# Пустая Зона

Алла Раимбекова

«Пустая зона» – атмосферный роман, в котором экспедиция в Арктику превращается в хронику внутренних разломов.

Геофизик Павел Платов отправляется в свою очередную экспедицию на север, в самую глухую и опасную часть тундры. В то время как его личная жизнь рушится, работа снова становится основным ориентиром. Вместе с командой, среди которой: опытный техник, молодой связист и хрупкая, но упорная метеоаналитик Ирина, он оказывается в месте, где любая ошибка может стоить жизни.

Каждому из них предстоит пройти через свою «пустую зону» – внутреннюю и внешнюю.

Это история о тех, кто идёт в неизвестность, и о тех, кто остаётся, надеясь и веря.

В книге переплетаются суровая драма выживания и повседневная боль, научная точность и духовная мифология Севера. Шаманские видения и древние образы органично дополняют научную призму, превращая роман в размышление о связи человека и земли.

Пустая Зона

Глава 1

Телефон звонил долго и упорно.

Звонок был с городского номера, а значит что-то важное. Или неприятное. Павел Платов медлил, слушая, как ритмично вибрирует аппарат. За окном, от ветра хлопала пластиковая обшивка балкона, в кухне тикали дешёвые китайские часы. Всё раздражало. Всё мешало делать выбор.

Павел поднял трубку.

– Слушаю.

– Павел Андреевич, вечер добрый. Это Смирнов.

Платов закрыл глаза.

– Здравствуйте, Игорь Иванович.

– К тебе есть срочное дело.– Смирнов перешел сразу к делу.– Заполярье. Хребет, между двумя сейсмическими разломами. Строительство новой трассы, трубопровода и ЛЭП через тундру, подрядчики требуют повторные замеры, сверху давят. Вылет через восемь дней. Команду формируем. Ты старший.

– Игорь Иванович… У меня не самое лучшее время. Дома…

– Павел, ты нам нужен. Твой опыт, чуйка. Там не справится никто, кроме тебя. Маршрут сложный, карты старые, да и спутниковая съёмка неполная. Мы два года туда никого не посылали, сейчас нужно пройти, всё проверить.

Павел нахмурился.

– Ты единственный, кто может разобраться на месте. Бумаги оформим завтра, но по сути приказ.

Павел молчал.

– Ты же знаешь, как у нас. Без вариантов, – добавил Смирнов тише. – Соберись. Это работа.

В трубке послышались короткие гудки. Он даже не успел возразить и, честно говоря, не знал, хотел ли. Нет, он не боялся холода, тумана или одиночества в тайге, он боялся возвращаться туда, где его никто уже не ждал.

Павел сидел на кухне. Двухкомнатная уютная квартира на седьмом этаже панельного дома. Кухня была просторной для квартиры такого размера. Светлая мебель, ровные фасады без ручек, выдвижные ящики, которые плавно открывались от лёгкого нажатия. Стены в мягком сером оттенке, фартук из бежевой глянцевой плитки с тонкой затиркой. На подоконнике ютились два аккуратных керамических горшка: в одном цвели нежные фиалки, во втором стебель герани с ярко-алыми цветами, чуть наклонившийся к свету. В углу стеклянная банка с крупнолистовым чаем, а рядом кофемашина, которую они купили на первую годовщину.

У окна стоял большой белый холодильник с морозильной камерой внизу, она хотела именно такой. И единственный магнит из их поездки на море, сразу после свадьбы. Прошло уже тринадцать лет.

Павел откинулся на спинку и прикрыл глаза. Один магнит. Один отпуск за тринадцать лет. А теперь и этот магнит казался из другой жизни.

Он правда старался, но черт возьми, ничего не получалось и кажется уже было не склеить, то, что разбилось на мелкие осколки.

Из спальни доносился тихий шум, Марина включила телевизор. Они уже несколько месяцев жили как соседи, без ссор, но и без тепла. Даже слова, которыми они обменивались, напоминали короткие фразы на лестничной площадке. Молчание стало чем-то привычным.

Павел потёр лицо ладонями. Сказать ей, значит ускорить неизбежное, он знал, что она ждёт повода. Повода, чтобы наконец хлопнуть дверью, собрать вещи. И теперь он ей его даст.

Он встал, пошёл к холодильнику, открыл бутылку минеральной воды и сделал глоток. Посмотрел на закрытую дверь в спальню, за матовым стеклом угадывался ее силуэт, такая близкая и такая далёкая.

Экран телефона внезапно вспыхнул, пришло сообщение от диспетчера: «Бронь. Павел П. – Арктика. Восточный Хребет.»

Он задержал взгляд и перечитал ещё раз, но бронь не исчезала. Всё уже решено.

Марина сидела на диване, поджав под себя ноги. На ней был мягкий серый халат, каштановые волосы собраны в небрежный пучок. Телевизор в спальне замолчал, она выключила его, когда услышала, как Павел открывает дверь. Он заглянул в комнату, постоял в дверях.

– Ты не спишь? – спросил он.

Она не обернулась.

– А ты звонил маме? Там с лекарствами что-то…

– Нет. Но завтра позвоню.

– Завтра. – Голос её был спокойный, но с холодной усталостью. – Всё всегда «завтра», Паш.

Он тихо вошёл.

– Мне позвонили.

– Я слышала.

– Экспедиция в Арктику.

– Когда?

– Через восемь дней.

Наступила тишина. Марина всё ещё смотрела на выключенный телевизор. Снег лениво падал за стеклом, прилипал к балкону. Лёгкий треск батареи заполнил паузу.

– Ты поедешь? – спросила она наконец.

Он кивнул, хотя она не смотрела.

– Да. Это не просьба. Это приказ.

– Удобно. – Она хмыкнула. – Всегда можно сказать, что приказ. Что работа. Что выбора нет.

– Марин…

– Нет, не надо. – Она развернулась, наконец посмотрела на него. – Я не кричу, не устраиваю сцен. Просто… я устала. Я правда устала.

Павел опустил глаза. Он не знал, что сказать. Не знал или не имел права.

– Я не буду тебя ждать, Паш.

– Я знаю.

Она молча кивнула. Он хотел что-то добавить, что-то важное, окончательное, но слова застряли. Она отвернулась и включила телевизор. Павел постоял еще пару секунд и вышел, аккуратно прикрыв дверь.

Утро выдалось морозным. Павел проснулся рано, но Марины уже не было. На кухне витал аромат обжаренных кофейных зерен. Она всё же оставила ему кофе в старой металлической турке с отколотой ручкой. Турка досталась Марине от матери. Сама Марина не любила натуральный кофе, пила из кофемашины, но для Павла всегда варила в этой турке. Ставила на самый маленький огонь, не отходила, пока не поднимется пенка. Никогда не давала мыть её в посудомойке. Просто вытирала мягкой тряпкой и убирала на полку. Точно так же, как когда-то её мать.

Он налил себе чашку и присел на табурет. Молча пил, глядя в окно, где медленно светлело. У подъезда кто-то с трудом заводил машину. Визжал старый мотор, хлопала дверца, поднимались клубы пара.

Павел оделся и вышел. Морозный воздух хлестнул по лицу, вдох получился резким, как глоток ледяной воды.

Павел любил зиму. Не городскую, с обледеневшими лужами, чёрным снегом у обочин и натянутыми гирляндами на облезлых фасадах.

А ту, настоящую, из детства. Когда снег хрустит под сапогами, воздух звенит от мороза, и сосны стоят в инее, как сказочные стражи. Лес зимой был другим миром. Тихим, но полным звуков, которые мог услышать только тот, кто знал, как слушать: скрип деревьев на ветру, треск льда в ручье, далёкий крик сороки. Снег лежал ровным покрывалом на валежнике, на пнях и еловых лапах, точно сам лес уснул. Тогда в детстве все казалось простым и понятным. Был лес, были лыжи, он любил скользить вдоль замёрзшей речки, оставляя за собой узкую, аккуратную борозду. Не нужно было ни слов, ни объяснений, просто идти, пока не захочется вернуться.

А в городе зима раздражала. Повсюду слякоть, гудящие автобусы, скользкие тротуары, по которым люди сновали с приподнятыми плечами и опущенными головами, прячась от холода, от города и друг от друга.

Морозный ветер пробирался под воротник, заставлял спешить и зябко ёжиться. Павел вздохнул и поправил ворот куртки. Всё равно придётся идти.

На стекле его машины проступил тонкий узор инея. Пока он скреб лобовое стекло, в кармане тихо зажужжал телефон. Павел сунул руку в куртку, достал его. На экране светилось сообщение: «Пропуск готов. Смирнов ждёт. Захвати паспорт».

Офис института геологии располагался в старом кирпичном здании у набережной. Ещё советская постройка, с облупленными ступенями и табличкой, которую давно не обновляли. Павел вошёл внутрь, прошёл знакомый коридор, поздоровался с охранником.

В отделе было тихо. Зимние экспедиции нечастое дело, большинство специалистов сидели на проектах или в командировках. В приёмной никого не было. Павел постучал в дверь с надписью «Начальник отдела полевых работ».

– Заходи, – отозвался голос Смирнова.

Он вошёл. Смирнов сидел за заваленным бумагами столом, в шерстяном жилете и очках, которые всё время сползали на нос. Он поднял глаза:

– Ты быстро.

– Проснулся рано.

– Значит, готов.

Он достал папку, протянул Павлу.

– Паспорт, подписи, медсправка – всё по списку. Команду окончательно утвердим к концу недели. Снаряжение пойдёт вертолётом на базу за три дня до вас. Ты старший, всё как всегда. Справишься?

Павел неуверенно кивнул.

Смирнов глубоко вздохнул и опёрся локтем о стол:

– Слушай, дело серьёзное. Этот трубопровод ключевой проект. Но есть одна «пустая зона» , участок между двумя сейсмическими аномалиями. Там мало что известно, и именно туда отправляем вас. Нужно понять, что под землёй, насколько прочны породы, можно ли прокладывать трубу без риска. Без твоих данных, без точной геологии, стройка просто не начнётся. Государство и экологи уже наготове, будут смотреть под микроскопом каждую ошибку.

Павел опять кивнул, ощущая тяжесть ответственности.

Смирнов, видя его сомнения и переживания добавил:

– Всякое развитие требует жертв. Кто-то должен брать на себя этот груз. Твоя задача сделать так, чтобы их было как можно меньше и чтобы никто не пожалел.

– Я понял.– Павел секунду колебался.– Мне нужен Виталий Грачев.

– Нужен. Оформим.– Смирнов откинулся на спинку стула.– Паш, я в тебе не сомневался.

Павел в очередной раз кивнул.

Они ещё долго обсуждали детали маршрута, технику и связь. Потом Павел вышел на улицу, закурил и вдохнул морозный воздух. Он возвращается туда, где умеет быть собой.

Глава 2

Усть-Кара – небольшой посёлок в Ненецком автономном округе, на крайнем северо-востоке Европейской части России, в устье реки Кары. Он расположен на побережье Карского моря, рядом с границей между Европейской частью России и Западной Сибирью, там, где почти круглый год держатся морозы и лежит снег.

Небольшой, но важный для региона: это городок при аэродроме, точка пересадки для тех, кто направляется в отдалённые экспедиции в Тундру.

Усть-Кара, как бы, последний форпост перед огромной пустотой, куда часто прилетают исследовательские группы, чтобы затем вылететь на места буровых работ или в более дальние уголки Севера.

Усть-Кара – стратегически важный посёлок, восстановленный в начале 2010-х годов в рамках программы освоения Арктики и развития северных территорий.

Его возрождение было связано с активным строительством инфраструктуры: новых ГЭС, газопроводов, нефтяных станций и арктических портов.

Благодаря удобному расположению у реки Кары и недалеко от побережья Карского моря – Усть-Кара стала узловым перевалочным пунктом для геологоразведки, строительных и инженерных экспедиций, снабжения отдалённых баз.

Аэродром был отремонтирован и адаптирован для приёма вертолётов и грузовых самолётов.

Действует временная база спасателей, метеорологов и технических служб, а также несколько модульных общежитий и технический ангар.

Зимой, когда местность покрыта льдом, вертолёты часто становятся единственным доступным способом добраться до более удалённых объектов.

Связь здесь плохо работает, а отсутствие интернета частое явление. Телефоны ловят лишь через спутники, а в случае критической ситуаций вылетает вертолёт для экстренной эвакуации.

По весне и осени дороги и переправы превращаются в непроходимые топи, и лишь летом можно добраться по воде или зимой по льду.

Вечером перед вылетом, в Усть-Каре был особенно холодный ветер. Он задувал, заставляя снег метаться, как белые волны. Это был единственный день, когда экспедиция Павла могла отдохнуть перед тем, как отправится в путь.

Ирина, приехавшая сюда недавно, чувствовала себя немного потерянной среди старых, видавших виды зданий.

Она зашла в небольшую столовую, где собрались все участники экспедиции. Здесь пахло едой, дымом от печки и недавно выбеленными стенами. В углу стоял полуразвалившийся телевизор, из которого доносился слабый шёпот программы о том, как замерзают реки в Сибири. В воздухе витал запах свежесваренного кофе, что на севере редкая привилегия.

Павел сидел за одним из столов, притягивая к себе внимание. Не столько из-за своей внешности, сколько из-за уверенности, которая была в его позе.

На столе лежала развернутая топографическая карта: старая, с заломами и выцветшими линиями. Поверх неё карандаш, линейка и компас. Он уже давно не обращал внимания на людей, вокруг него была жизнь в бесконечном потоке экспедиций.

Ирина огляделась.

У противоположной стены, за столом сидел Виталий Грачёв, поджарый мужчина лет сорока, с короткой стрижкой и вечным выражением лёгкой иронии на лице. Он пил кофе из алюминиевой кружки и лениво наблюдал за происходящим.

О нём Ирина слышала ещё до приезда.

Техник-геофизик, правая рука Павла. Говорили, что умеет собрать рацию из деталей от бензопилы и кастрюли, если приспичит. Когда-то работал на нефтепромыслах, но после аварии ушёл. И теперь он не верит ни в систему, ни в удачу, только в инструменты и свои руки.

Чуть в стороне, в углу, шумно спорили двое связистов. Старший, Дмитрий Волков, седеющий, в свитере с растянутыми рукавами, по виду больше похож на библиотекаря, чем на полевика. Но стоило ему заговорить, и становилось понятно, перед тобой человек с армейской закалкой, он был тем, кто вечно бурчит, но первым протянет тебе запасные батарейки или подаст руку на склоне.

Рядом с ним сидел молодой парень – Артём Лосев, по-студенчески сутулый, с чистым лицом и запавшими глазами. Он оживлённо что-то обсуждал с Дмитрием, кивая и поправляя очки.

Он явно ещё не обжился, это чувствовалось в каждом движении: в том, как он неловко держал кружку, боясь пролить содержимое, как оглядывался по сторонам. В его жестах была лёгкая неуклюжесть человека, который больше привык к офисной работе за компьютером.

Но при всём этом в молодом лице, читалось то, что невозможно не заметить: живой, чистый интерес, даже восторг, как у первокурсника, впервые попавшего за пределы учебного маршрута. Глаза его горели от ожидания настоящего дела, которое он, вероятно, мечтал попробовать всю свою студенческую жизнь.

Артем обернулся и их глаза встретились. Ирина поспешно отвела взгляд, почувствовав, что смотрела на него дольше, чем следовало.

На мгновение она замешкалась, но быстро собралась с мыслями и, выпрямив спину, уверенно направилась к Павлу.

Заметив её, он едва кивнул в знак приветствия, но продолжил изучать карту.

– Я – Ирина, – сказала она наконец. – Звягина. Метеоаналитик. Раньше работала в Югорской лаборатории. Обрабатывала спутниковые данные, атмосферную динамику, аномалии, распределения по сезонам…

– Хм, – наконец Павел поднял взгляд. – Полевая практика была?

– Нет, – честно ответила она. – Только подготовка. Но всё основное я умею. Уровень ветров, давление, вероятность снежных завалов, состав слоёв, осадки по зонам риска…

– В теории много кто умеет, – сказал он. Голос был не злой, но сухой. – А в тундре важнее другое: как быстро ты замёрзнешь. Успеешь ли забраться в палатку в перчатках. Не потеряешь ли рацию, когда она выскользнет из обледенелых пальцев.

Ирина кивнула.

– Поняла. Я сюда не за романтикой приехала.

Павел продолжал смотреть на неё, отмечая, что не видит в ней никакой кокетливости и намеренной позы. Чувствовалась честность и это ему понравилось.

– Павел, – представился он наконец. —Геофизик.

– А ещё? – спросила она.

– Ещё умею не умирать в -40.

Он впервые чуть усмехнулся.

Ирина присела рядом, она немного волновалась, но не подавала виду. Аккуратно поставила локти на стол, обхватив ладонями тёплую кружку. Тепло помогало сосредоточиться. Её взгляд упал на карту.

– Вы не пользуетесь GPS? – спросила она.

– Пользуемся. Только он умирает при -30. А бумага не садится. – Павел слегка улыбнулся. – Карта старше всех нас вместе взятых, но ещё не подводила.

Она заметила на карте вдоль трещин, шли карандашные пометки. Кто-то отметил «опасный склон», «старая тропа», «выход к зимовью». Павел проследил за ее взглядом и пояснил:

– Её уже два раза переписывали по факту. Спутники не видят тех ям, где можно сгинуть с рюкзаком. А карандашом, потому что всё меняется. Лавина сошла – тропа ушла. Камень подмыло – сполз склон. —Он сделал паузу, взглянув в окно.—Здесь ничто не стабильно. Кроме холода.

– А мы точно туда, где -40?

– Утром там бывает и -50. Так что, почти курорт.

– О, ты уже знакомишься с нашим метеооружием? – сказал подошедший Виталий, обращаясь к Павлу. – Её прислали в группу вместо старого Петровича. У него давление, а у неё чутьё, говорят, как у настоящего барометра! Молодой специалист, в прогнозах почти не ошибается.– он подмигнул Ирине.

Ирина, как обычно, сохранила спокойное выражение лица. Она давно привыкла к таким репликам, немного снисходительным, немного хвалебным, как будто её успехи нечто удивительное для её возраста.

Она окончила университет с отличием, была лучшей на курсе. Ей легко давались и сухая математика, и работа с программами, но главное она всегда чувствовала ритм погоды.

Ещё в школе она тянулась к небу. Нет, не к романтике звезд, как многие ее сверстницы, а к облакам, к перепадам давления, к непредсказуемым фронтам. Любила, когда за окном гремело, и первой открывала ноутбук: сверяла прогнозы, сравнивала показания.

Мама только улыбалась, наблюдая, как дочь вечерами корпит над погодными сводками и метеокартами вместо сериалов. Никогда не мешала и не отговаривала:

– Если тебе это интересно, значит, правильно. Только иди до конца.

Так и пошло. Ирина с детства не боялась задач со звездочкой. Её не пугала сложность, наоборот, раззадоривала. Она не была выскочкой, не лезла вперёд ради похвалы, но хотела точно знать и понимать.

Преподаватели в университете сразу выделили её среди остальных, предлагали аспирантуру, научные стажировки, но она выбрала практику.

Работу в Югорской лаборатории она получила не по знакомству. Просто подала документы и прошла отбор. Конкурс был огромный, несколько десятков человек на место. Прошли только двое, и Ирина одна из них.

Поначалу, из-за возраста, ей не спешили доверять серьёзные задачи, давали второстепенные или просили «подстраховать» более опытных коллег.

Она работала в основном за компьютером, обрабатывая данные и составляя прогнозы. Ирина усердно старалась и показывала отличные результаты, её точность и внимание к деталям не вызывали сомнений. И вскоре она стала незаменимым сотрудником, на которого можно положиться.

Теперь же Ирина хотела применить знания не в теории, а прямо здесь и сейчас.

– Метеооружие, значит? Надеюсь, не срабатывает без команды. – Павел бросил быстрый взгляд на Ирину. – Хотя точные прогнозы нам сейчас важнее всего.

Ирина ответила ровным тоном:

– Только по делу. Пока осечек не было.

Она перевела взгляд на Виталия и добавила, уже мягче:

– Петрович – это, конечно, легенда. Но, надеюсь, я не подведу.

Виталий хмыкнул довольный, похоже, ему удалось немного разрядить обстановку между новенькой и старшим геофизиком.

– Вот это настрой! Так держать.

К столу неспешно подошёл Артём. Щеки покрылись лёгким румянцем, то ли от мороза, то ли от смущения. Артём держал в руках кружку, от неё шёл слабый пар. Он сделал глоток, чувствуя, как горячее прокатывается по горлу.

Выглядел он так, словно не был уверен, стоит ли вмешиваться.

Ирина, конечно, сразу бросилась ему в глаза. Не высокая, стройная, с аккуратными чертами лица, светлые волосы собраны в тугой хвост. С непривычной манерой держаться, она производила впечатление человека, знающего, чего хочет.

– Привет, – обратился он к Ирине, чуть замявшись. – я Артём. Лосев. Мы с Дмитрием за связь отвечаем… Ну, я больше учусь, если честно. Первый выезд.

Он чуть улыбнулся, взгляд у него был искренний, немного растерянный.

– Ты метеоаналитик? Здорово. Кажется тут редко встретишь кого-то с профильным образованием, в основном всё на интуиции, да на опыте.

Ирина взглянула на него с лёгкой улыбкой:

– Ну, это пока. А через пару недель и мы будем “на опыте”.

– Надеюсь, у нас будет повод обсудить это где-нибудь, где не минус сорок, – ляпнул Артём, и тут же поправился: – Я имею в виду, после экспедиции, может, в Москве… если ты из Москвы?

Ирина чуть удивлённо приподняла брови, но не почувствовала ни раздражения, ни насмешки. Напротив, её тронула эта неловкая, но искренняя попытка.

– Для начала надо вернуться, – ответила она с лёгкой иронией.

Павел сидел молча, склонившись над картой, но в уголках губ мелькнула едва заметная усмешка. Артём был молодой, дерзкий по-своему, но добрый. Ирина держалась уверенно, не красуясь и не сбивая тон.

Виталий поудобнее устроился на лавке и, прищурившись, посмотрел на Ирину:

– Ну что, Ир, волнуешься?

Она взглянула на него, обдумывая, стоит ли быть честной.

– Немного, – призналась. – Это же первый выезд. Было бы странно совсем не волноваться.

Виталий улыбнулся и продолжил расспрос:

– А скажи честно, холода боишься?

– Не боюсь. У меня бабушка в Сургуте живет. Я с ним знакома. Холод, он не враг, скорее испытание. Главное хорошенько подготовиться.

За окном загудело громче, порыв ветра ударил в стену здания, заставив стёкла задрожать.

В комнате повисло краткое молчание, будто все на секунду задумались, где они будут завтра в это же время.

Дмитрий подошёл к столу размеренно, чуть потирая руки. Он двигался с той неспешной уверенностью, что появляется у людей, повидавших немало.

– Новенькая, значит. Звягина?

– Да, – подтвердила Ирина.

– Волков Дмитрий. Связь. Иногда голова, когда все остальные без шапки.

– Значит, у нас появилась вторая надёжная голова, – сдержанно заметил Павел.

Ирина усмехнулась, чувствуя, как напряжение потихоньку уходит. Всё казалось немного странным и непривычным, эти люди давно знают друг друга, между ними витала своя слаженная динамика. Но не было ощущения отторжения, скорее наоборот, её присутствие приняли радушно, без лишней настороженности. Просто в группе стало на одного человека больше, и все уже начали это учитывать.

Павел откинулся назад, сцепив пальцы в замок за головой, оглядел всех:

– Ну вот и познакомились. Вылет завтра в 8:00. Спим в вещах. Продукты уже упаковали, приборы за мной.

– Поняла, – коротко ответила Ирина, кивнув.

–Принято, – подхватили Виталий и Дмитрий, сверяя между собой списки снаряжения.

Артём отошёл в угол, прижимая телефон к уху, боясь потерять хрупкий сигнал. Связь только что появилась, и он сразу набрал отца, хотел успеть сказать, что завтра они отправляются в путь. Он говорил тихо и сбивчиво, стараясь не привлекать лишнего внимания, но в голосе всё равно звучали тревога и неуверенность, которые трудно было скрыть.

– Завтра выходим, – быстро сказал он.

Артем переминался с ноги на ногу, сжимая свободную руку в кармане кофты.

– Меня назначили за связь… Это серьёзно, – добавил он чуть громче, надеясь, что отец услышит не только слова, но и то, что за ними.

– Просто… я хотел, чтоб ты знал, – Артём замялся. – Это важно для меня.

Он ещё несколько секунд держал телефон у уха, надеясь, что разговор не закончился. Потом медленно опустил руку и спрятал телефон в карман.

Снаружи снова завыло. За окном в темноте метались хлопья.

Павел вернулся к карте, но теперь иногда бросал взгляд на Ирину. Молодая, смышленая. Павел не любил делать выводы с ходу, особенно о людях. Но в Ирине ощущалась внутренняя дисциплина. Ни одной лишней фразы и попытки казаться кем-то, кем она не была.

Ирина ловила эти редкие взоры. Она не могла не признать, что ей это льстило. Она никогда не была обделена мужским вниманием, и даже, можно сказать, привыкла к нему, особо не обольщаясь и не обращая внимания. Но сейчас всё ощущалось иначе. Не как игра взглядов, к которым она давно научилась относиться с равнодушием. В этих коротких, почти незаметных мгновениях было что-то другое. Павел не просто смотрел, а что-то в ней отмечал, взвешивал, запоминал. Это сбивало с толку, пусть и совсем немного.

Ирина позволила себе тоже украдкой наблюдать за ним: как напрягается его лицо, когда он вникает в детали, как сдвигаются брови, как проступают вены на его руках. Он неохотно поддерживал разговоры, отвечал коротко и по делу, не перебивал, и почти не шутил. Казалось, он внутренне, неосознанно отстранялся от всех. И почему-то ей стало неловко, словно она разрешила себе лишнее.

Поздним вечером, когда столовая опустела, Павел и Виталий сидели молча за дальним столом, с кружками горячего чая. За окнами гулял ветер, глухо потрескивали стены. Свет люминесцентной лампы над ними мигал, будто тоже хотел уйти спать.

Павел смотрел на Виталия через пар над кружкой и чувствовал спокойствие. С этим человеком он прошёл всё: от летних болот Якутии до зимних перевалов в Верхоянье. Они без слов понимали друг друга и если что-то случится, Виталий не спросит, просто вытащит. Так было всегда. И потому он был здесь.

Павел знал, что мог бы доверить Виталию свою жизнь. Не просто знал, он проверил это и не один раз.

Они познакомились шестнадцать лет назад, на зимней трассе под Норильском. Тогда на них обрушилась лавина и именно Виталий, с обмороженными пальцами, вышел один за помощью, оставив Павла с пострадавшими. Вернулся через сутки. Без него бы не выбрались.

С тех пор были Колыма, Тайга, Верхоянский хребет, несколько маршрутов по хребтам Станового нагорья. Разные группы, разные задачи, но всегда вместе.

Виталий заметил взгляд Павла.

– Тебя что-то тревожит? Марина?

– Кажется все. Уже окончательно.– Павел поставил кружку на стол и отвёл взгляд.

Виталий кивнул, не сразу отвечая. Потянулся за термосом, плеснул себе чаю, медленно размешал ложкой.

– Ты знал, что к этому идёт, – сказал он спокойно.

– Я тянул. – пальцы Павла сжались чуть сильнее.– Думал вдруг ещё можно спасти. Сам незнаю. Я люблю ее. Но только здесь я чувствую, что живу.

Виталий покачал головой, но не спорил.

– Главное, чтобы не затянуло тебя в эту “жизнь” с головой, Паш.

– Поздно, – усмехнулся Павел. – Уже утонул.

– Мы и не из такого болота выбирались, брат, – сказал Виталий, положив руку ему на плечо.

– Ты уверен, что тебе это сейчас надо? – спросил Виталий после паузы. – Такая нагрузка и ответственность. Ты выжат, Паш. Я это вижу.

– Тундра, тайга… Они живые, знаешь? Смотрят молча, но не равнодушно. Ты идёшь и они решают: принять тебя или нет. И если примут, то что-то внутри становится ясным. Мне нужна ясность, старик. Я задыхаюсь в городе.

– Звучит как диагноз, Паша.

Павел искренне рассмеялся.

– Упрямый ты. Всегда был. – Виталий хмыкнул. – Но я с тобой. Ты это тоже знаешь.

Виталий смотрел на Павла, на старого друга, которого давно знал, но всё равно не до конца понимал. В нём всегда было что-то труднопроницаемое, будто внутри у Павла отдельная тундра, со своей погодой и рельефом. Будто он искал в этих походах не месторождения, а себя.

Когда-то и Виталий верил, что делает важное дело. Работал на нефтепромыслах, буровые, смены по месяцам. Казалось, что он винтик в огромной, нужной системе. Пока однажды всё не пошло не так. Когда взорвался узел на скважине, а начальство потом списало всё на “человеческий фактор”. Чей именно фактор не уточнили. Один парень тогда погиб, другого Виталий вытащил. Потом были допросы, комиссии. Винят не винных, оправдывают халтуру.

И тогда он ушёл. Просто встал и ушёл, не взяв последнюю вахтовую премию.

Продал машину, купил снаряжение, устроился техником в геологоразведку. И встретил Павла. Уже на первой экспедиции понял, этот человек не просто ходит по маршрутам. Он в них живёт. И тянет за собой других.

С тех пор прошли вместе десятки маршрутов. Молчали, смеялись, вытаскивали друг друга из трещин и пурги. Вместе, без лишних слов, делали своё дело.

Но теперь… Виталий чувствовал, как внутри у него скапливается усталость. Хватит. Он больше не хотел бегать, решать, вытаскивать всех и вся из бед. Хотел тишины.

Мечта была простая, почти наивная. Дом. Небольшой, но свой, с крыльцом, где можно сесть утром с чашкой чая. Он купил его под Колычёво, в стороне от трассы, недалеко от старой, почти вымершей деревни, где когда-то родилась его бабушка.

Дом достался старый, но с крепким каркасом. За одно лето Виталий полностью перекрыл крышу, обновил проводку, утеплил стены и перестелил полы. Заменил окна, обшил веранду, а рядом с домом достроил просторную деревянную беседку, с навесом от дождя, скамейками и большим столом. Во дворе разбил грядки: помидоры, огурцы, кабачки, клубника по забору. Сперва ругался, что не умеет, потом увлёкся.

Жена сначала отнеслась скептически. «Ты, и сидеть на месте?» – улыбалась. Но прошло лето, потом зима, и он не сбежал. Удивительно, но ему и правда стало хорошо. Земля была тяжёлая, местами глинистая, прилипала к лопате, требовала терпения. Но стоило пройтись по утренним грядкам, когда всё блестит от росы, как в груди появлялось лёгкое умиротворение, которое не спешило уходить.

По выходным собирались за большим деревянным столом в беседке. Приезжала дочь с мужем, иногда друзья, соседи. Жарили шашлыки, пили чай с вареньем, которое сам варил из клубники.

Вот она, настоящая тишина. Добрая. Живая. А не эта, ледяная, смотрящая в спину.

Он взглянул на Павла. Тот сидел спокойно и молча смотрел в окно.

– Паш, это мой последний маршрут. Я ухожу, – сказал Виталий и выжидающе посмотрел на Павла.

– Давно решил? – спросил он, не отрывая взгляда от окна.

– Давно. Просто ждал момента. Хотел завершить без недомолвок, без спешки. Как полагается.

Павел кивнул.

– Как дом купил под Москвой, – продолжил Виталий, – тишина, огород, печка. Лена счастлива. А я… я тоже. Впервые за много лет просыпаюсь без тревоги. Хочу сохранить это.

– Сохрани, – тихо сказал Павел. – Ты заслужил.

– А ты?

Виталий внимательно посмотрел на него. Павел молчал.

– Только не растворяйся, Паш. Это ведь не жизнь. Это бег какой-то.

Павел поднял взгляд и чуть кивнул. Они оба знали, что это правда.

– А помнишь, как ты в тайге сапог потерял, и весь день шёл с пакетом на ноге?– вдруг сказал Виталий, усмехнувшись.

– Помню, как не помнить.—Павел хмыкнул.– Там мост смыло и мы с тобой сутки вдоль реки топали, пока не нашли брод.

– И мешки были мокрые и комары размером с вертолёт, – добавил улыбающийся Виталий.—А потом ночью костёр не горел, всё было сырое, и ты сказал: «Да не переживай, и без костра ни один медведь к нам не подойдёт. Им тут самим страшно».

– Ну, не подошёл же, – развёл руками Павел.

– Мы тогда вымотались до предела. А утром такой туман встал – как молоко.

– А потом вышли и солнце, и поляна с черникой.—мечтательно произнес Павел

– Сколько лет назад это было? – спросил Виталий.

– Восемь? Девять? – пожал плечами Павел. – Всё равно как вчера.

Они ещё немного посидели вспоминая все прошлые маршруты, ночёвки в снегу и туман над перевалами, в который уходили, не зная, что там впереди. Они были удивительным тандемом: Виталий, душа компании, неисправимый весельчак, обожающий рассказывать байки и старые анекдоты, и сдержанный Павел – замкнутый, старавшийся при любой возможности уединиться, уйти в работу или просто в себя. Их характеры были разными, почти противоположными, но именно это и делало их связку такой крепкой: они не мешали друг другу, не спорили, просто каждый занимал своё место, интуитивно подстраиваясь под другого.

Группа разошлась по своим комнатам. Они разместились в одном из модульных общежитий. Невысокое, но тёплое здание, недавно отремонтированное. Здесь всё было просто, но аккуратно: стандартные койки, чистое постельное бельё, рабочее отопление, горячая вода —вторая роскошь после кофе по меркам Севера.

Виталий, Артем и Волков заняли трёхместную комнату с двумя окнами и столом у батареи. Виталий уже развалился на своей койке, листал на планшете техпаспорт приборов.

Волков медленно наливал в термокружку крепкий чай, с терпким привкусом хвои и лёгкой табачной горечью.

А молодой техник, которого Волков «взял под крыло», пытался разобраться с рацией. Он сидел на своей койке, окружённый проводами и инструкциями, и с сосредоточенным видом настраивал оборудование.

Павел устроился в маленькой соседней комнате. Кинув рюкзак на пол, он накинул куртку и вышел на улицу.

Снаружи мороз окреп.

Свет ламп над входом рассеивал тьму только на несколько шагов. За домами темнота, бескрайняя равнина, ангар и далекие огоньки над посадочной площадкой.

Он достал сигарету и закурил. Мороз обжигал лицо, но в этом был особый, знакомый комфорт.

Он стоял молча, всматриваясь в темноту.

Москва осталась далеко, такая давящая, громоздкая и чужая.

Павел не любил этот город: слишком тесно, слишком много людей и слишком мало неба.

Хотя и другие города он тоже не любил, возможно он просто не мог жить среди стен. Ему нужно было пространство.

Города забирали это. Стены давили. Разговоры казались не о том. В Москве он всегда чувствовал себя не на своём месте, будто играет чужую роль.

Но там осталась Марина.

Сердце ныло от этой мысли. И даже не потому, что он скучал, нет. Скорее потому, что всё чаще ловил себя на ощущении вины.

Он уезжает снова. Снова сбегает.

А она…

Она любит Москву. Это её стихия: шум города, уют квартиры, вечерние кафе. И, конечно, её работа в редакции.

Всю жизнь Марина относилась к природе с холодком. Нет, она ее не презирала, но не понимала, зачем палатка, если есть тёплая постель. Ему нравилась в ней её ирония, её городская лёгкость.

А теперь, кажется, что они из разных миров. Но где его мир? Мир Павла? Он не знал. Он потерялся в этом вопросе, как в тумане.

Он часто думал, может, он и правда не для семейной жизни.

Не для нормальности.

Виталий смог найти своё: построил дом, пустил корни, полюбил землю.

Он сделал уверенный, спокойный выбор. И Павел уважал его за это. Даже немного завидовал той внутренней ясности, с которой Виталий всё принял.

А Павел всё ещё на тропе.

Но он не был уверен, что делает то, что правильно. Он говорил себе, что без этого нельзя. Что кто-то должен. Прогресс не стоит на месте, жизнь меняется, города растут, леса уходят в сторону. Но это съедало его изнутри.

Он втянул морозный воздух. Здесь, в этом сухом, звенящем просторе, ему было легче дышать. Но эта лёгкость не делала всё понятнее, скорее наоборот.

Павел знал: после этой экспедиции всё изменится. В нём, в Марине, в их жизни, он не знал, что именно, но чувствовал, как всё внутри уже сдвигается с места.

Он так и стоял, глядя на чернильное небо, когда заметил движение у склада. Чей-то фонарик мягко светил красным пятном на снегу. Фигура в пуховике, капюшон сбит. Ирина. На шее у нее висел планшет,а в руках портативный метеоприбор.

Павел подошёл ближе.

– Ты чего тут, метеооружие? – негромко спросил он. – Скоро полночь.

– Проверяю сенсоры, – ответила она, не сразу отрываясь от экрана. – Датчик влажности плавает, хотела убедиться, что всё в порядке. И… – она чуть помедлила – …не могу уснуть. Нервы, видимо.

Павел кивнул, затянулся.

– Обычно в первый раз так и бывает. Новая группа, незнакомое место. Мозг думает, будто тебя завтра бросят в снег и забудут.

– А бросят? – спросила она с лёгкой улыбкой, но без легкомыслия.

– Если будешь тормозить не бросим, но материться будем долго.

Она тихо рассмеялась.

– Я думала, будет страшнее.

– Будет. – Он глубоко вдохнул мороз.– Когда пойдёшь первой по насту и будешь чувствовать, как он подламывается. И когда рация замолчит, и ты не поймёшь, это батарея села или ты один в радиусе ста километров.

Ирина помолчала.

– Мне правда немного тревожно, – сказала она наконец. – Не паника. Просто странное чувство, как будто всё в жизни до этого было подготовкой. А теперь настоящее.

Павел выдохнул дым, глядя в даль.

– Умная тревога, она не враг. Она держит тебя в тонусе. Главное, не дать ей забрать дыхание. Если ты встал утром, проверил снаряжение и пошел, значит, справишься. Не сразу, но справишься.

– А если нет?

– Тогда рядом буду я. И ещё трое.

Она посмотрела на него. На фоне фонарного света его лицо было сосредоточенным и серьёзным. Жёсткая линия подбородка, прямой нос, в уголках глаз лёгкие морщины, не от смеха, а от постоянного прищура на ветру. Лицо не грубое, но сдержанное, закрытое, такое, на котором трудно прочитать эмоции. Он был как сама северная тайга: немногословен, строг, и в нём угадывалась какая-то устойчивая внутренняя сила, которую невозможно подделать.

Павел Платов для нее был загадкой. Геофизик, ходит в полевые с начала двухтысячных, из тех, кто берёт на себя самые сложные участки.

Про него ходили противоречивые истории. Что однажды вытаскивал напарника из трещины на верёвке, другой раз шёл трое суток один до станции, когда вертолёт не мог их найти в глухой тайге.

И когда выпал шанс попасть именно в его группу, она не колебалась.

Сейчас он казался почти скульптурой. Не из камня, а словно вылепленной из чистой воли.

Ветер трепал его капюшон, снежинки таяли на лице, но он не замечал этого. Просто стоял и смотрел в темноту, откуда завтра начнётся путь.

Ирина вдруг ощутила странное: с одной стороны лёгкую тревогу, а с другой неожиданное спокойствие. С такими, как он, неуютно, но надёжно.

– Спасибо.—сказала она не громко, почти шепотом.

– Спокойной ночи, – ответил Павел, бросив окурок в снег.

Она вернулась к зданию, держа в руках планшет и сложенные приборы. Шла уверенно, со спокойным достоинством, будто это место принадлежало ей по праву.

Павел ещё немного постоял, слушая, как за ангаром стонет ветер, потом повернулся и пошёл обратно в общежитие.

Глава 3

Облокотившись двумя руками о стиральную машинку, Марина не моргая смотрела на небольшой продолговатый белый предмет.

Тест показывал две полоски.

Слёзы текли по щекам, смывая лёгкий макияж, чёткие линии туши расплывались, как и вся её уверенность в завтрашнем дне.

Марина села на край ванны, всё ещё не осознавая. Ком в горле не давал дышать.

Она со вчерашнего дня взяла отгул на работе – в местном новостном издании.

Начальник Аркадий Гельман, ее однокурсник и давний друг, относился к ней по отечески бережно и последний месяц ее жалел, выглядела она не важно.

Месяц и правда выдался тяжелым и еще это странное, тянущее усталое состояние, из-за которого она по утрам едва могла встать с постели. Тогда она списывала всё на стресс, недосып и нервотрёпку.

А теперь всё стало на свои места. Ответ лежал прямо перед ней, в виде двух чётких полосок.

Марина провела рукой по лицу, размазывая тушь, но не обращая внимания. Пол под ногами холодил босые ступни и не давал забыться.

Она глубоко вдохнула и уставилась в белую стену напротив.

В глаза бросился едва заметный тонкий шов между плитками.

Раньше она его не замечала.

Как и многое другое: потрескавшийся угол кафеля, ржавый ободок вокруг крана, пыль под полочкой с косметикой, которой давно не пользовалась. Всё это прежде терялось в привычном фоне, а теперь каждый из этих мелких изъянов будто выдвинулся на первый план, цепляя взгляд.

Она потянулась было включить воду, просто чтобы услышать звук, любой звук, который заглушит тишину, но передумала.

Замерла, так и не дотянувшись до крана.

Марина не понимала, как быть дальше. С Павлом они давно стали как чужие.

Это не случилось внезапно. Нет.

Это было как медленный отлив: сначала вода обнимает ноги, потом касается только лодыжек, и наконец уходит за горизонт, не оставляя следов.

Разговоры сводились к минимуму, взгляды скользили мимо, как будто избегали встречи.

Но океан Павла, пожалуй, никогда и не накрывал её с головой. Она просто долго делала вид, что в нём можно плавать.

Он не был нежным и романтичным, не любил лишних прикосновений, объятий без повода, не целовал в волосы, как это делают в кино.

Она долго пыталась убедить себя, что у каждого свой язык любви.

Павел заботился по-своему: приносил кофе, когда она подолгу работала за ноутбуком, чинил ей розетку, укрывал пледом, если она задремала на диване.

Но чем дальше, тем реже всё это происходило.

Словно он начал уходить внутрь себя, слой за слоем, становясь всё менее доступным.

Иногда она ловила себя на том, что говорит в пустоту.

Рассказывала ему о своих сомнениях, о тревоге, о том, как вдруг почувствовала себя уставшей, словно перегорела внутри.

А он только кивал, не задавая ни одного вопроса. Глаза у него в такие моменты были отстранённые, уставшие. Он точно ждал, когда это всё закончится.

«Ты слышишь меня вообще?» – однажды спросила она.

Он поднял глаза и растерянно ответил:

– В смысле? Конечно. Я просто задумался.

Он никогда не интересовался её работой, даже скорее сторонился, боясь прикоснуться к той части её мира, где не было места для него.

Марина же всегда его понимала, знала, что он не терпит шумихи, внимания и людных мест.

А она была репортёром. И любила свою работу.

Её жизнь состояла из голосов, новостей, встреч, вокруг нее всегда было много лиц и чужих эмоций.

Павел знал, что это важно для неё, но держался подальше. И Марина уважала его выбор. Не звала его с собой, не зачитывала тексты над которыми трудилась и не обременяла лишними подробностями.

Её много раз просили:

«Марина, ну поговори с ним, пусть даст интервью, это же интересно, таких геологов единицы!»

Она только улыбалась и отвечала:

«Он не публичный человек. Да и некогда ему».

Она берегла Павла. Старалась не трогать его там, где ему было неуютно.

Слишком часто ставила его покой выше своей открытости.

И сама не заметила, как начала жить на два разных голоса: громкий внешний и тихий домашний, где слова становились всё короче и беззвучней.

Так, почти незаметно, они и отдалились, шаг за шагом отошли каждый в свою сторону

Но около двух месяцев назад она дала слабину. Он был рядом, такой родной и теплый, а она так устала… Воспоминания нахлынули с новой силой.

Его рука коснулась её плеча, будто случайно, и этого хватило.

Она тонула в этом прикосновении, как в спасательном круге. И когда он поцеловал её, она не отстранилась.

Всё было как раньше, до обид, до раздражения, до взаимного равнодушия. Ночь пролетела как в полусне.

Собрав последние силы, Марина направилась в спальню и рухнула на кровать. Потолок расплывался перед глазами, словно над ней нависло нечто тяжёлое и бесформенное.

Она лежала, не двигаясь, вжимаясь всем телом в мягкий плед. Ткань тянулась за кожей и слегка покалывала.

Стук сердца отдавался в ушах, а в голове снова и снова всплывали его руки, его голос, тепло его тела.

Всё то, что она так старалась забыть.

Она так и лежала, прислушиваясь к ритму своего пульса, и с пугающей ясностью осознавала, что настоящей близости между ними никогда и не было.

В ней жила эта догадка уже давно, но она боялась её до конца сформулировать, понимая, что признание в этом окончательно лишит их даже того, что ещё можно спасти.

Когда они только познакомились, он казался ей человеком с каким-то внутренним светом.

Он рассказывал о тайге, о дальних походах, о природе, как о чем-то сакральном.

И она влюбилась.

В его голос. В то, как он смотрел вдаль, будто видел больше, чем другие.

Она думала, что за его молчанием скрывается глубина, которую можно понять, если быть терпеливой.

Но молчание не открывалось. Он не пускал её туда.

Ни после экспедиций, ни после трагедии. Даже когда она потеряла ребёнка. Даже тогда.

– Ты всё носишь в себе, – как-то сказала она ему. – Ты мог бы хоть раз рассказать, что с тобой. Что внутри.

– Это ничего не изменит.—Коротко ответил Павел.

Тогда и она замолчала.

Начала уносить всё в себя: обиду, одиночество, тревоги. Они стали жить рядом, как два невидимых человека, каждый в своём мире.

Резкий звонок телефона вернул ее в реальность и заставил приподнять свинцовое тело.

– Да.– еле слышно выдавила она, кашлянула и сказала чуть громче – Слушаю.

В трубке прозвучал хорошо знакомый, нарочито веселый голос:

– Мариш, если ты надумала отоспаться, я не против, но знай тут все без тебя разваливается, а я без тебя совсем пропаду!

– Аркаш, я приболела, прости. Я возьму отгул на неделю. – Ей безумно хотелось поскорее отключить телефон.

– Что-то серьезное? Может что-то привезти? Лекарства, перекусить? – С явной тревогой проговорил Аркадий.

– Нет, нет, ничего не надо, Аркаш. Мне просто надо отлежаться.

Марина отключила телефон и долго смотрела на тёмный экран.

Аркадий был хорошим и добрым, они дружили с самого первого курса. Она и не помнила уже себя, без его присутствия в своей жизни. Иногда казалось, что он всегда был рядом тихим фоном.

На первом курсе он пытался за ней ухаживать, но Марине была важна учеба. Институт она закончила с красным дипломом, а Аркадий был веселым и не достаточно серьезным, как считала тогда Марина. Потом появился Павел.

В комнате стояла тишина, только на кухне негромко капала вода.

Он так и не починил кран.

Обещал ещё летом.

Тогда это казалось мелочью. Сейчас же, раздражало до дрожи. Как и всё, что осталось недосказанным и незавершённым.

Кап.

Марина зажмурилась. Хотелось покоя, но именно этот звук пробирался под кожу, в самую середину.

Она встала, накинула тёплый кардиган, прошла на кухню и налила себе полстакана воды. Сделала глоток, но не почувствовала вкуса.

Пресно. Пусто. Так же, как и их семейная жизнь.

Марина открыла балкон и в лицо дохнул прохладный, влажный воздух.

Где-то за домами шумела дорога, но здесь, на седьмом этаже, всё казалось очень далёким.

Марина облокотилась о перила и закрыла глаза. Она стояла так несколько минут, не думая ни о чём, просто дыша, позволяя себе ничего не чувствовать, но память оживала, медленно заполняя каждый уголок души.

Павел появился в ее жизни, когда она уже закончила институт и только начинала работать в редакции научно-популярного журнала.

Ей поручили взять интервью у молодого, но подающего надежды геолога, только что вернувшегося с труднодоступного маршрута. Павел Платов – о нём в отделе говорили с уважением, хотя сам он редко появлялся в прессе.

Он пришёл в редакцию чуть позже назначенного времени, в вязаном свитере и с небрежно закинутым через плечо рюкзаком. Сел напротив, поставив на стол термос и предложил чаю, прежде чем она успела задать хоть один вопрос.

– Извините, город после полевых, это всегда отдельная экспедиция, – с лёгкой улыбкой сказал он.

Марина включила диктофон, но почти сразу поняла: стандартные вопросы про породы и изотопы здесь не подойдут. Павел говорил не о цифрах, а о земле, как о живом существе. Про трещины в скальной породе, как про раны, про слоистость, как про память, а про маршруты, как про судьбу.

Она слушала, забыв про шпаргалку с вопросами. Он был не просто увлечён, он жил этим. И в какой-то момент она поймала себя на том, что хочет услышать не ответы, а просто его голос.

После интервью он проводил её до остановки. Был поздний вечер, фонари светили тускло, и Марине казалось, что город стал чуть менее реальным, чем разговор за тем столом.

Павел немного неловко спросил, читает ли она что-то, кроме научных статей, а потом вдруг попросил ее номер.

Марина стояла на балконе, прижавшись к холодным перилам, и не замечала, как ветер пронизывает её насквозь. Очнувшись, она вздрогнула, обхватила себя руками и поспешно вернулась в квартиру. Дверь балкона захлопнулась с глухим щелчком.

Марина плотнее закуталась в кардиган, прижав полы к животу, словно пытаясь защитить от холода. Она прошла в комнату, легла на край кровати и натянула на себя плед, но тепло никак не приходило. Холод упорно цеплялся за кожу, не желая отпускать.

Будущее туманилось, а в сердце таилась неуверенность, нужно ли ему всё это, или, наоборот, такой шаг лишь ускорит их разрыв.

Но в одном она была уверенна: он не изменится.

Она закрыла глаза, глубоко вздохнула и наконец дала себе право расслабиться. Тело медленно согрелось, напряжение спало, и усталость накрыла её мягкой волной.

В этой неопределённости вдруг возникла крохотная, почти неощутимая точка покоя.

Она уже ощущала такое, сидя на берегу, уткнувшись в его плечо, глядя, как закат окрашивает воду в медные тона.

Это были их самые счастливые дни.

Или только её.

Теперь она не была уверена, делили ли они это чувство вдвоём.

Они тогда смеялись много и легко, держались за руки, забыв обо всём, что было в Москве.

Тёплый ветер гулял по пляжу, развевая ее тёмно-коричневые, слегка волнистые волосы. Они прилипали к лицу, щекотали шею, и она каждый раз смеялась, удерживая на голове широкополую шляпку, которая всё равно норовила улететь.

Павел дразнил её, ловил шляпу на лету, прижимал к груди и не спеша возвращал, легонько касаясь её руки, задерживаясь на пальцах.

Эти прикосновения были мимолётными и почти случайными. Но она ловила каждое. Хранила их, как знаки чего-то большего.

Солнце пекло, солёные брызги играли на коже, оставляя липкую прохладу. Море было бирюзовым, бескрайним, звенящим от криков чаек и ритмичного шороха волн. Они шли по мокрому песку босиком, оставляя за собой цепочку следов, которую моментально смывало, как будто море не хотело, чтобы о них кто-то знал.

Именно тогда, под шорох волн и запах нагретого солнцем тела, она впервые заговорила о ребёнке. Не было ни страха, ни сомнений.

Просто хотела быть настоящей, полной семьёй. Он не возражал. Улыбнулся, сказал: «Почему бы и нет».

Сказал, что любит её. И этого было вполне достаточно.

Но год за годом ничего не получалось. Сначала просто не выходило.

Потом анализы, врачи… Павел всё чаще уезжал: экспедиции, поля, долгие месяцы в отрыве от дома.

Она пыталась быть терпеливой, но одиночество точило медленно и верно. Возвращения были как глотки воздуха, но хватало ненадолго.

А потом…

Сибирский хребет. Экспедиция в тайгу.

Павел ушёл как обычно, с рюкзаком за спиной, коротким поцелуем в висок и привычной фразой “до связи, как только смогу.”

Только на этот раз связи не было.

Две недели – чёрная дыра в жизни Марины.

Сначала тревога, потом нарастала паника. Новости молчали, спутниковый телефон не отвечал.

Она не ела, не спала, металась между окнами, проверяла сообщения, звонила в службу координаторов, как будто могла пробить стену из гор и тайги.

И однажды утром всё началось. Резкая боль, скорая. Врачи сказали, что это “часто бывает на ранних сроках”, говорили спокойно, по протоколу, но её мир в этот момент оборвался. Она осталась одна. Пустая.

Павел вернулся спустя три дня после трагедии.

Измученный, заросший, осунувшийся, с другим взглядом, как будто в той тайге он умер и вернулся кем-то другим.

Он сразу понял.

Даже без слов.

Марина только посмотрела на него и он всё прочёл в её глазах.

На время это их сблизило. Боль утраты стала общей, и в груди у каждого появился один и тот же невидимый шрам.

Но время шло.

Боль, хоть и не исчезла, но стала тише, отступила в глубину. А когда она утихла, оказалось, что за ней скрывалась трещина и с каждым годом она становилась всё шире.

Павел снова уезжал в экспедиции, всё дольше и дальше.

Марина погружалась в работу, в бесконечные дела. На работе она нашла покой, Аркадий Гельман старался изо всех сил ее отвлечь. Во многом благодаря его поддержки и шуточкам, она не сошла с ума.

И хоть они с Павлом всё ещё были вместе, пропасть между ними росла, без скандалов и ссор.

Глава 4

Арктика. Площадка высадки.

Вертолёт завис над белым полем, с трудом удерживаясь на месте. Мощные потоки воздуха рвали снег с поверхности и швыряли его в лица. Лопасти яростно ревели.

Павел прищурился, едва разглядев заснеженное плато под собой.

Он крепче сжал ремень рюкзака.

Павел давно не был в тундре.

В последний раз, когда он был здесь, стояла весна.

Тогда все казалось мягче и дружелюбнее. Снег ещё лежал, но уже подтаявший, со следами птиц и первых капель с веток.

Днём солнце пригревало по-весеннему, и над мхом, торчащим из подтаявших ложбин, вились ленивые струйки пара.

Даже ветер казался не злым, а скорее уставшим, потерявшим силы вместе с убывающим сезоном.

Тогда он шёл налегке, без лишнего напряжения в плечах.

Сейчас же все иначе. Ни запахов, ни звуков.

Ветер, который будто сдирает кожу, воздух, от которого щиплет лёгкие, и этот острый, бескрайний белый свет.

Он ощутил, как напряглась спина под рюкзаком, как пальцы нащупали лямку, проверяя всё ли на месте.

Сейчас был груз не только за плечами.

С ним в команде были новички. И он переживал за них больше, чем за себя. Зима в тундре не весёлый пикник. Здесь ошибаются один раз.

Павел обернулся, взглянул на Виталия. Тот стоял за его спиной, укутанный в амуницию, готовый к прыжку.

Виталий улыбнулся сквозь шарф и коротко кивнул: мол, пошли, чего медлишь. Такой же, каким был всегда. Столько лет плечом к плечу.

С ним всё было проще, даже когда было тяжело.

Павел хотел сказать ему что-то. Может быть – «спасибо».

Или просто – «рад, что ты был со мной все эти годы».

Он обязан это сказать сейчас, в их последней совместной экспедиции.

Потому что такие слова нельзя держать в себе. Потому что Виталий тот самый человек, возможно единственный, с которым Павлу было легко.

Он ещё подберёт момент и скажет.

Павел прыгнул первым. Под ногами скрипнул наст. Он чуть пригнулся, поймал равновесие. Ветер рванул и дыхание вырвалось с паром.

Один за другим выпрыгнули остальные.

Винтокрылая машина рыкнула на прощание и пошла в разворот, поднимая бурю снега. Через минуту звук стих.

Они остались один на один с мёрзлой пустотой тундры.

Без людей, без дорог, только координаты и карта.

– Добро пожаловать, – пробормотал Павел. – Пункт А-12. Хребет Восточный.

Он оглянулся. Перед ними тянулась бескрайняя белая равнина. Вдалеке виднелись чернеющие пятна скал.

Пейзаж дышал холодом и безмолвием.

Ирина, натягивая капюшон, спросила:

– Мы точно не ошиблись координатами? Здесь пусто.

– Именно поэтому нас сюда и отправили, – ответил Павел. – Эта точка – «пустая зона» между двумя сейсмическими аномалиями. Нужно понять, что под ней.

На полевой базе их уже ждали три снегохода «Буран», они притащили выгруженный с вертолета бензин в канистрах и зимнюю буровую установку.

Павел проверил инвентарь сразу после высадки: всё было на месте, промёрзшее, но целое.

Им нужно было двигаться к первому лагерю, три километра вдоль скал. Там стоял заброшенный зимовочный домик советской геологоразведки. По данным, никто в нём не останавливался уже лет двадцать.

Виталий взглянул на небо. Оно было темно-серым, тяжелым, как свинец.

– Нам бы успеть до темноты.

Они тронулись сразу, как только погрузили снаряжение. Снегоходы вгрызались в наст, роняя за собой клубы рыхлого снега.

Один «Буран» вёл Павел, за ним прицеп с инструментами, бензином и буром. Второй, под управлением Дмитрия, шёл следом. С ним рядом сидел Артем и часть рюкзаков, связанных ремнями.

Ирина сидела позади Виталия, который управлял третьим снегоходом.

Она держалась за металлическую дугу, в лицо бил ветер, несмотря на очки и маску.

Всё вокруг было почти монохромным: серое небо, белый снег, тусклые скалы на горизонте. Она чувствовала, как холод проникает сквозь одежду, как начинает нудно ныть спина, от тряски и напряжения. Но внутри было странное ощущение правильности.

Она там, где должна быть.

Павел вырвался вперёд, предупреждая остальных об опасных участках.

Он повёл снегоход в обход небольшой осыпи, сбоку казалось безопаснее. Но под ровной снежной поверхностью оказался ломкий наст. Передняя лыжа внезапно провалилась, и машина резко встала, зарывшись по гусеницу.

Павел выругался сквозь стиснутые зубы, заглушил мотор и спрыгнул, утопая в снегу по колено.

– Лёд тонкий под насыпью, – прокричал он, – дальше нельзя!

Виталий, не теряя ни минуты, быстро развернул снегоход, оставив Ирину на ровной площадке, и подъехал ближе, по дуге. Он снял перчатку, нащупал трос и начал разматывать лебёдку. Не смотря на мороз, он двигался быстро, уверенно.

– Зацепи за дугу у основания! – крикнул Павел, откапывая лыжу сапогом.

Они молча работали вдвоём, как много раз до этого. Виталий натянул трос, дал сигнал, и Павел завёл мотор. Гусеница заскрипела, натужно вращаясь. Снегоход дёрнулся несколько раз и вышел из ловушки, вырывая из снега комья и клоки наледи.

– Паш! Всё нормально? – донёсся голос Дмитрия сзади.

Он остановил свой снегоход чуть поодаль, приподнялся, вглядываясь сквозь морозный воздух.

– Всё под контролем! – крикнул Виталий в ответ, – Справимся сами!

Павел махнул рукой, подавая знак, что всё хорошо.

– Ирина, ты в порядке? – Артём подбежал к ней, спрыгнув с «Бурана» почти на ходу.

– Да… я в полном порядке. – Ирина подняла глаза, стараясь улыбнуться.

Артём кивнул, и, не раздумывая, аккуратно поправил капюшон на её голове, заглянув в лицо, пытаясь убедиться, что с ней точно всё в порядке.

Его рука на секунду задержалась у неё на плече.

– Всё хорошо, честно. Просто Павел застрял… Я думаю ничего серьезного.– Она твердо отступила на шаг. – Спасибо, Артём.

Он чуть нахмурился, хотел что-то сказать, но передумал. Вместо этого обернулся к Павлу:

– Нужно что-нибудь ещё? Может, подтолкнуть с другой стороны?

– Уже не нужно, – ответил Павел, вытирая пот со лба перчаткой. – Всё вытащили. Но спасибо.

Павел выпрямился, снял шапку, отряхнул с неё ледяную крошку.

– Спасибо. – Он хлопнул Виталия по плечу. – Без тебя бы не выбрался.

– Всегда пожалуйста.—ответил Виталий, проверяя, всё ли на месте. Он быстро оглядел снегоход, подтянул ремень крепления ящика с инструментами и кивнул самому себе.

Павел снова натянул шапку и забрался на «Буран».

Нет, это, конечно, не то «спасибо», которое он хотел сказать. Слишком будничное, вырвавшееся на автомате, за необходимую помощь.

Он ещё обязательно скажет. Когда они остановятся, когда будет тепло и тихо.

Дальше они двигались медленно, чуть быстрее пешехода, оглядывая местность.

Скалы становились ближе, чернели чётче. Мороз крепчал.

Когда показалась избушка, Павел подал знак рукой, и колонна остановилась. Снег вокруг был нетронут.

– Ну, хоть стоит, – хрипло сказал Павел и заглушил двигатель. Он первым спрыгнул со снегохода, хлопнул руками в перчатках, чтобы согреть пальцы, и подошёл к двери. За ним подтянулись остальные.

Домик стоял на ветру, вмерзший в землю, будто забыл, зачем был построен. Стены из промёрзших досок, местами оббитые ржавым железом. Когда-то их красили в красный, но краска давно облупилась, остались только тусклые следы.

Покосившийся, с заколоченными окнами и дверью, которую пришлось открывать ломом.

Дмитрий подцепил край двери, толкнул всем телом. Скрип раздался зловещий, словно дом возражал против вторжения. Доски хрустнули, петли сдались. Сухой снежный ворох посыпался и дверь со стоном поддалась.

– Готово, – буркнул Дмитрий —Артем, нужен свет. Где наш аккумулятор?

– Здесь, – отозвался тот, отстёгивая ящик с заднего сиденья.

Работали слаженно и молча. Рюкзаки и ящики шли по цепочке, Павел уже закладывал дрова в печку.

Ирина прошла внутрь последней. Она провела пальцами по стене, шершавая, промороженная. Низкий потолок, пол из чёрного, разбухшего дерева, кое-где пробитого гвоздями.

Пахло плесенью, застоявшейся пылью и временем.

В углу буржуйка, старая, но рабочая, рядом ящик с дровами.

Столик с кривыми ножками, несколько табуреток и низкая деревянная лавочка.

На одной стене облупившаяся фанера, к ней кнопками приколот советский плакат: геолог в каске на фоне гор, с киркой в руках и внизу подпись: «Минералы – богатство Родины!».

На другой стене гвоздь с оставленной керосиновой лампой, а над дверью выцветший календарь 1986 года. Страница за октябрь.

На полке кружка, пустая банка тушёнки и спичечный коробок.

Всё будто застыло во времени. Домик принял их молча, без враждебности, как место, где уже много лет греются и ждут.

Ирина подошла к плакату и невольно улыбнулась.

В детстве она мечтала оказаться в таком месте, в настоящей избушке где-нибудь на краю земли.

Романтика суровой жизни, которой у неё никогда не было.

У бабушки в Сургуте был большой двухэтажный дом со всеми удобствами.

Отец часто говорил, что они должны быть благодарны за стабильность.

И она была благодарна.

Хорошо училась, была прилежной и целеустремлённой, с ней никогда не было проблем.

Она любила свою жизнь.

Любила учиться, с удовольствием сидела за задачами, разбиралась в формулах, исписывала тонны тетрадей.

Математика казалась ей понятной и надёжной, в отличие от всего остального.

Её никогда не тянуло на природу.

Лес был рядом, но он её не звал.

И ей искренне казалось, что ей это вовсе и не нужно.

Но в то же время её захватывала сама идея закономерностей.

Мысль о том, что любое природное явление- это не хаос, не случайность, а система.

Что и у ветра есть направление, и у волн есть период, и даже снег ложится не просто так.

Что можно наблюдать, фиксировать, строить графики, находить ритмы и отклонения.

Она с раннего детства любила всё, что можно было измерить.

Ирина верила, что в этом удивительном мире всё подчинено своим законам. Что в том, что кажется на первый взгляд случайным, на самом деле точность и порядок.

И если долго анализировать, то можно всё понять, предсказать и объяснить.

В этом было что-то утешительное:

не всё зависит от воли человека, но и ничто не происходит просто так.

В избушке запахло дымом, а следом потянуло и жаром.

Группа начала снимать верхние слои одежды, растапливать снег для воды и варить чай.

Павел разложил карты на низеньком, перекошенном на один бок столике. Поставил термос на буржуйку. Ирина молча подошла, вынула из рюкзака кружку и присела на табурет.

– Первый день – всегда такой, – сказал Павел негромко. – Тело ещё в городе, голова в шуме. Завтра отпустит.

– Все нормально, – ответила она. – Только здесь слишком тихо. Глухо как в колбе.

Он посмотрел на неё.

– Да. Но именно в этой тишине и слышно, как земля шевелится. Ради этого мы и здесь.

Они сидели рядом, не разговаривая, слушая, как потрескивает буржуйка и воет ветер снаружи.

Арктика начинала проверять их терпением, молчанием и холодом.

Внутри быстро потеплело. Пар поднимался с одежды, парили кружки. Витал пряный запах супа из пакетика.

За окном уже стемнело, словно мир исчез.

Все устроились, кто где мог. Павел и Виталий заняли лавку у стены выложив у неё коврик и накрыли спальниками.

Артём устроился рядом с буржуйкой, подложив под себя рюкзак, чтобы не тянуло по полу. Дмитрий тихо возился в углу, где когда-то, видимо, была полка, теперь там просто деревянная ниша, достаточно широкая, чтобы лечь.

Ирина выбрала место у стены, рядом с буржуйкой. Разложила спальник поверх старого туристического коврика, который заприметил Артем и любезно предложил ей. Кто-то его оставил здесь, поролон сбился в углы, но всё равно лучше, чем на досках. В углу висел моток верёвки, она накинула куртку, чтобы немного просохла.

Артём повернулся к Ирине, протянул ей кружку с горячим чаем и тихо спросил:

– А почему именно сюда? Тут не город и не лаборатория. Никаких удобств. Ты ведь не похожа на тех, кто ищет это добровольно.

Ирина посмотрела на огонь. Он трещал, языки пламени играли в темноте, отражаясь в её глазах. Ветер завывал за окнами, а внутри было тепло, но чем больше она сидела, тем сильнее её охватывало странное чувство, что этот домик, тундра, сама природа словно бы ждали чего-то от неё. Это было необычно.

– Потому что там, в городе, всё было слишком…чисто чтоли. А здесь… правда.

Почему-то так трудно было объяснить. Она ведь всегда стремилась к точным и правильным формулировкам, а тут просто сказала то, что ощущала на самом деле.

Повисла тишина. Павел бросил пару щепок в буржуйку.

– Вполне подходящий ответ, – сказал он. – В таких местах люди быстро становятся настоящими. Или ломаются.

Артём поднял голову:

– Я вот тоже решил, хватит теории. Нужно делать что-то настоящее. А не просто прокручивать графики. Я даже в походе то по-настоящему не был.

– Будешь. Если печку ночью не прозеваешь, – хмыкнул Дмитрий. – Сегодня ты у нас главный по дровам.

– А ты, Артем? Не боишься? – спросила неожиданно Ирина.

Артём немного замялся, взглянув на неё.

– Боюсь, конечно, – ответил он. – Но если не бояться, можно всю жизнь так и просидеть, не сделав ни одного шага вперёд.

Артем поёжился.

Ему двадцать шесть. И всё это время он жил с оглядкой. Сначала на школу, на университет, потом на отца.

Отец был из тех, кто не говорит много, но каждое слово имело вес. Суровый инженер советской закалки, он ни разу прямо не сказал, что разочарован сыном, но Артём чувствовал это на каждом шагу. Когда в детстве он приносил отцу тетрадку с пятёркой, тот лишь кивал: «Молодец», не отрываясь от новостей.

Похвала была сдержанной: он никогда не говорил «Я горжусь тобой» и не хлопал ободряюще по плечу, чего так хотелось Артёму.

Ему казалось, что он каждый раз сдавал незримый экзамен.

И каждый раз чуть-чуть не дотягивал.

Артём с отцом не спорил. Просто тихо решил, он поедет.

Не ради отца, для себя. Чтобы, когда он вернётся, мог сказать: был. Выдержал. Работал не хуже остальных.

И вот теперь он тут. В большой зимней экспедиции.

Да, он волновался.

Да, ещё не знал, как поведёт себя в настоящей критической ситуации. Но именно поэтому он и приехал: не в комфорте закаляется характер.

Он взглянул на Ирину, на уверенность в ее глазах, на собранность, с которой она держалась даже в этом чужом, холодном пространстве.

Он не знал, боялась ли она, внешне это было невозможно прочитать. Но даже если и да, она умела держать себя в руках.

Артёму же приходилось бороться с собой. Ему хотелось быть таким же. Хотелось, чтобы она не увидела в нём испуга.

Виталий, слушавший их с легкой улыбкой, протянул руку к кружке с чаем, сделал глоток и вдруг усмехнулся:

– Первый серьёзный поход у меня, вообще начался с того, что я забыл палатку.

– Как это – забыл? – удивился Артём.

– А вот так. Мы с ребятами выдвинулись в Хара-Матол, май был, тепло уже, снег только в ложбинах. Все с тяжелыми рюкзаками, идти далеко. Я тащил палатку. Ну, вроде бы. Пока не пришли на стоянку. Открываю рюкзак, а её нет! Видимо, на складе, второпях, вместо палатки схватил мешок с какими-то верёвками и чехлами и сунул в рюкзак. Вес был тот же! Ну и не заметил. Пришлось потом впятером под тентом спать. Один почти стоя, между рюкзаками.

– Зато весело, – заметил Дмитрий.

– Весело, ага, особенно когда кто-то в три ночи решал, что пора перевернуться, и дёргал весь тент. Я тогда понял: романтика в походах заканчивается в тот момент, когда у кого-то мокрые носки. Или когда кто-то храпит, как медведь.

– Ты, кстати, – вставил Дмитрий, кивнув на Виталия. – Мы однажды ночью думали, что к нам зверь пробрался в палатку. А это он храпел.

– Ага, сам то не меньше!– фыркнул Виталий. – Но зверь к нам правда приходил. Волк.

Он на секунду замолчал, глядя в огонь. Ему нравились эти моменты в походах. И продолжил:

– Остановились мы у старого зимовья. Ночь, тишина, костёр догорел. Я просыпаюсь и слышу, что кто-то шебуршит у входа. Выхожу с фонарём, а рюкзака нет. Я его у самого входа оставил. Смотрю, в нескольких метрах сидит волк. Большой. Морда широкая, шерсть вздыблена. Грызёт мой рюкзак и вытаскивает бутерброды. Глядит на меня спокойно, как будто говорит: “Ты чё мужик вышел? Спасибо, вкусно”. А я стою в носках, с фонариком, думаю: ну его, пусть ест.

– И что, съел всё? – спросила Ирина.

– Почти. Я потом лыжей по дереву постучал, Волк встал, покрутил хвостом и ушёл. Рюкзак нашёл в снегу, перегрызенный. Хорошо хоть спальник был не в нем.

– Ты ещё долго потом мечтал о тех бутербродах, – усмехнулся Дмитрий. – Говорил, что с сырокопчёной колбасой. Волк знал толк в продуктах.

Все искренне улыбнулись и стало теплее.

Ветер за окнами заходился воем, но здесь, в старой избушке, казалось, можно было выдержать любой шторм.

Виталий приподнялся, облокотился на локоть и снова заговорил:

– А одна встреча с медведем у нас тоже была, по-настоящему близкая. Тайга, весна, снег уже подтаивает, ручьи шумят. Мы шли по маршруту, внимание разбросано, да и настроение приподнятое, как обычно в походах. И тут, – продолжал он, – на открытом пространстве, метров в двадцати, не спеша появляется бурый медведь. Крупный, с плотной весенней шерстью, но спокойный.

– И что? – Ирина даже дышать перестала.

–Мы остановились, знаем: паника тут только хуже сделает. Медведь тоже нас увидел. Он слегка приподнял голову, посмотрел, но ни рычания, ни угрозы. Просто вальяжно фыркнул, точно сказал: «Вот и вы здесь, ладно».Мы стоим, не двигаемся. Он ещё раз обернулся, остановился. И вот тут уже сердце стучит в ушах.

– Да, – тихо сказал Павел. – Встреч с медведями у нас было много, но так близко впервые. Я тогда думал, если сделаем хоть шаг, бросится. Но нет. Постоял, почесал бок и ушёл в лес.

– А мы минут десять так и стояли. Я даже не знал, что могу столько не моргать, – усмехнулся Виталий.

– Только потом отдышались.—Павел улыбнулся—Было, конечно, страшно. Но главное, не суетиться, не махать руками, не пытаться убежать. Зачастую медведь не кинется, если его не провоцировать.

– Да. Обошлось. Ранняя весна была, вот медведь и вылез, осматривал окрестности. Нам повезло, что мы были не в его настроении.

– Не бояться – не значит лезть в драку. Это значит уважать и слушать лес.– добавил Павел.

Они сидели тесным кругом у буржуйки. Артем подкладывал дрова, поглядывая на Ирину. Дмитрий лениво помешивал чай в котелке.

В комнате пахло дымом и хвоей, и от этого становилось по-домашнему уютно.

Снаружи свистел ветер, он давил на стены, но здесь, под треск огня и тихие голоса, было удивительно спокойно.

Ирина сидела, поджав ноги, и слушала.

Эти истории, о волке с рюкзаком, о медведе, о тишине в тайге, были для неё непривычны, но почему-то не казались чужими.

В них не было показного геройства, зато было что-то другое. Простое, честное. Здесь не побеждали природу, не бросали вызов. Просто жили в ней.

Ирина привыкла всему искать объяснения, раскладывать всё по полочкам. А сейчас просто слушала.

Она ловила себя на том, что ей хочется, чтобы они говорили ещё. Не столько из-за самих историй, а из-за того, как они звучали. Виталий рассказывал с иронией, Павел вставлял лаконичные фразы, Дмитрий хмыкал в нужный момент. Всё это было как старая, устоявшаяся мелодия. Они знали друг друга, знали ритм, подхватывали.

Ирина чувствовала, что ей нравится быть здесь. Не наблюдателем, а частью. Не анализировать, а просто сидеть у огня и слушать

Огонь потрескивал. За окнами кружил снег и в комнате становилось чуть теснее. Не от жара, а от чего-то человеческого. Настоящего.

Ирина закрыла глаза, но сон не приходил. Мысли продолжали катиться одна за другой, как нескончаемый поток.

Она очень устала, но мозг не хотел отключаться.

Происходящее всё ещё казалось нереальным.

Ирина вовсе не готовилась к этому.

Объявление о том, что Павел Платов набирает группу для экспедиции на Север обсуждали все. Ему требовался метеоаналитик, и имя Ирины сразу всплыло в разговорах, несколько коллег просто переслали ссылку со словами: «Твоё».

Она не колебалась. Заявку отправила в тот же вечер. Без долгих раздумий, скорее почти импульсивно.

И теперь, лёжа на жёстком настиле, она пыталась понять, в какой момент всё это стало реальностью.

До сих пор не верилось, что она действительно здесь.

В группе Павла Платова.

Её внимание всегда привлекала его персона. Павел Платов – человек, который стал настоящей легендой в геологическом сообществе. Лет пять назад он совершил один из самых сложных походов, который изменил его карьеру.

Он возглавил экспедицию в совершенно неосвоенную область, которая была известна только как Сибирский хребет. Место, куда до него не осмеливались заходить ни одна исследовательская группа.

Это был поход в «неизвестную землю», как называли её те, кто пытался добраться туда раньше. Абсолютная тайга, где на многие сотни километров не было ни человеческого следа, ни дорог, ни опорных пунктов.

В какой-то момент они оказались в условиях, когда связь с внешним миром была невозможна. Запасы пищи иссякали, а шансы на выживание стремительно уменьшались. Их группа пропала на две недели, спасатели уже готовы были сдаться.

Только благодаря невероятному упорству Павел и его команда смогли выжить и дойти до конечной точки, где обнаружил невиданные ранее месторождения минералов и угля. Это открытие стало настоящей сенсацией в геологии.

Его работа позволила не только картографировать огромную территорию, но и стать основой для дальнейших исследований в этом регионе. Месторождения оказались перспективными, а его карта стала основой для множества последующих экспедиций.

Вдохновлённые его успехом, другие геологи начали пробиваться в ещё более удалённые и труднодоступные уголки Сибири.

Но этот поход, оставил след не только в научной карьере, но и в нем.

Ирина помнила, как рассказывали, что, несмотря на свою репутацию, он был тих и замкнут, избегал разговоров о своих походах.

Он никогда не обсуждал подробности. Но сам факт того, что его походы были не просто важными для науки, но и испытанием для его души, не оставлял её.

Ирина чувствовала, как это все манит её. Она шла в эту экспедицию не столько ради работы и профессиональных интересов, она хотела увидеть Его в деле.

Хотела понять, какова та сторона Павла Платова, которая скрыта за его решимостью.

В какой-то момент она поняла: её влечёт не только его успех, но и то, что скрывается за ним. Тот человек, который смог выжить там, в тех условиях.

Глава 5

Утро наступило не сразу.

Оно, как всё в этих краях, ползло медленно, темным серым светом, скорее намёк, чем настоящий рассвет.

У буржуйки ещё держался жар, и вокруг неё было тепло. Но в углах стоял холод, и по гвоздям на стене тянулись тонкие иглы льда. Пар от ночного дыхания висел в воздухе, оседая на перекосившихся досках липкими каплями.

За окном лежала тундра, ровная и бесконечная, под мутным зимним небом. А внутри, в тепле буржуйки,

еще спала команда, утомлённая дорогой, но готовая к новому дню.

Ирина поднялась одной из первых. Тело ныло от жёсткого пола, спина затекла, а нос замёрз, несмотря на спальник.

Она осторожно приподнялась, чтобы не разбудить соседей, и, упершись ладонями в колени, села. Некоторое время сидела неподвижно, прислушиваясь к треску углей и дыханию спящих.

В полумраке можно было разглядеть каждого. Дмитрий спал, закрыв лицо воротником, тихо посапывая. Виталий, свернувшись калачиком, прижимал к себе куртку, как одеяло. Артём раскинулся на спине, с закинутыми за голову руками.

Её взгляд задержался на Павле. Он спал, нахмурив брови, словно и во сне продолжал решать какую-то задачу. На висках залегли тени, губы подрагивали. Ирина задержала дыхание, рассматривая его, ей почему-то очень хотелось разгадать, о чём он сейчас думает или что видит в сновидении.

Все спали спокойно и по виду совсем не мерзли. Ирина же ёжилась от холода и растирала ладонью онемевший нос. Она знала, что будет холодно. Но реальность оказалась гораздо жестче, чем она ожидала. Мороз здесь был цепким, он просачивался под одежду, вползал в рукава и штанины. Она подтянула к груди колени, обхватила их руками, но даже так не могла согреться. Этот озноб вдруг вызвал в памяти яркую картинку из детства…

…Ей было лет десять, она ночевала у бабушки в Сургуте. Дом был двухэтажный, с водопроводом, с аккуратной кухней, где пахло сушёными яблоками.

По старой деревянной лестнице, которая скрипела под ногами, она залезла на чердак.

Маленькая Ира устроилась у крошечного окошка, завернувшись в шерстяное одеяло. Снаружи гремела гроза. Молнии били где-то за рекой, и каждый раз чердак озарялся резким белым светом, а потом снова погружался в тьму.

Она смотрела, не отрываясь, пока веки не начали слипаться. Тогда, под стук дождя по крыше, она заснула, зябко поджимая ноги, и проснулась уже утром. Закоченевшая, но абсолютно счастливая. Точно так же она чувствовала себя и сейчас.

За окном чужая тундра, утренний резкий холод, а в груди почему-то тихое, почти тёплое чувство.

Ирина молча натянула куртку, шапку, накинула балаклаву и вышла наружу.

Там, в сером холоде, она расставила метеоприборы. Анемометр ожил, стрелка барометра чуть дрогнула. Ветер северо-западный, слабый, температура минус сорок с хвостиком.

Её пальцы быстро замерзали, но она работала точно, отмеряя пульс этой суровой земли.

Ирина достала блокнот, внимательно изучила последние записи, свела данные. Цифры за последние трое суток не нравились ей. Барометр падал медленно, но уверенно. Влажность держалась выше нормы. Ветер сменил направление.

И было что-то в этих утренних порывах неуловимо чужое.

Она вглядывалась в ледяной горизонт, пока приборы мерцали цифрами.

Мозг автоматически считал разницу, сводил данные. Всё сходилось к одному: надвигается фронт. И не слабый.

Возможно, сильная метель. Та, что приходит не на день, а с долгим завыванием, со срывами связи и резким скачком давления.

Ирина глубоко вздохнула. Холодный воздух обжёг лёгкие. Она знала, что должна будет сказать Павлу, но пока оставила это при себе.

Ей нужно было ещё одно утро и немного данных, чтобы перепроверить всё заново.

Артём проснулся последний.

Виталий уже заваривал чай, наклонившись над буржуйкой и помешивая ложкой в чёрном закопчённом котелке.

Дмитрий, кутаясь в фуфайку, устроился рядом с буржуйкой и грел ладони, медленно разминая пальцы. Лицо у него было помятое, но глаза уже ясные.

– М-м… – протянул он, растягивая плечи. – Как будто и не спал. Кто-нибудь помнит, как мы сюда вообще доползли?

Артём, сидя на своём спальнике, сонно взъерошил волосы.

– Чего вы уже шумите? Ещё и не рассвело толком.

– Свет тут, парень, самому включать надо, – сказал Виталий, подливая кипятка. – Дровами.

– Супер, – проворчал Артём.

Дмитрий, взглянув в сторону окна, заметил:

– Кстати, Ирина уже снаружи, работает.

Виталий обернулся:

– Вот так. А мы тут сидим, как в баре. Ей бы хоть чай налить, когда вернётся.

Павел сидел на лавке у стены, уже в сапогах и куртке, возился с застёжками.

Пока Ирина сосредоточенно записывала метеозамеры в блокнот, Павел вышел на мороз, присел у стены и достал из внутреннего кармана зажигалку, старенькую, тяжёлую Zippo с выбитой на боку гравировкой: “С любовью, Марина”.

Подарок, который он когда-то получил на день рождения, когда они ещё верили, что смогут быть вместе.

Он всегда носил её с собой. Пламя у Zippo было надёжным, как память.

Он подумал о Марине. Как она сейчас? Спит ли?

Он очень хотел обнять её. Пообещать, что это последняя экспедиция. Что он вернётся и больше не уйдёт.

Ради неё.

Она этого заслуживает.

Его уже давно звал к себе Иван Николаевич, завкафедрой, с которым они вместе когда-то ходили на Камчатку.

Он говорил:

– Хватит бегать по лесам да болотам, Платов. Иди к нам в ВУЗ. Вести курс «инженерной геологии». Будет тебе и теплый кабинет и лекции.

В институте всё структурировано, от программ до методичек и отчётов. Работа до шести, потом домой. Зарплата стабильная и отпуск по графику.

Всё, как просила Марина.

Павел знал, что это правильно.

Но он знал и себя. Слишком хорошо.

Он не видел своей жизни без свободы быть самим собой, искать и находить ответы.

И Павел кивал, говорил: «Подумаю».

Но не думал. Не мог.

Он пытался представить себя у доски, перед студентами. И каждый раз в горле пересыхало.

Он знал материал.

Знал до мелочей, прожив каждую из них на собственной шкуре, но как его передать? Слова отказывались складываться в объяснения.

Он не верил, что сможет донести суть.

Да и в чем суть? Он сам не знал.

Он вообще часто сомневался в себе, в деле, которому посвятил жизнь.

Иногда ловил себя на мысли: «А правильно ли всё это? Геология. Разрезы. Скважины. А в это время где-то вырубают лес, исчезает птица, гибнет зверь.»

Он не чувствовал себя героем. Уже не чувствовал даже полезности.

Всё чаще замечал за собой отстранённость.

Новый мир жил по другим законам, где главенствовала коммуникация и скорость.

Павел вспоминал, как когда-то защищал диплом: как ладони потели так, что листки в руках размокали; как сбивался на каждом втором слове, глотал окончания; как голос подрагивал, а в голове стоял гул.

Он вспоминал, как давал интервью, смотря в объектив камеры, как в дуло ружья. И не знал, что говорить.

Он не любил людных мест.

Искренне не понимал, как можно проводить день в чатах, в бесконечных звонках и пересылках.

Он не знал, как быть в этом мире с его гладкими интерфейсами и обрывочными фразами.

Он оставался прежним. Замкнутым.

Он чувствовал: не вписывается. Не хочет и не может.

И потому он снова здесь.Здесь не нужно говорить много. Здесь всё понятно.

Но где та грань, где выбор становится бегством?

Павел зажмурился и перед глазами снова вспыхнуло пламя. То самое, из сна. Красное, живое, пляшущее.

Шаман молчал, но Павел слышал. Огонь шептал. Или это шептал Шаман.

Павел резко открыл глаза и, стараясь удержаться в реальности, вгляделся в серый рассвет, прислушался к треску инея под ботинками Ирины.

Мир был прежним. Мороз щекотал лицо и отрезвлял.

Шёпот огня ещё отдавался в груди.

Поднималась тревожность и неясность – к чему всё это.

Он открыл металлический корпус, вдохнул знакомый запах бензина и щёлкнул крышкой.

Пламя вспыхнуло уверенно, несмотря на мороз. Осталось немного топлива, и он тщательно долил из маленькой фляжки, стараясь не пролить ни капли. Потом ещё раз чиркнул, контрольный щелчок.

Пламя горело ровно, с лёгким треском.

– Греет, как надо, – пробормотал Павел, закуривая сигарету.

Закрыл зажигалку, медленно провёл пальцем по надписи и устремил взгляд в белую даль.

Снежная равнина уходила в горизонт, еле заметно колыхаясь под ветром. Ни деревьев, ни звуков, только белизна, холод и безмолвие.

Ирина подошла ближе, убирая в чехол приборы и прижимая к груди блокнот.

– Завораживает, – тихо сказала она, став рядом.

– Затягивает, – отозвался Павел, не оборачиваясь. – Особенно зимой. Как будто тут время другое. Все замирает и молчит.

– Как тут вообще люди живут? – спросила она через паузу. – Зима кругом, снег, ветер…

Павел кивнул чуть в сторону.

– Люди живут. Саамы, ненцы. Держат оленей, кочуют. Пока кочевать ещё есть куда.

Ирина молчала, слушала.

Павел продолжил:

– У кочующих семей всё с собой: чум, буржуйка, посуда, бензин, олени. Иногда спутниковая тарелка висит прямо на чуме. Дети учатся по интернету, если повезёт.Только ты представляешь, каждый день нужно обогреть жилище, напоить стадо, следить за волками и буранами.

Он посмотрел в пустоту.

– Один ненец мне рассказывал: у него жена рожала прямо в чуме. Вьюки не разгружали, чтобы не терять времени, стоянка была временная. Сама справилась. А через два дня они уже были в пути. Новорождённого завернули в мех и посадили в нарты, рядом с котелком. Там, где мягко.

Ирина удивлённо посмотрела на него.

– И ребёнок выжил?

– Выжил, – кивнул Павел. – Ничего удивительного. В тундре иначе нельзя. Тут слабое не выживает. Или становится сильным.

– Мы для них чужие.

Павел кивнул:

– И всегда будем— Павел стряхнул пепел в снег. – Мы землю у них забираем. Родовых стоянок становится меньше.Территории отводятся под промышленное освоение, создаются особо охраняемые природные зоны, где традиционные хозяйства уже не разрешены. Проводят дороги, трубопроводы, нарушающие миграционные пути оленей.

– Но ведь это нужно, – тихо сказала Ирина, посмотрев в упор на Павла. – Страна развивается. Эта не просто стройка. Это электричество, тепло, свет. Это школы, больницы, связь. Без энергии не выжить. Ни им, ни нам.

– Всё так— добавил Павел уже тише. – Просто цена у этого разная. Для нас – цифры. Для них – жизнь.

Впервые Ирина засомневалась. Она была аналитиком. Всё должно было сходиться в отчётах и диаграммах.

А если не сходилось, значит ошибка в исходных данных.

Но сейчас, глядя на пустую, чужую землю, где ветер не знает ни цифр, ни логики, слова Павла Платова будто дали сбой в ее системе координат.

– Для них – жизнь… – повторила она вполголоса, примеряя на себя эти слова.

Зайдя в избу и сбросив куртку Павел склонился над картой, растянутой на табуретке.

Дмитрий и Виталий пошли проверять технику, «Бураны» гудели на прогреве.

До основной точки оставалось два дня, половину пути они пройдут на снегоходах, пока местность позволяет. Дальше придётся идти пешком: начнутся бугры, промёрзлые канавы, каменные осыпи, где техника не пройдёт.

Ирина вошла следом за Павлом направляясь прямиком к буржуйке отогревать заледенелые на морозе пальцы.

От варежек поднялся лёгкий пар, шерсть преломляла оранжевый свет печки. Ирина, не снимая шапки, медленно согнула и разогнула пальцы, пока кровь не вернулась.