того стоило, — спокойно добавляет он.

Я откидываюсь на спинку стула, складывая руки на груди. В памяти мгновенно всплывает образ Сабины. Я видел её всего однажды, мельком, во время той короткой и напряжённой рабочей встречи в Самаре. Помню, как меня поразила её дикая, порывистая грация и абсолютно независимый, колючий взгляд золотых глаз. Она стояла перед столичным мэром как равная, всем своим видом показывая, что плевать хотела на его статус и влияние. Настоящая, гордая львица, которую невозможно запереть в золотой клетке.

— Она ведь сначала тебя даже близко не подпускала? — прищуриваюсь я. — Не признавала связь?

Станислав усмехается шире, и в этой усмешке проскальзывает тень прежнего азарта:

— Не то слово. Она рычала на меня так, что стёкла в кабинете дрожали. Пару раз едва лицо мне не расписала. Львицы не умеют подчиняться, Демид. Сабина до последнего верила, что сможет перерубить эту нить и уйти. Мне пришлось буквально по крупицам доказывать ей, что я не собираюсь ломать её характер. Это был самый тяжёлый, изматывающий, но самый лучший год в моей жизни.

Я молчу, переваривая его слова. Его откровение ложится на душу тяжёлым грузом.

Если даже Станиславу — сильному, опытному льву — пришлось пройти через этот ад, чтобы приручить свою пару, то что ждёт меня с этой упрямой девчонкой-охотницей, которая при одном моём появлении ощетинивается, как дикий зверёк?

— Помню, как она посмотрела на меня, когда я прямо сказал, что мы пара, — Станислав невозмутимо нарезает мясо в своей тарелке.

— И как?

— Как будто я безумец.

Я издаю короткий, невесёлый смешок. Представляю эту картину.

— Сделал всё необходимое, чтобы она это осознала, — лаконично продолжает он, а затем переводит на меня пристальный, золотистый взгляд. — Теперь мы — семья. У нас общие дети, общий прайд.

— У тебя всё было легче, — роняю я, сжимая вилку крепче. Металл под моими пальцами кажется податливым и тёплым. — Вы одного вида. Вы оба — хищники. А моя...

Обрываю себя на полуслове, понимая, что сболтнул лишнего.

Станислав не торопит. Он медленно откладывает нож и выжидающе смотрит на меня.

— А твоя? — спокойно переспрашивает он.

Я смотрю ему прямо в глаза, озвучивая то, что до сих пор отказывается принимать мой собственный разум:

— Человек. Охотница.

Станислав откидывается на спинку стула. Лёгкая, дружеская усмешка мгновенно исчезает с его лица, сменяясь суровой сосредоточенностью государственного мужа.

— Хуже, — роняет он тихо. — Она лучшая на курсе. Уже в списке элитного пополнения, которое готовят к зачисткам в закрытых секторах.

Челюсть сводит с такой силой, что во рту становится горько. Косолапый внутри резко вскакивает на лапы, вздыбливая шерсть, и на этот раз я сам, всем своим существом, чувствую бешеное желание поддаться его ярости.

Раздаётся тихий, противный хруст. Тяжёлая стальная вилка в моих пальцах медленно сминается, превращаясь в бесполезный кусок изогнутого металла.

Станислав не произносит ни слова. Он лишь внимательно наблюдает за моими побелевшими костяшками, прекрасно понимая, какой ураган сейчас бушует под моими рёбрами.

Я разжимаю пальцы, позволяя испорченному прибору со звоном упасть на край тарелки. Нас накрывает глухое, удушливое молчание. Злость лавиной затапливает сознание, и самое паршивое в том, что направлена она не на Станислава, не на упрямую девчонку на татами и даже не на Илью.

Эта злость направлена на меня самого.

Ловлю себя на мысли, что вместо привычной холодной логики и расчёта в моей голове крутится лишь один безумный план — как выдернуть её из этой мясорубки. Плевать на вековые правила. Плевать на кодекс, верным стражем которого я оставался две сотни лет.

— Можешь повлиять на её распределение? — спрашиваю наконец.

Мой голос звучит ровно. Слишком ровно для мужчины, который только что мысленно подписал приговор собственной безупречной репутации.

Станислав прищуривается, лениво прокручивая в пальцах свой бокал.

— Могу, — отвечает он после затянувшейся паузы. — Рычаги воздействия на руководство академии у меня есть. Но тебе не жалко девчонку, Демид?

Я молчу. Под моей кожей глухо ворочается Косолапый. Зверю плевать на её амбиции, выпускные экзамены и списки элитных кадров. Ему важно лишь одно: чтобы она дышала. Чтобы была в безопасности. И желательно — под его защитой.

Мне, впрочем, тоже.

Я слишком хорошо знаю, на что способны охотники, когда у них не остаётся выбора. И знаю, на что готовы пойти мы, когда пахнет кровью. На этой войне нет правил, и девчонке с её обострённым чувством справедливости там не выжить.

— Нет, — отвечаю я, глядя другу прямо в глаза. Без тени колебаний. — Ты знаешь, что они творят в закрытых секторах. И знаешь, что с ними делаем мы.

Станислав медленно кивает. Его взгляд становится предельно серьёзным, вся прежняя ироничность слетает в один миг.

— И как ты планируешь это провернуть? — спрашивает он тихо, наклоняясь ближе к столу. — Не как альфа, Демид. Как Судья. Как ты объяснишь Совету, что личное дело лучшей выпускницы курса внезапно оказалось в твоём закрытом архиве?

Его вопрос бьёт под дых. Намного точнее и больнее, чем я ожидал, но я не позволяю себе выдать замешательство.

— Я найду решение, — произношу глухо, не отводя взгляда.

— Выход есть всегда, — добавляю ещё тише.

Станислав качает головой. В его глазах теперь читается не насмешка, а мрачный, усталый скептицизм человека, который сам когда-то прошёл через этот ад.

— Ты действительно думаешь, что сможешь просто забрать её из этого мира? — спрашивает он, и в его тихом голосе сквозит искреннее сомнение. — Она охотница, Демид. Настоящая. Ты же видел её на татами — в её глазах горит этот дикий огонь. Она не захочет сидеть в твоей золотой клетке. Она возненавидит тебя, если ты лишишь её дела жизни.

— Она моя, — отвечаю я.

Тихо. Без угроз, без рычания и лишнего пафоса. Простая, непреклонная констатация факта, от которой даже по моей собственной коже пробегает едва заметный холодок. Косолапый внутри соглашается глубоким, вибрирующим рокотом, окончательно признавая своё поражение перед этой связью.

Я ничего не отвечаю. Слова Станислава тяжёлым облаком повисают в воздухе между нами. Он абсолютно, чертовски прав, и именно эта его правота злит меня сильнее всего.

— Я не намерен ждать целый год, как пришлось тебе, — произношу я тихо, но так твёрдо, что Станислав понимающе прищуривается.

Мой голос ровный, лишенный сомнений. Я слишком долго сам строил эту систему, чтобы теперь позволять ей или глупым обстоятельствам вставать у меня на пути.

Станислав не пытается спорить. Он лишь понимающе наклоняет голову, бросая на меня долгий, оценивающий взгляд.

— Что ж. Посмотрим, как ты с этим справишься, — роняет он.

«Справлюсь», — мысленно отрезаю я. Больше никаких уступок. Если ради её безопасности мне придётся переписать пару министерских инструкций или лично вмешаться в дела академии — я сделаю это, не задумываясь о последствиях.

Наш молчаливый поединок прерывает появление Ильи. Он бесшумно заходит в зал ресторанчика, мгновенно вычисляя нас в полумраке уединённого угла. Лицо его абсолютно спокойно, движения собраны. В руках он держит тонкую картонную папку. На первый взгляд она кажется почти невесомой, но я кожей ощущаю её колоссальную, сокрушительную тяжесть.

Илья подходит к нашему столу, вежливо кивает Станиславу и аккуратно кладёт папку прямо передо мной, слегка подтолкнув её ближе к моему бокалу.

— Это всё, что удалось поднять по архивам так быстро, Демид Викторович, — негромко докладывает он.

Я не спешу протягивать руку. Просто смотрю на серую невзрачную обложку, за которой скрывается всего несколько печатных листов.

Но за этими листами — вся её жизнь. Ошибки, трагедии, шрамы и тайны, которые она так отчаянно пытается скрыть от этого мира под чёрным спортивным тейпом. То, во что мне, возможно, не следовало бы вмешиваться ради её же собственного спокойствия.

И всё же теперь её судьба целиком и полностью находится в моих руках.

Я медленно заношу ладонь над папкой, чувствуя, как внутри ворочается готовый к действию зверь.


## Глава 9


Буров входит в зал так, словно это место по праву принадлежит ему. Его тяжёлый, немигающий взгляд медленно скользит по присутствующим, и даже те ребята, кто стоит к дверям спиной, всё равно инстинктивно вздрагивают. Остальные курсанты разом подтягиваются и замирают, как перед лицом неизбежного.

Я же упрямо делаю вид, что вообще ничего не происходит. Но пальцы в перчатках невольно сжимаются в кулаки, а внутри поднимается волна глухого раздражения.

— Добрый день, Демид Викторович, — наш тренер мгновенно подходит к нему с подчёркнутым, явным почтением и приглашающим жестом указывает на дверь своего кабинета.

— Продолжайте, — равнодушно отзывается Судья, даже не взглянув на нас.

После его появления тренировка окончательно рассыпается. Привычный ритм пропадает, сменяясь удушливым напряжением. Никто в зале не хочет лишний раз встречаться с Буровым взглядом: движения ребят становятся зажатыми, осторожными, а глаза то и дело косятся на закрытую дверь тренерской. Даже Вова, с которым мы только что вполне успешно работали на татами, выглядит взвинченным — словно ждёт, что Судья сейчас выйдет и одним словом закроет всю нашу лавочку.

Я отчаянно пытаюсь сосредоточиться на спарринге, но в голове навязчивым шумом продолжают крутиться его утренние слова о смерти, крови и моей неготовности к реальному бою.

Дверь тренерской с тихим щелчком открывается.

— Стоп! — громко командует тренер, выходя в зал. — Закончили. Все на скамейки.

Я с облегчением выдыхаю. Быстро покинув татами, опускаюсь на лавку у стены и пытаюсь восстановить сбившееся, свистящее дыхание. Спина всё ещё ноет, и эта пауза кажется мне спасением.

Но отдых длится недолго.

— Мирослава, на татами, — вдруг спокойно велит тренер.

В животе неприятно, туго тянет от нехорошего предчувствия.

— С кем? — спрашиваю я, неохотно поднимаясь и на ходу поправляя липучки на перчатках.

Тренер не успевает ответить.

— Со мной.

Демид шагает из кабинета прямо к ковру.

У меня мгновенно перехватывает дыхание, а сердце делает тяжёлый, болезненный удар о рёбра. Он останавливается ровно напротив — высокий, пугающе широкий в плечах и абсолютно невозмутимый. Та самая хищная, вековая грация, которую я подметила ещё утром, проступает в каждом его ленивом движении даже сейчас, в состоянии полной неподвижности.

— Это нечестно, — я натянуто усмехаюсь, упрямо скрещивая руки на груди и глядя ему прямо в глаза. Присутствие этого мужчины заполняет собой всё пространство вокруг.

— Я буду сдерживаться, — он слегка ведёт плечами, словно речь идёт о каком-то несущественном пустяке.

Люди вокруг притихают окончательно. Напряжение в зале можно резать ножом — происходящее уже больше походит не на честный учебный спарринг, а на показательную порку. Но если этот мужчина думает, что я испугаюсь и отступлю, пусть и дальше заблуждается. Да, он крупнее. Да, сильнее на порядок. Да, старше меня настолько, что мне трудно даже вообразить, сколько боёв, судов и смертей он оставил за плечами. Но лёгкой победы я ему точно не подарю.

— Мирослава, готова? — голос тренера звучит ровно, но я всё равно улавливаю в нём едва скрываемую дрожь.

Он волнуется. И это чужое беспокойство злит меня ещё сильнее.

Я глубоко вздыхаю и выпрямляю спину, не позволяя себе выдать ни страха, ни глухого раздражения, которое волной поднимается от ушибленных рёбер.

— Да, — отвечаю твёрдо, хотя внутри на секунду всё леденеет.

Я замираю в стойке, слегка согнув колени и приподняв замотанные тейпом руки. Передо мной стоит не студент и не обычный противник. Буров — мощный, словно высеченный из тёмного камня. Он не просто силён. В нём чувствуется порода и вековая сила, которой не нужно суетиться, горячиться или что-то доказывать. Рядом с ним я особенно остро ощущаю свой возраст, и это бесит. Чувствую себя добычей под слишком пристальным, оценивающим прицелом. Взглядом судьи — человека, который привык выносить приговоры, не терпящие возражений.

Я наивно полагала, что он просто понаблюдает со стороны. Постоит у стены, контролируя процесс. Но стоит нам сойтись на татами, как становится предельно ясно: всё совсем не так.

Он не должен так двигаться.

Уже через несколько секунд до меня доходит: это не просто спарринг. Это прямой вызов.

— Покажи, насколько ты готова, Мира, — голос Демида звучит низко, с глубокой утробной хрипотой. В нём нет насмешки, но предупреждение читается отчётливо.

Он не спешит атаковать. Двигается медленно, почти лениво, словно просто прогуливается по ковру, но эта мягкость обманчива. Каждая его мышца находится под абсолютным контролем, каждая пауза выверена до миллиметра. Буров держит дистанцию, не совершая ни одного лишнего движения — так, будто заранее знает, как именно закончится этот бой.

Специально издевается? Или правда настолько уверен в собственном превосходстве?

В голове мелькает злая, колючая мысль: он ведёт себя так, словно я — беззащитная жертва, которой великодушно позволяют поиграть в охотницу. Он абсолютно уверен, что я не представляю для него опасности. И именно это высокомерие бесит сильнее всего.

Гнев толкает меня вперёд. Я атакую первой — быстро, резко, вкладывая в удар всю оставшуюся злость.

Но он просто уходит в сторону. Демид даже не блокирует и не отбивает мои выпады, словно вообще не считает нужным тратить на это силы.

Следующий удар я наношу ниже и быстрее, пытаясь достать его корпус, но он снова укользает, будто читает мои мысли на шаг вперёд. Я до боли стискиваю зубы, не желая показывать, насколько меня задевает эта его ленивая маневренность. Он не должен видеть, что уже выбил меня из равновесия.

Я атакую ещё раз — резче, упрямее, целясь в челюсть.

На этот раз Буров не уклоняется. Он плавно, почти небрежно перехватывает мой кулак, гася всю инерцию удара. В ту же секунду сокращает дистанцию до минимума. Шаг в сторону, разворот корпуса, короткий и мощный рывок вперёд.

Мир перед глазами мгновенно переворачивается.

Через мгновение я уже стою спиной к его груди. Демид держит меня намертво: одной рукой мёртвой хваткой сжимает моё запястье — прямо поверх свежего эластичного тейпа, а второй жестко фиксирует плечо, лишая возможности маневра.

Я оказываюсь в ловушке. Холодной, тактически точной и безупречной.

В его действиях нет ни капли насмешки. И именно от этого становится только хуже.

— Ты мне не соперник, — негромко произносит он прямо мне на ухо.

Его слова бьют сильнее любого физического захвата. Я вздрагиваю, чувствуя, как спину обжигает теплом его тела, а изнутри снова поднимается глухая, упрямая ярость.

— Отпустите! — рычу я, безуспешно пытаясь выкрутить руку из его стального захвата.

Но он даже не напрягается. Удерживает меня на месте с какой-то пугающей, оскорбительной лёгкостью.

— Давай заключим пари, — вдруг негромко предлагает он.

Тон ленивый, почти спокойный. Словно вся эта сцена его по-настоящему забавляет. Ярость мешает мне сразу вникнуть в суть его слов, в ушах шумит от прилива крови.

— О чём вы? — бросаю я раздражённо, прекращая бесполезную возню.

Демид отпускает меня внезапно, без предупреждения. Я резко оборачиваюсь, потирая запястье, и сразу сталкиваюсь с ним взглядом. Он смотрит на меня сверху вниз, чуть наклонив голову.

— Всё просто, — говорит он медленно, будто нарочно давая мне время расслышать и прочувствовать каждое слово. — Положишь меня на лопатки — больше меня не увидишь. Проиграешь — пойдёшь со мной.

Я моргаю, лихорадочно соображая и пытаясь унять колотящееся сердце.

— И это всё? — я приподнимаю бровь, изо всех сил стараясь, чтобы мой тон звучал как можно равнодушнее.

— Идёт? — спрашивает он с той же опасной, вековой самоуверенностью.

Я уже собираюсь согласно кивнуть, но Демид опережает меня. Его бархатный голос становится тише, приобретая леденящую глубину:

— Подумай, Мира. Обратного пути не будет.

Он смотрит на меня не мигая, и я понимаю: он не блефует. Внутри всё дрожит от опасной близости неминуемого поражения, но охотничий азарт уже берёт верх над здравым смыслом.

Назад я не отступлю. Ни за что.


## Глава 10

Медленно открываю серую папку. На первой же странице, прикреплённая к бланку личного дела, — цветная фотография.

Мой взгляд цепляется за неё мгновенно, и мир вокруг рассыпается на куски. Я замираю, забывая, как дышать. В горле пересыхает, а грудную клетку сдавливает от резкого, ледяного потрясения. Это не удивление и не банальный гнев. Чувство, пронизывающее до самых костей, оседает внутри тяжёлым, удушливым оцепенением.

Это она. Та самая девчонка, которая уцелела.

Мирослава. Имя глухо звучит в голове и застревает на языке, отдавая горечью.

Смотрю на снимок, но вижу не девятнадцатилетнюю упрямую курсантку со спортивным тейпом на руках. Перед глазами, стирая реальность полумрака ресторана, встаёт совсем другое.

Пять лет назад.

Я вижу хрупкое, изломанное детское тело на носилках — покрытое глубокими ссадинами, синяками и грязной, быстро запекающейся кровью. В памяти мгновенно оживает удушливый запах горелой резины, металлический привкус страха на губах и истошный, бьющий по натянутым нервам гул сирен. Вокруг мечутся спасатели, что-то кричат врачи, а я... я тогда видел только её.

Жуткая автокатастрофа. Искорёженный, смятый в гармошку металл машин и её едва различимый, затухающий пульс.

Тогда я опоздал. Мой зверь рвался наружу, но я приехал, когда спасать уже было некого.

Бурый тяжело, яростно ворочается внутри, требуя крушить всё вокруг. Пальцы сами стискивают картонную обложку папки так крепко, что она начинает рваться. Хочется сжать её в кулаке, словно этой хваткой можно переписать прошлое и отменить ту страшную ночь. Но реальность не имеет обратного хода.

Это она.

Та самая маленькая выжившая девочка.

О чьём деле я знал гораздо больше, чем о делах многих собственных подчинённых. Чьи рапорты, сухие медицинские выписки и отчёты следователей я перечитывал десятки раз, пытаясь заглушить глухую вину за своё опоздание. Та, которую я до сегодняшнего дня ни разу не видел вживую.

Выжившая.

Оставшаяся совсем одна.

— Что-то узнал? — негромкий вопрос Станислава буквально выдёргивает меня из омута воспоминаний обратно в реальность.

Я медленно поднимаю на него потяжелевший взгляд.

— Она та самая девочка.

Станислав замирает. На долю секунды он перестает дышать, не мигая смотрит на меня, и я буквально вижу, как в его глазах запускается цепочка воспоминаний.

Щелчок.

Тот самый год. Протоколы закрытых заседаний. Громкое, грязное дело, которое грозило взорвать весь столичный регион.

Пять лет назад я только принял судейскую власть и заступил на пост Верховного Судьи. На меня, молодого преемника, тогда давили со всех сторон, а Москва уже жестко диктовала свои правила. Та история тогда прогремела слишком громко, оказалась слишком политической, слишком опасной, чтобы её можно было тихо замять или спустить на тормозах. И для меня то дело стало боевым крещением.

Станислав всё отлично помнит. Не хуже меня.

— Чёрт... — он откидывается на спинку стула и медленно проводит ладонью по лицу. — Тебе досталась не просто строптивая охотница. Это она.

Я молча киваю.

Мэр шумно выдыхает. На его лице больше нет и следа прежней расслабленности — он слишком хорошо понимает, с чем именно мы сейчас столкнулись.

— Значит, ты для неё — тот самый судья.

Я знаю, о чём он говорит.

Для Миры я пока — лишь высокомерный незнакомец из министерства, внезапный куратор. Но на самом деле моя роль в её жизни куда страшнее и глубже.

Я для неё — не просто сильный оборотень. Не просто тот, кто сегодня нагло заявил права на её будущее. Я — тот самый человек, который пять лет назад, едва получив мантию и власть, подписал смертный приговор тем, кто уничтожил её семью. Последняя, непреклонная инстанция.

Судья, чья подпись завершает то кровавое дело.

И она об этом даже не догадывается.

И это не значит, что я имею право ломать её жизнь так, как мне удобно.

Но самое паршивое, что именно это я и собираюсь сделать. Прямо сейчас.

— Надо вытаскивать её оттуда. И быстро, — говорю я Станиславу.

Он вскидывает на меня тяжёлый взгляд.

— Забрать в качестве кого? — сухо спрашивает он. — Своей пары или охотницы?

Я туплю секунду, и эта короткая заминка злит меня самого.

— Как девчонку, которую нужно спасать, — отрезаю я. — Ты же понимаешь: если хоть одна тварь пронюхает, кто она мне... На неё откроют охоту все, кто годами мечтает пустить мне кровь. Она для моих врагов станет мишенью номер один. Её убьют просто ради того, чтобы достать меня.

Стас медленно кивает, его лицо портит мрачная складка. Тут он спорить не станет. Моих недоброжелателей хватит на небольшую армию, и они с радостью перегрызут девчонке горло, лишь бы ослабить Верховного Судью.

— Ладно, — роняет он. — Делай что должен.

Покидаю ресторан. Сажусь в машину и еду обратно в университет.

По дороге отдаю необходимые распоряжения по телефону, решая вопросы с её переводом и личным делом. Чем дольше говорю с кураторами академии, тем отчётливее понимаю: во мне сейчас берёт верх не только зверь, у которого сносит крышу от близости пары. Во мне говорит Судья — тот, кто привык единолично двигать фигуры на шахматной доске и решать чужие судьбы по собственному усмотрению.

Это опасная, скользкая грань. Но я всё равно жму на газ.

Если Мирослава думает, что у неё до сих пор есть выбор, то очень скоро она поймёт, насколько эта иллюзия хрупка. Выбора я ей просто не оставлю.

Я вхожу в спортивный корпус.

Медведь внутри недовольно ворочается и скалится. Её аромат я чувствую сразу — сквозь запах дешёвой хлорки и железа пробивается сладкий, дразнящий запах. Но теперь он густо смешан с адреналином, соленым потом и острой, ноющей физической болью.

Значит, она снова на матах.

Даже после того тяжёлого удара, который она уже пропустила на утренней тренировке. Я едва сдерживаю мрачную, сухую усмешку.

Решила показать характер. Доказать, что она сильная. Охотница.

Ребёнок.

Упрямый, злой, израненный ребёнок, который из последних сил цепляется за право считаться взрослым и самостоятельно распоряжаться своей жизнью.

По человеческим меркам Мирослава уже взрослая женщина.

По моим — слишком юная, слишком горячая. Она привыкла рубить с плеча, совершенно не думая о последствиях, цену которых ей только предстоит узнать.

И от этой её глупой отваги во мне просыпается отнюдь не нежность.

Тревога.

И глухое раздражение от того, что меня вообще способно зацепить подобное.

Я прохожу вглубь зала и направляюсь прямиком к тренеру. Он смотрит на меня с вежливым интересом и сразу отвлекается от курсантов.

— Демид Викторович, — уважительно кивает он.

— Есть разговор.

Пара коротких, негромких фраз, и вот уже тренер объявляет спарринг с лучшим курсантом на потоке. Мне даже не нужно спрашивать, кого именно он вызовет на ковёр. Среди общего невнятного гула в зале я отчётливо выделяю её имя.

— Мирослава.

Она выходит вперёд. Вся собранная, натянутая как струна. И слишком гордая, чтобы показать, насколько сильно моё присутствие выбивает её из колеи.

Наш бой начинается без долгих прелюдий.

Мира двигается быстро, пытается разорвать дистанцию и кружить по ковру, но я с первых секунд вижу её главную проблему — злость опережает мысли. Она дерётся на чистом адреналине.

И это фатально.

Ярость — худший союзник в бою, она напрочь лишает хладнокровия.

Девчонка ошибается раз за разом и в своём упрямстве даже не замечает, как сама идёт туда, куда мне нужно. Будь она хоть немного старше, холоднее, опытнее — она взяла бы секунду на передышку и анализ. Оценила бы моё положение и не повелась на такую элементарную уловку.

Но Мирослава пока умеет только бить в ответ, совершенно не думая о цене каждого следующего шага.

Молодость. Бескомпромиссная, дикая и пока ещё очень глупая.

Я вижу её тактическую ошибку отчётливо.

Она — нет.

Мне остаётся лишь дождаться секунды, когда она сама подставится под удар в своём слепом, яростном порыве.

Один короткий шаг вперёд — и весь её рисунок боя мгновенно ломается.

Мирослава просто не успевает перестроиться. Я на опережение перехватываю её замах, блокирую бьющую руку, резко тяну на себя — и в следующую секунду она уже плотно зажата в моём захвате. Спиной к моей груди.

Моя ладонь мёртвой хваткой смыкается на её тонком запястье. Пальцы отчетливо ощущают шероховатую текстуру свежего чёрного тейпа и частый, испуганный стук пульса под ним.

Запах.

Тёплый, обволакивающий аромат дикого мёда и терпкой, согревающей корицы заполняет мои лёгкие.

Бурый внутри вздрагивает, испуганно замирает на долю секунды — и тут же с глухим, требовательным рыком рвётся наружу, почуяв эту сводящую с ума сладость.

Две сотни лет безупречного контроля. Две сотни лет подавленных, загнанных в самый темный угол инстинктов. И оказалось достаточно одного-единственного вдоха этого запаха, чтобы зверь оскалил клыки и попытался подчинить меня своей воле.

Делаю глубокий вдох, силой удерживая зверя на привязи, и едва заметно усиливаю хватку.

Пусть чувствует мою силу.

Пусть понимает: она проиграла этот спарринг не потому, что физически слаба. А только потому, что позволила ярости думать за себя на поле боя. Для охотника такая ошибка на вылазке всегда равна смерти.

Я смотрю на неё сверху вниз. Вижу, как подрагивают её плечи, как в ней всё кипит от бессильной злости и упрямства, как пульсирует это её глупое, отчаянное: «не сдамся».

Но прямо сейчас она не способна трезво мыслить. И в этой импульсивности кроется её главная, самая страшная уязвимость.

Передо мной стоит не опасный, хитрый противник, умеющий просчитывать риски на шаг вперёд. Передо мной — слишком молодая девчонка, готовая зубами вцепиться в любой вызов и расшибиться в кровь, лишь бы не показать слабость перед Верховным Судьёй.

И именно поэтому следующее я произношу почти само собой:

— Давай заключим пари.

Мой голос звучит лениво, обманчиво спокойно. Я слегка ослабляю хватку на её замотанном запястье, но не выпускаю её из плена своего тела ни на миллиметр.

Дыхание у Мирославы сбивается, становится частым и прерывистым. В глазах, когда она пытается скосить их на меня, плещется гремучая смесь настороженности и чистой, неразбавленной злости.

— О чём вы?

Я чувствую всем телом, как она напрягается. Ей хочется вырваться из захвата и одновременно понять, к какому финалу я её веду.

— Всё просто, — отвечаю ей на ухо, намеренно не выпуская из плена. — Положишь меня на лопатки — больше меня не увидишь. Проиграешь — пойдёшь со мной.

Молчание. В зале будто разом выключают все звуки.

Я буквально физически ощущаю, как лихорадочно работает её мысль.

Секунда. Другая. И она кивает. Слишком быстро. Безумно, фатально быстро для того, кто учится выживать на войне.

Без единого уточнения. Не спросив, куда именно мы пойдём в случае её поражения. Не спросив, на каких условиях и в качестве кого.

Не поинтересовавшись, что будет потом, когда игра закончится.

Вот оно.

Никакого расчёта. Ни капли взрослой, профессиональной осторожности, которой её обязаны были обучить в этих стенах.

Одно лишь упрямство.

Она настолько отчаянно хочет выгрызть у меня право не подчиняться и остаться свободной, что без оглядки хватается за сомнительную сделку, даже не потрудившись разобрать её правила до конца.

И эта её слепая, отчаянная смелость задевает меня куда сильнее, чем следовало бы.

Потому что судейская часть меня уже ждала подвоха. Ждала жёсткого сопротивления, каверзных вопросов, попытки выторговать себе безопасные рамки или хотя бы элементарной осторожности бойца.

А получила лишь очередную вспышку красивого, яростного упрямства.


## Глава 11


Я не слушаю.

Просто отказываюсь его слышать.

Этот голос — глубокий, ровный, пугающе уверенный в собственной правоте — режет слух не хуже лезвия. Буров словно высечен из цельного куска камня. Он слишком давно привык говорить так, чтобы ему никогда и никто не смел возражать.

Он смотрит на меня без тепла. Без сочувствия. В его глазах нет даже банального раздражения — только холодное, отстранённое любопытство, с каким обычно оценивают неудавшийся эксперимент.

— Ты слишком торопишься, — произносит он ровным, почти безразличным тоном.

Я сжимаю зубы до боли и, не давая себе времени на раздумья, бросаюсь вперёд.

Почти вслепую.

Напролом, как загнанный в угол зверь, который от ярости перестал чувствовать и ноющую боль в рёбрах, и страх.

Но его уже нет на прежнем месте.

Он уходит с траектории моей атаки с пугающей, ленивой лёгкостью, будто заранее знал каждый мой шаг до миллиметра. Это уже давно не учебный спарринг равных. Это жестокая, наглядная демонстрация той колоссальной пропасти, что лежит между нами.

— Напор — это хорошо, — звучит у меня за спиной его низкий, бархатный голос. — Но без холодного расчёта ты — просто удобная мишень.

— Замолчите! — срываюсь я на резкий выдох и снова разворачиваюсь, выбрасывая руку для удара.

Мои выпады один за другим уходят в пустоту. Шаги глухо пружинят о плотные маты татами, дыхание дерёт горло, а его спокойный голос продолжает методично препарировать каждое моё движение:

— Слишком широкий шаг. Заваливаешь корпус при замахе.

Короткое, почти невесомое движение — и его пальцы стальным замком смыкаются на моём запястье, прямо поверх плотной ткани чёрного тейпа. Центр тяжести мгновенно смещается, я теряю опору под ногами и едва не лечу на ковёр, но Буров сильным рывком удерживает меня на весу, намертво прижимая спиной к своей каменной груди.

Меня мгновенно окутывает его тяжёлым, до безумия тёплым запахом дикого мёда и терпкой корицы, от которого на секунду предательски кружится голова.

— Не спеши, — тихо велит он, и его горячее дыхание обжигает кожу у моего виска.

Его голос звучит намного мягче, чем должен.

— Думай.

Я отчаянно пытаюсь выкрутить запястье, но его хватка крепка как тиски. Буров не делает мне больно, и это холодное, расчётливое милосердие унижает. Он не ломает меня. Он просто полностью контролирует каждое моё мимолётное движение.

— Думай, — повторяет ещё тише.

Эти слова звучат как окончательный, не подлежащий обжалованию приговор.

Резким движением Демид наконец разжимает пальцы, освобождая мою руку. Я отступаю на пару шагов назад, едва удерживая равновесие на ватных ногах. Воздух со свистом вырывается из лёгких, но я упрямо заставляю себя стоять прямо.

Буров по-прежнему не собирается атаковать всерьёз. Он лениво, почти небрежно уходит от моих выпадов, будто вообще не видит смысла вступать в настоящий бой с девчонкой-курсанткой.

— Не повторяй одну и ту же ошибку, — роняет он, легко уклоняясь от очередного замаха. — В реальном секторе тебя бы уже не было в живых.

— Если я настолько бесполезна, зачем вообще весь этот цирк? — срывается у меня с губ злой, хриплый вопрос.

Я пахала в этом зале до кровавых мозолей и разбитых суставов. Я заслужила своё право быть здесь, наравне со всеми.

Я не вещь и не трофей, который можно двигать по шахматной доске или таскать за собой просто потому, что сильному мужчине так захотелось.

— Именно для того, чтобы ты это наконец поняла.

Я до боли сжимаю кулаки, чувствуя, как под натянутым тейпом бешено колотится пульс. В груди удушливой лавиной вскипает ярость.

Резкий рывок вперёд — и я бью со всей силы, вкладывая в это движение всю свою злость, скопившееся унижение и отчаяние.

Я бью в пустоту. Буров уходит с линии атаки так легко, будто действительно знает все мои движения наперёд. И от этой его пугающей проницательности злость внутри вспыхивает с новой, разрушительной силой.

С глухим выдохом бросаюсь на него в последней, отчаянной попытке достать корпус.

На этот раз он не уклоняется. Встречает меня сам.

Его широкая ладонь стальными тисками перехватывает мою кисть прямо поверх чёрного тейпа. Лёгкий, почти ленивый поворот его корпуса — и я мгновенно теряю опору, улетая вниз.

Плотные маты татами с хлёсткой силой бьют в спину. Удар приходится прямо по многострадальным, саднящим рёбрам. Из груди разом вышибает весь воздух, в ушах глухо звенит, а перед глазами на секунду всё поглощает серая муть.

Я снова проиграла. Всухую.

Тяжело, со свистом втягивая воздух через силу, я приподнимаю голову.

Буров неподвижно стоит надо мной. Его тёмные, почти чёрные глаза сейчас абсолютно спокойны.

— Упрямая, — роняет он тихо. — Но упрямство без понимания своих лимитов — это безумие.

Пытаюсь рвануться и подняться на ноги, но он просто кладёт тяжёлую ладонь мне на плечо, без видимого усилия прижимая обратно к матам. Не даёт сделать глупость и подняться сразу, пока не восстановилось дыхание.

Мне хочется закричать. Вцепиться ногтями в его безупречный костюм. Ударить его хоть чем-нибудь, лишь бы стереть эту уверенность с его лица.

Но я не двигаюсь. Замираю под весом его ладони, чувствуя, как под кожей Бурова ровно и мощно бьётся сила высшего хищника.

Сегодня я не выиграю. И как бы сильно это ни било по моему самолюбию, приходится признать поражение.

Демид убирает руку с моего плеча и выпрямляется в полный рост.

Я остаюсь лежать на лопатках, уставившись в тусклый потолок тренировочного зала и пытаясь усмирить бешеный пульс. Рёбра ноют, а горло дерёт от сухости и злой обиды.

— Вставай. Урок окончен, — спокойно произносит он.

И протягивает мне свою широкую, раскрытую ладонь.

Его взгляд — слишком пристальный.

Он смотрит на меня так, словно уже единолично решил, что имеет на меня гораздо больше прав, чем я когда-либо буду готова признать.

— Теперь ты идёшь со мной, — произносит он спокойно, не терпящим возражений тоном.

Я пытаюсь отшатнуться, но слишком поздно.

Буров двигается плавно, неумолимо быстро, и уже через секунду я оказываюсь у него на руках. Он подхватывает меня под колени и спину — легко, непринуждённо, словно во мне нет вообще никакого веса.

И эта его абсолютная физическая лёгкость злит меня сильнее всего. Я упираюсь ладонями в его широкие плечи, чувствуя под пальцами плотную ткань костюма и неподатливый, каменный рельеф мышц, но мои попытки сопротивляться кажутся жалкими.

— Отпусти! — я с размаху бью его кулаком по плечу, но он даже не морщится. Вообще никак не реагирует на удар.

Мне мучительно не хватает воздуха. То ли от бессильной ярости, которая душит изнутри, то ли от того, насколько бесцеремонно и крепко он прижимает меня к себе. Мои рецепторы снова затапливает его душный, дразнящий запах корицы и дикого мёда.

— У меня есть выбор! — кричу я ему прямо в лицо, отчаянно пытаясь вывернуться из его железного захвата. — Вы не имеете права!

Буров молчит.

Он просто несёт меня дальше, уверенно шагая прочь от татами.

Пространство вокруг нас словно схлопывается. В зале мгновенно воцаряется мертвая, звенящая тишина, в которой каждый глухой шаг Бурова звучит слишком громко, набатом отдаваясь в ушах. Я кожей чувствую на себе десятки ошарашенных, испуганных взглядов. Ребята переглядываются, кто-то начинает растерянно шептаться, но вмешаться и преградить ему дорогу не смеет никто. Даже тренер молча отступает в сторону, пряча глаза.

Конечно.

Перед ними не просто грозный проверяющий из министерства. Перед ними Демид Буров.

Верховный Судья, чьё слово в этих стенах приравнивается к закону.

Но только не для меня.

— Ты пока не в том положении, чтобы принимать решения, — отзывается он наконец. Ровно, лениво, словно моя отчаянная возня на его руках его совершенно не задевает.


## Глава 12


Она стоит неподвижно.

Глаза горят злым, упрямым блеском, губы сжаты в тонкую линию, а плечи напряжены так, словно она и впрямь готова снова ринуться в бой, наплевав на недавнее сокрушительное падение на маты.

Маленькая дикая лисица. Своенравная. Злая. Напрочь лишённая чувства самосохранения.

Она отлично понимает, что проиграла этот раунд, но принимать поражение отказывается наотрез. Я буквально физически вижу, как в её душе сталкиваются глухая обида, злость, уязвлённая гордость и почти болезненная потребность снова швырнуть мне вызов. Даже зная, что итог окажется точно таким же.

Мне искренне интересно: что она предпримет теперь?

— Ну? — негромко спрашиваю я, удерживая её под прицелом тяжёлого, немигающего взгляда.

Мирослава молчит. Лишь сжимает кулаки так, что на пальцах белеют костяшки — словно одной только силой воли удерживает себя от очередной глупости.

Я делаю медленный, размеренный шаг вперёд, безжалостно вторгаясь в её личное пространство.

На долю секунды она застывает, но назад не отступает ни на дюйм.

Хорошо. Огонь в ней и правда есть. Настоящий, неукротимый.

— Ты утверждала, что способна идти сама, — напоминаю я, чуть склонив голову набок и ещё сильнее сокращая расстояние между нами.

Она резко, прерывисто выдыхает сквозь зубы, но упрямо продолжает молчать.

Я жду, давая ей возможность сделать выбор.

И она делает этот шаг. Не назад, пытаясь увеличивать дистанцию, а вперёд — прямо навстречу мне.

Напряжённая. Разъярённая. Но идущая на своих двоих.

— Это был нечестный бой! — выпаливает она, остановившись прямо передо мной.

Кулаки по-прежнему сжаты, грудь ходит ходуном от частого дыхания, а в глазах полыхает чистая, неразбавленная ярость.

Конечно.

Вот оно.

Никакого смирения. Никакого принятия поражения.

Только прямое, дерзкое обвинение.

И где-то в глубине души я вынужден признать: она не так уж неправа. Я превосхожу её по силе, весу и опыту на несколько порядков.

— Тогда учись быть честной с самой собой, Мирослава. Хочешь быть охотницей — веди себя как подобает охотнику. А не как человек, который позволяет слепой ярости думать за себя.

Она упрямо вскидывает подбородок, глядя на меня снизу вверх.

Её запах мгновенно меняется, становясь резче, острее. Дразнящая сладость дикого мёда приобретает горький оттенок, а корица начинает ощутимо обжигать рецепторы.

Косолапый внутри делает глубокий вдох и тут же подаётся вперёд, слишком довольный её злой, бурлящей силой.

Мне не нравится эта реакция. И дело вовсе не в её злости.

А в том, с какой пугающей легкостью я начинаю воспринимать её отчаянное сопротивление как нечто глубоко личное. Как то, что принадлежит мне по праву связи.

— Я не ребёнок! — рычит она, делая решительный шаг ко мне.

Медленно выдыхаю через нос, удерживая лицо каменным.

Слишком юная для тех решений, которые пытается принимать. Слишком горячая и неопытная, чтобы осознать всю степень опасности, в которую она так упорно лезет.

Но произношу я совсем другое:

— Тогда докажи это.

Мирослава замирает на месте.

Она смотрит мне прямо в глаза, и я отчётливо вижу, какая отчаянная борьба сейчас разворачивается внутри неё. Она лихорадочно ищет выход. Любое свободное пространство. Лазейку в правилах, которые я ей только что навязал.

Попробует сбежать.

Обязательно попробует доказать, что я не имею ни малейшего права её контролировать.

И в этом своём бунте она будет права куда больше, чем мне хотелось бы признавать.

Эта мысль неприятно, до крови царапает изнутри.

Я молча стискиваю челюсть, сдерживая глухой рык зверя.

Её документы уже у меня. Диплом — тоже. Она может злиться сколько угодно, метаться и ненавидеть меня, но отныне траектория её жизни полностью в моих руках.

Разница лишь в том, что для неё все мои мотивы всё равно будут выглядеть обычным, варварским захватом.

Станислав отлично понял, зачем я это делаю. Благодаря его влиянию в городе нам удалось провернуть всё быстро и без лишних вопросов со стороны руководства академии. Теперь девочка будет учиться у моих людей.

У лучших охотников ведомства.

У тех, кто на собственной шкуре узнал цену малейшей ошибке в закрытых секторах.

У тех, кто быстро выбьет из её головы дурь и покажет, что реальный бой — это не изящная дуэль с равными шансами на победу, а грязная, жестокая драка за выживание.

Если она так отчаянно хочет сражаться — пусть.

Но только по моим правилам. По правилам, которые гарантированно не дадут ей умереть на первой же вылазке.

А если всё-таки попытается сбежать?

Я найду её. В любом уголке страны.

Найду и остановлю.

Открываю перед ней пассажирскую дверь и помогаю сесть в салон машины.

На переднем сиденье за рулем уже ждет Илья. Стоит двери захлопнуться, как он коротко кивает мне в зеркало заднего вида, готовый тронуться с места в любую секунду.

Сажусь рядом с ней. Машина плавно трогается, бесшумно вливаясь в городской поток.

Мирослава тяжело дышит, отчаянно пытаясь удержать ускользающий самоконтроль. Её взгляд то и дело косится на боковое стекло, словно там всё ещё можно отыскать лазейку для побега.

— То есть вы просто... забрали меня? — наконец негромко цедит она. В её голосе недоумение смешивается с глухой, вибрирующей яростью.

Я слегка подаюсь вперёд, опираясь локтем о кожаный подлокотник между сиденьями и сокращая дистанцию до минимума.

— Ты сама согласилась на пари, — напоминаю ровным голосом.

— И куда мы едем? В управление? — в её глазах вспыхивает слабая надежда на официальный протокол.

Я перевожу взгляд на лобовое стекло и сухо бросаю Илье:

— В отель. Ко мне.

Илья лишь молча кивает, даже не поведя бровью, и плавно перестраивает машину в левый ряд, беря курс на центр города.

А вот Мирослава рядом со мной буквально каменеет. Её щеки мгновенно вспыхивают лихорадочным румянцем, а пальцы так сильно впиваются в колени, что сквозь плотную ткань тренировочных брюк отчетливо проступают побелевшие суставы.

Она пытается взять себя в руки, хотя я вижу, каких колоссальных усилий ей это стоит.

— И долго я там должна... находиться? — спрашивает она уже гораздо тише, косясь на затылок Ильи.

— Столько, сколько потребуется мне.

— Вы нарушаете статью три, пункт семь Кодекса безопасности оборотней! — вдруг выпаливает она.

Я медленно поворачиваю голову и встречаюсь с ней взглядом.

В её глазах плещется не просто гнев. Там читается отчаянная, почти паническая попытка нащупать хоть какой-то рычаг давления, способный меня остановить. Цитировать законы Верховному Судье — верх наивности.

Ещё полвека назад подобная дерзость вызвала бы у меня лишь сухую насмешку. Сейчас к ней примешивается странный, почти обжигающий интерес.

Но вместе с ним приходит и другое: я действительно загнал её в угол, где закон остался её последним, призрачным щитом.

— Забавно, — усмехаюсь, приподнимая бровь. — Думаешь, это сработает?

Она упрямо вскидывает подбородок. Взгляд жёсткий, прямой.

— Закон для всех один.

Я тихо усмехаюсь. Смело. Наивно. И всё-таки чертовски смело.

— Мой же собственный кодекс мне цитировать? — говорю лениво. — Интересный подход.

Мирослава молчит.

— Хорошо, — роняю я, откидываясь на спинку сиденья. — Раз ты так хорошо знаешь правила, скажи: что написано в статье два, пункте четыре?

Она хмурится. Лихорадочно перебирая в памяти параграфы.

А затем её глаза потрясённо расширяются. Поняла.

— Оборотни... нашедшие истинную пару, имеют исключительное право на её защиту, контроль и опеку... — выдыхает она.

Голос срывается, и последние слова она буквально цедит сквозь зубы, словно они встают ей поперёк горла костью.

— Умница.

Она дышит резко, рвано, тщетно пытаясь поймать ртом воздух в душном салоне автомобиля, который теперь насквозь пропитан её ароматом.

— Вы не имеете права мной командовать, — произносит она хрипло и с трудом.

Наклоняюсь к ней, сокращая расстояние до опасной черты, и она физически ощущает тепло моего дыхания на своих губах.

— У меня полное право делать всё, что нужно, чтобы вы не навредили себе, — говорю тихо и почти угрожающе.

В этот момент понимаю, насколько опасной и двусмысленной может быть такая формулировка.

С этих слов всегда начинается постепенное погружение в бездну. Именно так, на протяжении веков, оправдывали свои действия те, кто в итоге путал искреннее стремление защитить с абсолютной и неограниченной властью.


## Глава 13


Машина плавно останавливается во внутреннем дворе одного из самых дорогих отелей Москвы.

Мягкий свет фонарей, идеальная тишина, которую лишь изредка нарушают короткие переговоры охраны по рациям. Чужих на эту территорию не пускают.

Тотальный контроль.

Демид за всю дорогу не проронил ни слова. Сидел рядом, неподвижный и тяжёлый, как гранитная скала. Но я уже достаточно изучила эту породу: его статичность обманчива.

Дверь с моей стороны резко распахивается. Я инстинктивно стискиваю кулаки.

На улице застыл Илья.

Тот самый водитель, который ещё недавно без малейших усилий впечатал меня в татами тренировочного зала. Лицо у него абсолютно бесстрастное, но стойка собранная. Он готов перехватить меня в ту же секунду, если я сделаю хоть одно неверное движение.

Я резко оборачиваюсь к Бурову.

— Это уже абсурд. Вы оформили надо мной опеку, я поняла. Но вы всерьёз рассчитываете держать меня в золотой клетке?

Он даже не меняет позы. Смотрит на меня с тяжёлым, почти равнодушным спокойствием существа, которое прожило два века и давно перестало мыслить метафорами.

— Я рассчитываю, что ты доживёшь до конца этого года, — роняет он так буднично, словно мы обсуждаем прогноз погоды. — А где именно — в клетке, в отельном номере или в бетонном бункере, — меня волнует в последнюю очередь.

Его голос звучит тихо. И от этой пугающей, сухой прагматичности становится по-настоящему жутко.

— Вы бредите... Это безумие, — выдыхаю я, чувствуя, как бессильная ярость жжёт кожу.

— Безумие, — уголок его губ едва заметно дёргается, но в глазах нет ни намёка на улыбку, — это пытаться воевать с системой, не имея за спиной ничего, кроме юношеских амбиций. Предложи мне любой другой вариант, при котором ты гарантированно останешься жива.

Вопрос риторический. Он прекрасно знает, что предложить мне нечего.

Убедившись, что я загнана в логический тупик, Буров небрежно переводит взгляд на водителя.

— Илья, — чеканит он, — в номер.

В этом коротком приказе — столетия абсолютной власти. Илья коротко кивает и жестом указывает на распахнутую дверь автомобиля. Выхода он мне не оставляет. Мне приходится выбраться наружу.

Илья коротко кивает и жестом указывает на распахнутую дверь автомобиля. Мне не остаётся ничего другого, кроме как выбраться наружу.

Холл закрытого отеля буквально кричит о своей кричащей, тяжеловесной роскоши: мрамор, золото, приглушённый свет. Но я смотрю на всё это совершенно иначе. Мой взгляд цепляется только за то, чему нас так долго и жестко учили на тактических занятиях.

Посты охраны на каждом ключевом повороте, перекрывающие слепые зоны.

Камеры с перекрёстным обзором.

Вышколенный персонал, чьи маршруты выверены до секунды, чтобы никто не задерживался в коридорах без веской причины. Это не просто элитная гостиница. Это прекрасно замаскированная, укреплённая база.

Сбежать отсюда будет чертовски сложно.

Илья ведёт меня к лифту. Он не подгоняет в спину, не касается меня, но держится на идеальной дистанции перехвата, не давая времени зависнуть, осмотреться чуть дольше положенного или прикинуть в голове поэтажный план.

Попытка рвануть прямо сейчас, без подготовки, будет фатальной ошибкой. У него в разы больше опыта, а за моей спиной — сам Демид.

Поэтому я заставляю себя молчать.

Шагаю ровно, не выдавая напряжения.

Но я смотрю. Считаю. И запоминаю каждую деталь.

Двери лифта бесшумно скользят в стороны. Коридор встречает нас глухой, стерильной тишиной — толстый ковролин гасит любые звуки шагов.

Мы подходим к нужным дверям. Илья прикладывает ключ-карту. Короткий щелчок магнитного замка.

— Проходи, — он делает шаг в сторону, освобождая проём.

Я переступаю порог и мгновенно сканирую пространство. Номер — точное, безошибочное отражение своего владельца. Никакой кричащей роскоши и позолоты, только подавляющий, дорогой минимализм. Тёмные фактуры, чёткие линии тяжелой мебели, идеальный порядок. Это территория, на которой нет места хаосу и случайностям.

— И долго мне здесь сидеть? — спрашиваю, резко оборачиваясь к Илье.

Он не заходит внутрь. Замирает на пороге, глядя на меня с абсолютно спокойным, оценивающим прищуром, чуть склонив голову к плечу. Волк. Я ещё на татами считала повадки его зверя.

— Ровно столько, сколько прикажет Верховный Судья, — отвечает он. Тон у него ровный, но взгляд остаётся цепким. — И позволю себе дать совет: не пытайся проверять местную систему безопасности на прочность.

— А если рискну? — бросаю я.

Илья не усмехается. Его лицо остаётся всё таким же непроницаемым, когда он качает головой.

— На татами я работал на тридцать процентов от своих реальных возможностей, чтобы не сломать курсанта на экзамене. Но здесь... — он делает короткую паузу, слегка поводя плечами. — Здесь весь периметр держат боевые оборотни. И если ты решишь сбежать, любой из них будет останавливать тебя всерьёз. Выкладываясь на все сто.

В его ровном баритоне нет ни грамма показной злости или прямой угрозы. Лишь сухая, железобетонная констатация факта.

И именно поэтому я верю каждому его слову.

Я делаю несколько шагов вглубь номера, но Илья не спешит закрывать дверь, оставаясь стоять на пороге.

Внезапно в коридоре раздаются шаги, и по открытой створке двери бьёт короткий, уверенный стук.

Я резко оборачиваюсь.

На пороге появляется незнакомец — молодой мужчина лет двадцати пяти, высокий, поджарый, в простой тёмной футболке. Он двигается с той же обманчиво-расслабленной грацией хищника, которую я только что видела у Ильи.