Александр Атрошенко
Попроси меня. Т. III

Повествование исторической и философской направленности разворачивает события истории России с позиции взаимоотношений человека с Богом. Автор приподнимает исторические факты, которые до сих пор не были раскрыты академической школой, анализирует их с точки зрения христианской философии. Например, образование Руси, имеющей два основания – духовное и политическое, крещение, произошедшее далеко не в привычной интерпретации современной исторической наукой, которое следует правильнее обозначить крещением в омоложение, чем в спасение, в справедливость, чем в милость, «сумасшествие» Ивана IV Грозного, который всей своей силой олицетворял это русское крещение, вылившееся затем все это в сумасшествие Смутного времени, реформатор Никон, искавший не новых начал, а старых взаимоотношений. Показывается, как русская система сопротивляется силе ее цивилизующей, впадая тем в состояние, точно сказанное классиком – «шаг вперед, и два назад» – в свою молодость, чему яркое подтверждение служит деспотичное и в то же время реформаторское правление Петра I, а затем развернувшаяся морально-политическая эпопея трилогии в лице Петра III, Екатерины II и Павла I. В представленной публикации приводится разбор появления материализма как закономерный итог увлечения сверхъестественным и анализ марксистского «Капитала», ставшее основанием наступившей в XX в. в Восточной Европе (России) «новой» эры – необычайной молодости высшей фазы общественной справедливости в идеальном воплощении состояния высокого достоинства кристаллизованного матриархата.

В третьей книге описывается окончание периода Смуты, избрание на царство Михаила Романова и последующие правления Алексеем, Фёдором III, Софьей и Петром.

ПОПРОСИ МЕНЯ

3

ИСТОРИЯ РОССИИ И МИРА

В ФАКТОРЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ВЗАИМООТНОШЕНИЙ

МИРОВОЗЗРЕНИЯ ЦЕЛОСТНОСТИ

ПРИРОДЫ БЫТИЯ, И ВМЕШАТЕЛЬСТВО

В ЭТОТ МИР ИЗОЛЯЦИОНИЗМА

БОГА-ТВОРЦА

ПРОДОЛЖЕНИЕ И ОКОНЧАНИЕ СМУТЫ

ПЕРЕГОВОРЫ С ПОЛЬШЕЙ. ПРИСЯГА ВЛАДИСЛАВУ.

ПОЛЯКИ ЗАНИМАЮТ МОСКВУ.

РАСПАД ВЕЛИКОГО ПОСОЛЬСТВА.

СДАЧА СМОЛЕНСКА. НАСТУПЛЕНИЯ ШВЕДОВ.

ПАТРИАРХ ГЕРМОГЕН.

ДМИТРИЙ ПОЖАРСКИЙ И КУЗЬМА МИНИН.

ОСВОБОЖДЕНИЕ РУССКОЙ ЗЕМЛИ

По словам С.Ф. Платонова «свержение московского государя было последним ударом московскому государственному порядку. На деле этого порядка уже не существовало; в лице же царя Василия исчезал и его внешний символ. Страна имела лишь претендентов на власть, но не имела действительной власти. Западные окраины государства были в обладании иноземцев, юг давно отпал в «воровство»; под столицею стояли два вражеских войска, готовых ее осадить. Остальные области государства не знали, кого им слушать и кому служить. С распадением и свержением олигархического правительства княжат не оказалось иного кружка, иной среды, к которым могло бы перейти руководительство делами»¹.

Московский люд совершенно растерялся и не мог решить, кто же должен быть царем. Сторона Захара Ляпунова начала «в голос говорить, чтобы князя Василия Голицына на государстве поставити»². Патриарх Гермоген тоже держался за избрание царя из своих, русских людей: или князя Василия Васильевича Голицына или сына Филарета Никитина – четырнадцатилетнего Михаила Фёдоровича Романова. Боярин князь Ф.И. Мстиславский сам не хотел садиться на царство и всегда говорил, что если его выберут, то пострижется в монахи; но он также не хотел и выбора кого-либо из своей братии. Взглядов Мстиславского следовал, по-видимому, и боярин князь И.С. Куракин. Многие русские люди, побывавшие в Тушине, а затем завязавшие сношение с королем, настаивали на избрании Владислава. Чернь стояла за Вора. Наконец, нашлись и такие, которые были не прочь видеть государем Яна-Петра-Сапегу.

Огромная толпа народа собралась за Арбатскими воротами и после многих прений и криков постановление этого «вече» свелось к тому, что никого из своих не выбирать. Очевидно, это произошло вследствие таких причин: боярство, конечно, видело свои выгоды в слабом правлении иноземного избранника и спешило убедить в этом остальное окружение, например, получения в лице Сигизмунда сильного союзника в борьбе с внешними и внутренними врагами; для сословия же московских ремесленников лицо претендента было уже не столь существенно, не говоря о более низких группах населения. Таким образом, доводы сторонников Владислава, казались, были весомее остальных, идущих вразброд и те постепенно присоединились.

Вопрос об избрании Владислава на царство пока оставался открытым до заключения с ним договора о принятии православия и прочих условий, обеспечивающих неприкосновенность старых порядков Московского государства. Пока шли сношения с гетманом Жолкевским, который обещал, что король даст своего сына на царство, власть до решения вопроса об избрании царя перешла в руки правительства, состоящего из семи бояр во главе с князем Фёдором Ивановичем Мстиславским, получившее название «семибоярщина» (1610-1613 гг.) В состав правительства вошли князья: Иван Михайлович Воротынский, Андрей Васильевич Трубецкой, Андрей Васильевич Голицын, Борис Михайлович Лыков-Оболенский; бояре: Иван Никитич Романов, Фёдор Иванович Шереметев. Исследуя характер семибоярщины С.Ф. Платонов повествует: «В начале же того двухмесячного срока, в течение которого бояре, по выражению хронографа, "наслаждались" властью, т. е. летом 1610 года, в состав боярской думы входил, без сомнения, и князь В.В. Голицын. Был ли он восьмым или же при нем не бывал в думе кто-либо из "семи" прочих лиц, мы не знаем, но, во всяком случае, от перемены одного-двух имен в среде "седмочисленных" бояр общий характер этого правящего круга в наших глазах не изменится… В семибоярщине соединились остатки олигархического круга княжат времени Шуйских (Голицыны и Воротынский с близкими к ним Мстиславским и Трубецким) и сторона Романовых (Ив. Н. Романов и князь Б.М. Лыков с близким к ним Ф.И. Шереметевым). Семибоярщина явилась как бы компромиссом между двумя слоями старого боярства, сошедшимся в одном намерении посадить на царство чуждого обоим слоям иноземца»³.

Тем временем, Жолкевский подошел к самой Москве и расположился в Новодевичьем монастыре. Под стенами столицы находился и Вор, он пытался войти в сношение с королем, чтобы освободиться от такого опасного соперника как Владислав, и через Сапегу предлагал выплатить Сигизмунду, Владиславу и Речи Посполитой огромные деньги, уступить Северную землю, а также помогать против шведов, как только он воцарится.

В первых числах августа Жолкевский помог боярам отбить нападение Вора на столицу, после чего переговоры об избрании Владислава значительно продвинулись. При этом гетман заявил, что примет только те условия, о которых была речь М. Салтыкова с королем под Смоленском. Что же касается принятия Владиславом православия, то этот вопрос должен быть передан на решение короля.

И бояре сдались, они согласились не включать этого основного для русских людей требования в составленные ими условия договора об избрании Владислава. 17 августа 1610 г. между боярами, – кто смог, прибывших в Москву решать вопрос избрания, или находившиеся в столице по какому-либо личному делу, по выражению С.Ф. Платонова, «земского собора случайного состава»⁴, – и Жолкевским, на середине дороги между Москвой и польским станом, был заключен договор о призвании Владислава на русский престол. Главнейшие условия этого договора заключались в следующем: Владислав венчается на царство патриархом и православным духовенством; он обязывается блюсти и чтить храмы, иконы и мощи святых и не вмешиваться в церковное управление, равно не отнимать у монастырей и церквей их имений и доходов; в Латинство никого не совращать и католических и иных храмов не строить; въезду «Жидам» (евреям) в государство не разрешать; старых обычаев не менять; все бояре и чиновники должны быть одни только русские; во всех государственных делах советоваться с думой боярской и земской; королю Сигизмунду снять осаду Смоленска и вывести свои войска в Польшу; Сапегу отвести от Вора, Марине Мнишек вернуться домой и впредь Московской государыней не именоваться. Для решения же вопроса о крещении Владислава в православии должны были отправиться специальные послы из Москвы под Смоленск.

После присяги бояр и Жолкевского в соблюдении условий заключенного договора в этот же день, 17 августа, присягнуло на верность Владиславу 10.000 человек. На следующий день присяга происходила в Успенском соборе в присутствии патриарха. Сюда же прибыли из-под Смоленска и русские тушинцы во главе с М. Салтыковым, князем В.Р. Мосальским и М. Молчановым, которого Гермоген «повеле его ис церкви выбити вон безчестне»⁵.

Старый гетман Жолкевский, вообще, не сочувствовавший всему предприятию короля, ясно видел, что Сигизмунд сам метит на Московский престол, тем не менее, он тщательно скрывал это от бояр. Но уже через два дня из-под Смоленска к нему приехали Фёдор Андронов и Гонсевский, которые привезли приказ приводить москвичей к присяге самому королю, как правителю при малолетнем сыне.

Для русских людей это обстоятельство в корне меняло бы положение вещей и Гонсевский вскоре сам увидел, что приводить к присяге королю дело невозможное, потому «почли за нужное не открывать этаго, дабы Московитяне (коим имя Е. В. Короля было ненавистно), – сообщается в «Записках» Жолкевского, – не возстали и не обратили желаний своих к самозванцу или к кому нибудь другому»⁶.

Выполняя условия договора, Жолкевский приступил к действиям по выводу Сапеги от Вора. На все предложения гетмана тот отвечал уклончиво, что сам он готов отстать от Лжедмитрия, но товарищи его не хотят. Ввиду этого Жолкевский во главе московского отряда выступил против Сапеги, причем первый боярин князь Е.И. Мстиславский не постыдился стать под начальство гетмана. Завидя отряд Сапеги, русские хотели ударить, но Жолкевский их остановил, вызвал Сапегу для переговоров, и тот обещал ему покинуть Вора.

Имел Жолкевский и сношение с самозванцем. Гетман обещал Лжедмитрию, если он покорится Сигизмунду, выхлопотать ему у сейма Самбор и Гродно для кормления. «Но он [Вор] не помышлял сим удовольствоваться, – говорит Жолкевский, – а тем более жена его [Марина], которая будучи женщиной властолюбивой, довольно грубо пробормотала: "пусть Е. В. Король уступит Е. В. Царю Краков, а Е. В. Царь отдаст Королю Варшаву"»⁷. Так приказала ответить Марина на предложение гетмана, без сомнения обнадеженная тем обстоятельством, что Суздаль, Владимир, Юрьев, Галич и Ростов стали тайно пересылаться с ее мужем, проведав, что вопрос с принятия Владиславом православия отложен.

Видя безрезультатность переговоров с Вором, Жолкевский решил отогнать его от столицы. По согласию с боярами он провел ночью свое войско через Москву и, соединившись с русской ратью, появился перед воровским отрядом, при котором по-прежнему находился Сапега. На этот раз дело опять не дошло до боя, а ограничилось переговорами. Однако Вор, не надеясь больше на Сапегу, отступил обратно в Калугу, где к нему присоединился атаман Донских казаков Заруцкий. Сапега же отошел в Северную землю, но тайное сношение с царьком не прекратились.

Проведя без эксцессов свое войско ночью через Москву против Вора, Жолкевский приобрел тем у бояр большое доверие. После удаления Вора пошли взаимные угощения: Жолкевский задал пир боярам, а те отвечали ему тем же. Затем гетман, согласно договору 17 августа, начал торопить отправление большого посольства под Смоленск.

Хотя или нехотя, но получилось так, что с этим посольством Москву покинуло большое количество влиятельных русских людей. Всего в посольстве было до 1200 человек вместе со слугами. По требованию гетмана бояре поставили во главе посольства В.В. Голицына, который сам мог иметь виды на престол, а Филарет должен был отправиться представителем всего православного духовенства и вместе со Смоленским архиепископом Сергием крестить в православие Владислава.

Посольство покинуло Москву 11 сентября. После этого Жолкевский удалил инока поневоле бывшего царя В.И. Шуйского. По требованию гетмана Василия перевели в Иосифо-Волоколамский монастырь, его жену Марию – в Суздальско-Покровский монастырь, братьев – в Белой (Гермоген настаивал на ссылку бывшего царя на Соловки, но его не послушали, в связи с чем у патриарха появилось недоброе предчувствие по отношению к Шуйскому).

Тем временем, в настроениях столичного боярства стала проступать тревога, пошел слух, что простолюдины, стоявшие за Вора, хотят поднять мятеж и перекинуться самозванцу, и стали просить Жолкевского занять город его отрядом. «Начаша мыслити, како бы пустити Литву в город, и начаша вмещати в люди, что будто черные люди хотят впустить в Москву Вора… Уведа ж то патриарх Ермоген и посла по бояр и по всех людей и нача им говорити со умилением и с великим запрещением, чтоб не пустити Литвы в город. Они же ево не послушаша и пустиша етмана с Литовскими людьми в город»⁸.

В ночь с 20 на 21 сентября, не обращая внимания на возражения Гермогена, который был настроен против латинян, поляки были впущены в Москву и заняли Кремль, Китай и Белый город. Кроме того, их отряды находились в Можайске, Белой и Верее. Москвичи встретили вступление поляков в столицу совершенно спокойно, т. к. перед этим Салтыков, Шереметев, Андрей Голицын и дьяк Громатин разъезжали по городу и уговаривали ничего не предпринимать против поляков.

Заняв Москву, Жолкевский стал беспристрастно относиться и к жителям столицы, и к своим воинам: все взаимные распри должны были решаться равным числом судей от поляков и русских. Вскоре даже суровый Гермоген поменял свое мнение, начал видеться с гетманом и отзываться о нем положительно. Жолкевскому удалось привлечь на свою сторону и московских стрельцов. По его предложению бояре вручили начальство над ними пану Александру Гонсевскому, на что сами стрельцы быстро согласились, «ибо гетман всевозможною обходительностью, – пишет Жолкевский, – подарками и угощениями так привлек их к себе, что мужичье это готово было на всякое его изволение»⁹.

Размещение поляков в государстве для благих намерений сразу стало принимать негативный характер. Отправленные польские войска для кормления в окрестности Москвы занялись откровенным грабежом и беззаконием. В своих «Записках» Маскевич пишет: «Но наши, ни в чем не зная меры, не довольствовались миролюбием Москвитян и самовольно брали у них все, что кому нравилось, силою отнимали жен и дочерей у знатнейших Бояр. Москвитяне сильно негодовали, и имели полное к тому право»¹⁰.

Устроив польские дела в Москве, Жолкевский поспешил ее покинуть: он знал, что отправленное посольство на Смоленск не будет иметь успеха, и, что весть об этом вызовет среди жителей большое волнение. Поминуя печальный урок Лжедмитрия I, гетман старался избежать столь трудного для себя положения и не омрачать свою долголетнюю славу неудачей, с другой стороны, своим личным присутствием он надеялся повлиять на короля и уговорить его приступить к точному выполнению договора 17 августа.

Жолкевский покинул Москву во второй половине октября, сдав главное начальствование над польскими войсками Гонсевскому. С собой он захватил пленного царя Василия с братьями, привезя их в королевский стан. «Етман же приде с царем Василием х королю под Смоленеск, – говорит летописец, – и поставиша их перед королем и объявляху ему свою службу. Царь же Василей ста и не поклонися королю. Они же ему все рекоша: «поклонися королю». Он же крепко мужественным своим разумом напоследок живота своего даде честь Московскому государству и рече им всем: «Не довлеет Московскому царю поклонитися королю; то судьбами есть праведными и Божиими, что приведен я в плен; не вашими руками я взят бых, но от Московских изменников, от своих раб отдан бых». Король же и вся рада паны удивишася ево ответу»¹¹.

Отправленное посольство под Смоленск уже по дороге писало в Москву, что королевские войска разорили Ржевский и Зубцовский уезды, но не смогли овладеть Осташковом. Русских же людей приезжающих в Смоленск, заставляют присягать не Владиславу, а королю: кто на это соглашается, тех отпускают с грамотами на вотчины и имения, а упорствующих держат под стражей. Вместе с тем, сообщалось и то, что вопреки договору с Жолкевским, Сигизмунд всячески старается овладеть Смоленском.

Посольство прибыло в расположение королевских войск 7 октября, прием король «начал с того, – говорит И.Е. Забелин, – что не давал послам кормов и поставил их в поле, в шатрах, как будто была летняя пора»¹².

12 октября посольство «било челом» Сигизмунду, чтобы он отпустил Владислава на царство. На это им весьма уклончиво отвечал великий канцлер Лев Сапега, что король хочет водворить спокойствие в Московском государстве, а для переговоров назначит время.

На состоявшемся королевском совете было решено: «Итак предложить им прямо короля нельзя; но в добром деле открытый путь не всегда приносит пользу, особенно когда имеем дело с людьми неоткровенными; если неудобно дать королю сейчас же царский титул, то по крайней мере управление государством при нас остается, а современем откроется дорога и к тому, что нам нужно. Мы не будем им отказывать в королевиче, будем стоять при прежнем обещании, а Думе боярской покажем причины, почему мы не можем отпустить к ним сейчас же королевича; укажем, что препятствия к тому не с нашей, но с их стороны… причем нужно различать знатных людей от простого народа, одним нужно говорить одно, другому – другое… Если бы они согласились отсрочить приезд королевича, то говорить, что в это время государство не может быть без головы, а кого же ближе признать этим главою, как не короля, единственнаго опекуна сына своего»¹³.

Съезды послов с польскими представителями начались 15 октября, и на них послы сразу убедились, что Сигизмунд не думает выполнять условия договора 17 августа. «Для чего, – говорили поляки, – вы не оказали королю до сих пор никакой почести и разделяете сына с отцом, зачем до сих пор не отдадите королю Смоленска?..»¹⁴ На каждом последующем съезде речи послов становились все резче и резче. 20 октября они заявили послам, «что еслиб король согласился отступить от Смоленска, то они, паны и все рыцарство, на то не согласятся и скорее помрут, а вековечную свою отчину достанут»¹⁵. На замечания же о составленном договоре с Жолкевским, поляки закричали: «Не раз вам говорено, что нам до гетмановской записи дела нет»¹⁶. По главному же делу – даст ли Сигизмунд королевича на царство и примет ли последний православие, послам было отвечено, что королевич будет отпущен не ранее созыва сейма, а что касается перехода в православие, то «в вере королевича и женитьбе волен Бог да он сам»¹⁷.

Переговоры с уклончивыми поляками и настойчивыми требованиями русских, в конце концов, зашли в тупик. Поляки же начали пугать послов известиями об успехах Вора, а также шведов на севере России. Действительно, между воровским станом в Калуге и Москвой опять завелись «перелеты», а шведы, увидев стремление русских поставить в цари королевича Владислава, сына врага их короля, превратились из союзников в противников и теперь недавний друг М.В. Скопина, Яков Делагарди, «после несчастной Клушинской битвы, – говорит Н.М. Карамзин, – отступая к Финляндским границам, уже действовал как неприятель; занял Ладогу, осадил Кексгольм, и горстью воинов мыслил отнять царство у Владислава»¹⁸.

27 октября, на пятом съезде поляки заявили послам: «Видите сами, сколько на ваше государство недругов смотрят, – всякий хочет что-нибудь сорвать…»¹⁹ и настаивали на сдаче Смоленска: «Вы королевича называете своим королем, а короля, отца его, безчестите: чего вам стоит поклониться его величеству Смоленском, которым он хочет овладеть не для себя, а для сына же своего»²⁰. Но послы твердо стояли на приказе, полученном из Москвы, и говорили, что могут пойти на сдачу Смоленска только при получении согласия патриарха и бояр и просили при этом кормов, т. к. сами терпели крайнюю нужду, а их лошади уже почти все пали от бескормицы. На это паны отвечали им: «Всему этому вы сами причиною; еслиб вы исполнили королевскую волю, то и вам, и дворянам вашим было бы всего довольно»²¹. И опять настойчиво требовали сдачи Смоленска.

При таких обстоятельствах в королевский стан прибыл Жолкевский с царем Василием и его братьями. Послы обрадовались приезду гетмана, помня его крестное целование и обещания в Москве. Но Жолкевский сразу понял, что здесь царит совершенно другое настроение, принял сторону Сигизмунда. По поводу же договора гетман сказал: «Я… готов присягнуть, что ничего не помню, что в этой записи писано; писали ее Русские люди, которые были со мною и ее мне поднесли: я, не читавши, руку свою и печать приложил, и потому лучше эту запись оставить»²².

Переговоры продолжались, поляки требовали передачу Смоленска Сигизмунду, московские послы не соглашались. 18 ноября паны стали угрожающе кричать: «Увидите, что завтра будет над Смоленском»²³.

Вскоре Жолкевский предложил мысль впустить в Смоленск польских ратных людей, как в Москву, говоря, что тогда, может быть, король позволит жителям этого города не целовать ему креста. За эту идею ухватился Л. Сапега и паны, настоятельно требуя немедленного впуска в осажденный город польского отряда, грозя в противном случае взять его приступом и одновременно уверяя, что Шеин и жители Смоленска держат сторону Вора. Однако после сношения с жителями города послы отвергли это предложение.

21 ноября поляки вновь пошли на приступ Смоленска: они зажгли порох в выкопанных ими подкопах, взорвали каменную башню и часть городской стены и три раза врывались в город, но все три раза были отбиваемы защитниками города. После нескольких дней Л. Сапега объявил послам, что Смоленск не был взят лишь только благодаря просьбам гетмана и их.

Вместе с тем, слабость московского посольства проявилась в различных настроениях его членов. Переговоры между сторонами начались 15 октября, а уже на другой день король пожаловал первого боярина семибоярщины Ф.И. Мстиславского «первенствующаго чина, Государева конюшаго, за верныя и добрыя службы к королю и королевичу»²⁴ – говорит И.Е. Забелин. Князь же Юрий Трубецкой королем был пожалован боярином. Сигизмунд стал предпринимать действия по дискриминации посольства. Король и Л. Сапега всячески склоняли на свою сторону возможно большее число лиц из членов посольства, награждая их жалованными грамотами на поместья и щедрыми обещаниями. Конечно, нашлись, которые прельстились этими предложениями. Это были известный келарь Троице-Сергиевой лавры Авраамий Палицын, отличившийся особым искательством перед Сигизмундом, окольничий князь Мезецкий, стольник Борис Пушкин, дворянин Андрей Палицын (также получивший и чин стряпчего), Захар Ляпунов, дьяк Сыдавной- Васильев, думный дворянин Василий Сукин. Причем двое последних сами вызвались привести Москву к присяге королю и сообщили ему заранее все, о чем собирались говорить послы на съездах с поляками. Всех купленных королем посольских людей было более сорока человек. Он предлагал им уехать из-под Смоленска домой, с целью раздробить и рассеять присланное посольство и лишить его всякого значения, а затем подготовить в Москве из доверенных ему людей «новый собор от всея Земли», который избрал бы уже его самого на царство.

Дело для русской стороны прояснилось, когда поляки хотели завлечь на свою сторону дьяка Томилу Лугового. Луговой не поддался и сообщил об этом своим товарищам. «На другой день [после разговоров Сапеги с Луговым] прямые послы, – говорит И.Е. Забелин, – призвали своих кривых товарищей-изменников и говорили им, чтоб они попомнили Бога и души свои, да и то, как они отпущены из соборного храма Пречистыя Богородицы от чудотворнаго Ея образа… и не метали бы государскаго Земскаго дела, к Москве бы не ездили; промышляли бы о спасении родной Земли, ибо обстоятельства безвыходны…»²⁵.

Однако нагруженные великим жалованием, под предлогом донесения до народа королевских грамот, «забыв», что они являются послами Москвы, а не Сигизмунда, «кривые» вскорости покинули пределы Смоленска. Таким образом, в начале декабря последовало распадение великого посольства в королевском стане: оставшиеся в нем «прямые» послы продолжали терпеть холод и голод и были скорее на положении нищих, чем послов…

По существу, это стало упорным сиденьем заранее обреченное на безрезультативность, – трудно сказать, что в данном случае, после демонстрации к себе столь унизительного отношения, оставались выжидать посланники; вероятно, после того как русский народ загнал события в тупиковую ситуацию, они теперь просто не знали, что предпринимать, остались, лишь уповая на какое-либо чудо.

Одновременно с неудачами посольства распалось и боярское правительство в Москве. «Оно было заменено, – говорит С.Ф. Платонов, – совершенно новым правительственным кружком»²⁶, действовавшим в угоду Сигизмунда (но «которому не под стать было созывать земские соборы и действовать именем "всея земли"»²⁷).

Еще когда Жолкевский был в Москве, сюда из королевского стана под Смоленском стали прибывать тушинские бояре, «те враги богаотметники Михайло Салтыков да князь Василий Масальской с товарищами»²⁸. Вслед за ними в Москву приехал верный слуга короля – торговый мужик, кожевник Фёдор Андронов. Сигизмунд, разумеется, всячески покровительствовал им, приказывая боярской думе устроить все их частные дела.

Со своей стороны и бояре были в высшей степени угодливы по отношению к королю. Как уже отмечалось, Мстиславский был пожалован им в конюшие «за дружбу и радение», а Ф.И. Шереметев писал унизительные письма Л. Сапеге, чтобы он «бил челом» королю и королевичу о его вотчинных деревнях. «Били челом» королю о пожаловании различными милостями и множество других людей: бывший дьяк Василий Щелканов, Афанасий Власов, старица-инокиня Марфа Нагая и др. Таким образом, бо́льшая часть московских правящих людей постепенно стала признавать короля властителем государства в ожидании, пока прибудет королевич, что вполне совпадало с намерениями Сигизмунда, не замедлившего щедро раздавать прямо от своего имени жалованные грамоты всем обратившимся к нему. Более же всего был награжден ревностный слуга короля М.Г. Салтыков с сыном Иваном: им пожалованы богатейшие волости: Чаронда, Тотьма, Красное, Решма и Вага, прежде бывшие в обладании семей Годуновых и Шуйских, в период их властвования.

Своего слугу Ф. Андронова Сигизмунд решил приставить к царской казне. «Федор Андронов, – писал он боярам в конце октября, – нам и сыну нашему верою и правдою служил и до сих пор служит, и мы за такую службу хотим его жаловать, приказываем вам, чтоб вы ему велели быть в товарищах с казначеем нашим Василием Петровичем Головиным»²⁹. Скоро Андронов с «боярином» Гонсевским стали распоряжаться царской казной, как своей собственной.

Используя угодливость бояр, Сигизмунд, по совету Андронова, подвел под Москву польский отряд, а затем посадил во все приказы «надежных людей» из бывших тушинцев. «Москвою, – говорит С.Ф. Платонов, – должны были управлять именем короля тушинские "воровские" бояре и дьяки»³⁰. Так по распоряжению короля от 10 января 1611г. все тушинские «верные слуги» Сигизмунда были распределены по московским приказам: Михайло Молчанов – на Панский; кн. Ю. Хворостин – на Пушкарский; дьяк И. Грамотин – на Посольский; получивший звание великого печатника Иван Салтыков – в казанском дворце и т. д.

Еще в середине октября 1610 г. какой-то поп, не то Харитон, не то Илларион, не то Никон, вероятно засланный самозванцем «прощупать» настроения в Москве, показал на пытке Гонсевскому, что бояре сообщаются с Вором и хотят вместе с ним изгнать поляков из столицы. Маловероятно, чтобы такой заговор действительно существовал, ввиду боязни московских бояр влияния Вора на чернь и угодливости их по отношению к Сигизмунду, но Гонсевский поспешил воспользоваться этим оговором и совершенно перестал общаться с боярами. Он ввел в Кремль некоторое число немецких наемников, расставил пушки по стенам и окончательно взял управление городом в свои руки. «Он даже, – говорит С.Ф. Платонов, – арестовал князей А.В. Голицына, И.М. Воротынского и А.Ф. Засекина. Остальные же бояре, хотя и не были даны «за приставов», однако чувствовали себя «все равно, что в плену», и делали то, что им приказывал Гонсевский и его приятели. От имени бояр составлялись грамоты; боярам "приказывали руки прикладывать – и они прикладывали"»³¹. «Гонсевский с людьми, присягнувшими королю, – пишет С. Соловьев в «Истории», – управлял всем: когда он ехал в Думу, то ему подавали множество челобитных: он приносил их к боярам, но бояре их не видали, потому что подле Гонсевскаго садились Михаила Салтыков, князь Василий Мосальский, Федор Андронов, Иван Грамотин; бояре и не слыхали, что он говорил с этими своими советниками, что приговаривал, а подписывали челобитныя Грамотин, Витовт, Чечерин, Соловецкий, потому что все старые дьяки отогнаны были прочь»³².

Таким образом, к началу 1611 г., после распада великого посольства под Смоленском, боярское правительство в Москве заменилось властью польского воеводы Гонсевского и кружком изменников, преследовавших исключительно личные цели. По мнению Г.Ф. Платонова, королю оставалось сделать всего один шаг, чтобы объявить себя вместо сына Московским царем: следовало образовать в Москве покорный себе «Совет всея Земли», который бы его и избрал на царство.

Однако до этого дело не дошло. Жителям Москвы становилось все более ненавистно поведение поляков, держащие себя вызывающе и нагло, причем, для предупреждения возможности восстания Гонсевский вывел из Москвы отряд стрельцов, под предлогом направления их против шведов. Во многих городах тоже не хотели целовать крест Владиславу, т. к. польские и литовские люди всюду грабили, жгли и бесчинствовали. Новгородцы отказались принять Ивана Салтыкова, прибывшего к ним с войском для защиты от шведов, у которых он вскоре отнял Ладогу, и, только после полученного указания из Москвы от бояр, они впустили его к себе с одними русскими людьми. Вятка и Казань присягнули Вору, причем в Казани был убит находившийся там воеводой Богдан Бельский. Наконец, другие города тоже стали сноситься между собой о присяге Вору.

А между тем, 11 декабря 1610 г., случилось происшествие, имевшее большое значение на дальнейший ход событий в Московском государстве. Калужский царик неожиданно окончил свою жизнь. Незадолго до этого Вор приказал умертвить бывшего у него Касимовского хана Урмамета, за что крещеный татарин Петр Улусов решил ему отомстить. Урусов 11 декабря пригласил царика поохотиться за зайцами и там со своими товарищами убил его, после чего бежал в Крым. Известие о смерти самозванца доставил в Калугу неизменный друг царика, шут Кошелев. Марина в отчаянии стала призывать всех к мести, но убийцы были уже далеко.

Через несколько дней после этих событий Марина родила сына, которого назвали Иваном, и в народе получивший печальное прозвище «Воренок»: «а Сердомирсково дочь, – говорит летопись, – Маринка, которая была у Вора, родила сына Ивашка. Калужские же люди все тому обрадовашесь и называху ево царевичем и крестиша ево честно»³³. Однако радость калужан была непродолжительна. Скоро к ним прибыл из Москвы князь Юрий Трубецкой с отрядом и заставил их целовать крест Владиславу, чему они нехотя подчинились. Марина же с сыном была заключена в тюрьму.

После смерти Вора «лучшие люди, которые согласились признать царем Владислава из страха покориться казацкому царю, – говорит С. Соловьев, – теперь освобождались от этого страха и могли действовать свободнее против Поляков…»³⁴

В то же время патриарх Гермоген ни шел ни на какие уступки в пользу короля и его московских агентов, его уговаривали благословить православных на присягу королю, но он отказывался. Понимая роль Гермогена, поляки искали любой       повод скомпрометировать его и изгнать из Кремля. «Гонсевский готов был обвинить Гермогена во всех смертных грехах. Святитель якобы обещал Филарету склонить всех москвичей к тому, чтобы "сына его Михаила на царство посадить", и одновременно сносился с Лжедмитрием II, а когда того убили, написал "в тот час по городам смутные грамоты", отчего и произошло восстание»³⁵.

Гонсевский пытался было устроить суд над Гермогеном, предъявив в Боярской думе «смутные грамоты» патриарха. Однако в глазах народа авторитет самой семибоярщины к этому времени сильно упал, и там было достаточно членов, которые осознавали как подложность грамот, так и то, что суд над популярным церковным деятелем скомпрометирует их в глазах народа еще больше.

Тем временем, до глубинки России стали доходить известия о недовольности московского люда, все больше приходившие в отчаяние от поляков, засевших в столице, уже стремившихся заполучить полную власть в стране, что народ сильно возмущенный, желает избавления от иноземных пришельцев.

Из земских людей первым на Москву выступил Прокофий Ляпунов, раннее служивший Владиславу до смерти Вора. Уже в самом начале января 1611 г. он поднял своих рязанцев. На его призыв идти на Москву поднялись жители Нижнего Новгорода и Ярославля. Нижегородские ходоки «бесстрашные люди» – боярский сын Роман (Ратман) Пахомов и посадский человек Родион Мосеев поддерживали сношения своего городского мира с Гермогеном и успешно проникали к нему несмотря на то, что московские переменники во главе с М. Салтыковым и Ф. Андроновым предприняли меры по изоляции патриарха. Переменники послали донос Сигизмунду, что необходимо лишить Гермогена возможности сноситься с городами, после чего они разграбили патриарший двор, отобрали всех дьяков, подьячих и дворовых людей, сам же патриарх стал теперь пребывать под неослабевающим надзором в Кремле.

Раскрытие правды о намерениях поляков и слух о чинимых насилиях патриарху, быстро разнесшийся по Земле, послужили к большему воодушевлению русских людей «встать против врагов Веры и Отечества». Города опять начали деятельно переписываться между собой и чтение их отписок напоминает послания друг к другу христианских общин первых веков (правда, с той лишь особенностью, что в данном случае реальный враг воплощал духовного врага, находившегося в самой церкви православной). Вот строчки от смолян, писавшие к остальным жителям Московского государства: «Мы братья и сродники, потому что от Св. купели Св. крещением породились»³⁶. Смоляне признаются, что они смирились с поляками для спасения православия и собственной жизни, но, несмотря на это, все равно испытывают притеснения до «конечной гибели». «Где наши головы? – пишут смоляне – Где жены и дети, братья, родственники и друзья? Кто из нас ходил в Литву и Польшу выкупать своих матерей, жен и детей, – и те свои головы потеряли; собран был Христовым именем окуп, и то все разграблено! Если кто хочет из нас помереть христианами, да начнут великое дело душам и головам, чтобы быть всем христианам в соединении. Неужели вы думаете жить в мире и покое? Мы не противились, животы свои все принесли – и все погибли, в вечную работу Латинскую пошли. Если не будете теперь в соединении, обще со всею Землею, то горько будете плакать и рыдать неутешимым вечным плачем: переменена будет христианская вера в Латинство, и разорятся божественные церкви со всею лепотою, и убиен будет лютою смертию род ваш христианский, поработят и осквернят и разведут в полон матерей, жен и детей ваших»³⁷. Смоляне пишут, что нечего надеется на поляка Владислава, поскольку на их сейм постановил: «Вывести лучших людей, опустошить все земли, владеть всею Землею Московскою»³⁸.

На призыв смолян москвичи переслали их грамоту в другие города, а сами писали, прося прийти на выручку столицы от поляков: «Пишем мы к вам, православным крестьянам, всем народам Московскаго государства, господам братьям своим, православным христианам. Пишут к нам братья наши, как нам всем православным христианам остальным не погибнуть от врагов православнаго христианства, Литовских людей. Для Бога, Судьи живым и мертвым, не презрите беднаго и слезнаго нашего рыдания, будьте с нами заодно против врагов наших и ваших общих; вспомните одно: только в корню основание крепко будет, то и дерево неподвижно: если же корня не будет, то к чему прилепиться?»³⁹ Под корнем москвичи имеют в виду значение Москвы, как корня государственного, которого они, следуя запросу времени, выставляют с позиции религиозного восприятия: «Здесь образ Божией Матери, вечной Заступницы христианской, который Евангелист Лука писал; здесь великие светильники и хранители – Пётр, Алексий, Иона чудотворцы; или вам, православным христианам, все это ни почем? Писали нам истину братья наши, и теперь мы сами видим вере христианской перемену в Латинство и церквам Божиим разорение; о своих же головах что и писать нам много? А у нас святейший Гермоген патриарх прям, как сам пастырь, душу свою за веру христианскую полагает неизменно, и ему все христиане православные последуют, – только неявственно стоять»⁴⁰.

Весной 1611 г. многочисленные Земские ополчения, названные историками Первым ополчением, под начальством дворян, воевод и иных служилых людей уже двигались на выручку Москве: Ляпунов вел ратников из Рязанской и Северской Земли; князь В.Ф. Мосальский из Мурома; князь А.А. Репнин из Нижнего Новгорода; князь Ф.И. Волконский из Костромы; П.И. Мансуров из Галича; А. Измаилов из Суздаля и Владимира и т. д.

Кроме земских ратей к Москве на выручку шли и другие сильные отряды. П. Ляпунов, подняв своих рязанцев в январе 1611 г. вошел в сношение о совместных действиях против поляков с главным предводителем войск убитого в Калуге Вора, князем Д.Т. Трубецким, а также и с предводителями отдельных казачьих отрядов, в том числе с атаманом Андреем Посовецким, занимавшим Суздаль, и с И.М. Заруцким, сблизившийся одно время с поляками, но затем отставшим от них и находившийся в это время в Туле. Ляпунов обещал последнему, после очищения государства от поляков провозгласить царем сына Марины, которая в это время успела перейти к Заруцкому. Главный же воровской воевода Д.Т. Трубецкой, примкнул к Ляпунову, потому что по смерти Вора это стало для него самым выгодным; своего двоюродного брата, князя Юрия Трубецкого, пожалованного в бояре Сигизмундом и прибывшего в Калугу приводить калужан к присяге королевичу, он заставил убежать «к Москве убегом». Таким образом, Ляпунову, по словам С.Ф. Платонова, «удалось столковаться с Калугою и Тулою… Прежние враги превращались в друзей. Тушинцы становились под одно знамя с своими противниками на "земской службе"»⁴¹.

Тем временем, под Смоленском в королевском стане «переговоры» с представителями польской и московской стороны продолжались. Сигизмунд, паны и русские переменники настаивали под любым предлогом на сдачу Смоленска и «во всем покладыватца на ево королевскую волю; как ему угодно, тако и делати; и все на то приводя, чтоб крест целовати королю самому; а к Прокофью послати, чтоб он к Москве не збирался»⁴². Но послы по-прежнему не соглашались ни на какие предложения, противоречащие первоначальным условиям договора 17 августа 1610 г.

26 марта поляки потребовали послов для очередных переговоров. Стояла оттепель и лед на Днепре был слаб, поэтому, чтобы добраться до польского стана, расположенном на другом берегу Днепра, им пришлось идти пешком через реку. На этот раз поляки, видя, что дела в России начинают принимать иной оборот, объявили послам, что они будут немедленно отправлены в Вильно и запретили им вернуться в свои шатры, чтобы забрать необходимые для дороги вещи. Затем их взяли под стражу и отвели по избам: Филарета Никитича посадили отдельно, а князей Голицына, Мезецкого и дьяка Т. Лугового вместе. Так они встретили наступивший Светлый праздник Христово Воскресенья.

Находившись под Москвой, Ляпунов старался привлечь «воровскую» казачью силу в борьбу за национальную независимость «против разорителей веры христианской». Он считал лучшей наградой для зависимых «боярских людей», которыми тогда пополнялась «воровская» казачья сила, «воля и жалованье». В послании в Понизовье он писал: «И вам бы, господа, всем быти с нами в совете… да и в Астрахань и по все Понизовые городы, к воеводам и ко всяким людям, и на Волгу и по Запольским речкам к атаманом и казакам от себя писати чтоб ми всем стать за крестьянскую веру общим советом, и шли б изо всех городов к Москве. А которые казаки с Волги и из иных мест придут к нам к Москве в помощь, и им будет всем жалованье и порох и свинец. А которые боярские люди, и крепостные и старинные, и те б шли безо всякого сумненья и боязни: всем им воля и жалованье будет, как и иным казаком, и грамоты, им от бояр и воевод и ото всей земли приговору своего дадут»⁴³. На призыв постоять за русскую землю и обещание беглым людям свободы и жалованья, под Москву стекалось море народной силы, и боярские люди и вольные казаки ждали и воли, и жалованья, а вместе с тем привыкшие к «воровству» они представляли собой запал беззакония.

Под Москвой под руководством Ляпунова сосредотачивалось опасная для поляков сила. Видя это, поляки велели черкасам (запорожским казакам) разорить Рязанские земли. С черкасами соединился «московский изменник Исак Сунбулов», после чего они приступили к осаде Пронска, где находился Ляпунов. Узнав про то, на выручку Ляпунову поспешил Зарайский воевода Д.М. Пожарский. Тогда черкасы оставили осаду Пронска. Ляпунов отправился в Рязань, Пожарский же вернулся в Зарайск.

Ночью к Зарайску подошли черкасы, осадили город и заняли острог. Но, говорит летописец, «воевода князь Дмитрей Михаилович Пожарской выиде из города не с великими людьми и Черкас из острога выбиша вон и их побиша»⁴⁴. После этого черкасы отошли к Украине, а Сунбулов пошел к Москве.

Вскоре в Москве последовало событие, отмеченное в летописи выражением «О датии за пристава Патриарха». Получая известия о приближении к столице со всех сторон ополчений, находившиеся в ней поляки потребовали от бояр, чтобы патриарх приказал вернуться этим ополчениям назад, как ранее призывал идти на Москву. Послушные бояре отправились к Гермогену с требованием написать такую грамоту. На это патриарх отвечал им категорично: «яз де к ним не писывал, а ныне к ним стану писати, будет ты изменник Михайло Салтыков с Литовскими людьми из Москвы выдешь вон, и я им не велю ходити к Москве; а будет вам сидеть в Москве, и я их всех благословляю помереть за православную веру, что уж вижу поругание православной вере и разорение святым Божиим церквам и слышати Латынсково пения не могу»⁴⁵. Получив от патриарха отрицательный ответ, поляки «приставиша к нему приставов и не велеша к нему никаво пущати»⁴⁶.

После отъезда Жолкевского из Москвы отношения между москвичами и поляками сильно обострились. Перестав стесняться в своем поведении, поляки начали, как и при первом Лжедмитрии, причинять обиды обывателям. Молчание патриарха, свидетельствующее о негласном его благословении противодействие полякам, призывы Ляпунова к объединению против литовских людей, а также вести о сборе и приближении ополчений из городов, разумеется, возбуждали еще больше москвичей против своих притеснителей. Со своей стороны, поляки принимали все меры предосторожности, чтобы не быть застигнутыми врасплох. Офицер отряда Гонсевского Маскевич в своих «Записках» сообщает: «Несколько недель мы провели с Москвитянами во взаимной недоверчивости, с дружбою на словах, с камней за пазухой…Мы наблюдали величайшую осторожность; стража день и ночь стояла у ворот и на перекрестках… Москвитяне уже скучали нами; не знали только, как сбыть нас и умышляя нам ковы, часто производили тревогу, так что по 2, по 3 и 4 раза в день мы садились на коней и почти не расседлывали их1… Чтобы еще более удостовериться в замыслах Москвитян, послан был 25 декабря Вашинский с 700 всадников добыть языка в окрестностях: он перехватил гонца с подлинными Патриаршими грамотами. Узнав о грозившей опасности, мы пришли в великое беспокойство, усилили караулы, увеличили бдительность, день и ночь стояли на страже и осматривали в городских воротах все телеги, нет ли в них оружия: в столице отдан был приказ, чтобы никто из жителей под смертною казнию не скрывал в доме своем оружия и чтобы каждый отдавал оное в Царскую казну. Таким образом случалось находить целые телеги с длинными ружьями, засыпанными сверху каким либо хлебом: все это представляли Гонсевскому вместе с извозчиками, коих он приказывал немедленно сажать под лед2… Москвитяне замышляли против нас измену; наши остерегались и уже не отрядами, а целым войском держали стражу готовясь к отпору, как бы в военное время; от Рождества до самаго Крещения, доколе не разъехались Москвитяне, мы не разседлывали коней ни днем, ни ночью. Русские, заметив сие, отложили свое намерение до удобнейшего времени… Все мы утомлялись частыми тревогами, которыя были по 4 и 5 раз в день, и непрестанною обязанностью стоять по очереди в зимнеее время на страже: караулы надлежало увеличить, войско же было малочисленно3… Мы были осторожны; везде имели лазутчиков. Москвитяне, доброжелательные нам, часто советовали не дремать; а лазутчики извещали нас, что с трех сторон идут многочисленныя войска к столице. Это было в великий пост, в самую распутицу4»⁴⁷.

17 марта, в Вербное Воскресенье, Гонсевский позволил Гермогену совершить обычное шествие на осляти, что привлекало всегда великое множество народу. Однако на этот раз люди в большинстве своем оставались по домам, «не пойде нихто за вербою», опасаясь, что польские войска, стоявшие весь день на площадях в полной готовности, собраны для того, чтобы ударить по ним.

Москвичи были правы, ибо вся ситуация двигалась к неминуемой развязке сил, их столкновению. В этот день М. Салтыков уговаривал поляков, не ожидая прибытия Ляпунова, перебить жителей столицы, в сердцах он говорил: «Нынче был случай, и вы Москву не били, – ну так они вас во вторник будут бить; я этого ждать не буду, возьму жену и пойду к королю»⁴⁸. В своих «Записках» Жолкевский передает: «Ляпунов, желая привести в действие замыслы свои касательно изгнания наших из Столицы, собрав ожидаемых им людей, согласясь с Заруцким и с расположенными к предприятию его Москвитянами, разсылал тайно во время ночи Стрельцов, которых скрывали соумышленники в домах своих… Тогда определили наши между собою: выжечь Деревянный и Белый город и, заперевшись в Кремле и Китай-городе, перебить как помянутых Стрельцов, так и всех кого ни попало»⁴⁹.

Ко вторнику, 19 марта, в Москве тайно собралось уже довольно много ратных людей от Ляпунова и несколько военачальников: князь Дмитрий Михайлович Пожарский, Иван Матвеевич Бутурлин, Иван Колтовский.

Днем поляки начали выставлять пушки на кремлевские стены и башни и стали требовать от извозчиков, чтобы те им помогали. Извозчики отказались. Последовали брань, крики, первые стычки между москвичами и поляками. Заслышав шум, восьмитысячный отряд немецких наемников, перешедший на службу полякам под Клушино, вышел из Кремля и неожиданно для всех стал бить безоружный народ. За немцами бросились на русских и поляки, и скоро в Китай-городе было убито до 7000 человек.

В Белом городе жители успели ударить в набат и вооружиться. Они перегородили улицы бревнами, столами, скамейками и стали стрелять из этих укреплений и из окон по полякам и немцам. Ратные люди, присланные Ляпуновым в столицу, доблестно делали свое дело: князь Д.М. Пожарский бился с поляками на Сретенке и загнал их в Китай-город, после чего оставил за собой острожок на Лубянке; И.М. Бутурлин утвердился в Яузских воротах, а И. Колтовский в Замоскворечье.

Отступая с позиций, поляки зажгли город. «Видя же они, Литовские люди, мужество и крепкостоятельство Московских людей, начаша зажигати в Белом городе дворы. Той же зачинатель злу Михайло Салтыков, – по словам летописца, – первой нача двор жечь свой. В той же вторник посекоша много множество людей, кои быша в те поры тут; и сказываху, что по всем рядам и улицам выше человека труп человече лежаше, а Москва в тот день пожгоша немного: от Кулижских ворот по Покровку, а от Чертожских ворот по Тверскую улицу»⁵⁰.

На другой день, в среду, чтобы не очутиться запертыми, полякам удалось поджечь Замоскворечье и тем получить возможность не быть отрезанными от внешнего мира. «Жечь город, – сообщает Маскевич, – поручено было 2000 Немцев, при отряде пеших гусар наших, с двумя хоругвями конницы… Мы зажгли в разных местах деревянную стену, построенную весьма красиво из смолистаго дерева и теса: она занялась скоро и обрушилась… Пламя охватило домы и, раздуваемое жестоким ветром, гнало Русских; а мы потихоньку подвигались за ними, беспрестанно усиливая огонь, и только вечером возвратились в крепость. Уже вся столица пылала; пожар был так лют, что ночью в Кремле было светло, как в самый ясный день; а горевшие домы имели такой страшный вид и такое испускали зловоние, что Москву можно было уподобить только аду, как его описывают. Мы были тогда безопасны: огонь охранял нас»⁵¹.

В среду поляки бились целый день с отрядом князя Д.М. Пожарского на Лубянке, который дрался до тех пор, пока не получил несколько тяжелых ран, после чего его отвезли в Троице-Сергиеву лавру.

«В четверток, – рассказывает Маскевич, – мы снова принялись жечь город, коего третья часть осталась еще неприкосновенною: огонь не успел так скоро всего истребить. Мы действовали в сем случае по совету доброжелательных нам Бояр, которые признавали необходимым сжечь Москву до основания, чтобы отнять у неприятеля все средства укрепиться. И так мы снова запалили ее… Смело могу сказать, что в Москве не осталось ни кола, ни двора»⁵².

На дворе стояла холодная погода и москвичи, не погибшие от пламени и меча литовских и польских людей, вынуждены были расположиться в поле.

В пятницу, 22 марта, к Москве подошел атаман Андрей Посовецкий, ведя с собой, по свидетельству Маскевича, 15.000 человек. Против него Гонсевский выслал пана Струся с 500 всадниками (здесь, конечно, сомнительны цифры); Струсь встретил Посовецкого, идущего «гуляй-городом, то есть подвижною оградою из огромных саней, на коих стояли ворота с несколькими отверстиями для стреляния из самопалов. При каждых санях находилось по 10 Стрельцов: они и сани двигали и останавливаясь стреляли из за них, как из за каменной стены. Окружая войско со всех сторон, спереди, с тыла, с боков, эта ограда препятствовала нашим копейщикам добраться до Русских»⁵³. После незначительной стычки Струсь вернулся в Москву, а Посовецкий стал дожидаться подхода Ляпунова и остальных отрядов.

В понедельник, 25 марта, все ополчение подошло к столице и расположилось у Симонова монастыря. Вместе с отрядами Трубецкого и Заруцкого оно насчитывало до 100.000 человек (130.000 по Маскевичу).

Затем начались бои под самой Москвой, русские дрались, прикрываясь гуляй-городами, и к 1 апреля поляки были загнаны в Кремль, Китай и Белый город.

6 апреля на рассвете русские заняли большую часть Белого города, оставив в руках поляков только несколько башен на его западной стене. Так как толщина и высота московских стен, за которыми очутились поляки, не сулила успеха при приступе, то было решено прибегнуть к полному обложению противника. Это удалось исполнить только к июню месяцу: однако уже в апреле у поляков стал обнаруживаться недостаток продовольствия, о чем они сообщали под Смоленск: «Рыцарству на Москве теснота великая, сидят в Китае и в Кремле в осаде, ворота все отняты, пить-есть нечего»⁵⁴.

8 апреля канцлер Лев Сапега объявил находившимся под стражей Ф. Никитину и князю В.В. Голицыну о побоище и сожжении Москвы в страстной вторник, а также взятии Гермогена за приставы на Кирилловском подворье. Но на все требования поляков написать смолянам о впуске в город королевского отряда те отвечали, что без переговоров с патриархом и всеми людьми они ничего не предпримут.

12 апреля послов посадили в ладью, объявив им, что они будут отправлены водою в Польшу. Когда посольские слуги стали переносить вещи и запасы своих господ на судно, то полякам это не понравилось, они перебили слуг, лучшие вещи взяли себе, а запасы выкинули. Стража с заряженными ружьями не покидала послов и на воде, заставляя их терпеть во всем нужду.

Незадолго до этого из королевского стана под Смоленском отбыл в Литву гетман Жолкевский, ведя с собой пленных – царя В.И. Шуйского и двух его братьев.

Смоленск стойко держался до начала июня 1611 г., хотя из 80.000 жителей осталось не больше 8000 (по Соловьеву): в городе свирепствовала цинга, от которой умерло множество народа. Судьба Смоленска решилась предательством. Некий Андрей Дедишин перебежал из города к королю и указал на часть стены, которая была, как недавно выстроенная наспех, слабее других. Поляки тотчас же направили на них огонь своих пушек и сделали в ней широкий пролом.

В ночь на 3 июня последовал общий приступ: изнуренные двадцатимесячной блокадой защитники города не смогли остановить натиск, нахлынувшего со всех сторон, и в особенности в сделанном проломе, врага. Часть русских пала под ударами неприятеля, другие устремились в соборный храм Святой Троицы. Под ним хранился запас пороха. Кто-то зажег его… «Но кто зажег, – говорит Жолкевский, – наши ли, – или Москвитяне – неизвестно; приписывают это последним… Огонь достигнул до запасов порох, (коего достаточно было бы на несколько лет,) который произвел чрезвычайное действие: взорвана была половина огромной церкви (при котором имел свое пребывание Архиепископ,) с собравшимися в нее людьми, которых не известно даже куда девались разбросанные остатки и как бы с дымом улетели. Когда огонь разпространился, многие из Москвитян, подобно как и в Москве добровольно бросились в пламя за православную, говорили они, веру. Сам Шеин, запершись на одной из башен… стреляя в Немцев, так раздражил их убив более десяти, что они непременно хотели брать его приступом; однако не легко бы пришлось им это, ибо Шеин уже решился было погибнуть, не взирая на то, что находившиеся при нем старались отвратить его от этого намерения. Отвратил же его, кажется от сего больше всех, бывший с ним – еще дитя – сын его»⁵⁵. Шеин сдался главному польскому воеводе Якову Потоцкому, объявив, что никому другому он живым в руки не сдастся. Оказавшись в руках поляков, король приказал подвергнуть Шеина пытке, чтобы допросить о разных подробностях осады Смоленска, после чего Шеин был отправлен в оковах в Литву и заключен в темницу. Такому же заключению в Польше подвергся и архиепископ Смоленский Сергий, который и принял смерть в узах.

Радость Сигизмунда и поляков по случаю взятия Смоленска была чрезвычайна. Ксендз Петр Скарга сказал в Варшаве длинную проповедь, в которой громил русских за упорство в исповедании своего раскола, и патриарха, причем, по словам С. Соловьева, «знаменитый проповедник не счел за нужное позаботиться о том, чтобы факты, им приводимые», имевшие место в Московском государстве, «были хотя сколько нибудь верны»⁵⁶.

Вместо того чтобы дальше идти к Москве на выручку Гонсевского, Сигизмунд на радостях решил вернуться в Польшу. 29 октября 1611 г. в Варшаве происходило великое торжество: через весь город к королевскому дворцу ехал верхом в сопровождении блестящей свиты гетман Жолкевский, а за ним за приставами везли в открытой повозке пленного царя В.И. Шуйского с двумя братьями. Во дворце канцлер Л. Сапега сказал похвальное слово Сигизмунду, в котором описал Смутное время на Руси, то, как они, то бишь король, умело воспользовался появившимся Отрепьевым, который, в свою очередь, был наслан Богом Б. Годунову за его грех – убийство царевича Дмитрия.

По словам польских летописцев, Василий Иванович и его братья кланялись королю до земли и лобзали его руку. Однако вспоминая обратное поведение Шуйского на приеме у того же короля под Смоленском, можно предположить, что и в Варшаве он держал себя иначе, чем рассказывают поляки.

Король заточил бывшего царя с братьями в Гостынинком замке, недалеко от Варшавы. Через несколько месяцев, 12 сентября 1612 г., Василий умер, возможно, не без участия, терпящего в это время неудачи в России, Сигизмунда. Тело покойного похоронили в Варшаве. По условиям Поляновского мирного договора от 1634 г. прах В.И. Шуйского был возвращен на Родину и перезахоронен в Архангельском соборе, среди царской династии.

О взятии Смоленска Сигизмунд послал извещение в Москву т. н. седмочисленному боярскому правительству, сидевшем в Кремле вместе с Гонсевским. Те ответили ему поздравлением и сообщили, в свою очередь, что новгородцы, не удовольствовавшись заключением в тюрьму Ивана Салтыкова, за «злохитрьство» посадили его на кол, по получении известия о сожжении Москвы.

Русским военачальникам, стоявшим под Москвой, удалось овладеть последними башнями Белого города к июню месяцу, после чего те очутились совершенно запертыми в Китай-городе и Кремле, вместе с боярами и патриархом, находившимся за приставами.

К этому времени в воинском стане, осаждавшем столицу, взамен запертого в Кремле правительства, имелось уже другое, которое ведало не только управлением собранной рати, но также обладало своим правом управлять и всем Московским государством впредь до избрания нового царя. Он назывался «Советом всея Земли», и в его состав входили: «всякие служилые люди и дворовые и казаки» – находившиеся в руках ополчения, пришедшего освободить Москву от поляков. Этот Совет, хотя и состоял только из одних ратных людей, тем не менее, имел полное основание считать себя представителем всей Земли, т. к. ополчение было собрано по единодушному приговору всех сословий в городах, и кроме того, в нем же действовали как казаки, так и люди, служившие в Тушине. Для заведывания делами были учреждены «приказы», совершенно такие же, какие действовали в Москве: Поместный, Разрядный, Разбойный, Земский и другие.

30 июня 1611 г. «Совет всея Земли» составил «Приговор» – своеобразный манифест о целях и задачах ополченцев, о внутреннем устройстве движения, о правах и обязанностях воевод и прочих воинов. Приговор вверил высшее управление всеми делами трем главным воеводам: боярину князю Дмитрию Тимофеевичу Трубецкому, получившего в Тушине боярский чин, Ивану Мартыновичу Заруцкому и думскому дворянину Прокофию Петровичу Ляпунову. Этот правительственный орган явился подчиненным относительной «всей Земли» и не имели право своевольно наказывать кого-либо смертной казнью или ссылкой. Вместе с тем, вождь Земских ополчений П. Ляпунов настоял на пунктах, относительно восстановления старого порядка, которые были также внесены в приговор. Пункты указывали, что кто получил, пользуясь смутой, сверх меры поместий, то он обязан их возвратить и довольствоваться тем, что ему причиталось за службу на основании существовавших ранее порядков Московского государства: «Приговор утверждает, чтоб относительно раздачи поместий примеривались, как было при прежних Российских прирожденных государях»⁵⁷. Для пресечения бесчинства казаков постановлялось: «С городов и из волостей атаманов и казаков свести и запретить им грабежи убийства»⁵⁸. Запрещался самосуд: «Смертною казнью без приговору всей Земли боярам не по вине не казнить и по городам не ссылать; семьями (скопом) и заговором никому никого не побивать, недружбы никакой никому не мстить… А кто кого убьет без земскаго приговора, того самого казнить смертию»⁵⁹. И самое главное – крестьян и беглых людей от помещиков велено было отыскивать и возвращать их прежним владельцам: «Крестьян и людей беглых или вывезенных другими помещиками в Смутное время сыскивать и отдавать прежним помещикам»⁶⁰. Таким образом, какое бы правительство на Руси не случалось, а за последние 13 лет они сменились пятиряжды (правительство Годунова, Лжедмитрия I, Шуйского, Семибоярщина и Совета всея Земли; плюс через пару лет правительство выбранного на царство Михаила Романова), направление общей политики внутреннего мироустройства становилось в прежнее русло – чем возможно большее ущемление прав нижестоящему сословию, которое, конечно, представлялось в рамках необходимого наведения общего порядка: холодный расчет власти, базирующийся на основах мистики, отображающим образом выстраивал её систему превозношения и подавления, централизацию деспотического характера, искусственно загонял народ в аскетическое состояние дешевой и бесправной рабочей силы, то, что у него же считалось идеалом в духовном мировоззрении, преобразовывая сознание в действительность, и цементируя тем платформу для последующего перевоплощения себя в бога – быть божественным по северному холодному образцу.

Постановлениями приговора были недовольны казаки и бывшие воры, ведь кто как не крестьяне стали казаками в смутное время, теперь же они должны были возвратиться к своим прежним помещикам. Зная, что на пункте возвращения настоял П. Ляпунов, их недовольство выплескивалось в его сторону. Ляпунов же своею высокомерностью только увеличивал это отторжение.

Невзлюбил Ляпунова Заруцкий. Он был не менее властолюбив, кроме того, успел нахватать себе множество вотчин и поместий, с которыми после приговора 30 июня ему следовало расстаться. Вместе с тем, было видно, что его желание посадить на царство сына Марины вовсе не пользовалось сочувствием у ополчения от Земли, начальные люди которого «начаша думати, что без государя быть нельзя, чтоб им избрати на Московское государство государя, и придумаша послати в Немцы прошати на Московское государство Немецково [Шведского] королевича Филиппа»⁶¹. Однако после захвата Новгорода шведами, 16 июля 1611 г., вопрос о королевиче Карле-Филиппе был снят. «У Заруцково же с казаками, – продолжает летописец, – бысть з бояры и з дворяны непрямая мысль: хотяху на Московское государство посадити Воренка Калужского, Маринкина сына; а Маринка в те поры была на Коломне…»⁶²

Про взаимоотношения верховных троеначальников летописец пишет: «В тех же начальникех бысть великая ненависть и гордость: друг пред другом чести и начальство получить желаста, ни един единого меньше быти не хотяше, всякому хотяшеся самому владети. Сие же Прокофей Ляпунов не по своей мере вознесеся и гордость взя… Той же другой начальник Заруцкой поимав себе городы и волости многие. Ратные ж люди под Москвою помираху з голоду, казакам же даша волю велию; и быша по дорогам и по волостям грабежи великие. На того же Заруцкого от земли от всей ненависть бяше. Трубецкому же меж ими чести никакие от них не бе…»⁶³

Взаимная ненависть и рознь не могли привести ни к чему доброму. Заруцкий и Трубецкой, вынужденные подписать приговор «всея Земли» от 30 июня, «и с той же поры начаша над Прокофьем думати, како бы ево убить»⁶⁴. Случай скоро представился. Один из земских военачальников Матвей Плещеев на разбое поймал 28 казаков и посадил их в воду, но на выручку им прибыли другие казаки, которые успели вытащить из воды товарищей и привезти в свой табор под Москвой, разделявший стан Ляпунова от станов остальных Земских ополчений. Начался страшный скандал, как смог земский человек, вопреки приговору от 30 июня, казнить кого-либо смертью без ведома «всея Земля». Причем все кричали против Ляпунова, желая его смерти. Узнав про это, Ляпунов бежал, но был настигнут казаками, вожди которых уговорили его вернуться назад.

Распрями, осаждавших Москву, воспользовался Гонсевский. Через взятого в плен казака, которому разрешили свидание со своим побратимом атаманом Симонко Заварзиным, последнему была передана грамота, якобы написанная Ляпуновым во все города, и с искусно подделанной подписью под его руку. Грамота эта призывала «казаков по городам побивать»⁶⁵.

По возвращению С. Заварзина в таборы содержание грамоты стало тотчас известно всем казакам, которые собрали круг и потребовали Ляпунова для объяснений. Тот дважды отказывается ехать. Наконец, к Ляпунову прибыли двое не казаков – Сильвестр Толстой и Юрий Потемкин, они поручились ему, «что отнюдь ничево не будет»⁶⁶. 22 июля Ляпунов прибыл к казакам. Как только он вошел в круг, атаман Карамышев стал называть его изменником, показывая грамоту. Тот стал объяснять, что грамота подложная, но «казаки же ему не терпяше, по повелению своих начальников ево убиша»⁶⁷. Вместе с Ляпуновым пал и его недруг, известный перелет Иван Ржевский, возмущенный поступком казаков.

Убийство вождя Земских ополчений возмутило представителей городов. Многие из них покинули московский стан, а своеволие казаков подрывало к ним доверие простых ратников. Вскоре снабжение войска продовольствием и всем необходимым почти прекратилось. Земское ополчение распалось. Осаждать поляков в столице остались казаки и бывшее воровское воинство. В их рядах очутились и все созданные «Советом всея Земли» приказы для управления страной. Московское государство, говорит С.Ф. Платонов, – «теперь имело над собою два правительства: польско-литовское в Москве и под Смоленском и казацко-воровское в таборах под Москвою»⁶⁸. В самой же стране после смерти Ляпунова и распадения Земского ополчения, не было никакой силы, способной противостоять им: «уездные дворяне и дети боярские, волостные и посадские мужики были разрознены и подавлены несчастным ходом событий»⁶⁹.

Казаки и воры вновь начали предаваться грабежам по областям, а Сигизмунд вызвал из Ливонии литовского гетмана Хоткевича и поручил ему собирать войска для похода к Москве, чтобы совершенно покончить с ней.

В это время происходили и другие события. «Желая утвердить вечную дружбу с нами, – говорит Н.М. Карамзин, – Швед в сие время продолжали безсовестную войну свою в древних областях Новгородских, и тщетно хотев взять Орешек, взяли наконец Кексгольм [Карелу], где из трех тысяч Россиян, истребленных битвами и цингою, оставалось только сто человек, вышедших свободно, с именем и знаменами: ибо неприятель еще страшился их отчаяния, сведав, что они готовы взорвать крепость и взлететь с нею на воздух!»⁷⁰.

Вслед за тем, в июле 1611 г. Якову Делагарди удалось овладеть Новгородом, где между воеводами В. Батурлиным и князем И.О. Большим происходили несогласия. Следствием взятия Новгорода был договор, заключенный между оставшимися в городе воеводой князем Одоевским и «Яковом Пунтосовичем Делагардою». По этому договору Новгород отделялся от Московского государства и должен был целовать крест Шведскому королевичу, образуя под его властью особое владение, подручное Швеции.

Между тем в России появился новый самозванец, Лжедмитрий III, т. н. «псковский вор», получивший прозвище в народе вор Сидорка. В 1611 г. он бежал из Москвы в Новгород, потом в Ивангород, где объявил себя «царем Дмитрием», чудом спасшимся в Калуге. К нему тотчас поспешили примкнуть все казаки, бывшие в Псковской области. 4 декабря 1611 г. Сидорка въехал в Псков, который целовал ему крест, причем самозванец не замедлил послать объявить через казаков в стан под Москву, что истинный государь Дмитрий жив и здоров и имеет пребывание в Пскове. 2 марта 1612 г. казацкий круг провозгласил Лжедмитрия III Московским царем. Однако в июне 1612 г. «Совет всей Земли» сложил присягу самозванцу. Лжедмитрий III был схвачен земскими людьми в Пскове и посажен на день в клетку для всеобщего обозрения. Его дальнейшая судьба неизвестна.

4 августа 1611 г. к Москве подошел со своим рыцарством Ян Сапега. Ему удалось нанести поражение казацко-воровской рати, обложившей столицу, и снабдить продовольствием Гонсевского, причем поляки смогли захватить в свои руки и некоторые ворота. Гонсевский уже хотел овладеть обратно всеми укреплениями Белого города, но в самом польском стане было уже полное падение внутреннего порядка: многие решили, что не стоит отнимать славу идущему им на выручку гетмана Хоткевича. Тем временем в Кремле Ян Сапега заболел и умер 4 сентября.

Хоткевич подошел к Москве 26 сентября и тоже не имел большого успеха. Он привел с собой только 2000 человек, причем разделенные на две партии: одна стояла за гетмана, другая – за смоленского воеводу Потоцкого, кроме того, против литовца Хоткевича были и все поляки. Поэтому, постояв под Москвой, с наступлением холодов он отошел к Рогачевскому монастырю, что в 20 верстах от г. Ржева, уведя с собой часть поляков из Кремля и Китай-города. Полякам же, оставшиеся в Кремле, за их примерное упорство, было выдано жалованье сокровищами из царской казны.

Пользуясь открывшимся сообщением с внешним миром, из Кремля от лица бояр было отправлено посольство к Сигизмунду, в числе которых находились М.Г. Салтыков и князь Ю.Н. Трубецкой. Это посольство высылалось взамен прежнего, Ф.И. Романова и В.В. Голицына, потому что «старые послы, как писал сам король, делали не по тому наказу, какой им был дан, ссылались с калужским Вором, с смоленскими сидельцами, с Ляпуновым и другими изменниками»⁷¹.

Бедствия России и в этом не окончились, а только увеличивались. Взявши Новгород, шведы овладели затем Ямой, Копорьем, Руссой, Ладогой, Порховым, Ивангородом, Гдовом, Тихвином и Орешком. Кроме вора Сидорки в Пскове появился и другой истинный государь Дмитрий в Астрахани, которого признало почти все нижнее Поволжье.

Наступило так называемое лихолетье. Самые распространенные публицистические жанры этого времени были «плачи» о гибели Русской земли. Никто не знал, что надо делать и чего держаться. Хищные отряды шведов, казаков, поляков, «полковника Лисовского» и других воров всюду хозяйничали самым наглым образом, встречая противодействие только со стороны «шишей», каковым именем прозывались озлобленные и разоренные крестьяне, собиравшиеся в шайки и нападавшие при удобном случае на своих грабителей.

Летописи доносят, что среди народа пошел слух, что Россия наказана Богом за свои прегрешения. Появились сообщения о различных видениях. Народ стал прислушиваться к любому наставлению церковных служителей.

В видениях народа одно из главных действующих лиц занимала «Царица Небесная». Так, после взятия Новгорода шведами инок Варлаам увидел во сне «Божью Матерь», вокруг которой стояли Новгородские архиереи, умоляя ее заступиться за Новгород и не предавать его иноземцам. «Царица Небесная» отвечала, что Господь прогневался на беззакония русских людей, а потому пусть они покаются и готовятся к смерти.

В это же время в подмосковных таборах упорно ходили слухи о неком свитке, в коем описывалось видение нижегородского обывателя Григория, к которому ночью явились два «святых» мужа, причем один из них спрашивал другого, называя его «Господи», о судьбах Московского государства, на что тот отвечал: «Аще ли не покаются и поститися не учнут, то вси погибнут и царство разоритца»⁷².

Рассказ об этом видении производил сильное впечатление, хотя впоследствии оказалось, что в самом Нижнем Новгороде никакого мужа Григория не было. «Нижегородцы же о том дивяхуся, откуда то взяся»⁷³ – говорит летописец и добавляет, что он, тем не менее, заносит этот случай в летопись, «но обаче аз написах, а не мимо идох»⁷⁴.

Другой случай произошел с женой Бориса мясника, простого посадского человека во Владимире, Меланич, объявившая воеводе, что сподобилась видеть «во свете несотворенном… пречудную жену», которая возвестила ей, чтобы люди постились и молились Спасителю и «Царице Небесной». Появившиеся известия о видениях принимались повсюду в России как за откровение свыше. По поводу их города вновь стали сноситься между собой и затем по всей Земле был установлен строгий трехдневный пост. «И мы к вам списав список с тех вестей Божия откровения, – писали Вычегодцы Пермичам, – послали, подклея под сею отпискою. А по совету, господа, всей земли Московского государства, во всех городах, всеми православными народы приговорили, по совету священнаго собора, архимаритов и игуменов и попов… поститись, а пищи и пития отнюдь воздержатися три дни, ни причаститися ни к чему и с малыми млекосущими младенцы: и по приговору, господа, во всех городех православные хритиане постилися, по своему изволению, от недели и до суботы, а постилися три дни в понедельник, во вторник и в среду ничего не ели, ни пили, в четверг и пятницу сухо ели»⁷⁵.

На нравственный подъем (не духовный, из-за своей невежественности) народонаселения, бесспорно, влиял пример многих церковных служителей. Кроме патриарха Гермогена и митрополита Филарета стяжали известность своими подвигами во имя преданности Православию и любви к Родине: архиепископ Феоктист Тверской, удержавший свою паству в верности присяге В.И. Шуйскому, а затем замученный поляками, взявшими его в плен; Иосиф Коломенский, которого приковал к пушке полковник Лисовский; Сергий, архиепископ Смоленский, принявший смерть в польских узах и митрополит Новгородский Исидор, благословлявший в городской стене подвиг отца Аммоса, оборонявшегося на своем дворе от шведов, пока он ими не был сожжен.

Православная церковь всегда культивировала Бога как эталон угрюмости. Поэтому и в тяжелые времена Смуты о возможности другой стороне взаимоотношений с Богом у русских людей мысль не возникала, воспринимая идею аскетизма для снятия греха как должное, тем самым лишь невидимым образом включая действие мистического обожествления.

В своем мировоззрении православие (соответственно, и католичество) переврало положение Библии, где повествуется о единственном способе снятия, избавления от греха – это приход к Богу, т. е. налаживания с Ним отношений, союза, чему только способствует понимание желание Бога, принятие спасения Христа, и не более того. В Библии существует единственное место, указывающее на положительную сторону лишь умеренного ограничения – «сей род не может выйти иначе, как от молитвы и поста» (Марк 9:29), но никакого отношения к призыву к жесткому аскетизму оно не имеет, не говоря уже о словах самого Бога, передаваемые через пророка Исаию (58:5): «Таков ли тот пост, который Я избрал, день, в который томит человек душу свою, когда гнет голову свою, как тростник, и подстилает под себя рубище и пепел? Это ли назовешь постом и днем, угодным Господу?»

Аскетизм является неотъемлемой частью православной церкви, который культивируется ею для основной части населения в определенных умеренных рамках, но как эталон, уже своим существованием идеи в виде монастырей, внутренне выдвигается требование максимума для т. н. особо призванных богом… – для выбора направления движения страны. Естественно, в тяжелые времена Смуты значение аскетизма увеличивалось и, направляемое многими «идеологами» этого движения, достигало именно этого пика. Например, сын боярина князя Ивана Бельского, Галактион Вологодский, приковал себя к стене цепью в своем затворе, которая не позволяла ему ложиться для сна. Галактион предсказал, что Вологда будет разорена поляками, которые нанесли ему столько увечий, что он умер от них через три дня.

Псковский затворник Иоанн, «что в стене жил 22 лета, ядь же его рыба, а хлеба не ел; а жил во граде якоже в пустыни в молчании великом»⁷⁶, как говорит про него летописец. На берегу Синичьего озера близ Устюжны Железнопольской пребывал в подвиге Ефросин Прозорливый. Он предсказал жителям о приходе поляков и убедил их держаться против них крепко; самому же Ефросину вместе с иноком Ионою поляки разбили голову чеканом, допытываясь, где находятся церковные сокровища.

Жил в это время и старец Иринарх, затворник ростовского Борисоглебского монастыря, бывший в миру крестьянским сыном села Кондакова – Ильей. Уже в детстве он говорил матери, «как вырасту большой, постригусь в монахи, буду железа на себя носить, трудиться Богу»⁷⁷. Выросши, Илья стал жить со своей матерью и заниматься торговлею, причем дело повел весьма неплохо, но затем он взял свой родительский поклонный медный крест, каковы кресты около четверти аршина (аршин – 71,12 см) величиною, ставились в переднем углу комнаты для совершения перед ними молитв и поклонов, и ушел с ним в Борисоглебский монастырь, в котором оставался до конца своих дней, приняв при пострижении имя Иринарха.

Пребывая однажды в молитве, Иринарх был осенен извещением, что ему следует жить всегда в затворе, и он сразу же это исполнил. «Первым помыслом нового затворника, – говорит И.Е. Забелин, – было создать себе особый труд, дабы не праздно и не льготно сидеть в затворе. Он сковал железное ужище, то есть цепь, длинною в три сажени [сажень – 2,1 м], обвился ею и прикрепил себя к большому деревянному стулу (толстый отрубок дерева), который, вероятно, служил и мебелью для преподобного, и добровольною тяжелою ношею при переходе с места на место»⁷⁸.

Вскоре Иринарха пришел навестить его друг, известный московский юродивый, Иоанн Большой Колпак. Он посоветовал затворнику сделать сто медных крестов, каждый в четверть фунта (фунт – 0,4 кг) весом. Иринарх ответил, что не знает, где достать столько меди. Иоанн же его успокоил, пророчески говоря: «Даст тебе Господь Бог коня. Никто не сможет на том коне сесть, ни ездить, кроме одного тебя. Твоему коню очень будут дивиться даже и иноплеменные. Господь назначил тебе быть наставником и учителем. И от пьянства весь мир отвадить… За это беззаконное пьянство наведет Господь на нашу землю иноплеменных. Но и они тебя прославят паче верных»⁷⁹. Через несколько дней после этого один посадский человек неожиданно принес Иринарху большой медный крест, из которого затворник смог вылить сто крестов. Затем другой посадский человек принес ему железную палицу-дубинку, около трех фунтов веса. Иринарх стал употреблять ее аналогично против лености тела и невидимых бесов.

Скоро число крестов увеличилось до 142, а после шестилетних трудов на трех саженях цепи, обвивавших его тело, старец прибавил еще три сажени, затем, по прошествии следующих шести лет, опять три «полученные от некоего брата, также трудившегося в железе» – сообщает И.Е. Забелин, так что к 1611 г. длина всей цепи составила уже 9 сажень. В 1611 г. Иринарх прибавил сразу одиннадцать саженей и постоянно пребывал обвитый двадцатисаженной цепью.

Но это было далеко не все. «После старца, – говорит И.Е. Забелин, – осталось его "праведных трудов", кроме ужица, кроме 142 крестов и железной палицы, еще семеры вериги, пленные или нагрудные, путо шейное, путо ножныя, связни поясные в пуд тяготы, восемнадцать оковцев медных и железных, для рук и перстов; камень в 11 фунтов весу, скрепленный железными обручами и с кольцом, тоже для рук; железный обруч для головы; кнут из железной цепи для тела. Во всех сохранившихся и доселе праведных трудах затворника находятся весу около 10 пудов»⁸⁰.

Старец неустанно подвизался в этих «трудах» более тридцати лет, не давая покоя и своим рукам: он вязал для братии одежды из волоса и делал клобуки (колпак, шапка); сам же носил сорочку из свиного волоса. Он также шил платья для нищих, помогал им, чем мог, и, сидя в своем «крепком затворе» следил за грозными событиями, потрясавшими его Родину. «Мимо старца, – говорит И.Е. Забелин, – прославившегося своими подвигами-трудами, конечно ни пеший не прохаживал, ни конный не проезживал. Все приходили к нему благословиться на путь и на подвиг и побеседовать об общем горе, облегчить сердце и душу упованием на Божий Промысел»⁸¹.

Весь этот народный подъем, который православные историки назвали религиозным, на самом деле был далёк от религиозности, псевдорелигиозным, не говоря уже о так называемых «стяжателях подвигов», которые в своей массе даже не были знакомы со Священным Писанием, и что от них хочет Бог, но зато чуть ли не напрямую общались с «Господом» и получали от «Него» различные знамения, – нетрудно представить, в контакт с каким Богом или духами они входили… Очень скоро, буквально с выбором нового царя, вся эта «религиозность» превратиться в иную область жизни, не касающуюся настоящих будничных забот людей, в пыль, от дуновении новых идей которая в следующих поколениях развеется исчезнувшими миражами.

Другим крепким оплотом русских людей была обитель «Живоначальной Троицы преподобного» Сергия. Ее архимандритом тогда был Дионисий, являвшийся уроженцем города Ржева и именовавшийся в миру Давидом. Первоначально, в церкви он занимал священное положение, но скоро овдовел и постригся в Старицком Богородичном монастыре.

Назначенный игуменом Троице-Сергиевой лавры, Дионисий вступил в управление монастырем в то время, когда Москва была разорена и в ее окрестностях злодействовали остатки отряда Сапеги и казаки. Видя человеческую нужду, архимандрит обратил обитель в странноприимный дом и больницу. Он призвал келаря, казначея и всю братию, объявив им, что надо всеми силами помогать людям, ищущим приюта.

Затем началась кипучая деятельность: в обители и ее селах стали строить дома и избы для раненных и странников; больных лечили, и умирающим давали последнее напутствие; монастырские работники ездили по окрестностям и подбирали раненных и умирающих; женщины, приютившиеся в монастыре, неустанно шили и мыли белье живым и саваны покойникам. В то же время в келье архимандрита сидели «борзые писцы» (скорописцы), которые писали увещевательные грамоты по городам и селам, призывая всех к очищению Земли от Литовских и Польских людей.

Не сидел молча в своем заточении и патриарх Гермоген. Когда 4 августа 1611 г. Ян Сапега подошел к Москве и, разбив казацкие отряды, открыл себе дорогу в Кремль для снабжения продовольствием Гонсевского, этим воспользовались и нижегородские «бесстрашные люди». Они пришли к патриарху в тюрьму, на Rирилловское подворье, где патриарх одному из них, Роде Моисееву, дал грамоту. «Благословение Архимандритам, игуменам, и протопопам и всему святому собору, и воеводам, и дьякам, и дворянам, и детем боярским и всему миру. От Патриарха Ермогена Московскаго и всея Русии мир вам и прощение и разрешение. Да писати бы вам из Нижняго в Казань к Митрополиту Ефрему, чтоб Митрополит писал в полки к боярам учительную грамоту, да и Казанскому войску, чтоб они стояли крепко в вере, и боярам бы говорили и натамасье [атаманье] безстрашное, чтоб они отнюдь на Царство проклятаго Маринки паньша сына, не благославлю: и на Вологду ко властем пишитеж, также бы писали в полки: да и к Рязанскому [архиепископу Феодориту] пишите тож, чтоб в полки также писал к боярам учительную грамоту, чтоб уняли грабеж, корчму [пьянство, блуд], имелиб чистоту душевную и братство и промышлялиб, как реклись души свои положити за Пречистой дом и за чудотворцев и за веру, так бы и совершили; да и во все города пишите, чтоб из городов писали в полки к боярам и натамасье, что отнюдь Маринки на Царство не надобеть: проклят от святаго собору и от нас. Да те бы вам грамоты с городов собрати к себе в Нижний Новгород, да прислати в полки к боярам натамасье; а прислати прежних же, коих есте присылали ко мне советными челобитными, безстрашных людей Свияжанина Родиона Моисеева да Ратмана Пахомова, и им бы в полкех говорити безстрашно, что проклятье [Воренок ] отнюдь не надобе; а хотя, буде и постраждете, и вам в том Бог простит и разрешит в сем веце и в будущем; а в городы, для грамот, посылати их же, а велети им говорити моим словом. А вам всем от нас благословенье и разрешенье в сем веце и в будущем, что стоите за веру неподвижно; яз я, должен за вас Бога молить»⁸².

Несмотря на распад первого ополчения и всеобщий разброд, тем не менее, опыт его показал, да и всем было понятно, что спасение Отечества в единстве. После убийства Ляпунова негодование против казаков охватило весьма многих земских людей, и они решили совершенно отделить свое дело от них. Так, казанцы, сообщив пермичам об убиении Прокофия писали им: «А под Москвою, господа, промышленника и поборателя по Христовой вере, который стоял за православную веру и за дом Пречистыя Богородица… Прокофья Петровича Ляпунова, казаки убили, преступя крестное целованье… И Митрополит, и мы, и всякие люди Казанскаго государства… сослалися с Нижним-Новым Городом, и со всеми городы Поволжскими… на том: что нам быти всем в совете и в соединенье, и за Московское и за Казанское государство стояти… и казаков в город не пущатиж, и стояти на том крепко до тех мест, кого нам даст Бог на Московское государство Государя; а выбрати бы нам на Московское государство Государя всею землею Российския державы; а будет, казаки учнут выбирати на Московское государство Государя, по своему изволению, одни, не сослався со всею землею, и нам того Государя на государство не хотети»⁸³.

По приведенной переписке можно судить и о сохраненной в это время связи между городами и желании людей навести единый порядок в своем государстве. Именно в такой переломный момент, 25 августа 1611 г. «бесстрашный» Родя Мосеев доставил в Нижний Новгород последнюю грамоту патриарха, где она, разумеется, была прочтена всеми властями и разослана по городам. Прочел ее простой нижегородский посадский человек, торговец мясом – «говядарь», занимавший должность земского старосты – Кузьма Минин Сухорук. Существует свидетельство, что незадолго до этого Кузьму посетило видение: к нему явился православный святой Сергий Радонежский и велел разбудить спящих – казну собирать, ратных людей снаряжать и с ними идти на очищение Московского государства.

В начале осени Минин явился в «Земскую избу» (посад) и стал настойчиво говорить, что настало время «чинить промысел» против врагов. Слово Минина и его рассказ о видении нашло отклик у его слушателей и, по-видимому, в этой же «Земской избе», стоявшей близ церкви Николая Чудотворца, на торгу, и был написан посадскими людьми первый приговор «всего града за руками» о сборе денег «на строение ратных людей», причем сбор этот был поручен Минину, как человеку пользующемуся уважением за свою честность, за что и был выбран ими в земские старосты.

Таким образом, среди всеобщей растерянности, охватившей Московское государство после смерти П. Ляпунова и распадения Земского ополчения, нижегородские посадские люди по призыву своего земского старосты положили начало новому подъему обитателей страны для освобождения Родины.

Нижегородские посадские люди «в лице своего старосты Козмы, – говорит И.Е. Забелин, – и кликнули свой знаменитый клич, что если помогать отечеству, так не пожалеть ни жизни и ничего; не то что думать о каком захвате, или искать боярских чинов, боярских вотчин и всяких личных выгод, а отдать все свое, жен, детей, дворы, именье, продавать, закладывать, да бить челом, чтоб кто вступился за истинную православную веру и взял бы на себя воеводство. Этот клич знаменит и по истине велик, потому что он выразил нравственный, гражданский поворот общества с кривых дорог на прямой путь. Он никем другим не мог быть и сказан, как именно достаточным посадским человеком, который конечно не от бедной голотьбы, а от достаточных же требовал упомянутых жертв. Он прямо ударял по кошелькам богачей. Если выбрать хорошего воеводу было делом очень важным, то еще важнее было дело собрать денег, без которых нельзя было собрать и вести войско. Вот почему посадский ум прямо и остановился на этом пункте, а главное – дал ему в высшей степени правильную организацию»⁸⁴. По установленному правилу все должны были сдать по 1/3, иногда по 1/5, в зависимости от возможностей, своего имущества. Кто отказывался платить, того продавали в холопы, а имущество конфисковалось. Больше всего досталось бедному люду – за них вносилась требуемая сумма, а их самих, жен, детей отдавали в кабалу к кредиторам. Это несколько разрушает возвышенный духовно-героический образ Кузьмы Минина, но в тех обстоятельствах без подобных крутых мер истерики «Богородицы» ополчение не возможно было собрать.

К делу, затеянному посадскими людьми, не замедлили примкнуть и все остальные нижегородцы. Скоро горожане получили грамоту Троице-Сергиева монастыря от 6 октября, в которой архимандрит Дионисий и старцы призывали всех стать на защиту Родины. По этому поводу на воеводском дворе собрался совет. «Феодосий, архимандрит Печерского монастыря, Савва Спасский протопоп с братией, да иные попы, да Биркин, да Юдин, и дворяне и дети боярские, и головы и старосты, от них же и Кузьма Минин»⁸⁵. На этом совете последний доложил решение посадских людей, после чего было постановлено собрать всех жителей города в Кремлевском Спасо-Преображенском соборе и предложить им стать на помощь Московского государства.

На другой день, по звону колокола, все нижегородцы собрались в своем древнем соборе. Церковнослужитель протопоп Савва Ефимиев всему миру прочел Троицкую грамоту и произнес речь, призывавшую граждан жертвовать всем для спасения Родной Земли. На этом же собрании возник и другой важный вопрос: кому доверить главное начальствование над собираемой ратью. В Нижнем имелись свои добрые воеводы, князь Звенигородский и Алябьев. Но взоры всех были обращены на другое лицо. Для успеха дела надо было во главе ополчения «последних людей», по выражению летописца, поставить человека, известного всем своим военным искусством и прославившегося стойким противодействием всем врагам Московского государства, и полякам и ворам. Они положили избрать «мужа честнаго, кому заобычно ратное дело, который таким был искусен и который в измене не явился»⁸⁶. Выбор пал на стольника князя Дмитрия Михайловича Пожарского, потомка стародубских князей.

Князь Д.М. Пожарский, которому в 1611 г. было около 35 лет, зарекомендовал себя добрым приверженцем Москвы и ее порядков. Он верно служил царю В.И. Шуйскому, искусно отбивая воров и казаков от столицы, а находясь в Москве, успешно действовал против тушинцев. Когда Шуйский был свержен с престола, Пожарский, как и все сторонники Москвы, признал временным главой государства патриарха Гермогена. Затем он самоотверженно ходил из Зарайска на выручку Ляпунова. Один из первых пробрался в Москву перед сожжением Гонсевским, где доблестно сражался с поляками, пока не пал от ран и не был увезен в Троице-Сергиеву лавру. Отсюда, несколько оправившись, отбыл в свою вотчину, сельцо Мугреево, Суздальского уезда.

Послами к Пожарскому от нижегородцев отправились: печерский архимандрит Феодосий, дворянин Ждан Болтин, и представители всех чинов. Дмитрий Михайлович не отказался от почетного предложения встать во главе ополчения, но сразу заявил, что желает отделить себя от заведывание казной, которой, по его суждению, должен распоряжаться Минин: «Есть у вас Кузма Минин; той бывал человек служивой, тому то дело за обычей»⁸⁷.

Нижегородцы одобрили желание Пожарского, но сам Минин, зная, какие встретятся препятствия, дал согласие быть казначеем только после того, как «лучшие люди» дали согласие написать приговор, что будут во всем послушны и покорны и будут справно давать деньги ратным людям. Те согласились и написали приговор: «Стоять за истину всем безъизменно, к начальникам быть во всем послушными и покорливыми и не противиться им ни в чем; на жалованье ратным людям деньги давать, а денег не достанет – отбирать не только имущество, а и дворы, и жен, и детей закладывать, продавать, а ратным людям давать, чтоб ратным людям скудости не было»⁸⁸. Таким образом, очищение Московского государства должно было произойти и вследствие репрессивных методов к землякам в целях пополнения казны.

Когда приговор был составлен, то «выборный человек» Кузьма Минин вышел из числа Земельных старост и стал «окладчиком». «Нижегородских посадских торговых и всяких людей окладывал, с кого что денег взять, смотря по пожиткам и по промыслом, и в городы, на Балахну и на Гороховец, послал же окладывать»⁸⁹, причем, где было нужно, Пожарский не останавливался и перед принуждением: «уже волю взем над ними по их приговору, с божией помощью и страх на ленивых налагая»⁹⁰. «В этом отношении, – говорит С.Ф. Платонов, – он следовал обыкновенному порядку мирской раскладки, по которому окладчики могли грозить нерадивым и строптивым различными мерами взыскания и имели право брать у воеводы приставов и стрельцов для понуждения ослушников»⁹¹. На замечание же некоторых исследователей, приписавших Минину черты исключительной жестокости и крутости, обвиняя его в том, что он «пустил в торг бедняков», С.Ф. Платонов замечает: «Нечего и говорить, как далек этот взгляд от исторической правды. Если бы даже и было доказано, что при сборах на нижегородское ополчение происходили случаи отдачи людей по житейским записям для того, чтобы добыть деньги на платеж Минину, то это не доказывало бы никакой особой жестокости сбора, а было бы лишь признаком того, что житейская запись, хорошо знакомая середине и концу XVII столетия, уже в начале этого столетия была достаточно распространенным видом личного найма с уплатой за услуги вперед»⁹².

Забелин тоже характеризует Минина с позиции учета особенности времени, где жесткость приговора скорее носит характер боевого клича: «Требовалось обеспечить ратное дело со всех сторон; нужно было верное и крепкое ручательство, что деньги будут, и ратные не будут сами ходить по крестьянским избам собирать себе продовольствие, как водилось тогда во всех других полках»⁹³.

«Нам думается, что так толковать приснопамятныя слова Минина, внесенныя им в приговор, невозможно, именно по той причине, что такого события, как повальная продажа свободных людей в рабство, в действительности никогда не могло случиться. В словах Минина выразилась только напряженная верховная мысль народнаго нижегородскаго воодушевления, мысль о том, что настало время всем идти на всякие жертвы для спасения Отечества, и народ, подписавший приговор о женах и детях, что их закладывать, продавать, стоял в этом решении на этой же одной крепкой мысли – на безграничном послушании относительно сбора денег, на сердечной готовности отдать на общее дело последнюю копейку, добыть денег всеми мерами, откапывая из сундуков и даже из земли (куда тоже хоронили) спрятанные сбережения и сокровища. Мы полагаем, что до заклада и продажи жен и детей дело не доходило и ни в каком случае не могло дойти. Об это нет ни малейших намеков в тогдашних свидетельствах1… Пожарский пишет между прочим, что в Нижнем и в иных городах, люди сами себя ни в чем не пощадили, сбирая с себя деньги, сверх окладных денег. (Вот к чему собственно заключалась безпощадность сбора). Кто мог сбирать с себя деньги кроме денежных же людей, кроме тех у кого они были?.. Таким образом, подумавши хорошенько, мы можем оставить Минина свободным от взводимого на него историков тяжкаго обвинения2»⁹⁴.

Пожарский прибыл в Нижний в конце октября 1611 г., ведя с собой Дорогобужских и Рязанских служилых людей. Взявшись за образование нового ополчения, Земщина, не желая повторять ошибок Ляпунова, теперь решила совершенно отделить свое дело от казаков. Поэтому, организовав для ополченских дел особое от городского управления правительство, оно, вместе с тем, должно было заменить как московское боярское правительство в осажденном Кремле, так и подмосковное казацкое. Городом же по-прежнему управляли воеводы, князь В.А. Звенигородский, дворянин А.С. Алябьев и дьяк В. Семёнов, действуя совместно с Пожарским.

Несколько мягче относились к казакам власти Троице-Сергиевой лавры. Эта обитель находилась всего в 64 верстах от Москвы, под которой стояли казачьи таборы, причем отряды этих казаков беспрерывно появлялись у самого монастыря; кроме того, и приказы, основанные к лету 1611 г. в стане подмосковных ополчений, оказались теперь в казачьих руках. Все это заставляло Троицкую лавру жить в мире с казачьим правительством. Келарь лавры Авраамий Палицын, получив милости у короля под Смоленском, теперь сумел приобрести себе сторонников и среди казачьих атаманов, которые оказывали различные услуги лавре. Особенно он сдружился с Трубецким, поэтому Дионисий с братией, зная прегрешенья казаков, все-таки верил в возможность их соединения с земскими людьми для общего дела во благо Родины, и в Троицких грамотах, составляемых «борзыми писцами», они призывали всех на защиту православия, не делая различия между земскими людьми и казаками, лишь упоминая: «хотя будет и есть близко в ваших пределех которые недовольны, Бога для отложите то на время, чтоб о едином всем вам с ними [подмосковным ополчением] положити подвиг своей страдать для избавления православныя христианския веры»⁹⁵.

Формируя новое войско, Пожарский распорядился об обеспечении ратных людей жалованьем, назначив им от 30 до 50 рублей в год, что по тем временам составляло весьма большие деньги. Затем он завел усиленную переписку с Поморскими и Понизовыми городами о помощи для очищения Московского государства – ратниками и казною, и предлагал им прислать в Нижний выборных людей для «Земского Совету». В рассылаемых им грамотах Пожарский выказывал твердое желание отделить свое дело от казаков: «А вам бы, – писали нижегородцы другим городам, – с нами бытии в одном совете и ратным людям на польских и литовских людей идти вместе, чтобы казаки по-прежнему низовой рати своим воровством, грабежи и иными воровскими заводы и Маринкиным сыном не разгонили [не разогнали]»⁹⁶.

На призыв нижегородцев о сборе ратников первые откликнулись смоленские дворяне, лишенные своих имений Сигизмундом; они получили было земли в Арзамасском уезде, но Заруцкий изгнал их и оттуда. Затем последовали и другие. «Первое приидоша Коломничи, потом Резанцы, потом же из Украиных городов многия люди и казаки и стрельцы, кои сидели на Москве при царе Василье»⁹⁷. Большое значение во всем Понизовье имела Казань, которая раньше других городов, после смерти П. Ляпунова, начала писать призывы встать за Московское государство и отделиться от казаков. Но казацкий воевода Морозов, находясь с ополчением от Земли под Москвой, поладил с казаками и остался с ними. А оставшийся вместо Морозова управляющим городом дьяк Никанор Шульгин, завидуя почину нижегородцев, стал теперь, наоборот, отводить казанцев от общего дела. Ввиду этого Пожарскому и «Земскому Совету» понадобилось снарядить в Казань целое посольство во главе с протопопом Саввою и стряпчим Биркиным. Посольство имело успех, и казанцы примкнули к нижегородцам.

Таким образом, дело задуманное Кузьмой Мининым и проведение им в жизнь при помощи нижегородского протопопа Саввы и князя Д.М. Пожарского стало быстро приносить свои плоды.

Между тем, боярское правительство, находившееся в Кремле вместе с поляками, в конце января 1612 г., отправило грамоту в Кострому и Ярославль, извещая жителей оставаться верными царю Владиславу и не иметь никакого общения с казаками. Кроме прочего, эта грамота интересна некоторыми подробностями. «Сами видите, – писали бояре, – Божию милость над великим государем нашим, его государскую правду и счастье: самаго большого заводчика смуты, от котораго христианская кровь начала литься, Прокофья Ляпунова, убили воры, которые с ним были в этом заводе, Ивашка Заруцкий с товарищами, и тело его держали собакам на съедение на площади три дня. Теперь князь Димитрий Трубецкой да Иван Заруцкий стоят под Москвойю на христианское кровопролитие и всем городам на конечное разоренье; от них из табора по городам безпрестанно казаки грабят, разбивают и невинную кровь христианскую проливают, насилуют православных христиан… А когда Ивашка Заруцкий с товарищами Девичий монастырь взяли, то они церковь Божию разорили и черниц – королеву, дочь князя Владимира Андреевича, и Ольгу, дочь Царя Бориса, на которых прежде и взглянуть не смели, ограбили до нога, а других бедных черниц и девиц грабили и на блуд брали… А теперь вновь теже воры, Ивашка Заруцкий с товарищами, государей выбирают себе таких же воров казаков, называя государскими детьми: сына Калужскаго вора, о котором и поминать непригоже; а за другим вором под Псков послали таких же воров и бездушников, Казарина Бегичева да Нехорошка Лопухина с товарищами; а другой вор, также Димитрий, объявился в Астрахани у князя Петра Урусова, который Калужского убил… А великий государь, Жигимонт король, с большаго сейма, по совету всей Польской и Литовской Земли, сына своего, великого государя королевича Владислава на Владимирское и Московское государство отпустил, и сам до Смоленска его провожает со многою конною и пешею ратью, для большаго успокоенья Московскаго государства, и мы его прихода к Москве ожидаем с радостью»⁹⁸.

В этой боярской грамоте было искусно перемешаны истина с ложью: Сигизмунд не думал отпускать сына в Москву, но сам действительно собирался идти на нее походом; правду говорили бояре о притеснениях со стороны казачества, а также и о том, что казаки завели сношения с Псковским вором Сидоркой. Посланный к нему Бегичев не постыдился тотчас же воскликнуть, увидев нового самозванца: «Вот истинный государь наш Калужский», – а затем, 2 марта, весь подмосковный казачий стан с Заруцким и Трубецким во главе целовали крест Сидорке – истинному государю Дмитрию Ивановичу.

Тем временем, казаки все больше тревожились известиями об успехах ополчения Пожарского и о рассылаемых им грамотах, в которых он не стеснялся называть их ворами, и, наконец, решили овладеть Ярославлем с Заволжскими городами, чтобы отрезать Нижний от Поморских городов, и снарядили для этого отряд атамана Посовецкого. Ярославцы же тотчас дали знать в Нижний о приходе к ним «многих» казаков, за которыми следует и сам Посовецкий.

Сведения эти заставили Пожарского поспешить с выступлением и изменить свое первоначальное решение: идти чрез Суздаль прямо к Москве. Теперь, раньше, чем выгнать поляков из Кремля, предстояло, так или иначе, покончить с казаками. Дмитрий Михайлович тотчас же отправил к Ярославлю передовой отряд князя Лопаты-Пожарского. Следом за ним двинулись, напутствуемые благословением духовенства и горячими пожеланиями жителей, главные силы нижегородского ополчения, под начальством самого Д.М. Пожарского, с которым выступил и «выборный человек», Кузьма Минин, в качестве заведующего всей казной.

Пользуясь еще стоявшим зимним путем, Пожарский пошел по правому берегу Волги на Балахну, Юрьевец, Кинешму и Кострому. Из Костромы Дмитрий Михайлович вывел отряд для занятия Суздаля, чтобы казаки Посовецкие не нанесли ему «никакие пакости», и, усилившись прибывшими ополченцами из многих поволжских городов, около первого апреля подошел к Ярославлю, где решено было сделать продолжительную остановку.

По прибытии в Ярославль, Пожарский и Минин получили Троицкую грамоту, в которой сообщалось о новом воровстве-предательстве казаков: «2 марта злодей и богоотступник Иван Плещеев с товарищами, по злому воровскому казачью заводу, затеяли под Москвою в полках крестное целованье, целовали крест вору, который во Пскове называется Царем Димитрием»⁹⁹, причем чтобы смягчить вину Трубецкого, указывалось, что «боярина князя Димитрия Тимофеевича Трубецкаго, дворян, детей боярских, стрельцов и московских жилецких людей привели к кресту неволею; те целовали крест, боясь от казаков смертнаго убийства»¹⁰⁰. Кроме того, Троицкие власти сообщили новость о кончине «твердого адаманта и непоколебимого столпа», патриарха Гермогена. Когда поляки и изменники услышали о сборе нижегородского ополчения, то они отправились в заточение к патриарху с требованием, чтобы он послал грамоту о его роспуске. «Он же новой великий государь исповедник рече им: "да будет те благословени, которые идут на очищение Московского государства; а вы, окаянные Московские изменники, будете прокляты". И оттоле начаша его морити гладом и умориша ево гладною смертию, и предаст свою праведную душу в руце Божии в лето 7120 (1612) году, месяца Февраля в 17 день, и погребен бысть на Москве в монастыре чюда архистратига Михаила»¹⁰¹.

Получив известие о событиях под Москвой, Пожарский и состоявший при нем «Земский Совет» разослали 7 апреля грамоты «о всеобщем ополчении городов на защиту отечества, о беззаконной присяге князя Трубецкаго, Заруцкаго и казаков новому самозванцу, и о скорейшей присылке выборных людей в Ярославль для земскаго совета, и денежной казны на жалованье ратным людям»¹⁰². Под грамотой подписались все начальные люди. При этом, несмотря на то что Пожарский был вождем ополчения, он из скромности подписался только десятым, уступая место более сановитым, на пятнадцатом же месте начертано: «В выборого человека всею землею, в Козмино место Минино князь Дмитрей Пожарской руку приложил»¹⁰³ – очевидно, великий нижегородский муж не был обучен грамоте.

Выборные люди по приглашению Пожарского прибыли из городов в Ярославль к лету и составили, таким образом, «Совет всея Земли» (II). Высшая власть в Совете была вверена в руки «синклита» из князя Дмитрия Михайловича и из двух воевод ополчения, имевших боярское звание, В.П. Морозова и князя В.Т. Долгорукова. Синклит этот назывался также «бояре и воеводы». Вместе с тем, были образованы и церковное управление «Освещенный собор», во главе которого встал прибывавший на покое старый Ростовский митрополит Кирилл, и некоторые приказы. Второе ополчение, возобновив чеканку монеты, выбило на ней имя умершего царя Фёдора – последнего из царей рода «Рюриковичей», чья легитимность была все подозрений для всех. Теперь символ прежнего слабоумия стал официальной целью народного движения.

Правильно оценив положение, ярославское правительство решило действовать против воровства силою: в Углич и Пошехонье, занятые казаками, были посланы отряды князей Черкасского и Лопаты-Пожарского, которые нанесли им поражение, после чего многие из казаков отошли от воровства и соединились с Земским ополчением. Затем, были отогнаны черкасы от Антониева монастыря в Бежецком уезде и один из отрядов Заруцкого от Переяславль-Залесского.

Удручающие известия приходили с северо-запада. В то время, когда рать Пожарского стояла в Ярославле, шведы захватили уже Тихвин. Чтобы сосредоточить все свои силы против поляков, находившихся в Москве и близ неё, и удержать шведов от дальнейших действий на русском поморье, «Совет всея земли» решил занять их переговорами. Для этого из Ярославля отправили в Новгород к Якову Делагарди посольство во главе со Степаном Татищевым, которое должно было заключить со шведами мир и поднять вопрос об избрании на Московское государство Шведского королевича, при условии, что последний крестится в православную веру.

Пока шли переговоры со шведами, 6 июня в Ярославль пришла повинная грамота князя Дмитрия Трубецкого и Ивана Заруцкого, в которой от имени всех казаков они каялись, что «по грехом зделалося под Москвою: прельстихомся и целовахом крест Псковскому вору; ныне же все люди той вражью прелесть узнаша и целоваша крест изнова, что быти православным крестьяном во единой мысли и под Москву б идти, не опасаяся»¹⁰⁴. Это была важная победа над казаками, хотя они далеко не искренне шли на мировую с «последними людьми» Московского государства. Летописец передаёт, что Заруцкий со своими советниками «хотяше тот збор благопоручной разорити и вложи мысль Заруцкому и ево советником, како бы убити в Ярославле князя Дмитрея Михаиловича Пожарсково»¹⁰⁵. С этой целью в Ярославль были подосланы убийцы, казаки Обреска и Степанка, нашедшие себе сообщников и среди нижегородского ополчения. Когда, однажды, Пожарский стоял у дверей съезжей избы и смотрел пушечный наряд, отправленный к Москве, пользуясь теснотой, Степанка «кинулся меж их и их розшибе и хоте ударити ножем по брюху князя Дмитрея, хотя его зарезати». Но, как дальше примечает летописец, «которого человека Божия десница крыет, хто ево может погубити»¹⁰⁶. Пожарского поддерживал под руку казак Роман; по-видимому, князь не мог ещё ходить без посторонней помощи от полученных ран во время боя с поляками при сожжении ими Москвы. «Мимо же князь Дмитреева брюха минова нож и перереза тому казаку Роману ногу»¹⁰⁷. Он повалился и застонал. Пожарский сразу даже не понял, что на него было совершено покушение, а подумал, что Романа притиснула толпа. Но другие обратили на это внимание, и стали кричать «тебя хочеша зарезати ножем»¹⁰⁸, схватили Степанка, после чего стали его пытать. «Он же все разсказаше и товарыщей своих всех сказа»¹⁰⁹. Их тоже схватили и вывели перед всеми. «Они же все повинишася, и землею ж их всех разослаша по городам, по темницам, а иных взяша под Москву на обличение и под Москву приведоша и обьявиша их всей рати. Они же предо всею ратью винишася, и их отпустиша. Князь Дмитрий же не дал убить их»¹¹⁰.

Вскоре после этого случая из-под Москвы прибыли посланники Трубецкого и Заруцкого с вестями, что гетман Хоткевич движется на выручку засевшему в столичном Кремле польскому гарнизону. Медлить было нельзя. Передовой отряд ополчения немедленно выступил из Ярославля под начальством М.С. Дмитриева и Ф. Левашева. За ними двинулся и другой отряд – князя Д.П. Пожарский-Лопаты и С. Самсонова. Всем было велено при подступах к Москве в казачьи таборы не входить и располагаться отдельно.

Пожарский с главной ратью выступил из Ярославля 27 июля 1612 г., т. е. на другой день после заключения договора с поляками и призвания Карла-Филиппа на Московский престол. Отойдя 29 вёрст от города, он отпустил рать дальше к Ростову c К. Мининым и князем Хованским, а сам с малой дружиной направился в Суздаль, в Спасо-Евфимиевский монастырь, чтобы по обычаю русских людей, готовившихся на великие дела, помолиться у гробов своих родителей. Затем Пожарский прибыл к Ростову, где уже находилась рать, и отсюда вместе с ней двинулся дальше по дороге к Троице-Сергиевой Лавре.

В Ростове к Пожарскому прибыла часть «атаманья», «для разведки, нет ли какого злого умысла над ними». Разумеется, они были хорошо приняты и одарены «деньгами и сукнами».

Заруцкий же не хотел теперь вступать ни в какие отношения с Земщиной. Очевидно, его связь с Мариной была столь велика, что он рассчитывал быть полновластным правителем русского государства при воцарении «ворёнка», и его совершенно не устраивал вариант Шведского королевича. 28 июля он бежал из-под Москвы: «И пришед на Коломну, Маринку взяша и с Ворёнком, с ея сыном, и Коломну град выграбиша»¹¹¹. Трубецкой же с товарищами остался под Москвой в ожидании подхода рати Пожарского, причём, и в его казачьих таборах продолжало господствовать далеко не дружелюбное настроение к Земщине.

Отойдя от Ростова, Пожарский выслал отряд на Белгород, который в случае шведского нападения должен был сыграть роль временного буфера. Затем, пройдя Переяславль, 14 августа подошёл к Троице-Сергиеву монастырю. «И сташа у Троицы меж монастыря и слободы Клемянтьевской, а к Москве же не пошол для того, чтобы укрепитися с казаками, чтобы друг на друга никакова бы зла не умышляли»¹¹².

Однако скоро к Троице прибыли новые тревожные вести, «что етман Хаткеев вскоре будет под Москву»¹¹³. Поэтому Пожарский решил двинуться немедленно к столице, не ожидая договора с казаками, а впереди себя выслал князя Туренина, приказав стать ему у Чертовских ворот. Сам же Пожарский с Мининым и остальной ратью отправились в путь к Москве только после отпевания молебнов и взятия благословения и архимандрита Дионисия.

Вечером 19 августа ополчение подошло к Москве и, заночевав в пяти вёрстах от неё на р. Яузе, выслало разведку к Арбатским воротам. А Д.Т. Трубецкой, тем временем, через посланников стал звать Пожарского и его рать к себе в таборы. Но «Князь Дмитрей же и вся рать отказаша, что отнюдь тово не быти, что нам стать вместе с казаками»¹¹⁴.

Утром 20 июля Пожарский с войском подошёл к стенам столицы. Трубецкой с казаками вышел ему навстречу и снова стал звать к себе в таборы к Яузским воротам на восточной стороне города. Но Пожарский опять отказался, и расположился на западной стороне Москвы, откуда и ожидался Хоткевич. «Ста у Арбатских ворот и уставишася по станом подле Каменново города, подле стены, и зделаша острог и окопаша кругом рвом и едва укрепитися успеша до етмансково приходу. Князь Дмитрей же Тимофеевич Трубецкой и казаки начаша на князь Дмитрея Михаиловича Пожарского и на Кузму и на ратных людей нелюбовь держати за то, что к ним в таборы не пошли»¹¹⁵.

В самом деле «с какой целью, – спрашивает по этому поводу И.Е. Забелин, – Трубецкой звал ополчение стоять в своих таборах у Яузских ворот, с восточной стороны города, когда было всем известно, что Хоткевич идёт с запасами по Можайской дороге, с запада, и след. легко может пробраться прямо в Кремль, куда назначались запасы? Таким образом не Трубецкой, а Пожарский становится врагу поперек дороги, устроив свой лагерь у Арбатских ворот и заняв еще прежде передовым отрядом всю сторону ворот Пречистенских, с запада от Кремля. Уже в одном этом размещении воевод в виду наступающего врага, очень ясно обнаруживается, как различны были цели одного и цели другаго»¹¹⁶. Нетрудно понять, что здесь со стороны Трубецкого скрывалось доброжелательство к полякам, видимо, он всё ещё думал о королевиче или о короле и вовсе не думал очищать государство от интервентов.

Вечером 21 августа Хоткевич подошёл к Москве и стал на Поклонной горе. Он привёл с собой не более четырёх или пяти тысяч человек, поляков, венгров и черкас. Немного осталось поляков и в Кремле. Ещё в конце 1611 г. они передавали королю, что ввиду того, что жалованье им не было прислано, они не останутся в Москве дольше 6 января 1612 г., и, действительно, большинство из них покинуло столицу. В ней оставались только часть бывшего отряда Сапеги и отряд, присланный из Смоленска Яковом Потоцким. Старшим начальником в Кремле, вместо убывшего Гонсевского, был назначен полковник Николай Струев. Таким образом, сами по себе, поляки вовсе не представляли нижегородскому ополчению большой угрозы. Неизмеримо опаснее была вражда со стороны казаков.

По уговору с Трубецким, Пожарский поставил свои войска на левом берегу Москва-реки у Новодевичьего монастыря, а казаки расположились на правом – у Крымского двора. Вскоре Трубецкой прислал донести Пожарскому, что ему необходимо несколько сотен конных. Ввиду этого Дмитрий Иванович отослал Трубецкому пять лучших своих сотен.

С первыми лучами солнца 22 августа Хоткевич перешёл Москва-реку у Новодевичьего монастыря и затем завязался бой с ополчением Пожарского. Переменное сражение продолжалось целый день, при этом, Хоткевич был особенно силён приведёнными им конными полками, а у Пожарского пять лучших конных сотен в это время как раз находились на другом берегу Москва-реки у Трубецкого. К вечеру дело стало принимать дурной оборот для нижегородского ополчения: Хоткевич оттеснил его к Чертольским воротам, и только вылазки поляков из Кремля, в тыл русским войскам, были отражены с успехом.

Трубецкой весь день находился в своём расположении у Крымского Двора пред Крымским бродом, и ни один из его казаков не вышел на помощь ополчению. Казаки только поносили нижегородцев, приговаривая: «Богати пришли из Ярославля, и сами одни отстоятся от етмана»¹¹⁷. Трубецкой не выпустил в бой даже присланных конных сотен. «Не ясен ли был его умысел обезсилить Пожарскаго и именно конным войском, когда у Хоткевича только конные и были!»¹¹⁸ – восклицает И.Е. Забелин.

Однако на тяжёлое положение ополчения не могли спокойно смотреть посланные к Трубецкому. Покинув атамана, они отправились в свои полки. «Он же [Трубецкой] не похоте их пустить. Они же ево не послушаша, поидоша в свои полки и многую помощь учиниша»¹¹⁹.

Негодовали предательским поведением Трубецкого и некоторые из подвластных ему «атаманьи». «Атаманы же Трубецково полку: Филат Межаков, Офонасий Коломна, Дружина Романов, Макар Козлов поидоша самовольством на помощь и глаголаху князю Дмитрею Трубецкому, что "в вашей нелюбви Московскому государству и ратным людям пагуба становитца". И придоша на помочь ко князь Дмитрею в полки и по милости всещедраго Бога етмана отбиша и многих Литовских людей побиша»¹²⁰.

Отбитый Хоткевич отступил к Поклонной горе, но ночью какой-то изменник Гриша Орлов провёл в Москву 600 гайдуков (венгры-пехотинцы).

23 августа гетман перевёл свои войска на другой берег Москва-реки к Донскому монастырю, чтобы вести наступление со стороны Замоскворечья. Поэтому в этот день был бой только с поляками, находившиеся в Кремле; они сделали удачную вылазку, и, взяв русский острог у церкви Святого Георгия, распустили на колокольне польское знамя.

Переведя свои войска на другой берег Москва-реки, Хоткевич рассчитывал, что казаки не будут биться крепко, а Пожарский, в отместку за их бездействие 22 августа, помощи им не окажет.

Однако гетман ошибся. Пожарский не последовал примеру Трубецкого, и, видя, что поляки перешли на правый берег, сам поспешил с большею частью своего войска перейти туда же, оставив на левом берегу лишь обоз и свой казацкий отряд в остроге у церкви Святого Климента на Пятницкой.

Бой в Замоскворечье закипел с рассветом 24 августа. Пожарский выдвинул против Хоткевича «сотни многия», выдерживая главный удар. «Етман же, видя против себя крепкое стояние Московских людей, и напусти на них всеми людьми, сотни и полки все смяша, и втоптал в Москву реку. Едва сам князь Дмитрей с полком своим стоял против их. Князь Дмитрей же Трубецкой и казаки все поидоша в таборы»¹²¹. Скоро был взят и острог у Святого Климента вышедшими из Кремля и Китай-города поляками, которые тотчас водрузили на церкви польское знамя.

Дело нижегородского ополчения, казалось, «висело на волоске» благодаря поведению Трубецкого и казаков. «Люди же сташа в великой ужасти и посылаху х казакам, чтобы сопча промышляти над етманом. Они же отнюдь не помогаху»¹²² – говорит летописец.

По дальнейшему рассказу А. Палицына дело обстояло следующим образом: «Но егда уже изнемогши силе нашей, но конечно еще неотчаавшемся и ко Спасителю своему и Творцу душевнии и телеснии очи возведше, от всея душа возопивше, помощи на сопротивных просяще, тогда Всемогий вскоре показа крепкую свою и непобедимую силу: казаки убо, которые от Климента святаго из острошку выбегли, и озревшеся на острог святаго Климента, видешя на церкви Литовские знамяна и запасов много, во острог вшедших, зело умилишася и воздохнувшие и прослезившеся к Богу, – мало бо их числом, – и тако возвращшеся и устремишяся единодушно ко острогу приступом; и, вземше его, Литовских людей всех острию меча предашя и запасы их поимашя»¹²³.

«Другой Троицкий келарь, – говорит И.Е. Забелин, – современник событий и ученик архим. Дионисия, Симон Азарьин, не менее Аврамия любивший свой монастырь, но нестолько, как Аврамий любивший свою особу, рассказывает о казаках, что как скоро услышали в монастыре о великой розне и вражде между земцами и казаками, что не помогают друг другу, то арх. Дионисий и келарь Авраамий поспешили в Москву и вместе с Козьмою стали молить казаков да придут во смирение. И многим челобитьем приведоша их во смирение… и земские полки многим молением в братолюбие приведоша. А что казацкое войско негодовало, называя себя бедными и непожалованными, то власти Троицкие в ответ на это обещали им всю Сергиеву казну отдать. Услышавши такое слово, казаки с радостию обещались постоять за Веру и головы положить. И во время благополучно, кликнувши ясаком: Сергиев! Сергиев! обои полки, дворяне (земцы) и казаки, устремились на врагов единодушно и Бог им помог за молитвы преподобнаго Сергия1… Тотчас был отбит острожек Климентовский, при чем одних Венгров было побито 700 человек. Потом пешие засели по рвам, ямам и крапивам, где только можно было попрятаться, чтоб не пропустить в город Польских запасов. Однако большой надежды на успех не было ни в ком2»¹²⁴.

Наступил вечер. С той и другой стороны раздавались звуки выстрелов, и слышалось пение молебнов, служивших во всех московских полках. В этот момент Господь даровал победу русским рукою, кто первый поднял голос на всеобщее вооружение против врагов России. Кузьма Минин неожиданно подошёл к Пожарскому и попросил у него ратной силы, для удара по полякам. Взяв три дворянские сотни и перешедшего на сторону русских польского «рохмистра Хмелевского», Минин смело пошёл в бой на стоявшие у Крымского брода конную и пешую сотни Хоткевича. Это решило участь дня, а, вместе с тем и судьбу всех дальнейших событий. Пехота, видя блистательный успех Минина, «из ям и ис крапив поидоша тиском к табарам. Конныя же все напустиша. Етман же, покинув многие коши и шатры, побежа ис табар»¹²⁵. Воодушевлённые своей победой, русские рвались дальше преследовать поляков.

«Начальники же их не пустиша за ров, глаголаху им, что не бывает на один день две радости, и то зделалось помощию Божиею. И повелеша стреляти казакам и стрельцам, и бысть стрельба на два часа, яко убо не слышети, хто что говоряше. Огню же бывшу и дыму, яко от пожару велия, гетману же бывшу в великой ужасти, и отойде к Пречистой Донской и стояше во всю нощь на конех. На утрие же побегоша от Москвы. Срама же ради своего прямо в Литву поидоша»¹²⁶. Так нижегородское ополчение отразило гетмана, не допустив снабжения припасами сидящих в Кремле и Китай-городе поляков.

Во исполнение своего обещания архимандрит Дионисий с соборными старцами Троицкой лавры отправил казакам в заклад на тысячу рублей сокровища монастыря – ризы церковные, епитрахили, евангелия в дорогостоящих окладах и разную церковную утварь. Когда казаки увидели эту посылку, то их сердца дрогнули. Они поспешили вернуть всё обратно монахам с грамотою от себя, в которой обещали всё претерпеть, но от Москвы не отходить.

Гораздо труднее было наладить дело с вождями казацкого ополчения. Князь Трубецкой, как боярин, хотя и казацко-воровской, требовал, чтобы Пожарский и Минин ездили бы к нему в стан для совета. Земские же люди, памятуя судьбу П. Ляпунова, отнюдь этого не хотели допустить. Скоро Пожарский разослал по городом грамоту, в которой извещал об отбитии Хоткевича от Москвы и, вместе с тем, сообщалось о бывших тушинских воеводах, что «начал Иван Шереметев с старыми заводчиками всякаго зла, с князем Григорьем Шаховским да с Иваном Плещеевым, да с князем Иваном Засекиным атаманов и казаков научать на всякое зло, чтобы разделение и ссору в Земле учинить»¹²⁷ и подговаривать их, чтобы они шли занимать города в тылу нижегородского ополчения и затем «князя Димитрия Михайловича, убить, как Прокофия Ляпунова убили… и нас бы всех ратных людей переграбить и от Москвы отогнать»¹²⁸. Очевидно, эта грамота имела определённые действия в пользу Земщины.

К началу октября для казачьих воевод становилось фактом, что Земские люди сильнее их. Со своей стороны, Пожарский охотно уступал почёт и первенство Трубецкому. Они согласились решать все дела сообща и съезжаться посредине между земским и казацким станом на речке Неглинной, где и поставили приказы для решения всех государственных дел.

В конце октября -начале ноября по городу была разослана новая грамота, уже от обоих воевод, о прекращении между ними всех распрей и о единодушном намерении их, вместе с выборным человеком Кузьмой Мининым, освободить государство от врагов, с повелением во всём относиться к ним обоим и не верить грамотам одного из них. «Как, господа, Божиею помощию и заступлением Пречистыя Богородицы и умалением всех Святых, под Москвою гетмана Хоткеева мы побили и коши многие у него взяли и запасов в Москву к Московским сидельцом не пропустили, и то вам ведомо, и мы бояре и воеводы о том к вам писали; и были у нас посяместа под Москвою розряды розные, а ныне, по милости Божии, меж себя мы Дмитрей Трубетцкой и Дмитрей Пожарской, по челобитью и по приговору всех чинов людей, стали во единачестве и укрепились, что нам да выборному человеку Кузме Минину Московского государства доступать и Российскому государству во всем добра хотеть безо всякие хитрости, и розряд и всякие приказы поставили на Неглимне, на Трубе, и снесли в одно место и всякие дела делаем заодно, и над Московскими сидельцами промышляем: у Пушечного двора и в Егорьевском девиче монастыре и у всех Святых на Кулишках поставили туры, и из за туров из наряду [пушек] по городу бьем безпрестани, и всякими промыслы над городом промышляем и тесноту Московским сидельцам чиним великую; а из города из Москвы выходят к нам выходцы, Руские и Литовские и Немецкие люди, а сказывают, что в городе Московских сидельцев из наряду побивает и со всякие тесноты и голоду помирают, а едят де Литовские люди человечину, а хлеба и иных никаких запасов ни у кого ничего не осталось; а мы, уповая на Бога, начаемся Москвы доступити вскоре»¹²⁹.

В это время в подмосковный стан стали поступать дурные вести: Запорожцы, бывшие с Хоткевичем, отделились от него и напав на Вологду, «безсовестно, изгоном», дотла выжгли её и разграбили. Появился слух, что Хоткевич хочет прислать отряд для нападения врасплох на подмосковные рати, вследствие чего русские воеводы приказали всему воинству делать ограду-плетеницу и копать большой ров на полуострове, образуемом Москва-рекой в Замоскворечье, от одного берега до другого.

Казаки по-прежнему испытывали нехватку во всём необходимом, глядели со злобой на земских людей, хорошо снабжённых заботами Кузьмы Минина. Это старое недовольство так и не угасло и, скорее, являлось выражением прежнего противостояния олицетворений: Земщины – промосковских, боярских настроений; казаков – тушинского, пронародного движения. Православие же оставалось общим неколебимым фундаментом.

22 октября казаки взяли приступом Китай-город. Поляки заперлись в Кремле и держались в нём ещё месяц. Но ввиду крайней нужды в продовольствии, они «повелеху боярам своих жен и всяким людем выпущати из города вон»¹³⁰. Озабоченные за судьбы своих семей, бояре отправили к Пожарскому и Минину просьбу, чтобы они приняли их под свою защиту. Те, конечно, обещали. «Князь Дмитрей же повеле им жен своих выпущати и пойде сам и приять жены их чесно и проводи их коюждо к своему приятелю и повеле им давати корм. Казаки же все за то князь Дмитрея хотеша убити, что грабить не дал боярынь»¹³¹. 26 октября сдался кремлевский гарнизон.

Во второй половине ноября «Литовские ж люди, видя свое неизможение и глад великий, и град Кремль здавати начаша»¹³². Они вступили в переговоры с Пожарским, прося о даровании им жизни, «полковником же и рохмистром и шляхтам чтобы итти ко князю Дмитрею Михайловичю в полк Пожарскому, а к Трубецкому отнюдь не похотеша итти в полк»¹³³. Затем последовала сдача Кремля. Сперва из него были выпущены бояре, в их числе князь Ф.И. Мстиславский и совершенно больной Иван Никитич Романов, хромой и с отнятой рукой, что случилось с ним ещё в времена Годунова; вместе с Иваном Никитичем вышел из Кремля и его юный племянник Михаил Фёдорович, сын Филарета Никитича, а также бывшая супруга последнего, инокиня Марфа Ивановна. Видевшие выходящих бояр казаки хотели накинуться и их ограбить, но были удержаны земскими людьми. Освободившись от польского плена, Марфа Ивановна с сыном Михаилом направились в Кострому, свою семейную вотчину, где их впоследствии найдёт посольство избирательного собора.

На следующий день сдались поляки. Струсь со своим полком достался казакам Трубецкого: они ограбили их и многих убили. Поляки же, доставшиеся Пожарскому не были никем тронуты.

27 ноября нижегородское ополчение, от церкви Ивана Милостивого на Арбате, и казаки от храма Казанской Богородицы за Покровскими воротами, двинулись двумя крестными ходами в Китай-город в сопровождении множества московских людей. Оба крестных хода сошлись на Красной площади, у Лобного места, где Троицкий архимандрит Дионисий начал служить молебен. В это время у Кремля показался третий крестный ход, выходивший через Спасские ворота: архиепископ Архангельский Арсений с кремлевским духовенством, чтобы встретить своих освободителей, подняли икону Владимирской Божией Матери. Русский народ рыдал от радости.

После молебна на Лобном месте все двинулись с крестами и образами в Кремль, чтобы отслужить обедню и молебен в Успенском соборе «Пречистой Божией Матери», по русскому традиционному мировоззрению, являющейся заступницей Русской Земли. «И здесь, – говорит С. Соловьев, – печаль сменила радость, когда увидели, в каком положении озлобленные иноверцы оставили церкви: везде нечистота, образа разсечены, глаза вывернуты, престолы ободраны; в чанах приготовлена страшная пища – человеческие трупы»¹³⁴. Другими словами, мерзость, допущенная Богом, ибо, если русские не хотят видеть своего духовного зловония, если их церковные иерархи упорно не понимают, что своим ядом они отравляют душу народа, Бог, через нашествие врагов, наглядно, что называется, ткнув носом, через символический перенос, – не надо иметь большого ума, чтобы этого не понять, тем более церковникам, – сам указал им на их демоническое нутро – в самом центре их мироощущения, сердце религиозности, символа православия, для поедания варились человеческие тела, точно так же как в мирное время православные священники творят в душах людей преисподнею; церковь же Бога – не пристанище сатаны. (Удивительно, даже вполне образованный человек, академик С-Петербургской АН, православный Соловьёв, причислил католиков к иноверцам). Летопись передаёт: «Сидение ж их бяше в Москве таково жестоко: не токмо что собаки и кошки ядяху, но и людей Руских побиваху. Да не токмо что Руских людей побиваху и ядяху, но и сами друг друга побиваху и едяху. Да не токмо живых людей побиваху, но и мертвых из земли раскопываху: как убо взяли Китай, то сами видехом очима своима, что многия тчаны насолены быша человечины»¹³⁵.

P.S. Возвращаясь к мерзости в русской церкви, то, как говорится, что написано пером… Скептики могут сказать, что летописцы, а равно, как и историки, вторя им, дескать, не понимали, что делали, преувеличили масштабы вакханалии врага. Возможно. Возможно, все работы по истории, это, вообще, не более чем художественные зарисовки. Но если следовать в данном направлении, то можно, просто-напросто, повычёркивать из существования все, что так или иначе, не укладывается в православные рамки, что, кстати, и доминировало на Руси, в смысле истолковывая её истории, ещё в течение 300 лет после смутного времени, как триумф православности. Своеобразная пиковая форма этого направления состоится в XX в. на парадоксальной идее – мы являемся самыми правильными в развитии, следуя стезями суперразвития, и являем всему миру пример славы и восхваления состояния своей лучшести…

После сдачи поляков, «Трубецкой по своему великородству»¹³⁶, как говорит И.Е. Забелин, поселился в Кремле, в бывшем годуновском дворце, Пожарский же – на Арбате, в Воздвиженском монастыре, где вместе с Мининым и земскими людьми продолжал заниматься делом дальнейшего успокоения государства.

«Когда русские взяли Кремль, – доносил Я. Делагарди королю Швеции Густаву-Адольфу в январе 1613 г., на основании распространенных речей некоего Богдана Дубровского, выехавшего из Москвы в середине декабря, – казаки хотели силой ворваться туда, чтобы посмотреть, что там можно найти; но военачальники и бояре не позволили им этого и потребовали от них, чтобы они представили список старых казаков, отделив крестьян и другие приставшие к ним безпорядочные отряды; тогда их признают за казаков и они будут награждены. Так и сделали. Лучших и старших казаков было насчитано 11000 и военачальники разделили между ними всеми доспехи, ружья, сабли и прочия вещи, а также найденныя в Кремле деньги, так что каждый казак получил деньгами и ценными вещами восемь рублей»¹³⁷.

Полученные средства казаки быстро спустили. «И в прелесть велику горше прежняго впадошя, – сообщает их приятель А. Палицын, – вдавшеся блуду, питию и зерни, и пропивше и проигравше вся своя имениа, насилующе многим в воиньстве паче же православному христианству. И исходяще из царьствующего града во вся грады и села и деревни, и на путех грабяще и мучаще немилостивно сугубейши перваго десяторицою… И бысть во всей Росии мятеж велик и нестроение злейши перваго; боляре же и воеводы, не ведуще, что сотворити…»¹³⁸.

Между тем, в Москву поступили тревожные сведения о направлении к ней короля Сигизмунда с войском. Действительно, узнав, что дела Струся пошли дурно с подходом к столице нижегородского ополчения, король и его единомышленники стали требовать на сейме в Варшаве необходимости нового похода на русскую столицу. Сейм разрешение дал, но средств на сбор войска не выделил.

В Вильне Сигизмунд с большим трудом набрал 3000 наёмников, в октябре он прибыл к Смоленску. Но в Смоленске «рыцарство», т. е. польская конница, находившаяся здесь, отказалась следовать за ним к Москве, и король должен был выступить один со своими немцами на Вязьму; однако по дороге его нагнало 1200 конных из Смоленска, которые всё же решили присоединиться, а в Вязьме король ещё усилился отрядом Хоткевича. Из Вязьмы Сигизмунд пошёл осаждать Погорельское городище. Находившийся здесь воевода, князь Ю. Шаховской, передал полякам, что город будет короля, если он завладеет Москвой. Тогда Сигизмунд отошёл от Погорелова и стал осаждать Волоколамск.

Из-под Волоколамска Сигизмунд послал к Москве отряд молодого Жолкевича (сына гетмана), а с ним князя Данилу Мезецкого, бывшего с послами под Смоленском, и дьяка Ивана Грамотина, «зговаривати Москвы, чтобы приняли королевича на царство. Они же придоша внезапу под Москву. Людие же все начальники быша в великой ужасти и положиша упование на Бога»¹³⁹.

К этому времени, с разбродом казаков для грабежа, из-под Москвы уже разъехались и многие земские ратные люди. Запасов продовольствия в столице, чтобы сесть в долгую осаду, заготовлено не было. Поэтому известие о приближении врага вызвало у москвичей панику. Тем не менее, когда молодой Жолкевский подошёл к столице, то вся рать вышла ему навстречу – и победили. Жолкевский был отбит.

В этом бою под Москвой поляки взяли в плен некоего Ивана Философа. Его стали допрашивать, хотят ли русские взять королевича на царство, многолюдна ли Москва и много ли в ней запасов, на что Иван отвечал: «Москва людна и хлебна, и на то все обещахомся, что всем помереть за православную веру, а королевича на царство не имати»¹⁴⁰. Услышав это, король отошел и стал осаждать Волок, но и его взять не удалось. Тогда «король же, видя мужество и крепкое стоятельство Московских людей и срам свой и побои Литовским и Немецким людем, пойде наспех из Московскаго государства: многия у нево люди Литовския и Немецкия помроша с мразу и з глазду»¹⁴¹.

Вскоре был опрокинут и другой враг – Заруцкий. Он подошёл к Переяславлю Залесскому и хотел взять его приступом, но воевода М.М. Бутурлин наголову его разбил. «Заруцкой же, взем Маринку, з достальными людми поиде в Украйные городы»¹⁴². По дороге же многие города пограбил и воевод побил.

Так, благодаря совокупному стоянию русских людей, постепенно очищалось Московское государство от врагов, хотя отдельные их шайки бродили ещё долгое время¹⁴³: «и очисти Бог Московское государство начальников радением и ратных людей службою и радением, и послаша во все городы. Во всех же городех радость бысть велия. Немцом же Англинским, кои было пошли к Архангельскому городу Московскому государству на помочь… повеле отказати: Бог очистил и Рускими людми».

ИЗБРАНИЕ НА ЦАРСТВО МИХАИЛА РОМАНОВА. ЛЕГЕНДА О И. СУСАНИНЕ

После освобождения Москвы первоочередным делом стало восстановление государственности, для чего нужно было выбрать нового царя. Организацией и созывом Земского избирательного собора ведал особый «Общий великий соборный совет», который от лица Трубецкого и Пожарского в начале ноября 1612 г. стал рассылать грамоты по городам о созыве Земского собора «для царского обирания» (избрания), призывая с городов выборных «по десяти человек» с «советом и договором крепким». Начало работы собора первоначально намечалось на 6 декабря 1612 г., «зимний» Николин день, но из-за опозданий многих представителей его пришлось отложить на месяц. Свою работу Земский избирательный собор начал 12 января 1613 г., заменив собой действовавший до сих пор «Совет всея Земли», созванный в предыдущем году в Ярославле. Деятельное участие в соборе стали принимать представители казачества, собранного под Москвой.

Сейчас невозможно точно сказать, сколько выборных прибыло в Москву, т. к. нет точного списка участников собора. Можно лишь предположить, что если каждый город удовольствовался десятью человеками выборных, как определил их число Пожарский, то выборных в Москве собралось до 500 человек, т. к. на соборе участвовали представители 47 городов¹⁴⁴ «от северного Подвинья до Оскола и Рыльска и от Осташково до Казани и Вятки»¹⁴⁵ (С.Ф. Платонов), а вместе с московскими людьми и духовенством число участников собора несомненно увеличилось до 700. (С.Ф. Платонов считает, что присутствовало 700 человек, а П.Г. Любомиров – свыше 800). Ввиду этого собор был более многолюдным, чем те, которые ему предшествовали.

В состав избирательного собора, прежде всего, всходил Освящённый собор из трёх митрополитов (Ефрема Казанского, Кирилла Ростовского и Ионы Сарского) и представителей чёрного духовенства: архиереев, архимандритов и игуменов. Белое духовенство было вместе с выборными от городов: дворянами, детьми боярскими, гостями, торговыми, посадскими и уездными людьми. Не присутствовали на соборе холопы и крепостные крестьяне, а также высшие бояре, члены семибоярщины, покинувшие город под предлогом богомолья, поскольку, будучи с интервентами за одно, они испытывали недоброжелательные взгляды простого населения.

Проведя три дня в посте и молитве, члены собора приступили к великому делу. Заседание собора вёл Пожарский. Вначале был поставлен вопрос об избрании государя из иноземных царствующих домов. Ещё летом 1612 г., чтобы не иметь лишних врагов при освобождении Москвы от поляков, завязались переговоры о выборе Шведского королевича Филиппа, кроме того, Пожарский сносился и с Германским императором о возможности выбора его родственника, Максимилиана Габсбургского. Затем, был поднят вопрос и о татарских царевичах, находившиеся в Московском государстве. Но, всё же, было решено выбирать государя из своих прирождённых русских людей.

В декабре 1612 г. В Москву прибыл «из Нова города от Якова Пунтусова посланник Богдан Дубровский» с известием, «что королевич [Филипп] идёт в Нов город. Они же ему отказаша сице: «тово у нас и на уме нет, чтоб нам взяти иноземца на Московское государство; а что мы с вами ссылались из Ярославля, и мы ссылалися для того, чтобы нам в те поры не помешали, бояся тово, чтобы не пошли в Поморские городы; а ныне Бог Московское государство очистил, и мы ради с вами за помощью Божиею битца, идти на очищенье Новгородцково государства»¹⁴⁶.

Затем, на соборном совещании было решено: «Литовскаго и Шведскаго короля и их детей и иных немецких вер и некоторых государств иноязычных не христианской веры Греческаго закона на Владимирское и Московское Государство не избирать, и Маринки и сына ея на государство не хотеть, потому что Польскаго и Немецкаго короля видели на себе неправду и крестное преступленье и мирное нарушенье: Литовский король Московское государство разорил, а Шведский король Великий Новгород взял обманом»¹⁴⁷.

После этого приступили к рассмотрению кандидатов из своих. Весь январь и начало февраля 1613 г. прошли в большом беспокойстве: «и тако бысть, – по словам князя И.М. Катырева-Ростовского, – по многи дни собрание людям, дела же толикия вещи утвердити не возмогут»¹⁴⁸. «И многое было волнение всяким людем, – рассказывает Новый летописец, – койждо хотяше по своей мысли деяти, койждо про коево говоряще»¹⁴⁹.

На Российский престол претендовали представители высокородных фамилий: князей Голицыных, Воротынских, Мстиславских, Трубецких. Не все из них соглашались на своё избрание, но в ряде случаев вставали на сторону других кандидатов.

Общее заседание представителей «Земли» проходили в Успенском соборе Кремля, но предварительные решения принимались по сословиям в отдельных палатах. Духовенство, бояре, служилые, посадские и уездные люди собирались вместе только после достижения ими единогласия по решению какого-либо вопроса.

В ходе заседаний обозначились две основные противоборствующие группировки в лице казачества и бояр. Тем временем, ополчение, совершив своё дело, как уже говорилось, стало разъезжаться по домам, «а на Москве осталось дворян и детей боярских всего тысячи с две, да казаков полпяти тысячи человек [4500], да стрельцов с тысячу человек, да мужики чернь»¹⁵⁰.Часть вольного, во всех отношениях, казачества после дебоширства по пригородам вернулась в Москву, и теперь они вновь имели реальную силу и политическое влияние. После же того, как собор отказался от кандидатуры Ивана Дмитриевича (сына Лжедмитрия II и Марины Мнишек), казачество стало выдвигать близких им людей: Д.Д. Трубецкого, Д.М. Черкасского и М.Ф. Романова. Наиболее популярным был Трубецкой, принадлежащий к знатному княжескому роду Гедиминовичей. Однако в среде дворянства его кандидатура вызывала мало симпатий, поскольку в смуте он проявил себя большим сторонником польских и воровских настроений.

Некоторые представители дворянства предлагали избрать кого-нибудь из наиболее знатных князей: В.В. Голицына, Ф.И. Мстиславского, И.М. Воротынского. Но первый был в польском плену, второй запятнал себя связью с поляками, третий особых личных заслуг не имел.

Существуют сведения, что сам Пожарский в стороне от выборов не оставался. Уже после воцарения Михаила его обвинили в растрате 20 тыс. рублей «докупаясь государство». Истинность обвинений сейчас уже нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть. Но, тем не менее, трудно предположить, что лучший русский полководец и серьёзный политик, из рода князей Стародубских, происходивших от Всеволода Большое Гнездо, т. е. потомок т. н. Рюриковичей, освободитель Москвы и Руси, не проявлял интереса в этом отношении, однако против него, главным образом, сплотились казаки.

Серьезной ошибкой Пожарского стал фактический роспуск дворянских полков второго ополчения. Часть дворянской рати ушла на запад воевать с королём, а большая часть разъехалась по своим вотчинам по причине голода, царившего в Москве зимой 1612-1613 гг., и в Москве в это время было до 10 тыс. казаков и до 4 тыс. детей боярских. Это, кстати, объясняет, почему Пожарский впоследствии так и остался в тени власти на вторых ролях: новая династия просто побаивалась авторитета князя, при отсутствии у Михаила силы воли сама не желала его возвеличивания, удобно представляя дело традиционными на Руси местническими порядками.

Наконец, в кулуарах заседаний члены различных сословий стали приходить к мнению, что соединить могла бы всех романовская династия, близкая престолу, народу и казакам. К романовской партии примкнули многие бояре, поддержал его и Освящённый собор. Но против дома Романовых выступила сильная правительственная партия: князья Д.Т. Трубецкой, Д.М. Пожарский, Ф.И. Мстиславский (в прошлом глава Семибоярщины), И.С. Куракин и др. Однако всех, кто был против Романовых, казаки теперь начали принуждать силой.

В посланном в Швецию донесении 14 февраля 1613 г. Я. Делагарди описывал события избрания: «Казаки, которых там, под Москвою, до 6000 и которые стремятся больше к собственной выгоде, чем к благу страны, сперва пожелали своим великим князем упомянутого князя Димитрия Тимофеевича Трубецкого, потому что он долгое время был их военачальником и освободил Москву. Но так как другие бояре никоим образом не соглашались на это избрание, потому что они «не имели никакого счастья» с бывшими ранее великими князьями из своих единоплеменников, к тому же они не хотели признавать его способным править ими, то это предложение не имело никакого успеха. Затем казаки пожелали великим князем сына митрополита, находящегося в Польше, князя Михаила Феодоровича Романова, потому что он – де благочестивый и способный человек и из наиболее знатного рода теперь в России. Так как и это боярами было отвергнуто, то казаки пошли на совет и решили между собой таким образом; так как бояре и другие чины не хотят иметь никого из своих единоплеменников великим князем, то они дают свой голос за чужеземного князя из черкасс по имени князя Димитрия Мастрюковича; его они пожелали великим князем. На это бояре еще менее хотели согласиться, они предпочитают великого князя из иностранного государства и королевского рода. И они ясно давали знать, что, так как высокорожденный князь герцог Карл Филипп скоро прибудет сюда в страну в предположении, что станет здесь великим князем, то они признают поэтому Его Княжескую Милость достойным, на что другие чины в большинстве и согласились за исключением казаков, желающих иметь такое правительство, которое позволило бы им совершать здесь в стране свободный грабеж и другие насилия по их прежней привычке. Часть же бояр давала знать, что они желают, чтобы Его Княжеская Милость крестился по русскому обряду. Однако, другая часть из них не так сильно на этом настаивает, потому что они хорошо сознают, что этого не может быть, и больше озабочены тем, чтобы получить такого великого князя (какой бы религии он ни был), который мог бы помочь восстановить их стесненное отечество, привести его снова к покою и к единству. И так как казаки с избранием царя не могли осуществить своего желания, то часть из них удалилась к Ивану Мартыновичу Заруцкому, литовцу, который ранее был там, под Москвою, начальником казаков и потом из-за своих непристойных замыслов, наконец, обнаружившихся, бежал, вместе с супругою первого Димитрия, дочерью Сандомирского воеводы, в замок, называемый Михайлов, которым он владеет, вместе с некоторыми другими маленькими окрестными крепостями близ татарских границ. Но бояре и другие чины еще в сборе в Москве и ожидают прибытия митрополита из Казани. Написали также туда из Ярославля и русские бояре, которые были у поляков в Москве. Туда они несколько времени тому назад отбыли, потому что боялись, чтобы казаки не причинили им какого-нибудь насилия. И коль скоро они туда, в Москву, прибудут, они хотят покончить на своем соборе и постановить об избрании своего великого князя и других подобных делах»¹⁵¹.

Не менее интересна следующее послание Делагарди в Швецию: «13-го апреля (1613) Его Королевскому Величеству с Сигфридом Мортенсоном.

…Что касается москвичей, то еще никакого ответа от них с боярином (дворянином?) Федором Боборыкиным, который туда к ним с письмом послан, не получено. Однако от разных лазутчиков известно, что казаки, находящиеся там, в Москве, избрали своим великим князем сына Феодорита Михаила Федоровича Романова, о котором я Вашему Королевскому Величеству всеподданнейше писал ранее, хотя он, узнавши, что они хотят выбрать его великим князем, несколько времени тому назад удалился с частью бояр из Москвы и убил некоторых казаков, стремившихся увлечь его назад. Так они избрали и провозгласили его своим великим князем против воли бояр в его отсутствие и своих военачальников князя Дмитрия Тимофеевича Трубецкого и князя Димитрия Михайловича Пожарского в их домах осадили и принудили их согласиться на свое избрание великого князя, затем послали нескольких лиц из своей среды и велели привести к присяге своему новому великому князю жителей некоторых близ лежащих крепостей и городов, отправили также некоторых монахов и других из своей партии в город, называемый Кострома, расположенный в 50 милях от Москвы, где их великий князь имеет местопребывание, чтобы потребовать его оттуда в Москву, Но большая часть бояр удалилась из Москвы, каждый в свое поместье, потому что они не желают признавать упомянутого князя Михаила Федоровича достойным быть их великим князем, также не хотят согласиться на это или советовать ему его родственники, каковые являются наиболее знатными господами, из оставшихся еще в живых. И сам он не желает принять эту честь и власть, боясь опасности и расстройства дел, которое за этим последует, а больше всего потому, что он хорошо сознает, что он не в силах ничего совершить при настоящих обстоятельствах и при таком положении. Поэтому и предприятие казаков не может быть прочным или иметь последствия. И теперь, в виду этого, самая пора, чтобы Его Княжеская Милость герцог Карл Филипп поспешил в Выборг принять предстоящее Его Княжеской Милости предложение, так как все бояре здесь в стране весьма желают прибытия Его Княжеской Милости и стоят за Его Княжескую Милость и хотят отправиться к нему, как скоро они услышат о прибытии Его Княжеской Милости»¹⁵².

В «Листе земских людей Новгорода Великого к королевичу Карлу Филиппу» тоже упоминается о давлении казаков на настроение выборных людей: «Но мы можем признать, что в Московском государстве воры одолели добрых людей; мы также узнали, что в Московском государстве казаки без согласия бояр, воевод и дворян, и лучших людей всех чинов, своим воровством поставили государем Московского государства Михаила Романова»¹⁵³.

Другой свидетель, несомненно, современник описываемых событий, и притом хорошо осведомленный, тоже указывает на выборы, происходившие под сильным давлением казаков: «Казаки же не можаху дождати от боляр совету их, хто у них будет царь на Росии, и советоваше всем казачьим воинством. И приступиша казаков до пяти сот и болше ко двору Крутицкого митрополита, и врата выломав и вшед во двор, и глагола з грубными словесы митрополиту: "Дай нам, митрополит, царя государя на Росию, кому нам поклонитися и служити, и у ково нам жалованье просити, и до чево нам гладною смертию измирати!" Митрополит же страхом одержим бысть, и бежа через хоромы тайными пути к бояром, и сказа все по ряду бояром: "Казаки хотят мя жива разсторгнути, а прошают на Росию царя".

Князи же и боляра, и дворяне, и дети боярские возвестиша друг другу на собор, и собрався на сборныя места, и повестиша казаком на собор. И приидоша атаманы казачьи и глагола к бояром: "Дайте нам на Росию царя государя, кому нам служить". Изглагола все по ряду. Боляра же глаголюще: "Царские роды минушася, но на Бога жива упование возложим, да кого Бог подаст царя и по вашей воли, атаманы все и все войско казачье, кому быти подобает царем, но толико из велмож боярских, каков князь Федор Иванович Мстиславской, каков князь Иван Михайлович Воротынской, каков князь Дмитрей Тимофеевич Трубецкой, но и всех по единому изочтоша седмь прежде писанных по имяны и восмаго Пронского".

Казаки же, слушая словес их, изочтоша же всех. Казаки же утвержая боляр: "Толико ли ис тех велмож по вашему умышлению изобран будет?" Боляра же глаголюще: "Да ис тех изберем и же-ребъюем, да кому Бог подаст". Атаманы же казачьи глаголюще на соборе: "Князи и боляра и все московский вельможи, но не по Бо-жей воли, но по самовластию и по своей воли вы избираете самодержавна. Но по Божий воли и по благословению благовернаго и христолюбиваго государя царя и великаго князя Феодора Ивановича всеа Росии при блаженной его памяти, кому он, государь, благоволил посох свой царский и державствовать на Росии князю Федору Никитичу Романова. И тот ныне в Литве полонен, и от благодобраго корени и отрасль добрая, и есть сын его князь Михаиле Федорович. Да подобает по Божий воли тому державствовать". И возопиша атаманы казачьи и все воинство казачье велим гласом воедино:"По Божий воли на царствующем граде Москве и всеа Росии да будет царь государь и великий князь Михаиле Федорович и всеа Росии!" И многолетствовали ему, государю.

Боляра же в то время страхом одержими и трепетни трясущеся, и лица их кровию пременяющеся, и ни един никто же може что изрещи, но токмо един Иван Никитич Романов проглагола: "Тот есть князь Михаиле Федорович еще млад и не в полне разуме". Казаки же глаголюще: "Но ты, Иван Никитич, стар верстой, в полне разуме, а ему, государю, ты по плоти дядюшка прироженный, и ты ему крепкий потпор будеши".

Боляра же разыдошася вси восвояси. Князь же Дмитрей Трубецкой, лице у него ту и почерне, и паде в недуг, и лежа много дней, не выходя из двора своего с кручины, что казны изтощил казаком и позна их лестны в словесех и обман. Боляра же умыслиша казаком за государя крест целовать, из Москвы бы им вон выехать, а самим креста при казаках не целовать. Казаки же ведающе их умышление и принудиша им, боляром, крест целовать. И целоваша боляра крест. Таже потом казаки вынесоша на Лобное место шесть крестов, и целоваше казаки крест, и прославиша Бога вси»¹⁵⁴.

7 февраля, когда собрался весь собор, какой-то дворянин из Галича, выступил вперёд и представил на листе написанное мнение, что покойному государю Фёдору Ивановичу ближе всех по родству приходится внучатый племянник Михаил Фёдорович Романов, почему он и является прирождённым царём. А затем вышел и Донской атаман Феофилакт Межаков, и также показал грамоту о Михаиле.

«Во утриеже сиидошася вси председатели собору и некто дворянска чина Галича града предложи на том соборе выпись о сродстве цареве, како благочестивый царь Феодор Иоаннович, отходя сего света, вручил свой скипетр и венец братану своему, болярину Феодору Никитичю; и увидал то царь Борис, воздвиже злодыхательный свой гнев, поточи его во отоки морские, в Сийской мистрь, и с сыном его Михаилом Феодоровичем, дабы ему царство самому получить, еже бысть… А той Михаил Феодорович Царю Феодору Ивановичу по сродству племянник, по матери же его благоверной царице Анастасии Романовне, иже бысть супруга царю Ивану Васильевичу, – той да будет царь, ево никто им не может быти.

О злобы еще ехиднено порожение остася, испущая своя блевотины, реша : "Кто то писание принес, кто и откуда?" И ускори в то время Славнаго Дону атаман и выпись предложил на соборе таковуж. И вопрошает его Князь Дмитрей Михайлович: "Атамане! Какое вы писание предложили?" Отвеща атаман: "О природном Государе Михаиле Феодоровиче". И прочетше писание атаманское и бысть у всех согласен и единомыслен совет»¹⁵⁵.

Таким образом, Земщина и Казачество, всегда враждовавшие между собой, произнесли одно имя, все остальные, несогласные, оказались в меньшинстве. Чтобы новый царь был действительно желанным избранником всей Земли, решено было разослать по всем городам и уездам верных людей и расспросить народ, как он относится к этому выбору.

Через две недели посланные возвратились, и в воскресенье 21 февраля 1613 г. состоялось последнее заседание собора, на которое были приглашены и бояре Семибоярщины. На соборе выступили казаки с заявлением, что тянуть с избранием нельзя, поскольку достойный кандидат найден. Наконец, были собраны мнения от каждого чина и все они оказались одинаковыми: все единогласно указывали, что царём должен быть Михаил Фёдорович Романов.

Вслед за тем, по сложившейся традиции спрашивать мнение у земли, Феодорит, архиепископ Рязанский, Авраамий Палицын, Иосиф Новоспасский архимандрит, и боярин Василий Петрович Морозов вышли на Красную площадь и хотели обратиться к специально собранному для этого народу. «Но им не довелось сказать ни одного слова. – пишет Костомаров. – Народ, как только увидел и догадался, зачем его собрали и что у него хотят спрашивать, в один голос закричал: "Михаил Федорович Романов будет царь-государь Московскому государству и всей Русской державе". "Се быть по смотрению Всевышняго Бога!" – сказал тогда Авраамий Палицын»¹⁵⁶. В итоге, 21 февраля 1613 г. Земский избирательный собор нарёк Михаила Фёдоровича «царевичем и великим князем всея Руси». «В той же день бысть радость велия на Москве, и поидоша в Соборную апостольскую церковь Пречистые Богородицы и пеша молебны з звоном и со слезами. И бяше радость велия, яко изо тьмы человецы выидоша на свет»¹⁵⁷.

«Утвержденная грамота» об избрании царем Михаила была оформлена в двух экземплярах, текс которых близок. Сбор подписей под грамотой происходил с мая 1613 г. по 1615 г., под одной было поставлено 235 подписей, под другой – 238, и в обоих упомянуто 283 имени. В то же время известно, что не все подписавшие грамоту участвовали в работе Земского собора. Например, отсутствовали на соборе митрополит Ефрем и митрополит Крутицкий Иона, чьи подписи стоят под грамотой, и наоборот нет подписи Кузьмы Минина, который на соборе присутствовал.

Никаких ограничений властных полномочий, наводившие даже на призрачную конституционность, в тексте грамоты нет. И наоборот, по духу содержания подразумевается строгое единоначалие. Например, это исходит из решительного отрицания возможности искать других государей. «А опричь его, великого государя царя и великого князя Михаила Федоровича всеа Русии на все Росийские государства иного государя, Полского и Литовского, и Неметцкого, и из ыных государств царей и царевичей, и королей и королевичеи, и из Московского государства никого, и Маринки и сына ее не хотети, и не обирати и не искати. И на том на всем ему, государю царю и великому князю Михаилу Федоровичю всеа Русии, и его царице и великой княгине, и их царским детям, которых им, великим государем, впред Бог даст, "бояре, и околничие, и чашники, и столники, и стряпчие, и дворяне болшие, и дияки, и дворяне из городов, и дияки ис приказов, и жилцы, и приказные люди, и дети боярские, и головы, и сотники, и атаманы, и казаки, и стрелцы, и пушкари, и гости, и торговые и посадцкие, и всего Московскаго государства всяких чинов служилые и жилетцкие люди крест целовали по записи"»¹⁵⁸.

В приведенном тексте шаткая граница, которая в разных народностях склоняется в ту или иную сторону, обусловленную их внутренними потребностями. Само по себе положение не искать других государей является как бы естественной картиной пребывания общества. Но, с другой стороны, выражение «целовать крест» для русского человека было синонимом понятия «никаких возражений», т. е., что означает, никакого своеволия – оно не отрицается, как присущее свойство существования вообще живым что-либо делать, но всегда должно быть готово к собственному распятию во имя общественных интересов, носителем которых является высшая власть. Поэтому народное своеволие, творчество, что является согласованием разномыслия, входит в противоречие с собственным внутренним настроем «не имею возражения», антитворчество, существование без действия выбора различности, вследствие чего не может осуществиться, что в мире политике означает, перетянуть часть властных полномочий на себя, и поэтому любые появлявшиеся подобные настроения входят в разряд проклятия самой системой русского мировоззрения. Только передовой пример внешнего мира может начать процесс ломки русской традиционной безрукости, замешанной на православной мистерии, но которому по-прежнему будет угрожать тупик народного сознания антитворческой направленности.

Более откровенно демонстрирует характер наделения всевластием нового царствования строчки из «Утвержденной грамоты»: «Также нам великого государя царя и великого князя Михайла Федоровича всеа Русии всему сигклиту, бояром, и околничим, и князем, и воеводам, и дворяном и приказным людем, не по отечеству и не по своему достоинству, свыше своего отечества и службы, мимо царского повеленья, чести себе никакои не хотети и не искати, и вотчины и поместья держати по своей мере, чем кого государь пожалует; "и быти в государских делех, по его государеву крестному целованью, без прекословия во всяких государевых делех и во всяких чиновных людех быти несупротивну, как кому государь царь и великии княз Михайло Федорович всеа Русии, на своеи государеве службе и у всякого дела где кому быти велит, так тому и быти. Также нам, боярам, и приказным людем и дияком меж собою того смотрити накрепко, чтоб к государю царю и великому князю Михайлу Федоровичю, всеа Русии самодержцу, в розрядных и в земских делех кручины не приносити никоторыми делы, никоторою хитростью, по прежнеи целовалной записи, на чем есми государю своему царю и великому князю Михайлу Федоровичю всеа Русии души свои дали и животворящии крест целовали, крепко держати и неподвижно"»¹⁵⁹. Другим словами, грамота утверждает образ существования по принципу – каждый сверчок знай свой шесток, всеобщая справедливость, все решает царь, который как самодержец никому не подотчётен, мы все его холопы.

Таким образом, с подобным настроением не то, что не приходится говорить о конституционном начале в «Утвержденной грамоте», но фактически, Земский собор, правилом «царского повеленья» на всё, запретил царю на будущее принятие каких-либо ограничений, т. е. конституционных основ. Очевидно, живя принципом справедливости, как мерилом истинности, они, в поисках причин произошедшего, не могли понять корней бедствий Смуты, и потому решили вернуться к традиционной для них системе самодержавия, т. е. природе справедливости и ее составляющей достоинством (причем, в первую очередь в самой церкви), – русские справедливостью живут, справедливостью наказываются, и по справедливости продолжают делать выводы, чтобы очередной раз упереться в тупик, «0», сбалансирования справедливости. Попросту говоря, страна жила справедливо-достоинством, мистическим, волшебным принципом, отторжения Бога, и раздражалась тенденцией разнузданности волшебства этого состояния, потому решили впредь обуздывать неизбежно в будущем появлявшееся раздражение безграничной властью, в мистической природе принимавший вид опять же справедливо-достоинства, т. е., всеобщее справедливо-достоинство решили сдерживать высшим справедливо-достоинством. (P.S. Единение противоположностей в России действует в полную силу…) Другими словами, для того чтобы умопомешательство на Руси в дальнейшем не имело таких бедственных последствий постановили это умопомешательство содержать в жестких ограничительных рамках, без права голоса, – под благословением православия стали возводить новый монастырь, «пьяную» братию которой должен был «излечивать» строгий игумен, светлая голова, «Помазанник Божий». Вот только насколько сам игумен отличается от своей братии… Поэтому уже через некоторое время маятник стремлений братии качнется ровно в противоположную сторону, «светлую голову» захочет вначале ограничить в своих действиях, чтобы не создавала трудностей жизни, а затем и вовсе избавиться от этого лишенного здравомыслия элемента общественного организма. Православные правители будут вожделенно следовать курсу – все без права голоса, без права критических оценок власти, – под благословением высших сил подготавливая тем почву ко второму наиболее полному, высшему умопомешательству в суперсправедливо-достоинство народа.

После своего решения, собору оставалось совершить только одно дело: спросить согласие принять царский венец самого новоизбранного государя. «Власти же и бояре и все людие начаша избирати изо всяких чинов послати бити челом к ево матери, к великой государыне старице иноке Марфе Ивановне, чтоб всех православных хрестьян пожаловала и благословила бы сына, царя государя и великого князя Михаила Федоровича всея Русии, на Московское государство и на все Российския царства, и у нево государя милости прошать, чтобы не презрил горьких слез православных крестьян. И послаша на Кострому изо властей Резансково архиепископа Феодорита и с ним многих властей черных, а из бояр Федора Ивановича Шереметева и изо всех чинов всяких людей многих»¹⁶⁰. Получив подробный наказ, как «бить челом, и умолять его всякими обычаи, чтоб он милость показал, был государем царем и уехал в Москвы вскоре: такое великое Божие дело сделалось не от людей и не его государским хотением, – но избранью Бог учинил его государем»¹⁶¹, посольство выступило из Москвы 2 марта, после торжественного молебна, взяв с собой икону Божией Матери и образа Петра и Алексея (два митрополита, способствовавших усилению влияния Москвы в борьбе с Тверью) и Ионы (первый патриарх). 10 марта Земский собор отправил посольство и в Польшу с предложением размена пленных, имея главным образом, ввиду освобождение из неволи Филарета Никитича.

Посольство от собора, снаряженное с целью просить Михаила Фёдоровича на царство, согласно полученному наказу, отправилось первоначально в Ярославль, т. к. никто в точности не был осведомлён, где находится избранный государь. И уже из Ярославля оно держало путь прямо в Кострому, куда и прибыло 13 марта, остановившись в пригородном селении Новосёлки. 14 марта, «Архиепископ же Феодорит и боярин Федор Иванович Шереметев и все люди придоша в Соборную церковь Пречистыя Богородицы и пеша молебны и взяша чесныя кресты и месной чюдотворной образ Пречистыя Богородицы Федоровския и многия иконы и поидоша в Ыпацкой монастырь и пеша молебны у Живоначальные Троицы и придоша к нему, государю, и к матери ево, великой государыне старице иноке Марфе Ивановне, и падоша вси на землю: не токмо что плакаху, но и воплю велию бывшу. И молиша его государя, чтобы шел на свой царский престол, на Московское государство»¹⁶² – рассказывает Новый летописец.

Послы прибыли в Кострому 13 марта и дали знать об этом Михаилу. Он назначил им прием на следующий день. 14 марта горожане и посольство пошли крестным ходом с поднятыми иконами в Ипатьевский монастырь. Образа были встречены Михаилом Фёдоровичем и инокой Марфой за монастырем.

Конечно, и сын и мать знали, для чего прибыло к ним посольство, и были до глубины души взволнованы. Приложившись к иконам и выслушав «челобитье» архиепископа Феодорита и боярина Шереметева о призвании на царство Михаил прослезился, но затем с гневом отказал принять царский венец. Также решительно отказала послам и инокиня Марфа, сказав длинную речь, что «у Михаила нет и мысли быть Государем, тем более, что он не в совершенных летах; притом же, в нынешних волнениях, люди московскаго государства "измалодушествовались", не прямо служили Государям… Все государство разорено до конца, царския сокровища расхищены и вывезены, дворцовыя волости перешли в собственность частную или запушены, служилые люди обеднели: а потому Царю нечем за службу жаловать… Притом, услышав об избрании Михаила Федоровича, враги могут учинить какое либо зло над пленным отцем Филаретом Никитичем; и наконец, Михаилу нельзя принять царство без благословения отца»¹⁶³.

В соборе Ипатьевского монастыря, при молебном пении, послы, в присутствии множества народа, опять «били челом» Михаилу и его матери. «Тогда, подняв кресты и иконы, посланные подошли с ними к "государеву месту" в церкви. Теперь не было уже отдельнаго говорившаго лица, а потому памятники перечисляют нам только главнейшия стороны из всеобщаго говора толпы. Представляли, чтобы Михаил не снимал с себя явной воли Божией, и не медля отправился бы в Москву; тогда люди московскаго госудасрства от печали обратятся к великой радости, а иначе потерпят конечное разорение от врагов… И Бог все то, и погибель душ православных, взыщет после на Михаиле Федоровиче и Марфе Ивановне. Так, с крестными иконами, умоляли с третьяго часа до девятого»¹⁶⁴.

Наконец, после шестичасовых переговоров Михаил Фёдорович с о своей матерью «произнесли решение, что они полагаются во всем на праведныя и непостижимыя судьбы Божии. Марфа Ивановна благословила своего сына на царство; и Михаил, по выражению памятников, "учинился в царском наречении". Он взял поданный ему царский посох и принял благословение от архиепископов, ровно как от остальнаго прибывшаго духовенства. Возгласили многолетие Царю; потом Михаил допустил к свей руке светския власти и народ; и наконец, объявил о своем походе, что будет в Москву скоро»¹⁶⁵.

Переговоры с посольством ясно показывают, что в Ипатьевском монастыре хорошо обдумали создавшееся положение и уступили только настойчивым обещаниям послов, что люди всех чинов государства будут «служить и прямить» во всем, что они «наказалися все и пришли в соединение во всех городах»¹⁶⁶ и готовы на крайние усилия и жертвы за государство и христианскую веру. Послы возложили на Марфу и её сына ответственность перед Богом, если их отказ снова приведёт государство в разорение и возродит только что побеждённую Смуту. Общий ход переговоров определил и дальнейшие отношения между молодым царём и Земским собором. Основное условие Романовской стороны было таковым, чтобы собор передал Михаилу землю успокоенной и с восстановленными государственными средствами. Таким образом, 14 марта 1613 г. Михаил Фёдорович, представитель знатного боярского рода Кобылиных-Кошкиных-Захарьиных-Юрьевых-Романовых, внучатый племянник царицы Анастасии Романовны и сын митрополита Филарета Никитича, стал «Государем всея России». О каком-либо ограничении его власти Боярской думой или Земским собором не было речи, это призвание, можно сказать, носило характер усиленной просьбы некогда покинувшего свой безумный мир царя вернуться на царство.

В XVII и, особенно, в XVIII вв. было распространено мнение об ограничении власти царя Михаила, которое являлось лишь моральной попыткой продолжить практику ограничения царя в пользу подданных, имевшее место в эпоху избрания и свержения государей, ограничительной записью В.И. Шуйского и договором 4 февраля 1610 г. с Сигизмундом. Никаких достоверных источников на этот счёт история не оставила, лишь косвенные, сомнительные в достоверности свидетельства третьих лиц, явно предназначавшиеся для сдерживания разросшегося самомнения русской императорской власти, не говоря уже о том, что это противоречит самой «Утвержденной грамоте».

С историей избрания Михаила Романова связана легенда о подвиге Ивана Сусанина. Она повествует, что вскоре после решения собора, польские отряды, вторгшиеся на Костромщину, подошли к селу Домнино – родовой вотчине Романовых. Гибель Романова была выгодна полякам, т. к. усиливала шансы королевича Владислава. Проводником «ляхов» вызвался стать местный староста Иван Сусанин, но он завел отряд в противоположную сторону, в глухие места, за что и был зарублен поляками.

Жалованная грамоте от 30 ноября 1619 г. зятю Сусанина, Богдану Сабинину, вроде бы подтверждает вышеописанный эпизод. Вот ее текст: «Божиею милостию, мы Великий Государь Царь и Великий Князь Михайло Феодорович, всея Русии Самодержец, по нашему Царскому милосердию, и по совету и прошению матери нашей Государыни великия старицы иноки Марфы Ивановны, пожаловали есмя Костромскаго уезда нашего села Домнина крестьянина Богдашка Собинина, за службу к нам и за кровь и за терпение тестя его Ивана Сусанина: как мы Великий Государь Царь и Великий Князь Михайло Феодорович всея Русии в прошлом в 121 [1613] году были на Костроме, и втепоры приходили в Костромской уезд Польские и Литовские люди, а тестя его Богдашкова Ивана Сусанина втепоры Литовские люди изымали и его пытали великими немерными пытками, а пытали у него, где втепоры мы Великий Государь Царь и Великий Князь Михайло Феодорович всея Русии были; и он Иван, ведая про нас Великаго Государя, где мы втепоры были, терпя от тех Польских и Литовских людей немерныя пытки, про нас Великаго Государя тем Польским и Литовским людям, где мы втепоры были, не сказал, и Польские и Литовские люди замучили его до смерти. И мы Великий Государь Царь и Великий Князь Михайло Феодорович всея Русии пожаловали его Богдашка, за тестя его Ивана Сусанина к нам службу и за кровь, в Костромском уезде нашего дворцоваго села Домнина половину деревни Деревнищ, на чем он Богдашка ныне живет, полторы чети выти земли велели обелить [освободить от податей], с тое полудеревни с полторы чети выти на нем на Богдашке, и на детях его и на внучатах и на правнучатах, наших никаких податей, и кормов, и подвод, и наметных всяких столовых и хлебных запасов, и в городовыя поделки, и в мостовщину и в иныя ни в какие подати имать с них не велели, велели им тое полдеревни во всем обелить и детям их и внучатам и во весь род их неподвижно. А будет то наше село Домнино в которой монастырь и в отдаче будет, и тое полдеревни Деревнищ полторы чети выти земли и ни в которой монастырь с тем селом отдавать не велели, велели, по нашему Царскому жалованью, владеть ему Богдашке Собинину и детям его и внучатам и правнучатам и в род их вовеки неподвижно. Дана сия наша Царская жалованная грамота на Москве, лета 7128 [1619], Ноября в 30 день»¹⁶⁷.

Читая эту грамоту, бросается в глаза то отношение царя с холодцом, по сравнению с трогательной легендой, к истории его заступничества и спасения, что грамота была дана по просьбе (очевидно, неоднократной) его матери. Это притом при всем, что по легенде «Царь Михаил Феодорович сам складывал в гроб изрубленныя его части»¹⁶⁸. Ещё более красноречиво о несостоятельности легенды говорят факты и место пребывания в это время самого царя: легенда гласит, что Михаил находился в селе Домнино, тогда, как сама грамота говорит конкретно о Костроме. Выражение «на» смущает историков в пользу возможной трактовки абстрактной Костромской местности, включая село Домнино, но, в те времена оно являлось вполне обычным употреблением в разговоре и несло как вполне точное указание местности, так и приблизительное. В то же время, можно допустить, что, не конкретизируя местоположение царя, специально исключались эти противоречия. На эту неточность указывает и исследователь костромских событий В.И. Доргобужинов: «смысл предлога "в" при определении местности несравненно теснее и точнее предлога "на": идет-ли речь о Костроме, слова "в Костроме" ясно выражают пребывание только в городе Костроме; меж тем как выражение "на Костроме" гораздо неопределительнее и шире. Костромою называют не город только, но и река, и вся область, орошенная ея притоками, на одном из которых лежит Домнино»¹⁶⁹.

Также в грамоте подозрительно ни слова не сказано о легендарной находчивости Сусанина, о самом близком нахождении тогда к нему царя, т. е., всё в очень пространных формах. Смущает легенда и тем, что, как могла нормальная мать отпустить от себя слабого здоровьем сына, притом после стольких злоключений с ним (польский плен). Не стыковка и со временем происшедшего. В целом ряде народных преданий, записанных в XIX в., повествуется, что Сусанин прятал Михаила в ямнике недавно сгоревшего овина. Но эта версия указывает на осеннее время года, поскольку овины топились в основном осенью и сгорали тогда же. Эта версия подтверждается словами протоиерея А.Д. Домнинского, представителя старинного рода домнинских священников, чей прямой предок – отец Евсений – был священником при Сусанине: «Историки говорят, что смерть Сусанина… случилась в Феврале или в Марте 1612 года; а мне думается, что это событие случилось осенью 1612 года, потому что в нашей местности зимою, в Феврале или Марте месяце, никак не возможно ни пройти ни проехать кроме проложенной дороги. В нашей местности к огородам и лесам наносит высокие бугры снега в сии месяцы… а историки, между тем, говорят, что Сусанин вел Поляков все лесами и не путем и не дорогою»¹⁷⁰.

Нестыковка с легендой происходит и в отношении непосредственно крестьян. Доргобужинов пишет: «Прежде всего о местных людях. Г. Костомаров (стр. 504) говорит: "Знают Сусанина только его праправнуки, которые, благодаря одному из своих предков, Богдану Собинину, пользуются правом не нести общих государственных повинностей. Правда, они готовы показать в лесу даже место, где жил Сусанин, когда отводил Поляков в Домнино". Нет, они не покажут, потому что нынешние обитатели Домнина – не праправнуки Сусанина; те засели в Коробове… после перехода монастырских имений в казенное ведомство; прежде же сего перехода, как говорить отец Алексий, в селе Домнине "крестьян не было". На днях, в ответном на запросы мои письме, он объясняет это вот как: "Когда под владением монастыря Новоспасскаго была Домнинская вотчина, тогда в селе Домнине не было крестьян, и пахотные поля обрабатывались по селу крестьянами на монастырь. Кудаже девались крестьяне, современники Сусанина? Этот вопрос затруднителен. Пахотные поля по селу Домнину не обширны; они сжаты с севера и востока речкою Корбою, с юга рекою Шачею, а с запада деревнями Мауриным, Артемовым и Голодаевым; по сему думаю, что при Сусанине в селе Домнине не было крестьян, и поля пахотные все без остатка обрабатывались на помещиков; а что в общеизвестной жалованной грамоте 1631 г. показано в селе восемь дворов бобыльских, то пролагаю, что они переселены после»¹⁷¹. В сносках Доргобужинов поясняет: «Вот и ответ на слова г. Костомарова (стр. 487): "Если Поляки пришли в село Домнино, где находился в то время Царь, то уж конечно нашли в этом селе не одного Сусанина, который был при том житель не самого села, но выселка. В таком случае они пытали бы и мучили не одно лицо, а многих". Отчегоже не допустить, принимая толкование отца Алексея, что, в момент подвига, Домнино было не село с десятками или сотнями жильцов, а просто помещичья усадьба, приказанная одному прикащику Сусанину?»¹⁷² «Итак, – далее резюмирует Доргобужинов, – крестьян в Домнино не было. Зато священники в нем были "тутошние все урожденцы", и притом с незапамятных времен от одного рода, а потому не удивительно, что сии предания перешли от них к крестьянам. Вот эти-то "тутошние" священники и должны быть те книжники XIX века, которые выдумали Сусанина!»¹⁷³.

Однако, поверить в версию абсолютной выдумки истории Сусанина все же невозможно. Легенда должна иметь свое основание. Невозможно представить, чтобы в наглую, что называется, в глаза, наврали царю, тем более в сознании народа в те времена имевшего лик святости. Невообразимо, чтобы священники потеряли каплю совести, и для своих меркантильных выгод занимались грязным стряпаньем сплетни о лжегероической истории. Поэтому, исходя из фактора, что данная легенда не может не основывается на реальных событиях, пусть в последствии и приукрашенных, следует признать ее действительность. И чтобы разобраться в произошедшем, надо подытожить точно известные факты. Во-первых, Михаила Фёдоровича не было в исследуемом событии. Грамота Богдашке Собинину дана только через восемь лет после смерти Сусанина. «Если возможность предположить, чтоб новризбранный царь мог столь долго забывать такую важную услугу, ему оказанную? Конечно, он об ней не знал»¹⁷⁴ – пишет Костомаров. Время произошедшего была не зима в полной силы, поскольку за середину зимы из-за снежных сугробов в тех краях невозможно ходить кроме дорог. И не лето, и тем более, осень, из-за находившегося в лесах, где по легенде водил поляков Сусанин, болота. Поэтому можно предположить, что время случившегося события было начала зимы, декабрь месяц, когда земля хорошо застывшая, а снега еще не так много. По следам же на снегу затем нашли и самого мертвого Сусанина.

По поводу же группировки, искавшей Михаила, историк С. Соловьев считает, что Сусанина замучили не поляки, а свои разбойники. Он после изучения архивов пришел к выводу, что никаких регулярных войск интервентов в тот период поблизости от Костромы не было. Исследователь и почетный гражданин г. Костромы А.А. Григоров тоже полагал, что «осенние» поляки были какой-нибудь обычной группой, промышлявшей грабежом и разбоем, узнавшие каким-то образом про Михаила и решившей захватить его, например, для того, чтобы потребовать у родителей выкуп. Н. Костомаров так излагает свою точку зрения: «Страдание Сусанина есть происшествие само-по-себе очень обыкновенное. Тогда козаки таскались по деревням и жгли и мучили крестьян… Вероятно, разбойники, напавшие на Сусанина, были такого же рода воришки, и событие, столь громко прославленное впоследствии, было одним из многих в тот год»¹⁷⁵. Впрочем, Костомаров оговаривается: «Могло быть, однако, что в числе воров, напавших на Сусанина, были литовские люди, но уж никак тут не был какой-нибудь отряд, посланный с политическою целью схватить, или убить Михаила. Это могла быть мелкая стая воришек, в которую затесались отсталые от своих отрядов литовские люди. А такая стая в то время и не могла быть опасна для Михаила Федоровича, сидевшаго в укрепленном монастыре и окруженнаго детьми боярскими»¹⁷⁶.

«В истории Сусанина, – пишет Костомаров, – достоверно только то, что этот крестьянин был одною из безчисленных жертв, погибших от разбойников, бродивших по России в смутное время; действительно ли он погиб за то, что не хотел сказать, где находился новоизбранный царь Михаил Федорович – остается под сомнением…»¹⁷⁷.

Несколько прояснить запутанную историю помогает могила Сусаниным, которая оказалась под церковью в Домнино. Протоиерей А. Домнинский сообщает: «Сусанин погребен под церковию, и туда каждаго дня ходили в старину петь панихиды…1 Все сии предания известны мне большею частию от крестьян села Домнина, наипаче таких, кои близки были расположением своим к моему родителю2»¹⁷⁸. Это, в свою очередь, показывает, что отношение к Сусанину было в высшей степени почтительное, – под церковью хоронили не всякого помещика или государственного деятеля.

Таким образом, можно подытожить, что легендарная история имеет реальное событие. Но за Михаилом Фёдоровичем охотилась не польская группировка, а банда обычных мародеров, вознамерившихся захватить отпрыска знатного рода с целью получения выкупа. Что же касается укрепленного монастыря, так в него можно было попасть просто проявив хитрость. Из всего получается, что Сусанин, в самом деле, спасал, но спасал не царя, а юного барина. В принципе, разница с общепринятой версией невелика, но оттенок несколько другой, история утрачивало остросюжетный, захватывающий характер. Но факт смерти за Михаила присутствует. Поэтому Собинину и священникам не надо было сильно преувеличивать, а всего лишь сдвинуть произошедшее событие на пару месяцев вперед – в конце концов, умереть за будущего царя это то же самое, что умереть за царя.

Впоследствии эта история распространилась, обрастая народными вымыслами. Здесь появились и коровьи ясли, и овин, в которых укрывался Михаил Фёдорович, соответственно, и сам он, превратившийся в новоизбранного царя, матушка «Оксинья Ивановна» (мать Михаила, в миру Ксения), поляки с собаками, село Домнино и деревня Деревищи. Стараниями местного народного колорита история спасения превратилась в легенду. Еще позже, уже легендой, эта история была воспета К.Ф. Рылеевым в стихотворении «Иван Сусанин» и сочиненной оперой М.И. Глинки «Жизнь за царя».

МИХАИЛ РОМАНОВ

ОРИЕНТАЦИЯ НА СТАРИНУ.

ПАТРИАРХ ФИЛАРЕТ

Древней летописи мало известно о происхождении рода Романовых. Существующее предание, что первый из этого рода, кого мы знаем по имени, Андрей Иванович Кобыла, был выходцем на московскую службу «из Прусс» владетелем, далека от достоверности. Позднее, один из потомков Андрея Кобылы, С.А. Колычев, составляя в 1722 г. свою «Историографию, вкратце собранную из разных хроник и летописей», истолковал его прозвище, как искажение имени мнимого Литовского князя Камбилы. В XVI в. рассказывали иначе: Курбский называет предком Шереметевых и Колычевых выехавшего «из Немец» светлого и знаменитого мужа Михаила, «с роду княжат решских», т. е. имперских. Со всей очевидностью, перед нами одно из проявлений моды, столь распространённой в московских родословиях – производить боярские роды от въезжих на русскую службу знатных иностранцев; она имела смысл возвеличивания «прирождённого» благородства фамилий, которые стремились занять место наряду с княжатами владетельных родов, т. н. Рюрикова и Гедимина.

Летопись знает Андрея Кобылу среди бояр великого князя Симеона Ивановича Гордого: в 1347 г. он ездил присматривать невесту великому князю Тверскую княжну Марью Александровну. У Андрея Ивановича было пять сыновей: Семён Жеребец, Александр Ёлка, Василий Ивантей, Гавриил Гавша и Фёдор Кошка. Влиятельным сотрудником Дмитрия Донского был сын Андрея Фёдор Кошка, которого встречаем и на воеводстве и в посольствах; он занимал одно из первых мест среди бояр, с которыми Дмитрий «держал землю русскую», на его дочери женил своего сына Тверской великий князь Михаил Александрович, а его смерти князь ордынский Едигей приписывал перемену московской политики относительно татар.

«Добрые нравы и добраа дела и добраа доума к орде была от Федора от Кошки, добрыи был человек: которыи добрыи дела ординскии, то тьи тебе поминал. – писал Едигей Великому князю Василию Дмитриевичу в декабре 1408 г. – И то ся миноуло, и нынеча же оу тебе сын его Иван казначеи, любовник [любимец] и старишина [старейшина]; и ты нынеча ис того слова и думы не высьтупаешь: котораа его доума недобра и слово, и ты ис того слова не выступаешь, и старцев земскых доумы ни слова не слоушаешь, которыи ведают; ипо то[го] доумою оучинилася оулусоу пакость»¹⁷⁹. Так Иван Фёдорович унаследовал влияние отца. Он стал писаться по отцу Кошкиным, и это прозвище перешло к его потомству на два поколения. Сын Ивана, Захар, известен, как главный инициатор ссоры Василия I с двоюродными братьями по поводу золотого пояса. Дети Захара, Яков и Юрий, были видными полководцами, дипломатами и государственными деятелями при Иване III. Яков находился в Новгороде наместником, воевал со шведами и Литвой, закреплял за Москвой Северную землю; Юрий – победитель при Ведроше. Их называли Захарьиными-Кошкиными. По родовитости Кошкины не могли тягаться как ни с Рюриковичами, так ни с Гедиминовичами (потомками Литовского князя Гедимина), таких, как Шуйские, Вяземские, Трубецкие, Воротынские. Но благодаря своим личным качествам они занимали в государстве далеко не последние места. Сын Юрия, Михаил, за особую близость к Василию III был прозван «оком государевым». Авторитет всего рода был настолько велик, что Анастасия, дочь Романа, младшего брата Михаила, в 1547 г. стала первой женой царя Ивана Грозного. Поколение же Романа утратило память о смысле прозвища Кошка и стало зваться по деду и отцу Захарьины-Юрьевы. Сын Романа, Никита Романович, прозывался Юрий Захарьевич. Замужество сестры Никиты, Анастасии, за Ивана Грозного возвысил нетитулованный род Юрьевых-Захарьиных в первые ряды боярства. Братья царицы, Даниил и Никита, также занимали при царском дворе самое высокое положение. Никита был очень близок молодому Ивану IV, а при его сыне Фёдоре стал одним из фактических правителей страны и мог поспорить влиянием с Б. Годуновым. Но через два года, в 1586 г., Никита Романович скончался, оставив после себя сына Фёдора Никитича, который стал зваться по деду Романовым. От него же произошёл Михаил Фёдорович Романов.

Судя по характеру частой смены семейного прозвища, можно прийти к выводу, что это был древний род княжих бояр-дружинников, у которых значение имени основано не на самодовлеющем общественном весе княжеского происхождения и удельных традиций, а на отдельных семейных приметах, происходящих на ратной службе, в близости к великокняжескому дворцу и Боярской думе (это как «воевода Волъчий Хвост»¹⁸⁰).

Михаил Фёдорович стал тем компромиссом, который объединил различные политические силы и сословия государства. Романовы находились в свойственном родстве с прежней династией, в их пользу оказались старые слухи, что Фёдор Иванович завещал престол отцу Михаила. Они были своими для родовитого боярства, для людей, связанных с опричниной и, в то же время, для лиц, пострадавших от опричнины, поскольку не участвовали в терроре 1570-х г. Пребывание Филарета в Тушине рождало у казачества и крестьянства иллюзии о «справедливой» власти. Романовы имели обширные связи в среде боярства, но сам их род оказался сильно ослаблен и, поэтому, боярские династии могли не опасаться, что от имени молодого царя начнут править многочисленные родственники. Боярин Шереметев писал в Польшу князю Голицыну: «Миша-де Романов молод, разумом ещё не дошел и нам будет поваден»¹⁸¹. За Романовых выступало духовенство, поддерживающее отца Филарета. Для знати при дворе не могло произойти каких-либо кардинальных изменений, поскольку Михаил был связан родственными узами и с Ф.И. Мстиславским (жена его деда и мать князя были родными сёстрами), и с Ф.И. Шереметевым (оба принадлежали к одному роду А. Кобылы) и с Морозовыми-Салтыковыми (из их рода была мать Михаила), и со многими другими наиболее знатными вельможами. Личность Михаила Фёдоровича была симпатична тем, что с детских лет терпел лишения, голод, был разлучён с родителями, поскольку Б. Годунов объявил его уже в 4 года государственным преступником и отправил в Белозёрскую тюрьму. В 1611-1612 г. он находился вместе с поляками в осаждённом Кремле. Но в услужении к ним не пошёл и вместе со всеми «невольными сидельцами» голодал и терпел всяческие унижения. Трагедией для него стал арест и заточение в Польше отца Филарета.

Суть происходивших событий в России, её освободительного движения, прекрасно пояснил И.Е. Забелин, что Пожарский и Минин шли с последними людьми от Земли «не для того, чтобы перекроить государство на новый лад, а напротив шли с одною мыслью и одним желаньем возстановить прежний порядок, расшатавшийся от неправды правительства»¹⁸².

Старый же порядок, перво-наперво, заключается в старом мировоззрении, в прежнем отношении людей к Богу, и в обратном следствии, Его благословения народа земли по их вере. Поэтому, исходя из известных стремлений русских людей, нетрудно предположить дальнейшую историю страны. Как то. Смута уйдёт в прошлое. Государство станет развиваться, приспосабливаясь через реформы к новым реалиям. Однако стержень холодного отношения к человеку и обществу по-прежнему будет главным элементом всех последующих преобразований, делая смысл любых реформ, с точки зрения обывателя-простолюдина, лишь новым видом ущемления. Практически каждое десятилетие правления Романовых отмечено крестьянскими бунтами, жестоко подавляемыми войсками. Кроме них в XVII и XVIII вв. произошли огромные восстания под предводительством С. Разина и Е. Пугачёва, которые не имели успеха лишь потому, что армия целиком оказалась на стороне правительства. Исходя из этого можно заключить об установившейся новой династии, как о продолжении политики ужесточения давления на свой народ, перерастающее на местах, порой, в открытую тиранию; по определению Радищева государство превратится в «чудовище» – с благословения православия романовская эпоха стала одной сплошной трёхсотлетней эпохой смут, закончившейся окончательным помутнением рассудка русского народа.

Избранный молодой царь не стал спешить в столицу, где его ждал только разорённый и разграбленный царский дворец. Кроме того, в городе стояли две рати, военачальники которых также имели виды на престол. Поэтому, почти два месяца Михаил медленно двигался к Москве, собирая вокруг себя верных людей, ссылаясь с городами, и убеждаясь в их желании ему служить, формируя новое правительство и прибирая власть к рукам.

10 марта Государь вместе с матерью выступил на свой «подвиг», как говорили современники, из Костромы в Москву, и 21 числа остановились в Ярославле. Вскоре сюда стали прибывать люди всякого звания, чтобы лично «бить челом» государю. Из Ярославля Михаил начал отдавать свои царские распоряжения.

23 марта Михаил Фёдорович послал Земскому собору свой первый указ, выразив в нём, что «у нас того и в мыслях не было, что на таких великих государствах быть» , он обращался затем к боярам и всяким чинам государства с требованием: «И вам бы… стоять в крепости разума своего, безо всякаго позыбания нам служить, прямить, воров царским именем не называть, ворам не служить, грабежей бы у вас и убийств на Москве и в городах и по дорогам не было; быть бы вам между собою в соединеньи и любви; на чем вы нам души свои дали и крест целовали, – на том бы и стояли, а мы вас за вашу правду и службу рады жаловать»¹⁸³.

Затем, на приглашение собора поспешить государю своим приходом в Москву, Михаил Фёдорович отправил из Ярославля боярина князя Троекурова с запросом к членам собора: «К царскому приезду есть ли на Москве во дворце запасы, и послано ли собирать запасы по городам, и откуда надеются их получить… Бьют Государю челом стольники, дворяне и дети боярские, что у них дворцовыя села отписаны и государю от челобитчиков докука большая: как с этим быть; чтоб на Москве и по дорогам грабежей никаких не было. Дворяне и дети боярские и всякие люди с Москвы разъехались, – великому государю неизвестно, по вашему ли отпуску они разъехались, или самовольством?»¹⁸⁴

На эти запросы собор отвечал, что он старается делать всё от него зависящее, хотя, в действительности, положение его было крайне затруднительным, ввиду общего оскудения и безначалия, царившего в стране.

8 апреля царь пояснил, что он медлит своим походом в Москву, ввиду её неготовности, и сообщал, между прочим, собору: «Сборщики, которые посланы вами по городам для кормов, в Москву еще не приезжали; денег ни в котором приказе в сборе нет… Атаманы и казаки безпрестанно нам бьют челом и докучают о денежном жалованьи, о своих и конских кормах, а нам их пожаловать нечем и кормов давать нечего… И вам бы, богомольцам нашим, и боярам, и окольничим, и приказным людям, о том приговор учинить… чем нам всяких ратных людей жаловать, свои обиходы полнить, бедных служилых людей чем кормить и поить…»¹⁸⁵

17 апреля государь прибыл в Ростов, посылая сообщения в Москву: «А идем медленно затем, что подвод мало и служилые люди худы: стрельцы, казаки и дворовые люди многие идут пешком»¹⁸⁶. 25 числа царь приказал сделать в походе, в селе Любимове, поверку стольникам, стряпчим и жильцам, назначенным для его охраны. Оказалось, что 42 человек нет. Михаил решил положить конец такому порядку вещей, являвшееся следствием общей распущенности Смутного времени, и послал в Москву приказ отобрать у нетчиков их поместья и вотчины в казну.

Тогда же, по приказу царя, бояре отправили отряд против Заруцкого. Атаман был настигнут под Воронежем, который ушёл туда, разграбив Рязанскую землю. «Он же многих Воронежцов побил и перелезе через Дон с Маринкою и пойде к Астрахани степью»¹⁸⁷. Кроме Заруцкого, Михаила беспокоило и шведское присутствие на северо-западе. «А под Тихвину на Немец» – царь «посла воевод своих: князя Семена Васильевича Прозоровского, да Леонтья Андреевича Вельяминова со многою ратью»¹⁸⁸.

Однако больше царя тревожили продолжающиеся грабежи и разбои казачества. 26 апреля в обители Троице-Сергиевой лавры Михаил и его мать призвали митрополита Казанского Ефрема и других членов собора, присоединившихся к «походу», говорили «с большим гневом и со слезами, что воры кровь христианскую льют безпрестанно; выбрали его, государя, всем государством, обещали служить и прямить и быть всем в любви и соединении, – а теперь на Москве, по городам и по дорогам грабежи и убийства; позабыв добровольное крестное целованье, воры дороги все затворили гонцам, служилых и торговых людей с товарами и ни с какими запасами не пропускают»¹⁸⁹. Сознавая главную угрозу для себя со стороны казачества, «и государь и мать его, видя такое воровство, из Троицкаго монастыря идти не хотят, если всех чинов люди в соединение не придут и кровь христианская литься не перестанет»¹⁹⁰.

28 апреля Михаил Фёдорович послал собору грамоту. «Писал к вам государь много раз, чтобы у вас на Москве, по городам и по дорогам убийств, грабежей и никакого насильства не было; а вот 23 апреля приехали к Государю на стан в село Сватково дворяне и дети боярские разных городов переграблены до-нага и сечены… и на дороге, на Мытищах и на Клязьме, казаки их перехватили, переграбили, саблями секли и держали у себя в станах два дня, хотели побить, и они у них, ночью, развязавшись, убежали… Писали к государю из Димитрова приказные люди, что прибежали к ним из сел и деревень крестьяне жженые и мученые огнем; жгли их и мучили казаки»¹⁹¹.

Промедление государя с прибытием в Москву заставило собор 30 апреля решить отправить посольство с выборными из всяких чинов «бить челом» царю, чтобы «он умилосердился над православными христианами, походом своим на Москву не замешкал; а про воровство про всякое митрополит и бояре заказ учинили крепкий, атаманы и казаки между собою уговорились, что два атамана через день осматривают каждую станицу, и чье воровство сыщут, тотчас про него скажут и за воров в челобитчиках быть не хотят»¹⁹². Челобитье это, подкреплённое просьбой вождей ополчения, Трубецкого и Пожарского, которые смиренно просили государя, «чтобы им видеть твои царские очи на встрече», возымело своё действие.

Царь ожидал от Земского собора восстановления государственных средств и порядка, чтобы принять государство в своё управление. Руководители собора делали, что могли, но всем собором «били» государю челом, чтобы он сам «шёл к Москве вскоре», в нём видели тот необходимый центр, вокруг которого сложится правильная государственная работа. Не прошло двух месяцев со дня избрания и соборное правительство уступило место царской думе, а Земский собор стал распадаться; отдельные элементы его потянулись к царю и, прежде всего, московские служилые люди – стольники, стряпчие, дворяне большие, а за ними весь «из городов выбор» дворянский уже в апреле собрались при государе; иные и по деревням разъехались. И постепенно, ряд дел, назначение воевод, раздача поместий и др. начинает вершить государь, ещё находясь в походе.

1 мая Михаил Фёдорович с матерью прибыли в село Тайнинское, а на следующий день последовало их торжественное вступление в столицу. «Царь же государь и великий князь Михайло Федорович всеа Русии приде под Москву. Люди же Московского государства встретоша ево с хлебами, а власти и бояре встретоша за городом со крестами. И прииде государь к Москве на свой царский престол в лето 7121 [1613] году после Велика дни в другое воскресение Святых жен Мироносиц. На Москве же пали бысть радость велия, и пеша молебны»¹⁹³. Михаил и мать его присутствовали на молебне в Успенском соборе, приняли благословение от митрополита и архиепископов. После этого царь отправился в свои покои – золотую палату и две маленькие комнаты Ивана Грозного. Марфа Ивановна поселилась в Вознесенском монастыре. Это всё, что смогли отремонтировать бояре. (Ранее Михаил желал поселиться в палатах царицы Ирины Фёдоровны, а для матери приказывал приготовить хоромы царя В.И. Шуйского).

По примеру Фёдора Ивановича Михаил Фёдорович решил венчаться в канун своего дня рождения, 11 июля 1615 г. (12 июля ему исполнилось 17 лет), причём, чтобы не было никаких обид и пререканий, он указал «для своего царскаго венца, во всех чинах быть без мест»¹⁹⁴. 10 июля по всем церквам были отслужены всенощные.

Образцом для церемонии стал чин венчания того же Фёдора Ивановича. Отличие было лишь в том, что Михаила, из-за отсутствия патриарха, венчал старейший из русских архиереев, Казанский митрополит Ефрем, а в церемонии принимали участие многие светские лица. «А венчал ево государя царским венцом – рассказывает летописец, – Казанский митрополит Ефрем и все власти Московского государства. А в чинах были бояре: с каруной и осыпал [золотыми деньгами] боярин князь Федор Иванович Мстиславской, с скифетром боярин князь Дмитрей Тимофеевич Трубецкой, с шапкою – Иван Никитич Романов, с яблоком – Василий Петрович Морозов. По царское платье ходил на Казенный двор князь Дмитрей Михайлович Пожарский да казначей Никифор Васильевич Траханиотов. И как платье принесли в палату в золотую и в Соборную церковь платья послаша з боярином Васильем Петровичем Морозовым да с казначеем с Никифором Траханиотовым, а с яблоком был боярин князь Дмитрей Михайлович Пожарский»¹⁹⁵.

После венчания все были приглашены на торжественный стол, так же как и в последующие два дня. Сразу после венчания Д.И. Пожарский получил боярский чин, а 12 июля, в день своего ангела, государь пожаловал Кузьму Минина в думные дворяне, что давало ему право, наряду с боярами, окольничими и именитыми людьми Строгановыми писаться с «ичем», после чего он стал прозываться Козьмою Миничем Сухоруким.

«Это и было торжеством справедливости и великою почестью для пожалованных… – Говорит И.Е. Забелин, по мысли которого царь ничего сделать больше не мог. – Наперекор желаниям даже самого государя, и Трубецкой, и очень многие другие бояре везде должны были первенствовать перед Пожарским. Однако и то было великим делом, что на коронации он держал по чину третью регалию [принадлежность торжественного царского облачения], весьма знаменательную, державу, яблоко владомое, великодержавное. Первую регалию – корону [шапку Мономаха] держал дядя царя, Ив. Никит. Романов, с которым было заспорил о месте Трубецкой, но был остановлен царем, который ему сказал, что действительно Романов меньше тебя Трубецкого, но он мне по родству дядя, и потому быть вам без мест… Трубецкой держал вторую регалию – скипетр. Спор Трубецкого о месте очень ясно свидетельствует, что здесь люди занимали между собой свои почётные места, не по личным заслугам и достоинствам, а по заслугам и достоинству своего рода. Если бы Пожарский был великороднее Трубецкого, он занял бы место почётнее. И не один Трубецкой первенствовал в это время перед Пожарским. Выше его стоял и подручный его воевода по ополчению, боярин Василий Петр. Морозов…»¹⁹⁶ В этом высказывании историк оправдывает Михаила утверждением, что он ничего не мог поделать в данной ситуации и поэтому Пожарский, заслугой которого произошло освобождение страны, должен был оставаться на третьих ролях. Однако историка не смутила ловкая выборочность «без мест», которое, конечно, легко могло относиться ко всем трем лицам.

С восстановлением старого порядка, как говорит И.Е. Забелин, «…старые жернова стали молотить по старому, как было прежде, как было при прежних государях. А потому весьма понятно, когда прежние порядки устанавливались на своих прежних местах, то и люди, возстановлявшие эти порядки, должны были остаться тоже на своих прежних местах, с прежним своим значением и положением в обществе, а особенно в службе»¹⁹⁷. Поэтому, при формировании правительства царь оставил на прежних местах должностных лиц, которые были на них раньше. Так, в Боярскую думу вошли служившие полякам «седьмочисленные бояре» Ф.И. Мстиславский, Ф.И. Шереметев, Б.И. Лыков, И.Н. Романов, И.М. Воротынский, казацкий воровской атаман Д.Т. Трубецкой. Недавний их враг, полководец-освободитель Д.М. Пожарский и Кузьма Минин, зачинатель освободительного движения. Царские родственники, только что получившие боярство – И.Б. Черкасский (двоюродный брат по линии отца) и Б.М. Салтыков (двоюродный брат по линии матери).

В год своего избрания Михаилу Фёдоровичу исполнилось 16 лет и заявить себя он ничем не мог. Но и позднее облик Михаила остаётся бледным, затмевается крутой энергией родителей. Во многом это объясняется его слабым здоровьем: он был болезненным настолько, что ходьба и езда утомляли его, а от «много сиденья» ослабевал весь организм, по его собственным словам, он так «скорбел ножками», что в возрасте тридцати одного года его «до воска и из воска в креслах носят»¹⁹⁸. Не было у Михаила и способных и энергичных советников, таких, какими были Сильвестр и Адашев при молодом Иване IV.

Ситуация в стране была крайне тяжёлой. Полувековые потрясения опричнины, несчастная Ливонская война и Смута вконец разорили страну, особенно западные и северо-западные, когда-то густонаселённые районы. Население бежало от постоянных войн, пашни были заброшены и уже заросли лесом. Навыки смуты сказывались теперь в поведении сборщиков, которые грабили и притесняли население, собирая государственные подати. Экономический кризис всё больше нарастал в разорённой стране. Казна была пуста, а хлебных и денежных запасов собирать было не с кого.

Продолжались войны с Польшей и Швецией. Новгород был в шведских, Смоленск и Северщина в польских руках. Королевич Владислав продолжает титуловаться Московским царём, и польское правительство не желает признавать Михаила Романова. Заруцкий с казаками, Мариной Мнишек и её сыном от второго самозванца, Иваном, ушёл к Югу. Из Москвы против него послали воеводу, кн. Одоевского, но Заруцкий грабя по пути, перебрался в Астрахань и засел там, собирая к себе «прелестными грамотами» вольных казаков.

Кто только не бродил по России, грабя и убивая людей без различия возраста, чина и звания, мужчин и женщин, стариков и детей. На востоке бесчинствовали черкассы (запорожцы) и литвины; в непосредственной близости от Москвы появилась маленькая казачья армия атамана Баловня; ещё одна шайка из казаков, беглых русских и литвинов, разбойничала на Севере, и после её набега нашли только замученными 2325 людей; в Вологде вешал людей вверх ногами сибирский царевич Араслан; между Казанью и Нижнем Новгородом захватили дорогу татары; в северной земле появился «знаменитый» наездник Лисовский, которого безуспешно гонял князь Пожарский…

Боеспособной армии не было. Пограничные «украиные» города опустели, в них почти не оставалось гарнизонов. Командование же войском вместо обороны страны спорило о должностях, так, однажды, князья Андрей Хованский и Иван Хворостин так заспорили «о местах», что позабыли о неприятеле.

Надежды на беспристрастное правление Михаила Романова первоначально не оправдались. От имени царя распоряжались родственники его матери – Борис и Михаил Салтыковы, заботившиеся только о том, чтобы занять должности повиднее и набить собственные сундуки за счёт и без того практически пустой государственной казны.

Внешним образом в центре нового правительства стала государыня-старица Марфа. У современников складывалось впечатление, что пока у юного царя нет своей воли: «Бе же царь млад… не бе ему еще толико разума, еже управляти землею, но боголюбивая его мати, инока великая старица Марфа, правя под ним и поддерживая царство со своим родом»¹⁹⁹. Но в действительности роль царской матери при Михаиле не идет в сравнение, например, со значением царицы Ирины при Фёдоре Ивановиче. Старица Марфа была сильна дворцовым влиянием и поддерживала высокое положение своих близких, не чуждаясь их интриг и происков, на дела государственные были ей не по плечу. В деле женитьбы сына, столь важном для укрепления династии, Марфа поддержала свою родню, заботившуюся о том, чтобы новое «свойство» их не оттеснило. В 1616 г., когда Филарет ещё находился в польском плену, двадцатилетний государь решил жениться. Царю приглянулась дочь дворянина Ивана Хлопова, Мария. Её с родней поселили во дворце, будущей царице переменили имя, она стала зваться Анастасией. Свадьба была уже практически решённым делом, как вдруг невеста заболела. Салтыковы и мать настояли, чтобы царскую избранницу, как негодную для женитьбы сослали в Тобольск. Царь женился на княжне Марии Владимировне Долгорукой, но она в тот же год умерла «испорченной», по утверждению современников. Ещё раз выступает имя государыни-старицы в тёмном деле архимандрита Дионисия, осуждённого за «еретическое» исправление нелепой добавки слов «и огнём» в молитве водоосвящения: допрос происходил в келье у Марфы, – возмутительный по издевательству над видным деятелем церкви и вымогательству с него денег, но великая старица верила своим людям и дела их одобряла. Немудрено, что время до возвращения Филарета осталось в памяти русских людей, как «безгосударное». У нового правительства не было дельной главы. Только «великий государь» и «святейший» патриарх Филарет Никитич, явился организатором его силы.

Первые годы царствования Михаила Фёдоровича во многом были определены Смутой, последствия которой ощущались во всех сферах жизни. По определению современников, русские люди «понаказались Смутой». Возросло значение православных ценностей, поэтому усилились настроения изоляционизма и, конечно, особой ответственности за судьбу православного мира. Важной стала проблема восстановления страны, которое происходило в рамках расшатанного, но сохранившегося (в умах русских людей) крепостничества.

Не имея налаженного административного механизма, правительство царя ищет опору в Земском соборе, ставшем совещательным и исполнительным органом власти. На соборах решались вопросы о сборе чрезвычайных налогов, об отправке войск против Заруцкого, вольных казаков, поляков и шведов, об условиях заключения мирных договоров с соседними державами, о реформах в стране и многое другое.

В полном составе Земский собор состоял их четырёх курий: Освящённого собора (высшего духовенства), Боярской думы, представителей московского дворянства и купечества, выборных от городов и уездов. Робота собора начиналась с общего заседания, на котором думный дьяк от имени царя (в экстренных случаях выступал сам царь) излагал вопросы, на которые следовало ответить собравшимся. Обсуждение проходило по куриям, и ответ подавался в письменном виде дьяку. Окончательным принятие решения было прерогативой царя, но он выносил его в зависимости от мнения членов собора.

Ещё одним совещательным органом была Боярская дума, в которую входило около 30-40 человек не только бояр, но и окольничих, думных дворян и дьяков, т. е. более видных и деятельных людей. Дума обладала и управленческими функциями через систему временных боярских комиссий. Они создавались для ведения посольских переговоров, решения местных споров, судных дел, руководства работой некоторых особо важных приказов, управления страной в отсутствии царя. Секретные дела решались Ближней или тайной думой, состоящей, как правило, из четырех бояр.

Во время Смуты некоторые приказы продолжали действовать. Так, даже в ополчениях были Посольский, Разрядный, Поместный и Земский приказы. Поэтому Михаилу предстояло только их расширить и наполнить новыми дьяками и подьячими. Вскоре общее число приказов достигло 40, но не все из них были постоянно действующими. Некоторые создавались только для решения конкретных задач, а потом упразднялись. Постоянными приказами, кроме перечисленных, были: Стрелецкий, Пушкарский, Казачий, позднее Иноземный и Рейтарский, которые занимались военными делами; Разбойный, ведавший борьбой с лихоимством; Челобитный, собирающий жалобы на чиновников и власти; Ямской занимался ямской гоньбой; Холопский – регистрировал кабальные записи; Московский и Владимирский судные приказы занимались судопроизводством, Аптекарский – ведал вопросами здоровья царской семьи, Большая казна – собирал доходы в царскую казну. Денежный двор занимался изготовлением монет, казанский и Сибирский приказы ведали соответствующими территориями.

Приказы возглавлялись судьями из числа бояр или окольничих и думными дьяками. В каждом приказе было судейское присутствие и канцелярия, которые делились на столы – своеобразные отделы. Материальное обеспечение служащих осуществлялось за счёт собираемых в данном приказе налогов и податей (от судопроизводства, с приписанных территорий составления документов). Судьи и думные дьяки имели земельные владения и получали денежные оклады. Рядовые дьяки и подьячие – только деньги.

Основной территориально-административной единицей России был уезд. Их образование восходит к временам XIII века, когда в единое государство включались отдельные княжества и их уделы. Из них выросли уезды, различавшиеся размерами и численностью населения. Уезды делились на станы и волости. Управлялись княжескими наместниками. В середине XVI в. вместо наместников в уездах появились Земские избы во главе с земскими старостами, избираемыми местными крестьянами и посадскими людьми из своей среды. Старосты управляли посадами и волостями, собирали налоги, вели суд по гражданским делам. Уголовные дела рассматривали губные старосты, сидевшие в губных избах, их избирали местные дворяне. К концу XVI в. в ряде пограничных городов и уездов, где требовалась сильная власть, появились воеводы, как главные военачальники, администраторы, судьи по гражданским и уголовным делам, отвечающие за поступление всех сборов, выполнение казённых служб и всяких повинностей, имел полицейские функции. С начала XVII в. воеводская власть быстро распространяется на всю страну, подчиняя и вытесняя органы самоуправления.

Смутное время способствовала усилению власти и ее централизации, поскольку центральная власть искала опору не в самоуправляющихся мирах, а в усилении приказной системы. В Смуту местное управление во многих городах сохранялось, поэтому, в интересах централизации власти в его были внесены некоторые коррективы. Воеводы стали назначаться на 1-2 года из дворян по московскому списку. В их ведении находились приказные избы, копировавшие структуру столичных приказов. Они занимались вопросами обороны, строительства и укреплений дорог, мостов и т. д. Сборами налогов обычно ведали губные старосты и целовальники. Иногда по просьбе горожан (не приграничных городов) царь разрешал обходиться без воевод, а только посредством губных старост.

Особого внимания требовали приграничные города, поскольку Россия была в состоянии войны с Речью Посполитой, Швецией и образовавшимся на юге Астраханским «государством» Марины Мнишек и И. Заруцкого. В 120 городах-крепостях были заменены воеводы и присланы осадные и стрелецкие головы. Им следовало отремонтировать укрепления, провести ревизию вооружения, переписать ратных людей, разделить на сотни и выбрать для каждой начальника – голову.

С другой стороны, давние и широкие связи боярского дома Романовых давали возможности ввести в администрацию на разных её ступенях, своих доверенных людей. Свойство родства и простая близость к царствующему дому становится источником придворной и служебной карьеры. Развеянное погромами Грозного и Смутой, старое боярство быстро заменилось новой знатью.

Тушинская распущенность сказалась в нравах деятелей, теперь поднявшихся к власти. Их вымогательства и хищения вызывали ропот; в приказах «дела мало вершились» а брали с ходатаев помногу, потворствуя тем, «за кого заступы великие». В народе осуждали бояр, которых древний враг-дьявол «возвысил на мздоимание», расхищение царских земель, утеснение народа; иноземцы полагали, что такое правление «если останется в теперешнем положении, долго продлиться не может»²⁰⁰(Исаак Масса). Руководители приказного управления сеяли недовольство, назначая на воеводство и по приказам своих людей, шедших по их примеру.

По идее, воевода, ведая всеми делами своего уезда, должен был быть не самостоятельным наместником, а исполнителем подробных наказов и частных отдельных предписаний столичных приказов, носителем административной централизации. Но, в то же время, запутанность всего дела, неосведомлённость высшей власти и общее расстройство порядка, заставляли предоставлять воеводам полномочия столь же широкие, сколь и неопределённые, требуя от них инициативы и усмотрения, «смотря по тамошнему делу», как окажется «пригоже». Воевода не был «кормленщиком», казённые доходы отправлял в казну, не получал от населения уставных кормов, но и не получал жалования по должности, а «добровольные» дары в благодарность не осуждались ни правительством, ни нравами, и воевода кормился со всем своим приказным людом «от дел».

Такая постановка должности открывала широкий простор для лихоимства, вымогательства, произвола и казнокрадства. Нравственный уровень русской администрации всегда был невысок, а теперь же был ещё больше отравлен навыками «разрух», а общая её организация, при отсутствии контроля и ответственности, не оставила сколько-нибудь действенных сдержек. Население роптало на воеводскую власть, ненавидело приказных людей, а былые органы его самоуправления оказались подавленными этой новой силой и превратились в простых исполнителей её распоряжений, неся при них чёрную административную работу. Только тяжкая нужда и горькие воспоминания Смуты, сознание национальной опасности и влияние Земских соборов сдерживали, до поры до времени, раздражённое народное настроение, и правительственная машина, при всех своих коренных недостатках, заработала, устраняя, шаг за шагом, наиболее резкие последствия пережитой разрухи, но и не более того, укрепляя тем чиновничье-административную деспотию центральной власти.

В первый год царствования Михаила Фёдоровича особую тревогу правительства вызывал Астраханский «господарь» Заруцкий. Точнее, был опасен не сам Заруцкий, сколько его влияние на неустойчивую казацкую среду. Объединившись с ним, казаки могли вновь дестабилизировать ситуацию в стране. Поэтому, по инициативе царя по всем городам были разосланы грамоты, сообщавшие о новом законном правительстве, вернувшем людям прежний порядок и призывавший казаков и всех людей, ещё не оставившие злые дела, служить Земле и государю; всех, кто «придёт в чувство», ожидало полное прощение. Призывы эти имели своё определённое действие, разлагая силы врагов порядка. Где уговоры не помогали, применялся военный нажим. Вместе с тем, само население продолжало дело местной самообороны. Именно с помощью местных сил и был сломлен главный внутренний враг.

Прибыв в Астрахань, Заруцкий, казнив местного воеводу, князя И. Хворостинина, и некоторое число верных ему соратников, отправил в Персию послов, с просьбой к шаху Аббасу принять его в качестве вассала и оказать ему помощь в овладении Московским престолом. Одновременно с этим, он обратился к волжским и терским казакам с призывом идти вместе с ним в поход на Москву. Однако большинство казаков, уже уставших от войны, могло убедиться в законности избранной власти, и потому на призыв Заруцкого отозвалась только небольшая часть молодых казаков, жаждавших «чужого зипуна». В Астрахани Заруцкий, поддерживаемый прибывшими казаками, и временами именовавший себя царевичем Дмитрием, вёл себя, как главарь самой настоящей разбойничьей шайки. Видя нерасположение к себе местных жителей, он стал притеснять их, что, в конце концов, закончилось их восстанием. Заруцкий вынужден был спасаться за высокими стенами кремля, ощетинившись пушками. К этому времени дозрели и разногласия атамана с гарнизоном Терского городка. Какое-то время, сомневаясь в законности избрания Михаила Фёдоровича, гарнизон поддерживал союзнические отношения с новым астраханским диктатором, но разобравшись в ситуации, решили занять сторону центральной власти. Присягнув царю Михаилу, терские люди снарядили против Заруцкого стрелецкого голову Василия Хохлова с семьюстами ратниками. Когда Хохлов подошёл к Астрахани, жители города тут же примкнули к терским людям, и атаману ничего не оставалось делать, как бежать из города. 12 мая он, вместе с Мариной и «Ворёнком» бежал вверх по Волге. Хохлов нагнал их, побил сопровождавших их казаков и ногайцев, но «венценосной семье» удалось скрыться от преследователей. Они спустились вниз по Волге, вдоль берега моря прошли до устья реки Яик (Урал) и поднялись вверх по течению. В Яицком городке их принял атаман Ус. К этому времени к Астрахани подошло войско князя Одоевского. Узнав о местонахождении атамана, князь отрядил на его преследование две стрелецкие команды, которые, осадив Яицкий городок, в конце июня 1614 г. принудили казаков целовать крест государю Михаилу Фёдоровичу и выдать беглецов. Под сильным конвоем их отвезли в Москву, где состоялся боярский суд. Через два месяца атамана ожидало посажение на кол, несчастного «Ворёнка» – петля, Марину – скорый конец в башне коломенской темницы. Сторонники Заруцкого были прощены и взяты на царскую службу. Это подняло авторитет молодого царя в казачьей среде. Смерть астраханских властителей положила конец затянувшейся авантюре Лжедмитриев, 10 лет сотрясавших устои Русского государства. Но её последствия ощущались ещё несколько десятилетий.

Если на юге к середине 1614 г. казаки успокоились, то на севере казачьи банды атамана Баловня, наводили страх на жителей Вологодского, Каргопольского и Белозерского уездов. Было решено отправить к «ворам» представителей духовенства и разных чинов, чтобы уговорить их «отстать от воровства» и перейти на царскую службу».

1 сентября 1614 г., от Земского собора в Ярославль была направлена делегация во главе с архимандритами Герасимом и Авраамием для переговоров с казаками. Они смогли уговорить часть казаков влиться в отряд воеводы М. Вельяминова и направиться против шведов. Другие не захотели подчиниться царю и сначала осадили Вологду, Ярославль, а весной 1615 г. подошли к Москве. Эти события заставили активизировать действия царского воеводы Б.М. Лыкова. Он отогнал казаков от Вологды, а в июле разгромил отряды Баловня под Москвой. Руководителей восставших казнили, а простым казакам вновь предложили поступить на царскую службу. Со второй половины 1615 г. стала проводиться перепись всех казаков, распределение по гарнизонам, наделение землями и денежными окладами. Такая политика позволила к 1619 г. покончить с беспорядками, устраиваемыми вольными казаками, и всех их записать на службу.

С первых дней царствования Михаила неотложной задачей было восстановление финансовых средств власти. Поскольку в разорённой стране население оказалось не в состоянии выплатить налоги за Смутные годы, правительство обратилось к богатым промышленникам Строгановым (к ним в трудное время обращался и В. Шуйский). В царской грамоте писалось, что «для крестьянского покоя и тишины» Михаил просит Строгановых дать взаймы денег, хлеба, рыбы, соли, сукон и других товаров. Промышленники не отказали и сначала доли 3000 руб., а потом несколько раз и более крупные суммы.

В целях изыскания финансовых средств, правительство Михаила предприняло попытку собрать налоги за прошлые годы, но она оказалась безнадёжной, времена Смуты развеяли все документы и часто былые оклады оказались вовсе неизвестными; да и применение их на деле стало невозможным, т. к. слишком изменилась в событиях последних лет хозяйственная деятельность. Тогда правительство стало прибегать к займам по доброй воле от всех торговых людей, поскольку ситуация была так тяжела, что если сейчас не помочь, то страну доведут до нового «конечного разорения» и «имения своего всего потеряют». Но следующий 1614 г., с согласия Земского собора было решено ввести чрезвычайные налоги – «пятину», т. е. пятую часть всего имущества, но только для торговых людей. На третий год «пятина» становится обязательной для всего посадского населения. А в 1616 г., помимо увеличения прямых поземельных налогов, «пятина» становится обязательной для всего населения. (За период с 1613 од 1619 «пятина» собиралась семь раз, а в годы Смоленской войны ещё два раза).

Кроме основных прямых налогов вводилось много и дополнительных: «стрелецкие деньги» – на содержание стрельцов, «мостовщина» – плата за перевоз по мосту, «мытные сборы» – плата за ввозимые товары на заставах, сбор даточных людей – выделение людей либо для военных походов, либо для строительных работ и другие.

Произошли изменения и с владельцами тарханных грамот, ранее освобождёнными от всяческих налогов. Теперь они стали нести отдельные повинности (ямские деньги, стрелецкий хлеб и др.) Вместе с тем, отдельные города в начале царствования убыли освобождены от налогов на срок от 2 до 5 лет. Важную роль для России со временем стал играть экспорт хлеба, особенно выгодный в период европейского хлебного кризиса, вызванного тридцатилетней войной 1618-1648 гг.

Наиболее тяжёлый удар Смута нанесла по сельскому хозяйству. Грамоты с мест показывали, что в 1613-1617 гг. в западных районах распахивалось только 5% земельных угодий, в восточных – 17%. Численность же сельского населения восстановилась только в 20-х годах XVII в.

В землевладении царила большая неразбериха, поскольку каждый властитель Смутного времени раздавал земли своих врагов приближённым. Поэтому, прежде всего, по царскому указу, размер земельных владений для всех членов Боярской думы, был ограничен 1000 четвертей.

В 1614 г. был вновь издан указ о сыске беглых крестьян, покинувших владельцев с 1 сентября 1605 г. Но землевладельцы сразу поднимают вопрос о трудности розыска беглых в указанный срок, и Троице-Сергиев монастырь первый выхлопотал себе в 1614-1615 гг. льготу возвращения своих беглых крестьян за 9 и 11 лет со времени побега. Однако, несмотря на ропот дворян и детей боярских на эту привилегию, правительство на первых порах не идёт на крутое усиление крестьянской крепости, не столько из опасений народного недовольства, сколько под давлением землевладельческой знати, сумевшей заполнить свои вотчины чужими крестьянами.

Так слагалась внутренняя политика царя Михаила, по существу, такая же, какая была у Московских государей XVI века. Ситуация ухудшалась тем, что во главе её зачастую становились люди, хоть и опытные, и умелые, но корыстные и случайные, внёсшие с собой господство интриги и произвола, которое даже иностранцев заставило с нетерпением ожидать возвращения из польского плена митрополита Филарета, отца царя.

Во внешней политике наибольшую опасность для молодого царя представляла Речь Посполитая. Бороться со столь грозным противником в одиночку было трудно. Поэтому уже в первые месяцы избрания Михаила Фёдоровича ко дворам европейских монархов были отправлены посольства с сообщениями о новом русском государе и просьбой о военной и материальной помощи. Однако традиционно дружеские Англия и Голландия денег не дали, ссылаясь на собственные трудности, Австрийский император отнеся к послам холодно, поскольку был союзником Сигизмунда. Правда, Английский король пообещал стать посредником в заключение мирного договора со Швецией и вскоре прислал в Москву своего представителя Джона Меррика.

Отношения с северным союзом также были очень сложными. Значительная часть северо-западных русских земель вместе с Великим Новгородом находилась под властью короля Густава, и он планировал посадить на Московский престол своего брата Карла-Филиппа.

В сентябре 1613 г. под Новгород против шведов были отправлены войска под командованием Д.Т. Трубецкого и Д.И. Мезецкого. С переменным успехом военные действия продолжались до 1615 г.; в этом году шведы осадили Псков, но взять его не смогли. После длительных переговоров при посредстве Д. Меррика 17 февраля 1617 г. в местечке Столбово был подписан мирный договор, по которому России возвращался Новгород с прилегающими землями, Старая Русса, Ладога, Гдов, но Швеции передавались территории по южному и восточному берегам Финского залива, Ивангород, Ям, Копорье, Орешек и Карельского уезда. Таким образом, страна оказалась отрезанной от Балтийского побережья.

России в это время было не до войны. В наказе послам, отправленным в Столбово, Михаил писал: «С шведскими послами никак ни зачем не разрывать, ссылайтесь с ними тайно, царским жалованьем их обнадеживайте, сулите и давайте что-нибудь, чтоб они доброхотали, делайте не мешкая для литовскаго дела и для истомы ратных людей»²⁰¹. В итоге уже 13 марта 1617 г. Новгород вновь вошёл в состав Русского государства.

После решения вопроса со Швецией, приступили к подписанию мирного договора с Речью Посполитой. Переговоры начались осенью 1616 г. в местечке между Смоленском и Вязьмой. Русские послы требовали вернуть Смоленск и всех пленных. Поляки же хотели отдать только пленных. В интересы польской стороны, вообще не входило налаживание отношений с Москвой, оттого ею постоянно провоцировались обострения общей ситуации. Эти переговоры закончились вооружённым столкновением, польские послы были побиты и взяты в плен. В ответ король отправил на Русь войско во главе с подросшим Владиславом «для отмщения за поругание послов». В апреле 1617 г. он вступил на русскую территорию.

Выступая во главе королевского войска, Владислав имел и собственные цели – он хотел сам сесть на Московский трон. Оттого, чтобы склонить на свою сторону русских дворян, он рассылал по городам грамоты, в которых обещал щедро наградить всех его сторонников. Вследствие этого, некоторые приграничные воеводы перешли на его сторону. Дорогобуж и Вязьма сами открыли полякам ворота, путь к Москве прикрывал только Можайск. Туда по приказу Михаила Фёдоровича был отправлен отряд во главе с Б.М. Лыковым и Д.М. Черкасским. Им удалось остановить поляков и заставить их зазимовать у Вязьмы. Весной 1618 г. боевые действия продолжились. Обойдя Можайск, Владислав двинулся к Москве. 25 сентября он уже был в районе Павшино. 1 октября поляки дошли до Арбатских ворот и попытались овладеть Белым городом. Михаил не покинул город и возглавил оборону. Это побудило воевод биться с особой отвагой. Взять приступом столицу поляки не смогли, потерпели они неудачу и под стенами Троице-Сергиева монастыря.

Наконец, королевич понял, что русские крепости ему не одолеть, да и что сами русские люди не желают быть его подданными. 1 декабря 1618 г. в селе Деулино у Троице-Сергиева монастыря было подписано перемирие на 14,5 лет. По его условиям Россия уступала Польше Смоленск и обширные земли на западе страны: Белую, Невель, Красный, Дорогобуж, Рославль, Почеп, Трубчевск, всего 28 русских городов (кроме Смоленска). Но получали назад Вязьму, Козельск, Мещовск, Серпейск, Стародуб, Новгород-Северский, Чернигов, Перемышль, Заволочье и всех пленных.

По условиям перемирия Россия и Польша обменялись пленными. Обмен закончился в июле 1619 г. на р. Поляновка. Вместе с русскими воинами был освобождён и митрополит Филарет. С ним приехали брат царя Василия И.И. Шуйский, смоленский воевода М.Б. Шеин с семьёй, дьяк Луговской и др. Второй глава смоленского посольства В.В. Голицын и Д.И. Шуйский с женой умерли в плену.

Филарет, в миру Фёдор Никитич Романов, представитель княжеского рода Захарьиных, которые в борьбе боярских партий за престол по смерти Василия III роли не играли. Их звезда взошла высоко с того момента, когда юный царь Иван Васильевич «избра себе по своему царскому достоянию богомудрую девицу Настасию, дщерь Романа Юрьевича Захарьина, и сочетася с нею законному браку»²⁰². Сам Роман Захарьин не успел достигнуть боярского звания, вероятно, умер в молодых годах, но царская женитьба – 3 февраля 1547 г. – выдвинула семью Захарьиных вне местнических счётов, возвышала нетитулованный род в первые ряды боярства. Среди княжат она вызвала тревогу и недовольство.

Захарьины не примкнули к правительственному кругу «избранной рады», который образовался около царского духовника протопопа Сильвестра и А.Ф. Адашева. Влиятельные лица московского дворца почувствовали в них опасных соперников, за которыми может оказаться будущее. Эта вражда к Захарьиным вскрылась в истории в 1553 г., когда царь Иван IV тяжело заболел, а бояре не захотели присягнуть на имя царевича Дмитрия, его сына, с тем, что он сам, царевич ещё мал, а управлять будут Захарьины, Данила с братом.

Прошло несколько месяцев, и в деле о попытке князя Семена Лобанова-Ростовского с сыном бежать в Литву, картина боярского настроения раскрылась ещё полнее. Из показаний князя Семена выяснилось, что ропот в боярской среде возник ещё по поводу царской женитьбы. Бояре-княжата жаловались, что царь теснит великие роды и приближает к себе «молодых» людей: «да и тем, – говорил Ростовский, – нас истеснил, что женился у боярина у своего (Захарьина) дочер взял, понял робу свою и нам как служити своей сестре?»²⁰³ «Оттоле бысть вражда велия промеж государю с Владимиром Андреевичем (говорит летопись), а в боярах смута и мятеж, а царству почала быти во всем скудость»²⁰⁴. Оглядываясь назад московские люди связывали с дворцовой историей 1553 г. тяжёлые дни «эпохи казней».

Влияние Захарьиных на царя, несомненно, выходило за пределы простой дворцовой интриги, и бояре едва ли связывали с их именами только представление о нежелательном регентстве в случае малолетства преемника Ивана IV: в их близости противники видели причину постепенного и всё нарастающего расхождения Грозного с «избранной радой» по ряду вопросов. Первым «непослушанием синклитского совета» было решение царя вернуться, согласно мнению своих шуринов, Данилы и Никиты Романовичей Юрьевых, по взятии Казани в Москву, тогда как другие советники настаивали на продолжении завоевания Поволжья. Ещё острее стали разногласия после взятия Астрахани. «Избранная рада» настаивала на большом крымском походе всеми силами московскими, с царём во главе. Но те же близкие Ивану люди стали против такого плана, и снова их советы получили перевес. В борьбе с татарским миром, над мечтой покончить с врагом одним ударом, взяла верх иная, оборонительная система: организация укреплённой границы, сторожевых линий и засек, постепенно подвигаемая дальше вглубь незамиренного края, по мере развития русской колонизации в бассейнах Волги и Дона.

В этой сложной систематической работе над расширением и обороной государственной территории руководящую роль играл Никита Романович Юрьев-Захарьин. Однако к внутренней политике Грозного, относящейся ко второй половине царствования, его отношение более сдержанно. В кровавые времена опричнины Никита не вошёл в состав опричного двора, остался боярином земским, не запятнал себя в разгуле преступной жестокости и безудержного произвола. Вместе с тем, он сохранил расположение Грозного и влияние на дела до конца его дней. И когда, по смерти царя Ивана, власть перешла к Фёдору, неспособному управлять государством, Никита Романович и по родству, и по положению оказался главою фактического регентства. Но уже к осени того же 1584 г. болезнь его сломила, в апреле следующего – он умер.

После смерти Никиты Романовича правительственная среда, объединённая его бесспорным первенством, раскололась на враждебные группы. Шуйские, державшиеся при нём на втором плане, теперь потянулись к своей братье, княжатам, ища опоры против возвышения Годунова. А к Годунову, бывшему правой рукой Никиты Захарьина и царским шурином, перешло правительственное первенство.

С годами Никитичи (пятеро братьев) стали входить в силу. В 1587 г. Фёдор Никитич получил боярство. Родство с царским домом, богатство и широкие связи, семейная традиция влияния и власти – всё сулило ему быстрое возвышение. Немудрено, что по мере укрепления позиций правителя Годунова нарастало чувство недовольства и недоверия, колебавшее прежний «союз дружбы» и разразившееся по смерти царя Фёдора прямой борьбой за престол угасшей династии. По Москве ходили слухи, что царь Фёдор завещал престол своему двоюродному брату Фёдору Никитичу Романову, что Годунов связан клятвой, некогда данной отцу Никитичей, быть их «царствию помогателем». На избирательном соборе 1598 г. у Фёдора была своя партия, как и во дворце.

Романовы не сдерживались в приёмах агитации. Из их среды поднялись обвинения против Бориса – в убиении царевича Дмитрия и царевны Феодосии, в отравлении самого царя Фёдора. Возникла мысль противопоставить Годунову Симеона Бекбулатовича, будто имевшего право на престол по своей роли «государя московского». Но соперник стал царём по «единодушному избранию собора». Фёдор Никитич не смирился. Разрыв с Годуновым был полный. Ходили слухи о резких сценах между ними, причём Фёдор, как будто, на Бориса даже с ножом кидался.

На первых порах, царь Борис ищет примирения с Романовыми. При венчании на царство он велел «сказать боярам» двум Никитичам, Александру и Михаилу, и их родне, князьям Черкасскому и Катыреву-Ростовскому. Но глухая вражда и взаимное недоверие остались в силе. Романовы и их друзья окружены шпионами и доносчиками. В 1601 г. из-за неурожая в стране разразился продовольственный кризис. Воспользовавшись трудностями, Фёдор открыто стал возмущаться и выступать против Бориса. На это пятерых Романовых по лжедоносу обвинили в волшебстве. Их схватили, допрашивали, даже к пытке водили, хотя, и не пытали. Розыск тянулся полгода и захватил ряд боярских семей, связанных с обвиняемыми родством и дружбой. Все пять Никитичей с семьями и кое-кто из их родни были отправлены в ссылку.

Суровость расправы показывает, что дело было политическое. Истинный смысл всей истории указывает и дошедшее упоминание одного и приставов, стерегших Романовых в ссылке, что они «злодеи, изменники, хотели царство достать ведовством и кореньем». Фёдора Никитича сослали в Антониев-Сийский монастырь и там насильно постригли под именем Филарет. Из Москвы продолжали внимательно следить за ссыльными, приказывая приставам «бережнье держать большое, чтобы им нужды ни в чём отнюдь никакой не было и жили бы и ходили бы свободно», но в то же время, постоянно доносить об их поведении. Первое время инок Филарет сильно тосковал, но к 1605 г. его настроение круто изменилось, и пристав доносил с недоумением: «и живет деи старец Филарет безчинством не по монастырскому чину, всегда смеется неведомо чему и говорит про мирское житье…»²⁰⁵

Это было время, когда шла борьба царя Бориса с самозванцем. Годунов обвинил Романовых, что появление самозванца «их рук дело», указывая на место проживания Гришки Отрепьева у них во дворце. Будучи уверенным в этом, Борис возложил борьбу с самозванцем на бояр-княжат Шуйских, Голицыных, Мстиславских, т. е. на соперников романовского круга. Но если враги Годунова думали найти в самозванце только орудие его низвержения, то они жестоко ошиблись. Неожиданная кончина Бориса и смута в войсках привели к воцарению Лжедмитрия. Разбитая опалами Годунова придворная знать лишь постепенно стала оправляться при новом царе. Филарет возвращён из ссылки, но не занял видного положения в Москве, а был назначен на митрополию в Ростове; брат его Иван, единственный и братьев, переживший ссылку, стал боярином.

При дворе царя «Дмитрия» влияние досталось новым людям и это сблизило против него прежних недругов. Родовитое боярство поспешило свергнуть самозванца; Романовы и их друзья поддержали заговор, но не руководили им. Однако союз двух кругов московского боярства не мог быть прочным: когда инициаторы заговора прочили на престол одного из своих, в то же самое время по Москве пошли слухи, записанные иноземцами, что власть перейдёт к одному из Романовых.

Царем стал Василий Шуйский. И он пытался примирить партию Романовых со своим воцарением, наметив Филарета на патриарший престол. Наречённый, но ещё не поставленный Филарет тотчас по воцарению Шуйского был послан в Углич для перенесения в Москву мощей царевича Дмитрия. В его отсутствие в столице разыгрались какие-то уличные беспорядки, направленные против нового царя, и спровоцированные «подмётными листами», в которых говорилось о спасении Дмитрия. Польские послы запивали слух, что эти листы приписывали Филарету. Так или иначе, но в конце мая 1606 г. лиц Романовского круга постигла опала, а Филарет вернулся из Углича, не выполнив поручения, на свою Ростовскую митрополию. Тут он живёт до октября 1608 г., как «верный богомолец» царя Василия. В октябре 1608 г. отряды Тушинского вора взяли Ростов и увезли Филарета в Тушино. Здесь пленника встретили с почётом, дорожа им для роли «наречённого патриарха Московского» при тушинском царьке. Известия о положении Филарета в Тушине противоречивы. По одним он жил «не своею волею» и его «блюли всегда крепкими сторонами», по другим – он добровольно играл роль главы того духовенства, которое «вора» признало царём Дмитрием. И последнее лучше согласуется с последующими событиями. Все, кто был враждебен Шуйскому, видели во втором самозванце орудие против него. И.Н. Романов, князья Катырев и Троекуров, женатые на Романовых, кн. Трубецкой – подвергались опале за то, что чуть было не увлекли войско на его сторону. А потом Троекуровы, Трубецкой, Черкасский и др. лица романовского круга собрались в Тушине вокруг Филарета. Когда же Тушино распалось, то в его станах осталась группа русских людей с Филаретом во главе, которая порешила к царю Василию не ехать и завели переговоры с королём Сигизмундом III об избрании на Московский престол королевича Владислава. Причём, в посланиях к королю Филарет продолжает титуловать себя патриархом. На попытку Сигизмунда склонить их под свою власть, тушинские политики ответили, что всё дело не может быть решено без «совета всей земли», а Филарет, поехавший было к королю, был «отполонен» у поляков и вернулся с Москву. Здесь его приняли с честью, и он, сохраняя Романовскую митрополию, остался жить в столице.

О личном участии Филарета в низложении царя Василия известий нет, но там действовали близкие ему люди. После падения Шуйского выдвинулись два кандидата на престол: Князь Голицын и М.Ф. Романов, за которого стояло большинство горожан и сам патриарх Гермоген. Но опасное положение Москвы, теснимой с одной стороны шайками самозванца, с другой – польскими войсками гетмана Жолкевского, заставило бояр впустить в Москву польские войска и присягнуть Владиславу. Жолкевский, понимая, что русские претенденты на престол опасны для польской политики, отправил В.В. Голицына, и, за молодостью Михаила, его отца, Филарета, во главе посольства к королю под Смоленск. Через некоторое время это посольство распалось в связи с изменой многих его членов. Но митрополит Филарет и князь В.В. Голицын твёрдо стоят на ранее принятых условиях. После бурных перипетий прежних годов, когда Филарет вёл честолюбивую борьбу за власть, он теперь выступил непреклонным защитником независимости и неприкосновенности русской земли. Его имя в московском общественном мнении стало рядом с именем Гермогена, как последних борцов против политики национального и религиозного порабощения родины. А ссылка за «твёрдое стояние» и долгий плен в Мальборгском замке окружили это имя ещё большей популярностью.

Отец Филарета почти полстолетия стоял близко к центру всей государственной работы и занял в нём руководящее положение. Всю жизнь боролся его сын за сохранение этого значения себе, объединяя вокруг себя разбитые налетевшими бурями элементы московской правительственной среды. Злая судьба подвела его под монашеский клобук, по православной традиции являющейся уходом от мирской жизни. Путь к престолу, который при новых условиях не миновал бы Фёдора Никитича, был закрыт пострижением. Но это не лишило его большой политической роли: выдвинулась кандидатура его сына, окрепла и осуществилась. А сам Филарет, давно наречённый в патриарха, занял святительский престол при исключительных условиях.

После смерти Гермогена в Москве не было патриарха, поскольку Михаил Фёдорович желал видеть на этом посту только своего отца. Для его рукоположения был специально приглашён Иерусалимский патриарх Феофан, который 24 июня 1619 г. в Успенском соборе совершил обряд постановления нового патриарха. В мае 1625 г. Филарет получил грамоту, по которой мог вершить суд над всем духовенством и собирать доходы с церквей и монастырских земель.

Период с 1619 по 1633 гг. фактически для России стал эпохой правления Филарета. «Инокиня-царица» в этот период окончательно отошла от придворной жизни. Она стала игуменьей Вознесенского монастыря, также руководила работой золотошвейной мастерской, шившей одежду для царя, патриарха, покровы для гробницы в Архангельском соборе и для подарков монастырям. Своей важной обязанностью Марфа считала помощь одной из жён И. Грозного – Анне Колтовской, вдовам царевича Ивана и Василия Шуйского. Всем оказывала денежную помощь и посылала к праздникам подарки (умерла в 1631 г.)

В хронографе митрополита Пахомия 1639 г. современник так охарактеризовал патриарха Филарета: «Божественное писание отчасти разумел, нравом опальчив и мнителен, а владителен таков был (т. е. взял такую власть), яко и самому царю бояться его; бояр же и всякого чина людей царского синклита зело томляше заключениями… и иными наказаниями»²⁰⁶.

Как правитель русской церкви, «мирской» патриарх, чуждый церковно-богословской книжности, являлся, прежде всего, властным и искусным администратором. Церковь была для него учреждением, требующим устройства на началах строгой дисциплины и иерархического господства, и он целиком перенёс в своё патриаршее управление формы приказного заведования делами. Суд в патриаршем судном приказе был «в духовных делах и в смертях и в иных во всяких делах против того же, что и в царском суде». Казённый приказ ведал доходами патриаршей области; дань с дворов духовенства и сборы с церковных доходов за требы, за пользование пахотой и угодьями и др. Для этого производились тщательные переписи церквей и приходов, всего тяглового духовенства.

Получив патриаршество не по каноническому избранию, а по естественному праву, какое признали за государевым отцом, Филарет и для духовенства был, прежде всего, «великим государем». Но таким же «великим государем» выступал он и в делах управления государственного. Человек властный и крутой воли, он «всякими же царскими делами и ратными владел»²⁰⁷ не только путём личного влияния на сына-царя. Его участие в государственной власти было установлено формально, как титулом «великого государя», так и порядком делопроизводства: дела докладывались обоим государям и грамоты писались от имени их обоих. Царь Михаил пояснял, что «каков он государь, таков и отец его государев великий государь, святейший патриарх, и их государское величество нераздельно», а современники не колебались, кого признать действительным правителем государства, наблюдая, как почтительный и скромный сын только одобрял решения своего отца.

Филарет достиг власти, которой добивался в течение всей своей жизни, и с его приездом в делах правления почувствовалась твёрдая и сильная рука. Но сколько-нибудь существенных изменений в личном составе центральной администрации, ни в том, что можно назвать наметившейся «программой» внутренней политики, не произошло. У придворной и приказной среды и Земского собора явился энергичный и суровый руководитель. Отдельные лица, как царские свойственники Салтыков и несколько видных приказных дельцов подвергаются при нем опале, возвышаются новые лица, но это не меняет общего склада и характера правящей среды. Вливая в правительственную работу больше системы и энергии, пытаясь в то же время бороться против злоупотреблений, притом не отдельными опалами, а общими мерами, Филарет оставался всего лишь умным администратором, некогда выбранного русским народом курса следования, умевшего понять обстоятельства и очередные задачи текущей государственной жизни, но не преобразователем, который владеет даром не только пользоваться данными условиями, но творчески их изменять.

Внимание Филарета сосредоточилось, прежде всего, на непорядок и злоупотребления разного рода в области сбора податей. С одной стороны, вся старая система обложения была в полном расстройстве. Попытки выяснить действительное состояние платёжных сил путём «дозора» – писи подлинного экономического положения тягловых хозяйств – не были закончены и сами служили поводом для многих злоупотреблений. С другой, немало плательщиков разными способами уклонялись от тягла, усиливая, при государстве распределительных приёмов обложения, тяготу остальным. Подати с одних взимались по писцовым книгам, с других – по дозорным, «и иным тяжело, а другим легко», дозорщики одним за посулы мироволили, а других «писали и дозоровали тяжело». Кроме того, «запросные и пятинные деньги» были чрезвычайными налогами, и в мирное время их следовало отменить.

В июле 1619 г. был созван Земский собор, по четыре человека от городов. По предложению патриарха собор решил начать дело сбора податей заново. Поэтому по царскому указу в неразорённые в Смуту уезды отправились писцы, в пострадавшие и ещё не оправившиеся от прежних бед местности – только дозорщики. Они должны были изучить на месте состояние хозяйственной жизни и всё описать в дозорных книгах. Для гарантии успеха «дозорщиков» следовало выбрать из «добрых», с их крестным целованием и снабжением «полными наказами».

Мысль русских философов тогда не шла дальше попыток наладить дело старыми приёмами, привлечения к общей тяготе всех, кто умел её «избыть». Но многие посадские люди, «льготя себе, чтоб в городах податей никаких не платить», покидали нажитые места, где записаны были в тягло, уходили в города, выбывая из лета. Другие плательщики – «посадские и уездные люди» – «заложились в закладчики за бояр и за всяких людей» и, уйдя из-под власти правительственной на частную службу под покровительством новых господ в своей слободе «живут себе в покое»²⁰⁸.

Для возобновления этих платёжных сил было решено вести розыск подобных беглецов, возвращать их на прежнее место, чтобы «быть им по-прежнему, где кто был поперёд сего». Обеспечение податной исправности населения требует, по-старому и в ещё большей степени, прикрепления тяглецов к месту и к той местной организации, куда они записаны в писцовых книгах, обеспечивая это прикрепление «крепкими поруками». Прошло 20 лет и в 1638 г. возник особый «Сыскной приказ» во главе с И.Б. Черкасским и Д.И. Мезецким для повсеместного сыска закладников и возврата их на старые места особыми «сквозчиками», под надзором которых они обязаны были соорудить себе на посаде «дворовое строение». Кому из них не находилось «поручьников в житье и в дворовом строении», тех сажали в тюрьму или обязывали «жить и строиться» под угрозой ссылки в Сибирь.

Одна из серьезных проблем государства состояла в создании обороноспособной армии. Улучшение финансового положения позволило привлечь на русскую службу иностранных наёмников, знакомых с новшествами в европейском военном искусстве. Они были в основном из Швеции, Дании, Англии и Голландии. Католиков брать на службу запрещалось, поскольку после Смуты католичество оставило о себе нелицеприятные воспоминания и остережение тайных связей с Польским королём.

Всего на службу было принято 5000 солдат, каждому платили 200 руб. в год. При участии приглашённого из Швеции полковника Александра Лесли были сформированы первые четыре полка «иноземного строя», а также шесть полков, где рядовой состав набирался из русских людей, выставляемые городами или монастырями по царскому указу. Для сбора ратных людей был создан приказ Сбора ратных людей. Для сформированных частей в Швеции было закуплено вооружение: 10 тыс. мушкетов, 5 тыс. шпаг, 150 пудов фитиля, 80 тыс. пудов пороза, 15 тыс. пудов ядер, 3 тыс. сабельных полос. Офицерами в новых полках (как русских, так и «немецких») были иностранцы, поступившие на русскую службу. Первые два из патента были выданы драгунскому полковнику Ван Даму и пехотному полковнику Шарлю Эберту.

Отношение к собственному служилому сословию, которое неразрывно связано с крестьянством, определялось теми же целями, что и в вопросе сбора податей – овладеть всеми силами и средствами населения, чтобы никто не был пропущен, и теми же средствами – прикрепления к месту и повинностям. Заботы об устройстве служилого класса, раздача ему поместий и его пополнение новыми верстаниями (в России в 16-17 вв. зачисление дворян, детей боярских и городовых казаков на военную службу с одновременным назначением земельного надела и денежного жалованья) в правление Филарета велись систематически и в 1636 г. особое «поместное Уложение» подвело тому некоторый итог. Поместная система и организация службы представлялись настолько обезличенными, что практика раздачи дворцовой земли к 1627 г. прекратилась. Идя навстречу желаниям служилых людей, правительство расширяет их права по распоряжению поместьями, разрешая мену, сдачу другому лицу – в известных случаях, отдачу в приданое за дочерью. В то же время, правительство продолжало политику ограничения права распоряжения вотчинами, особенно жалованными и выслуженными, которых много было роздано в первую половину царствования. Общая тенденция этой эволюции подготовляла слияние поместий и вотчин в один разряд недвижимых дворянских имений (процесс, длившийся до 1714 г.)

Устраивая служилых людей на земле, верховная власть требовала от них постоянной готовности к строевой службе. Экономический кризис, разросшийся в последствиях Смуты, ставил эти требования в прямое противоречие с хозяйственным положением служилых земель. Мелкие поместья и вотчины служилого люда были в состоянии сильного разорения, главным образом, по недостатку рабочих рук. Даже более зажиточные московские дворяне, заявляли, что иные из них остались при 3-6 крестьянах на имение. Вопрос этот был настолько острым, что при Михаиле Фёдоровиче размер обязательной службе определился не как при И. Грозном, по площади земельного владения – «с 100 четвертей добрые угожие земли человек на коне и в доспехе полном»²⁰⁹, а по количеству крестьян у служилого человека – с 15 крестьян. Сами служилые полагали, что нести походную службу «без государева жалованья»» может тот, за кем числится 50 крестьян, а менее состоятельные нуждаются в денежной помощи. Тягость службы и общее моральное падение создавали в дворянской среде явления, аналогичные тем, с какими правительство боролось, разыскивая беглых посадских людей. Дворяне уклонялись от призыва в поход, оказывались «в нетях», а то и вовсе бросали свои поместья и «не хотя государевы службы служити и бедноти терпети» укрывались, подобно посадским закладникам, за бояр, поступая к ним в «добровольные холопы».

Служилые землевладельцы объясняли свою бедность и бессилие нести требуемую службу оскудением крестьянских рабочих рук в их поместьях и вотчинах. Неся урон от крестьянских побегов и в непосильном соперничестве из-за крестьян с крупными землевладельцами, они долго и тщетно добивались или отмены «урочных лет» по сыску беглых (в смысле перехода этого положения в пожизненное состояние) или его продления. И только в 1637 г. привилегия Троицкого монастыря была распространена на дворян и детей боярских окраинных и пригородных Москве городов, а в 1639 г. – на служилых иноземцев: для них срок сыска стал девятилетним. Ещё через 3 года дворяне и дети боярские «всех городов» снова подали коллективную челобитную с просьбой вовсе «отставить» урочные годы, а «беглых крестьян и бобылей отдавати по поместным их и по вотчинным дачам и по писцовым книгам и выписям, кто кому чем крепок». Челобитье это было направлено против «сильных людей», которые, пользуясь установленными границами урочных лет, закрепляли за собой беглых крестьян, что по своему естественному характеру являлось посягательством в сторону мелкого служилого землевладения. Надо полагать, именно поэтому челобитье не имело успеха: царским указом 1642 г. срок урочных годов продлён только до 10 лет, а для вывезенных насильно – до 15 лет. Но неминуемая угроза над крестьянством, которое хоть и нелегально, но пока всё же могло менять своих господ, а, соответственно, и условия существования, уже нависла совершенно определённо.

После Земского собора 1619 г. была несколько реформирована приказная система. 25 приказов стали постоянными. Их функции были схожи с современными министерствами. Несколько приказов носили временный характер и занимались текущими проблемами. Три приказа находились в ведении патриарха. Вновь был возрождён Челобитный приказ, но в него подавали уже не жалобы на чиновников, а предложения по улучшению страны. Жалобы же стали собирать в другом приказе – «Что на сильных бьют челом». Новые функции появились у Земского приказа – с 1629 г. он стал отвечать за пожарную безопасность городов. Для этого под его началом создавались дежурные команды пожарных.

Однако чёткого разграничения функций между всеми приказами ещё не было, сказывался прежний территориальный принцип осуществления власти. Одни и те же административно-полицейские функции были и у Разрядного, и у Разбойного, и у Стрелецкого, и у Земского приказов.

Основным законодательным документом считался Судебник 1550 г., но в дополнение к нему было создано множество законов, которые хранились в разных приказах и иногда друг другу противоречили. К концу царствования Михаила вопрос о новом своде законов стоял исключительно остро.

После составления писцовых и дозорных книг взимание налогов несколько упорядочилось. Постоянные налоги делились на две группы: окладные и косвенные налоги и неокладные (пошлины и пени). Основным окладным налогом было тягло – плата за землю, которая использовалась («живущая четверть»), косвенными налогами были таможенные сборы, кабацкие и стрелецкие деньги, хлебные запасы, ямская гоньба, городовое и мостовое дело и др. Они обычно собирались со всего города.

Неокладными налогами были различные пени, штрафы, плата за судейство и многое другое. Кроме того, всё население было обязано при необходимости принимать на своих дворах иностранные полки, ратных людей, царских гонцов, кормить их самих, слуг и лошадей.

В 1627 г. был принят закон о подводах для государственных перевозок. По нему все категории населения в случае необходимости обязаны были поставлять определённое количество подвод. Больше всего подвод должны были выделять митрополиты и бояре – 20.

Новый закон касался бесчестья. Теперь обидчик не выдавался «головой» обиженному, а платил большой денежный штраф. Несколько законов затрагивали вопросы пьянства. На гостиных дворах и в крупных торговых городах было запрещено открывать корчмы. Пить разрешалось только несколько раз в году – по большим праздникам. Замеченных в пьянстве сажали в тюрьмы, били кнутом или с позором водили по городским улицам. Также запрещалось и табакокурение, от которого часто случались пожары.

Филарет стоял у истоков многих начинаний, призванных укрепить расшатавшийся государственный организм. Внешне первоначальные мероприятия выглядели как возвращение к лучшим традициям Московского государства прошлого столетия. При царе активно трудилась Боярская дума, новые законы выходили с прежней формулировкой «уложил царь со своими бояры». Занятие многих государственных должностей определялось системой местничества, т. е. знатностью боярского рода и тем, какие должности занимали предки (продвижение бояр по службе фиксировалось в специальных разрядных книгах). Обычаи ограничивали в своих действиях царя и родовитую знать. «А вновь Московский царь из бояр, и из ближних, и из иных чинов людей, князем учинити не может никого, кроме боярства и иных чинов, потому что не обычай тому есть и не повелось»²¹⁰ – писал беглый московский подьячий Григорий Котошихин. Но в действительности у боярства оставалось с каждым годом всё меньше и меньше власти. Самых решительных бояр Филарет убрал из Москвы: князя И.В. Голицына сослали в Пермь, князя Д.Ф. Трубецкого отправили воеводой в Сибирь. Среди бояр и думных дворян появилось множество новых фамилий, оттеснивших от управления старую титулованную знать – среди них Стрешневы, Нарышкины, Милославские, Толстые и др. Сама Дума постепенно превращалась в придаток системы администрации, решала бесконечную массу второстепенных дел. Наиболее же важные вопросы царь и патриарх стремились решать самостоятельно, издавая именные указы (указы от имени одного монарха, без одобрения Думы) или же привлекая к обсуждению Земские соборы.

В первые годы царствования Земские соборы заседали почти беспрерывно: в 1613-1615, 1616-1619, 1620-1622 гг. В них правительство стремилось опереться на местные понятия при решении важнейших дел, сохранить наметившееся единство государство. На Земские соборы созывались выборные от разных чинов государства, «которые бы умели рассказать обиды, насильства и разоренья», чтобы обоим великим государям, царю и патриарху, «всякие их нужы и тесноты, и разоренья и всякие недостатки были ведомы»²¹¹. Царь и патриарх обещали, что обсудят с ними, как «устроить бы Московское государство, чтобы пришло в достоинство», и «советовав по их челобитию, учнутъ о Московском государстве промышляти, чтобы во всём поправити, как лутче».

Кроме решения вопросов по конкретным делам, собор представлял собой определённый противовес боярской аристократии и Думе. Но по мере наведения в стране порядка и усиления царской власти, соборы начинают собирать всё реже и реже, только по наиболее важным поводам: например, в 1632-1634 гг. – по случаю войны с Польшей. Меняется их характер. Если на соборе 1613 г. преобладали представители дворянства, посада, казаки и даже крестьяне, то последующие соборы в основном состояли из представителей местной администрации.

Вернувшись из плена, Филарет наряду с другими занялся очень запущенными церковными делами. Был решён конфликт, связанный с исправлением Троицкими старцами богослужебных книг. Дионисий был оправдан, а келарь Авраамий Палицын отправился на покаяние на Соловки. Не остался без внимания патриарха и царский двор, где хозяйничали царские родственники, часто злоупотреблявшие властью. В 1623 г. опале подвергались двоюродные братья царя, Борис и Михаил, Салтыковы. Выяснилось, что именно они оговорили невесту царя Михаила, Марию Хлопову, и отправили ее вместе с родственниками в ссылку (у Марии случилось небольшое недомогание и те заявили, что невеста имеет «порчу», которую её родственники якобы скрыли). Преступление Салтыковых было расценено как государственное, поэтому их лишили званий, имений и сослали в Сибирь, но Мария так и осталась в изгнание, так как для государя нашлась новая невеста. Участь Хлоповой была только улучшена.

Патриарх Филарет сам взялся за устройство свадьбы сына. В 1624 г. Михаил женился на княжне Марии Владимировны Долгорукой. Но на следующий день после свадьбы, состоявшейся 19 сентября, молодая жена тяжело заболела. Через несколько месяцев ,1 января 1625 г. она умерла. Вероятно, что и в этом случае не обошлось без «супостатов», не желавших терять своё влияние на царя.

В январе 1626 г. были устроены смотрины новых невест. 60 наиболее знатных девушек страны прибыли в царский дворец. Выбор Михаила Фёдоровича удивил всех – вместо княжны и боярыни Михаил объявил своей невестой прислужницу Е.Ф. Шереметьевой, Евдокию Лукьяновну Стрешневу. Её отец был мелкопоместным дворянином и сам занимался сельхозработами в небольшом имении. Дочь же с раннего возраста жила на боярском дворе. Следует отметить, что, уже возвысившись, Евдокия и её отец остались скромными людьми и явных врагов среди остальных царских родственников не имели. С Марфой Ивановной у молодой царицы сложились теплые отношения. Вместе они неоднократно отправлялись в богомольные поездки по монастырям и занимались благотворительностью. От брака Михаила с Евдокией родились дети: Ирина, Пелагея, Анна, Алексей, Марфа, Иван, Софья, Татьяна, Евдокия, Василий. Пелагея, Марфа, Иван, Софья, Евдокия и Василий умерли в раннем детстве, и только Ирина, Анна, Алексей и Татьяна пережили отца.

Постепенно год за годом положение в стране нормализовалось. Сократилось число разбойных шаек, были распаханы запустевшие пашни, оживилась торговля, разрастались города. В царствование Михаила Фёдоровича появляются первые промышленные предприятия. Сначала они были только дворцовыми: Пушечный двор, Оружейная палата, Золотая и Серебреная палата (изготавливавшие ювелирные украшения), Монетный двор, Хамовный двор (занимался ткачеством), Бархатный двор (изготавливали шелковые ткани). Но затем царь разрешил иностранным промышленникам, которых постоянно зазывали в свою страну, открыть собственное производство. Так А. Виниус получил право на строительство в Туле завода по выплавке железа из руды. В 1634 г. на пустошах у Москвы началось строительство стеклянного завода, рядом действовал кожевенный завод по выработке лосиных шкур. В 1644 г. П. Марселис начал выплавлять железо около Костромы, металл шел на Пушечный двор, где кроме оружия стали делать замки, сабли, подковы, посуду.

Как и его предшественники, Михаил Фёдорович приглашал к себе рудознатцев. В 1618 г. Дж. Ваттер обнаружил различные руды на Урале. С1630 г. там началась выплавка таких металлов как медь, железо. Продолжали действовать и старые промыслы: добыча соли, варка смолы и дёгтя, изготавливались порох и селитра. Этим занимались монастыри, посадские люди и стрельцы. В Архангельске было налажено канатное дело.

Для нужд двора Михаил выписывал часовщиков, ювелиров, архитекторов, органистов и др.

Уже в 1614 г. царский двор был восстановлен. В следующем году иконописцы Иван и Андрей Моисеевы расписали его палаты, и еще через год Михаил справил новоселье. (В 1616 г. он собирался жениться на М. Хлоповой, которая даже переехала в верхние покои дворца, но, как отмечалось выше, брак не состоялся.)

В 1626 г. страшный пожар опустошил Кремль. Сильно пострадал и царский дворец. В1627-1628 гг. его пришлось заново отстраивать и расширять. Для постоянно растущих строительных нужд в Даниловой слободе был построен кирпичный завод. В 1636-1637 гг. Теремной дворец вновь расширился, поскольку царская семья к этому времени существенно увеличилась.

После пожара был заново отстроен Китай-город, но не хаотично, а по особому плану. Теперь каждый вид товара продавался в особых рядах. Всего было построено более 40 тысяч каменных лавок.

Активная строительная деятельность велась по всей стране. Восстанавливаются каменные крепости в Коломне, Туле, Серпухове, Пскове, Новгороде, Гдове. Земляные валы насыпаются во всех приграничных городах. В 20-х гг. ремонтируется старая Заокская оборонительная черта. В1635-1653 гг. завершается возведение Белгородской линии укреплений, имевшей длину 800 верст. Все это строительство велось за счет казны.

Если до начала 20-х годов XVII века страна лишь возрождалась из руин, то затем начинается экономический подъем во всех отраслях хозяйственной деятельности; в сельском хозяйстве, в торговле, строительстве, ремесленном производстве (оно расширяется, совершенствуется и даже появляется первые мануфактуры со 100 и более работниками).

В 1621 г. в Тобольске была учреждена архиепископия. Первым архиепископом стал бывший хутынский архимандрит Киприан. Вместе с церковной деятельностью он собирал сведения о Ермаке и первых покорителях Сибири, составлял Синодик погибших казаков. Все эти данные он использовал при написании «Нового летописца», который по инициативе патриарха Филарета был составлен около 1630 г. и отразивший русскую историю с конца царствования Ивана Грозного.

В 1633 г. при Чудовом монастыре было открыто уникальное учебное заведение – греко-латинская патриархальная школа. Однако православный традиционализм доминирует в действиях патриарха. Он не столько осуждал «дьявольские» забавы, вроде колядования или кулачных боёв, но и требования перекрещения обращающихся в православие латинян. Большое внимание уделялось печатанию богослужебных книг, исправляемых под надзором патриарха по древним славянским и, реже, греческим образцам. Книги рассылались по городам, в епархии и монастыри по цене, в которой обходилось их печатание без прибыли, а в Сибирь – безвозмездно. Вместе с тем на «литовские» (изданные в Литве и Польше) православные книги в русских церквях велись суровые гонения.

Примечательным событием во время царствования Михаила стало появление в дворцовом зверинце слона: «При Михаиле Феодоровиче появилась и другая редкая потеха: приведены были слоны, которыми и тешил государя в 1625 и 1626 гг. арап Тчан Ивраимов. Дальнейшая судьба этих слонов неизвестна»²¹².

Утрата Смоленска по Деулинскому перемирию 1618 г. была серьезной потерей для России. К началу 30-х годов русское правительство решило, что армия готова к войне с Польшей за возвращение Смоленска и западных земель. Этому способствовали обстоятельства, когда Речь Посполитая была скована борьбой с Османской империей и Крымом, а главные европейские державы втянуты в тридцатилетнего войну и не могли активно вмешиваться в дела Восточной Европы.

Для создания антипольской коалиции дипломатическое ведомство России активизировало контакты с противником Речи Посполитой. В 1627 г. Москву посетил турецкий посол Фома Кантакузин с планом совместных действий против короля. Им было разрешено произвести закупку дешёвого русского хлеба. В 1631 г. русско-шведский союз окончательно оформился. Швеция вступила в борьбу против польской союзницы Австрии.

В апреле 1632 г. умер Сигизмунд III. В Речи Посполитой начался период бескоролевья, самый удобный для начала войны против неё. Летом 1632 г. Михаил Фёдорович собрал Земский собор и объявил о желании начать войну за Смоленск. В своей речи он подробно перечислил вины поляков, все ещё называвших русским царем Владислава. Собравшиеся поддержали царя и согласились на увеличение налогов. Вновь были введены «пятинные и запросные деньги» на 1632-1634 года.

Первые сложности начались ещё при выборе военачальника. Сам Михаил Фёдорович военного опыта не имел, кроме того, был слаб здоровьем, поэтому возглавить армию не мог. Под предлогом болезни или местничества отказались от этой чести Д.М. Пожарский, Б.М. Лыков и Д.М. Черкасский. Тогда Филарет, главный инициатор русско-польской войны, предложил кандидатуру М.Б. Шеина, когда-то мужественно оборонявшего Смоленск от короля и сдавшегося только тогда, когда защитников почти не осталось. Правда, полководец был стар, и успел поссориться со многими воеводами, когда возглавлял Сыскной приказ.

3 августа 1632 г. 30 тысячная русская армии во главе с М.Б. Шеиным выступила в Смоленский поход. Начало оказалось удачным – были взяты Дорогобуж, Белая, Серпейск, Себеж, Красный, Невель, Рославль, Почеп, Стародуб, Новгород-Северский, некоторые другие города. Осенью армия подошла к Смоленску и осадила его. Однако зная, что город защищен хорошей крепостью (которую поляки осаждали 624 дня и смогли взять только при помощи предательства), Шеин решил, что лучше взять её измором. В осеннюю распутицу воины стали окапываться для зимовки. Но такая медлительная тактика не понравилась многим военачальникам. Особенно недовольны были иностранные офицеры. В войсковом руководстве начались разногласия и конфликты.

Тем временем внешнеполитическая ситуация для России ухудшилась. Главный союзник – Шведский король Густав в ноябре 1632 г. погиб при битве при Люцено. К власти в его стране пришли круги, не заинтересованные в союзе с Русским государством. Турция вступила в затяжную войну с Ираном и потеряла интерес к Речи Посполитой. Крымский хан получил под Киевом отпор и напал на окраины Тулы, превратившись из союзника во врага. В Кракове (в 11-16 вв. столица польского государства) избрали нового короля. Им стал Владислав IV, начавший энергичную подготовку к оказанию помощи Смоленскому гарнизону.

Остро нуждаясь в военной помощи со стороны казаков, в ноябре польский сейм пошел на уступки своим православным гражданам и официально признал существование Православной церкви и православных городских братств. Им был возвращен ряд церквей и монастырей, в том числе и Софийский собор в Киеве. Русских даже уравняли в правах с поляками и литовцами, разрешив им входить в органы местного самоуправления. «Облагодетельствованные» таким образом украинцы, недавно просившиеся под покровительство Московского царства, тут же поменяли местами друзей и врагов и выставили против русских 20-тысячное войско во главе с гетманом Орандаренко в поддержку 9-тысячной польской армии, что впоследствии сыграло большую роль в судьбе битвы за Смоленск.

Кроме этого, еще два обстоятельства усложняли положение армии Шейна. Летом 1633 г. крымские татары вторглись в пределы России, опустошили Рязанский, Белевский, Калужский и даже часть Московского уездов; проведав об этом, дворяне бросились из армии спасать свои поместья и семьи. В еще большей степени русские войска деморализовано движение «вольницы» в армии Шеина; в нем участвовали спешно мобилизованные в армию холопы, крестьяне и посадские. Лишенные воинских навыков и дисциплины, они игнорировали приказы общего командования, действовали по-партизански, нападая как на неприятельские отряды, так и на усадьбы помещиков. Движение, которым на первом этапе предводительствовал монастырский крестьянин Балаш, не прекратилось и после того, как он был схвачен, и даже усилилось, так что в 1634году в нем участвовали до 8 тысяч человек.

25 августа 1633 г. король подошел к Смоленску, под которым стояла русская армия. Быстрыми и решительными действиями Владиславу IV удалось перерезать коммуникации разлагавшихся войск Шеина, и они стали испытывать острый недостаток в продовольствии и фураже, вместе с тем создалась угроза её окружения и разгрома. Полководец запросил помощи из Москвы, но там не могли понять, почему 30 тысячная русская армия терпит поражение от 16-ти тысячного польского войска и почему за год она не смогла справиться с 2-тысячным Смоленским гарнизоном.

Отношение к Шеину резко изменилось после того, как 1 октября, в день Покрова Божией Матери, 1633г. умер его главный покровитель Филарет.

28 января 1634 г. царь Михаил вновь собрал Земский собор, чтобы решить вопрос о спасении русской армии под Смоленском. Коллективно постановили отправить на помощь полки во главе с Д.М. Пожарским и Д.М. Черкасским. Для их оснащения снова собрали «пятинные деньги». Однако медлительность всех мероприятий оказалась роковой: Шеину ничего не оставалось, как, для сохранения армии, 16 февраля 1634 г. сдать ее Владиславу и подписать крайне унизительную капитуляцию. Согласно ей русские солдаты 4 месяца не имели право воевать против поляков, всё своё вооружение они должны были оставить у Смоленска: полякам досталось 70 полевых орудий, 7 мортир, 123 пушки, 10 тысяч ружей, 4 тысячи алебард, 10 тысяч касок, множество пороха, ядер, свинца, гранат и т. д. Кроме того, русские воеводы должны были бросить к ногам Владислава свои знамена и преклонить перед ним колени.

Владислав предложил желающим вступить в его армию, и наемники с радостью перешли на сторону поляков. Шеин лишь с 8-тысячами воинов вернулся в Москву.

Поражение оказалось столь унизительным для России, что в столице полководца ожидал боярский суд, который объявил во всех неудачах Смоленской войны М.Б. Шеина со вторым воеводой А.В. Измайловым. Обоим по боярскому приговору были отрублены головы, остальных военачальников высекли и отправили в Сибирь.

Переход украинцев на сторону Польши, стоило им тем, что после подписания мира с Москвой казачье войско было распущено по домам, а число реестровых казаков сокращено до семи тысяч. Вместо обещанных послаблений с новой силой начались притеснения православных. Польские паны, получившие обширные земельные владения в Северской земле на левом берегу Днепра, стали переселять туда украинских крестьян с правого берега, учреждая там свои порядки и правила. Польский язык становится официальным языком всего делопроизводства в Чернигове и Нежине. Русские города Левобережья, перешедшие под юрисдикцию Польши, получили Магдебургское право, но с условием, что во главе муниципалитетов должны стоять либо католики, либо униаты. Выполняя обязательства перед Турецким султаном, польские власти предприняли шаги к обузданию своеволия запорожского казачества на Чёрном море. На утесе правого берега Днепра, перед первым днепровским порогом, французскими инженерами и наемниками в 1635 г. была возведена крепость Кодак, чтобы контролировать действия казаков, а в случае необходимости, и противодействовать их вольнице.

Воодушевленный смоленским успехом Владислав рвался дальше к царскому престолу. Для организации заслона в Боровск был отправлен отряд Ф. Куракина. Черкасский и Пожарский двинулись к Вязьме. Оборону Белой возглавлял Ф. Волынский. Это замедлило продвижение поляков. Вскоре Владислав был ранен. Кроме того, он узнал, что турки напали на юг Украины и начали разорять его собственные владения. В этих условиях обе стороны сели за стол переговоров. В июне 1634 г. был подписан Поляновский мирный договор. По его условиям полякам возвращались все города, которые числились за ними по Деулинскому перемирию. Михаил Фёдорович исключал из своего титула, «государь Смоленский и Черниговский» и выплачивал контрибуцию в 20 тысяч рублей. Но русским дипломатам удалось заставить Владислава окончательно отказаться от своих прав на русский престол, т. е. именоваться Московским царем, и признать законным монархом Михаила Фёдоровича.

Со смертью патриарха Филарета в управлении России ничто, по существу, не изменилось, несмотря на ослабление правительственного центра. Вернулись в Москву опальные члены придворной знати и приказной среды. Но никто из них, ни из близких царю вообще не заменил Филарета в преобладающем государственном влиянии. Московское правительство плыло по сложившемуся течению, не проявляя сколько-нибудь крупного почина.

При царском дворе вновь оказались Салтыковы. С наведением общего порядка значение Боярской думы и Земских соборов падает. Главную роль в 40-х годах играет Ближняя дума, в которую входят царские родственники. Долгое время правительство возглавлял двоюродный брат Михаила И.Б. Черкасский. Ему подчинялись сразу несколько приказов: Большая казна, Стрелецкий, Аптекарский. После его смерти в 1642 г. главой правительства стал другой родственник царя – Ф.И. Шереметьев. Он подчинил себе Иноземный и Рейтарский приказы, Оружейная палату и Новую четверть. Резкое увеличение числа приказных людей заставило царя издать в 1640 г. указ, запрещавший принимать в подьячие выходцев из духовенства, посада или крестьян. Дьяками и подьячими могли быть только дворяне или дети приказных людей.

Продолжался рост территории государства на востоке. В 1616 возник Енисейск, в 1628 г. – Красноярск. В 1631 г. на Лену отправилась экспедиция П. Бекетова, в 1634 г. туда же ушла экспедиция В. Шахова. Еще дальше на восток продвинулись И. Ребров, Ш. Перфильев, Тихого океана достиг И.Ю. Москвитин. В 40-х годах русские люди стояли уже твердой ногой в Анадырском крае, Забайкалье и проникли на Амур. Были построены Якутск, Олекминск, Верхоянск и др. За исследователями шли промышленники и купцы, осваивавшие сибирские просторы и привозившие оттуда пушные богатства. Таким образом, разбросанные на огромных пространствах Сибири русские городки и поселения стали намечать будущие границы своей колонизации этой восточной территорией с дальнейшим закреплением их за государством. Территориальные трудности на западной границе страны с лихвой окупались приобретением земель на востоке.

Смоленская война изменила расстановку сил на международной арене. Если с Речью Посполитой отношения только нормализовались, то с Турцией и Швецией ухудшились. В то же время началось сближение с Данией. В 1637 г. был отправлен на родину гроб с телом жениха царевны Ксении Годуновой принца Иоганна. Между странами начался активный обмен посольствами. Традиционно дружескими оставались отношения с Англией, Голландией, Персией.

Сложными и своеобразными отношениями оставались у России с Крымом, как данника и завоевателя, причем, данником выступала Россия, а в роли повелителя – ничтожное по размерам Крымское ханство. Конечно, суверенность России, независимость ее внутри и внешнеполитического курса не вызывают сомнений, но данничество накладывало свой отпечаток на поведение русского правительства, вынуждая его в известной мере считаться с позицией, которую занимал Крым по отношению к той или иной акции Москвы.

Долгому существованию Крымского ханства способствовали два обстоятельства: наличие узкого перешейка, соединявшего полуостров с материком, что позволяло крымцам, укрепив его, успешно обороняться от нападения из вне – перекопские укрепления надёжно защищали крымских татар от русской рати. И второе, пожалуй, главное обстоятельство, обеспечивающее долголетие Крымскому ханству, состояло в том, что оно находилось в вассальной зависимости от Османской империи, представлявшей в те времена могущественное государство. Конфликт с Крымом грозил перерасти в войну с Османской империей, что побуждало русское правительство проявлять к Крымскому хану осторожность и даже предупредительность.

Крымские ханы считали себя прямыми наследниками и преемниками Золотоордынских ханов и требовали от русского государства уплаты дани, называвшейся поминками. Это унижение приходилось терпеть, поскольку у России в первой трети XVII века отсутствовали силы для освобождения от уплаты поминок.

Еще одна особенность в русско-крымских отношениях состояло в том, что Русское государство находилось в состоянии непрекращающейся и в то время не объявленной войны с Крымом. Из года в год, как только зеленела трава и, следовательно, появлялся подножный корм для лошадей. Крымская конница вторгалась на территорию населенными русскими и украинцами, пленила людей, захватывая лошадей, домашний скот и не очень громоздкие предметы, чтобы не обременять движения конницы.

Для предостережения татарских набегов в весенние и летние месяца правительство заранее готовилось к отпору, сосредотачивая помесную конницу в Серпухова, Переславле Рязанском, Туле и др. городах. Но трудность борьбы с набегами состояла в том, что русскому командованию не известно, на каком из направлений встретятся с нападавшими.

Вести регулярные боевые действия татары не умели: совершив молниеносный набег, они тут же исчезали. Если лавине татарской конницы удавалось смять ряды русской рати, нападавшие, прихватив пленных, уклонялись от сражения, с добычей возвращались на исходные рубежи.

Ясырь, т. е. пленные, составляли важную статью доходов Крымского хана, его окружения и участников похода, и соответственно значительную статью расходов правительства России. Захваченных в плен либо продавали потом в рабство на невольничьих рынках, либо возвращали русскому правительству за значительный выкуп.

Урон, наносимый походами крымцев, не ограничивался расходами на выкуп пленных, они разрушали сёла и деревни сжигали посевы; сокращали численность работоспособного населения. Наконец, правительству необходимо было устраивать оборонительные сооружения на путях, по которым крымские татары двигались на север, что тоже пагубно отражалось на экономике страны.

Неудачная Смоленская война еще более усугубилась незащищенностью южных границ, отсутствием там рати, находившейся под Смоленском, что позволило татарам беспрепятственно проникать вглубь территории Руси. Это положение вынудило правительство серьёзнее обратить внимание на укрепление южных рубежей. Строительство так называемой Белгородской засечной черты, создававшей сеть укреплений между Белгородом и Доном, началось в 1635 г., и продолжалось почти два с половиной десятилетия: в 30-х годах было сооружено 10 городов, в 40-х – 18.

Сооружение засечной черты требовало не только финансовых затрат, но и привлечение людских ресурсов как для строительных работ, так и для обороны крепостей. Правительство использовало для этого два способа: принудительное переселение жителей из ранее возникших городов, существовавших севернее засечной черты, и вольную колонизацию, т. е. призыв к населению добровольно заселять вновь построенные города. Вольная колонизация вызывала дружный протест помещиков и монастырей, из владений которых бежали крестьяне, чтобы обрести свободу от неволи. Однако в этом случае, государство не шло на поводу у дворянства и действовало в своих интересах. Подобными же намерениями действовало государство и тогда, когда отклонило не только всякие притязания помещиков на возвращения им крестьян, но и попытки организовать там крепостное хозяйство. В итоге зона укрепленных городов превращалась в зону мелкого землевладения, где отсутствовали помещичьи латифундии.

С середины XVII века, когда было завершено строительство Белгородской черты, в обороне южных границ наступил новый этап: набеги татар хотя и продолжались, но они перестали быть безнаказанными и сопровождались более скромной, чем прежде, добычей. Определить ущерб, наносимый крымцами Русскому государству, не представляется возможным, но не подлежит сомнению, что он равнялся многим десяткам тысяч рублей в год, суммы большой по тем временам даже в масштабе государства. К материальному урону надлежит добавлять моральный – крайне пренебрежительное и даже жестокое обращение с русскими дипломатами, находившимся в Крыму.

В 1637 г. русское посольство было арестовано Крымским ханом под предлогом, что оно привезло мало подарков. В Москве это известие вызвало возмущение царя и бояр. Одновременно с Дона пришло сообщение, что казаки по собственной инициативе захватили турецкую крепость Азов, чтобы уничтожить там невольничий рынок. Казаки предлагали царю взять Азов «под свою руку». Это было очень заманчиво, поскольку через крепость открывался путь в Азовское и Чёрное моря. Но в то же время резко обостряло отношения с Крымом и Турцией.

На самом деле, история с Азовом вскрыла глубинные причины поражения в Смоленской войне, нежели простое предательство и бездарное руководство двух воевод, чем оправдывалось правительство Михаила Фёдоровича, и по-настоящему являлось итогом общего состояния государства, еще частью не вышедшего из состояния Смуты и наметившего свой путь дальнейшего существования посредству всех прежних отношений.

Получив известие о захвате Азова, царь Михаил на первых порах не решился вмешиваться в азовский вопрос открытым образом, но стал регулярно снабжать казаков оружием и продовольствием. Только летом 1641 г. Турция предприняла попытку вернуть свою крепость. Но взять штурмом не удалось. Следующий поход был намечен через год.

Казаки поняли, что в одиночку им не справиться с турецкими полками и запросили помощи от царя. Михаил Фёдорович в 1642 г. собрал Земский собор. На соборе всем чинам государства было объявлено, что донские казаки захватили Азов, просят его от них принять и послать туда воеводу с ратными людьми. На обсуждении собора поставили вопрос: разрывать ли из-за Азова с Турцией и Крымом? А если идти на большую войну, то, как обеспечить необходимые средства – денежные, хлебные и пушечные запасы? Все чины соборные должны были «помыслить о том накрепко» и государю о том «мысль свою объявить на письме».

Русские люди, и в особенности служилые, ясно сознавали важность приобретения: Азов мог стать опорным пунктом для последующего удара по крымской орде, устраняя и близкую поддержку турок. Но рассуждения о средствах обороны Азова и ведения войны обратились в сплошную жалобу на несправедливости, непорядки и оскудение.

Чины столичные и придворные норовили свести защиту Азова к поддержке казаков «охочими вольными людьми» на денежном жаловании, без общего похода. Дворяне городовые выражали готовность на войну, но указывали на неравномерность распределения военных и денежных повинностей. Они советовали государю хлебные запасы брать «со всех без выбора» и «рать строить», по тем уравнительным правилам, какие установлены были при царях Иване и Фёдоре, взять пеших и конных ратных людей с бояр и ближних людей, которые пожалованы многими поместьями и вотчинами, хотя бы в виде исключения «для такого басурманского нахождения» и в таком размере, какой государь укажет. Дьяков и подьячих, которые не только пожалованы поместьями и вотчинами, но, сверх того, богатели на государственной службе неправедным мздоимства, накупили себе вотчин и построили таких домов, каких при прежних государях и у великоратных людей не бывало, их справедливо обложить деньгами «против домов их и пожитков» на жалованье ратным людям. С «государева богомолья» – церковных вотчин взять даточных людей не по устарелым данным писцовых книг и тем более не «против заступленья», а по числу принадлежавшим им крестьян. Со служащих по московскому списку и вообще столичных чинов, которые на льготной и выгодной службе «отяжелели и обогатели», взять даточных людей, а с их пожитков – деньги. Так должны были получиться и сила ратная, и деньги на «прибор» стрельцов и солдат. Службу вообще необходимо упорядочить, выяснив, сколько за кем из служилых и приказных людей числится крестьян, и установить новым уложением, со скольких крестьян служить без денежного жалования, а за излишек владения брать деньги; рядовых служилых людей, «безпоместных, пустоместных и маломестных» – поддержать поместным верстанием и денежным жалованием.

Финансовые средства на войну дворяне предлагали пополнить, взяв «лежачую домовую казну» у духовенства; обложив торговых и черных людей по их торговле, промыслам и пожиткам, но собирать эти доходы гостям и торговым людям; а приказных людей перечесть по приходным книгам, «чтобы государева казна без ведомости не терялась», от такой ревизии приказного хозяйства служилые люди ожидали несомненной прибыли для казны.

Про себя рядовые служилые люди говорили, что готовы «работать государю головами своими и всею душою», но «разорены, пуще турских и крымских бусурманов, московскою волокитою и от неправд и от неправедных судов».

Торговые люди тоже не скрывали своего раздражения против новых приказных порядков, утверждая, что «в городах всякие люди обнищали и оскудели до конца от твоих государевых воевод», и вспоминали с сожалением, как «при прежних государях в городах ведали губные старосты, а посадские люди судились сами промеж себя, а воевод в городах не было», и они указывали на свое обеднение, на остановку торгов, разорение от тяглых служб и податей, от конкуренции иностранных торговцев, которым покровительствовало правительство.

Все вышеперечисленные жалобы и предложения сами за себя говорили, что войну следует начинать, проведя коренную реорганизацию практически всех сфер деятельности государства, сопоставимые с реформами Александра II. Немудрено, что ориентируясь на старый способ управления, главным образом отношение к людям, такая война станет возможной лишь более чем через сто лет, во времена Екатерины II.

Выслушав все заявления, правительство решило, что проще отказаться от Азова, чем менять свою политику, уклад страны (т. е. систему взглядов), и отступило перед опасностью продолжительной и тяжелой войны в настоящих условиях. В результате казаки в 1642 г. оставили Азов, разрушив его укрепления.

Соборные «сказки» 1642 г. характерно обрисовывают настроения тех средних слоев населения, которые были главной общественной силой при восстановлении государства из великой «разрухи» – в ополчении 1612 г., на Земском соборе, избравшем царя Михаила, и на ряде соборов первых лет его правления, в их стремлении налаживания государства более близкими по сердцу порядками середины XVI века. Но действительность становилась иной.

Глубокое недовольство усилением приказной системы управления, корыстной и бесконтрольной, усугублялось тем, что ей на счет ставилось общее расстройство экономического быта и государственной силы. Острое раздражение вызывали и новые общественные верхи, обогатевшие царской милостью и собственным мздоимством и отяжелевшие в своем льготном положении. Силы и средства страны казались общественной массе большими, но неправильно распределенными, так, что слишком значительная их часть ускользает от служения государству и земскому делу и пропадает втуне.

Усилиями первого царствования новой династии государство было восстановлено на старых основаниях, руководивших политикой таких строителей царства, как Грозный и Годунов, в своем мировоззрении опиравшихся на православие. Достигнутыми результатами, в значительной мере, осуществлялись намеченные ими цели. Но традиционные приемы управления оказались недостаточными для решения задач более сложных – для этого нужно было новое видение, мудрость, ниспосылаемая от Бога, связь с которым у русских людей протекала на самом минимальном, поверхностном уровне.

Правительственная работа, направленная исключительно на организацию и эксплуатацию народных сил и средств для государева и земского дела, спасла государство от внешнего и внутреннего разгрома, но не вывела страну из состояния расстройства и надрыва этих сил и средств. Побеждены были глобальные, физические проявления смуты; ее корни, духовная деградация, не были вырваны из русской жизни. Об этом даже не было и речи, что сказалось уже при сыне царя Михаила новыми тревогами и серьезными волнениями.

Помня своих предшественников, Михаил захотел укрепить свой трон династическими связями с одним из европейских королевских домов. Подрастающую дочь Ирину (родилась в 1627 г.) он задумал выдать замуж за сына Датского короля Христиана IV, королевича Вальдемара, который в 1641 г. посетил Москву во главе датского посольства (в то время брачный возраст наступал у мужчин обычно с 16, а у женщин – с 12-14 лет). Брак был уже улажен.

Одним из условий предварительного договора Михаила Фёдоровича с Христианом IV было сохранение старой веры для жениха. В конце 1643 г. Вольдемар поселился в Кремле. Однако вскоре принц столкнулся со стремление царя Михаила и патриарха Иосифа перекрестить его в православие. Вольдемар отказывался «менять» веру, а Михаил не желал иметь зятя – «иноверца». Между сопровождавшими принца пастырем Фельгабером и православными иереями прошел диспут о вере, отразивший характер той эпохи. Дело кончилось тем, что королевич стал проситься домой. Царь же попытался сломить его упорство.

Вольдемара долго уговаривали не упрямиться, уверяя, что Ирина хороша собой (видеть ее до свадьбы было не положено) и имеет массу добродетелей. Но датчанин был непреклонен и даже пытался бежать.

Тогда Михаил Фёдорович стал уговаривать королевича поступить к нему на службу, поскольку очень нуждался в отважных полководцах и европейски образованных людях. Но тот ответил, что он не холоп и насильно не желает служить.

История с Вальдемаром закончилась только после смерти Михаила Фёдоровича. В августе 1645 г. новый царь Алексей Михайлович отпустил его на родину. Ирина же так и не вышла замуж и провела свою жизнь в девичьем тереме (умерла в 1679 г.)

Слабое здоровье царя Михаила Фёдоровича подточила не только неудача с браком дочери, но и сведения о появлении новых самозванцев. В Речи Посполитой якобы объявился сын Марины Мнишек, предъявлявший права на Московский трон. В Константинополе некий «Иван-царевич» назвался сыном Василия Шуйского. Оба готовили походы на Москву новых интервентов. В конце 1644 г. царь очередной раз слег. В апреле 1645 г. болезнь усилилась. Придворные доктора констатировали у него малокровие, цингу и проблемы с печенью и желудком. Прописанное лечение не дало результата. 12 июля, в день своих именин, Михаил пошел в церковь к заутрене, где с ним случился припадок. Едва живого его отнесли в палаты. Болезнь усиливалась, царь стонал и жаловался, что «внутренности его терзают». В мире духовной символике правитель – отражение своего народа, его состояние – состояние души нации, и внутреннее терзание царя означает духовную смуту, разрыв с Богом своего народа. Чувствуя кончину, он призвал сына Алексея и благословил его на царство, затем простился со всеми близкими. В начале третьего часа ночи он скончался. По предположению Ф.Л. Германа болезнь, сведшая царя в могилу, была поражением почек. В том году умерла и царица Евдокия, оставив сиротой шестнадцатилетнего Алексея.

Правление Михаила Фёдоровича Романова нельзя назвать блестящей или даже выдающейся эпохой в русской истории. Тем не менее, это был период реставрации, восстановления государственного единства, разрушенного потрясениями рубежа XVI-XVII вв. и самим русским казалось относительно спокойной эпохой, как отмечал Г. Котошихин: «Царю ж и великому князю Михайлу Феодоровичю от кроворазлития христианского успокоившуся, правивше государство свое тихо и благополучно»²¹³. Котошихин, как и другие современники, полагал царскую власть при Михаиле Фёдоровиче, зависящей от боярства. «А отец его, блаженныя памяти царь Михайло Федорович, хотя "самодержцем" писался, однако без боярского совету не мог делати ничего»²¹⁴ – утверждал он, противопоставляя царство Михаила Фёдоровича самодержству Алексея Михайловича. При этом, однако за ослушание царь мог не только лишить боярина чина: представителям знати, особенно вследствие споров о «местах» по службе и за царским столом «бывают наказания, сажают в тюрмы, и отсылают головою, и бьют батоги и кнутом…»²¹⁵

Иностранцам, посетившим Москву в то время, Россия казалась дикой и варварской страной. Ученый-энциклопедист Адам Олеарий, побывавший в Российском государстве в 1634-1636 гг. вынес о ней самое неблагоприятное впечатление. «Что касается русскаго государственнаго строя, – писал Олеарий, то… – это, как определяют политики, "monarchia dominica et despotica" [монархия господства и произвола]. Государь, каковым является царь или великий князь, получивший по наследству корону, один управляет всей страною и все его подданные, как дворяне и князья, так и простонародье, горожане и крестьяне, являются его холопами и рабами, с которыми он обращается как хозяин со своими слугами»²¹⁶. Русское самодержавие, считал Олеарий, носит тиранический характер. Его поражало унизительное обхождение государя даже с высшими сановниками. «Вельможи должны, безо всякаго стыда, помимо того, что они… ставят свои имена в уменьшительной форме, называть себя рабами и переносит рабское обращение»²¹⁷.

Иностранцам царская власть представлялась деспотичной. Ее авторитет поддерживал монарх, который, по замечанию, Г. Котошихина, «пишется в христианские государства полными болшими титлами, (от "повелителя") "государем Иверские земли, Карталинских и Грузинских царей и Кабардинские земли, Черкаских и Горских князей, и иным многим государствам и землям, восточным и западным и северным, отчичем и дедичем и наследником, и государем и облаадателем"»²¹⁸, хотя Грузия находилась тогда в реальной зависимости не от Московского царя, а от Персидского шаха.

Но те же иностранцы, в данном случае в лице не раз упомянутого в период Смуты поляка Маскевича, с удивление отмечали в своих дневниках: «В беседах с Москвитянами, наши, – писал Маскевич, – выхваляя свою вольность, советовали им соединиться с народом Польским и также приобресть свободу. Но русские отвечали: "Вам дорога ваша воля, нам неволя. У вас не воля, а своеволие: сильный грабит слабого; может отнять у него имение и самую жизнь. Искать же правосудия, по вашим законам, долго – дело затянется на несколько лет. А с инаго и ничего не возьмешь. У нас, напротив того, самый знатный Боярин не властен обидеть последняго простолюдина: по первой жалобе, Царь творит суд и расправу. Если же сам Государь поступит неправосудно, его власть: как Бог, он карает и милует. Нам легче перенесть обиду от Царя, чем от своего брата: ибо он владыка всего света". Русские действительно уверены, что нет в мире Монарха, равнаго Царю их, котораго посему называют: Солнце праведное, Святило Русское»²¹⁹.

Вполне очевидно, что в своих мировоззрениях русские слишком занижали иностранцев и их порядки, но в то же время здесь отчетливо прослеживается само стремление народа к представительной централизованности, которая всегда выступает к народу как от лица Бога, к Богу – от лица народа.

АЛЕКСЕЙ РОМАНОВ

ВПЕРЕД С ОГЛЯДКАМИ НАЗАД.

СТЕПАН РАЗИН. ПАТРИАРХ НИКОН.

ПРИСОЕДИНЕНИЕ ЛЕВОБЕРЕЖНОЙ УКРАИНЫ

Алексей Михайлович родился в Москве 9 марта 1629 г. По свидетельству историков, Алексей рос тихо в тереме московского дворца, до пятилетнего возраста окруженный многочисленным штатом мам, а затем, с пятилетнего возраста, переданный на попечение дядей, Б.И. Морозова и В. Стрешнева. С пяти лет Алексея стали учить грамоте, к семи лет он научился писать, в девять с ним начали заниматься церковным пением. Царевичу покупали игрушки, у него были латы, музыкальные инструменты и «потешные» санки.

При воспитании сына Михаил Фёдорович несколько отошел от неизменности русских православных обычаев, и усилиями Морозова традиционалистские принципы были оставлены. Алексея не только стали учить наукам, «лишним» для будущего православного государя, таким, как космография. Для царевича выписывали иностранные забавы, включая немецкие карты, при том, что церковь запрещала азартные игры. Боярин Морозов приучал Алексея одеваться в «немецкое» платье. Став государем, Алексей Михайлович дома, вдали от посторонних глаз, ходить в удобном европейском костюме.

В 1637 г. царевич стал жить отдельно от Михаила Фёдоровича в трехэтажных палатах, специально для него построенных, так называемом теремном дворце. К 14 годам Алексей принял курс наук, полагавшихся тогда человеку не только грамотному, но и, в известной степени, образованному (иностранные языки – греческий, польский, богословие, философия, духовная музыка). Лишь на четырнадцатом году жизни 1 сентября 1642 г. его торжественно объявили народу, т. к. по традиции царских детей оберегали от посторонних глаз. Даже ближайшие родственники, прежде чем посетить ребенка в женском тереме, должны были помолиться и сходить в баню.

С момента объявления царевича народу, он сопровождал отца на торжественных выездах. В 16 лет Алексей вступил на Московский престол. Дальнейшие годы жизни на царском престоле дали ему много впечатлений и значительный житейский опыт. Царь возмужал, из неопытного юноши стал очень определенным человеком. Все, кто имел случай узнать Алексея Михайловича, отмечали светлую личность, он удивлял всех своими достоинствами и приятностью. Вместе с тем, как и его отец, крепким здоровьем Алексей не отличался, в связи с чем, он неоднократно прибегал к кровопусканиям. Алексей очень любил писать, что было тогда редким явлением того времени. Царь обладал литературным даром, пытался сочинять стихи, создал прекрасное наставление «Урядник сокольничья пути» по соколиной охоте. Кроме этого, Алексей любил пофилософствовать.

В быту, в придворных отношениях он был вспыльчив и гневлив, но отходчив. Мог наказать палкой или пинками кого угодно, вплоть до своего тестя И.Д. Милославского. Такие сцены были не редкостью, но на жизнь приближенных, их имущество царь не посягал. Более того, проявляя сердечность, мог попросить прощения у обиженного им человека, старался примириться с ним.

Царь любил благотворить. В его дворце на полном иждивении жили нищие, юродивые, богомольцы, верховые. В большие праздники Алексей посещал тюрьмы и раздавал заключенным пироги и т. д. Впечатлительная натура Михаила Алексеевича была очень способна к добродушному веселью и смеху. Он любил пошутить и словом, и делом. Как отмечают, Алексей Михайлович с детства был проникнут религиозными чувствами. Он много молился, строго соблюдал посты и прекрасно знал все церковные уставы. Его главным духовным интересом было спасение души: по общему представлению того времени, средство к спасению души царь видел в строгом последовании обрядности, и поэтому очень строго соблюдал все обряды. В.О. Ключевский пишет о нем так: «Он был образцом набожности, того чинного, точно размеренного и твердо разученного благочестия… С любым иноком мог он поспорить в искусстве молиться и поститься… В церкви он стоял иногда часов по пяти и шести сряду, клал по тысяче земных поклонов, а в иные дни и по полторы тысячи»²²⁰.

Царица Евдокия ненадолго пережила мужа. Юный Алексей, оставшись 18 августа 1645 г. круглым сиротой, должен был принять царский венец, а вместе с ним бремя власти. Скорбеть об умершем полагалось 40 дней. Алексей Михайлович объявил о своем трауре в течение года. За это отступление от православного уклада царевича осуждали.

Ключевский продолжает: «От природы живой, впечатлительный и подвижный, Алексей страдал вспыльчивостью, легко терял самообладание и давал излишний простор языку и рукам1… Гнев его был отходчив, проходил минутной вспышкой, не простираясь далее угроз и пинков, и царь первый шел навстречу к потерпевшему с прощением и примирением… Алексей любил, чтобы вокруг него все были веселы и довольны; всего невыносимее была ему мысль, что кто-нибудь им недоволен, ропщет на него, что он кого-нибудь стесняет… Умение входить в положение других, понимать и принимать к сердцу их горе и радость – было одною из лучших черт в характере царя2…»²²¹ Однако сказанные слова Ключевского о царе, о его «умении входить в положение других», более подходит к бытовой сфере деятельности, на государственном же уровне все вопросы решались прежним путем удовлетворения центральной власти и представительного сословия.

Алексей любил устраивать торжественные смотры и проводы в поход своим войскам, обставляя все это красивыми церемониями. Любимым местопребыванием царя в летнее время было село Коломенское в семи верстах от Москвы, там он построил для себя деревянный дворец, где перед окнами царской опочивальни стоял каменный столб, на который крестьяне клали свои челобитные.

Жизнь царя отличалась размеренностью. Вставал он в 4 часа утра и совершал утреннюю молитву. Затем направлялся к царице и вместе с нею шел к заутрене, после чего встречался с боярами и думными чинами, беседовал с ними, ему сообщали последние новости.

Затем царь шел к обедне в Кремлевском соборе. Народ встречал его земными поклонами. После окончания обедни в 10 часов Алексей Михайлович удалялся во внутренние покои «сидеть с бояре», т. е. заниматься государственными делами. В эти часы государь работал и в Тайном приказе.

Обедал царь чаще всего один, после чего ехал на соколиную охоту или ложился отдохнуть на два-три часа (если молился ночью). Возвратившись с охоты, царь шел к вечере и остаток дня проводил в кругу семьи. Алексей Михайлович и Мария Ильинична (жена) вместе ужинали, потом призывались странники, занимавшие их рассказами. По вечерам царь читал Священное Писание, жития святых, духовные поучения, летописи, хроники и хронографы, посольские записки, книги по географии, а также повести и рассказы, привозимые из Польши, а чаще писал. Иногда шел в Потешную палату – своеобразный театр-балаган, где выступали шуты, карлики, скоморохи, музыканты. В 9 часов вечера государь уже спал.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Платонов С.Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI-XVII вв. Издание третье. Я. Башмакова и К°, СПб, 1910, стр. 423.

Вернуться

2

Скрынников Р.Г. Минин и Пожарский. Издание третье. Москва, Молодая гвардия, 2011, стр. 120.

Вернуться

3

Платонов С.Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI-XVII вв. Переиздание. Гос. Соц.-Эконом. изд-во., Москва, 1937, стр. 347-348.

Вернуться

4

Платонов С.Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI-XVII вв. Издание третье. Я. Башмакова и К°, СПб, 1910, стр. 437.

Вернуться

5

Полное Собрание Русских Летописей. Том четырнадцатый. Первая половина. Новый летописец. Тип. М.А. Александрова, 1910, стр. 101.

Вернуться

6

Рукопись Жолкевскаго. Изданная Павлом Мухановым. Универ. тип., Москва, 1835, стр. 134.

Вернуться

7

Рукопись Жолкевскаго. Изданная Павлом Мухановым. Универ. тип., Москва, 1835, стр. 140.

Вернуться

8

Полное Собрание Русских Летописей. Том четырнадцатый. Первая половина. Новый летописец. Тип. М.А. Александрова, 1910, стр. 102.

Вернуться

9

Рукопись Жолкевскаго. Изданная Павлом Мухановым. Универ. тип., Москва, 1835, стр. 158-159.

Вернуться

10

Устрялов Н.Г. Сказание современников о Дмитрии Самозванце. Часть V. Записки Маскевича. Тип. Импер. Росс. Акад., 1834, стр. 52.

Вернуться

11

Полное Собрание Русских Летописей. Том четырнадцатый. Первая половина. Новый летописец. Тип. М.А. Александрова, 1910, стр. 104.

Вернуться

12

Забелин И.Е. Минин и Пожарский. Прямые и кривые в Смутное время. К.Т. Солдатенкова, Москва, 1883, стр. 229.

Вернуться

13

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Книга вторая. Том VI-X. Второе издание. Общественная польза, СПб, 1896, стр. 946-947.

Вернуться

14

Там же, стр. 948.

Вернуться

15

Там же, стр. 948.

Вернуться

16

Там же, стр. 948.

Вернуться

17

Там же, стр. 949.

Вернуться

18

Карамзин Н.М. История государства Российскаго. Том XII. Тип. Н. Греча. СПб, 1829, стр. 268.

Вернуться

19

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Книга вторая. Том VI-X. Второе издание. Общественная польза, СПб, 1896, стр. 950.

Вернуться

20

Там же, стр. 951.

Вернуться

21

Там же, стр. 952.

Вернуться

22

Там же, стр. 954.

Вернуться

23

Там же, стр. 956.

Вернуться

24

Забелин И.Е. Минин и Пожарский. Прямые и кривые в Смутное время. К.Т. Солдатенкова, Москва, 1883, стр. 229.

Вернуться

25

Там же, стр. 235.

Вернуться

26

Платонов С.Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI-XVII вв. Издание третье. Я. Башмакова и К°, СПб, 1910, стр. 441-442.

Вернуться

27

Там же, стр. 442.

Вернуться

28

Полное Собрание Русских Летописей. Том четырнадцатый. Первая половина. Новый летописец. Тип. М.А. Александрова, 1910, стр. 101.

Вернуться

29

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Книга вторая. Том VI-X. Второе издание. Общественная польза, СПб, 1896, стр. 961.

Вернуться

30

Платонов С.Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI-XVII вв. Издание третье. Я. Башмакова и К°, СПб, 1910, стр. 443.

Вернуться

31

Там же, стр. 447.

Вернуться

32

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Книга вторая. Том VI-X. Второе издание. Общественная польза, СПб, 1896, стр. 962-963.

Вернуться

33

Полное Собрание Русских Летописей. Том четырнадцатый. Первая половина. Новый летописец. Тип. М.А. Александрова, 1910, стр. 105.

Вернуться

34

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Книга вторая. Том VI-X. Второе издание. Общественная польза, СПб, 1896, стр. 969.

Вернуться

35

Скрынников Р.Г. Святители и власти. Лениздат, 1990, стр. 313.

Вернуться

36

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Книга вторая. Том VI-X. Второе издание. Общественная польза, СПб, 1896, стр. 970.

Вернуться

37

Там же, стр. 970.

Вернуться

38

Там же, стр. 970.

Вернуться

39

Там же, стр. 970-971.

Вернуться

40

Там же, стр. 971.

Вернуться

41

Платонов С.Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI-XVII вв. Издание третье. Я. Башмакова и К°, СПб, 1910, стр.469.

Вернуться

42

Полное Собрание Русских Летописей. Том четырнадцатый. Первая половина. Новый летописец. Тип. М.А. Александрова, 1910, стр. 106.

Вернуться

43

Платонов С.Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI-XVII вв. Издание третье. Я. Башмакова и К°, СПб, 1910, стр. 469-470.

Вернуться

44

Полное Собрание Русских Летописей. Том четырнадцатый. Первая половина. Новый летописец. Тип. М.А. Александрова, 1910, стр. 107.

Вернуться

45

Там же, стр. 107.

Вернуться

46

Там же, стр. 107.

Вернуться

47

Устрялов Н.Г. Сказание современников о Дмитрии Самозванце. Часть V. Записки Маскевича. Тип. Импер. Росс. Акад., 1834, стр. 1 – 53-54, 2 – 57, 3 – 58, 4 – 74-75.

Вернуться

48

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Книга вторая. Том VI-X. Второе издание. Общественная польза, СПб, 1896, стр. 983-984.

Вернуться

49

Рукопись Жолкевскаго. Изданная Павлом Мухановым. Универ. тип., Москва, 1835, стр. 205-206.

Вернуться

50

Полное Собрание Русских Летописей. Том четырнадцатый. Первая половина. Новый летописец. Тип. М.А. Александрова, 1910, стр. 108.

Вернуться

51

Устрялов Н.Г. Сказание современников о Дмитрии Самозванце. Часть V. Записки Маскевича. Тип. Импер. Росс. Акад., 1834, стр. 80-82.

Вернуться

52

Там же, стр. 82.

Вернуться

53

Там же, стр. 83.

Вернуться

54

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Книга вторая. Том VI-X. Второе издание. Общественная польза, СПб, 1896, стр. 986.

Вернуться

55

Рукопись Жолкевскаго. Изданная Павлом Мухановым. Универ. тип., Москва, 1835, стр. 216-218.

Вернуться

56

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Книга вторая. Том VI-X. Второе издание. Общественная польза, СПб, 1896, стр. 990.

Вернуться

57

Там же, стр.993.

Вернуться

58

Там же, стр.994.

Вернуться

59

Там же, стр. 994-995.

Вернуться

60

Там же, стр.994.

Вернуться

61

Полное Собрание Русских Летописей. Том четырнадцатый. Первая половина. Новый летописец. Тип. М.А. Александрова, 1910, стр. 112.

Вернуться

62

Там же, стр. 112.

Вернуться

63

Там же, стр. 112.

Вернуться

64

Там же, стр. 112-113.

Вернуться

65

Там же, стр. 113.

Вернуться

66

Там же, стр. 113.

Вернуться

67

Там же, стр. 113.

Вернуться

68

Платонов С.Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI-XVII вв. Переиздание. Гос. Соц.-Эконом. Изд., Москва, 1937, стр. 392.

Вернуться

69

Там же, стр. 392.

Вернуться

70

Карамзин Н.М. История государства Российскаго. Том XII. Тип. Н. Греча. СПб, 1829, стр. 314-315.

Вернуться

71

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Книга вторая. Том VI-X. Второе издание. Общественная польза, СПб, 1896, стр. 1005.

Вернуться

72

Полное Собрание Русских Летописей. Том четырнадцатый. Первая половина. Новый летописец. Тип. М.А. Александрова, 1910, стр. 115.

Вернуться

73

Там же, стр. 116.

Вернуться

74

Там же, стр. 116.

Вернуться

75

Нечволодов А.Д. Сказания о Русской земле. Книга четвертая. Репринтное издание. Православная книга. Госуд. тип., СПб, 1913, стр. 558.

Вернуться

76

Полное Собрание Русских Летописей. Том четвертый. IV. V. Новгородския и Псковския летописи. Тип. Эдуарда Праца, 1848, стр. 332.

Вернуться

77

Забелин И.Е. Минин и Пожарский. Прямые и кривые в Смутное время. К.Т. Солдатенкова, Москва, 1883, стр. 273.

Вернуться

78

Там же, стр. 275.

Вернуться

79

Там же, стр. 276.

Вернуться

80

Там же, стр. 277-278.

Вернуться

81

Там же, стр. 278.

Вернуться

82

Творения Святейшего Гермогена Патриарха Московского и всея России. Издание Церковной Комиссии по чествованию юбилейных событий 1612, 1613 и 1812 годов. Печатня А.И. Снегиревой, Москва, 1912, стр. 100-101.

Вернуться

83

Аксаков К.С. освобождение Москвы в 1612 году. Драма в пяти действиях. Москва, 1848, стр. 93-94.

Вернуться

84

Забелин И.Е. Минин и Пожарский. Прямые и кривые в Смутное время. К.Т. Солдатенкова, Москва, 1883, стр. 11.

Вернуться

85

Георгиевский Г.П. История Смутного времени в очерках и рассказах. А.А. Петрович, Москва, 1902, стр. 419.

Вернуться

86

Забелин И.Е. Минин и Пожарский. Прямые и кривые в Смутное время. К.Т. Солдатенкова, Москва, 1883, стр. 52.

Вернуться

87

Полное Собрание Русских Летописей. Том четырнадцатый. Первая половина. Новый летописец. Тип. М.А. Александрова, 1910, стр. 116.

Вернуться

88

Забелин И.Е. Минин и Пожарский. Прямые и кривые в Смутное время. К.Т. Солдатенкова, Москва, 1883, стр. 37.

Вернуться

89

Платонов С.Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI-XVII вв. Переиздание. Гос. Соц.-Эконом. Изд., Москва, 1937, стр. 405.

Вернуться

90

Там же, стр. 405.

Вернуться

91

Там же, стр. 405.

Вернуться

92

Там же, стр. 405.

Вернуться

93

Забелин И.Е. Минин и Пожарский. Прямые и кривые в Смутное время. К.Т. Солдатенкова, Москва, 1883, стр. 37.

Вернуться

94

Там же, стр. 1 – 40-41, 2 – 43.

Вернуться

95

Памятники истории смутного времени / Под ред. А.И. Яковлева; Изд. Н.Н. Клочкова. – М., 1909, стр. 72-73.

Вернуться

96

Платонов С.Ф. Лекции по русской истории. Москва, Высшая школа, 1993, стр. 314.

Вернуться

97

Полное Собрание Русских Летописей. Том четырнадцатый. Первая половина. Новый летописец. Тип. М.А. Александрова, 1910, стр. 117.

Вернуться

98

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Книга вторая. Том VI-X. Второе издание. Общественная польза, СПб, 1896, стр. 1014-1015.

Вернуться

99

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Книга вторая. Том VI-X. Второе издание. Общественная польза, СПб, 1896, стр. 1016.

Вернуться

100

Там же, стр. 1016.

Вернуться

101

Полное Собрание Русских Летописей. Том четырнадцатый. Первая половина. Новый летописец. Тип. М.А. Александрова, 1910, стр. 117.

Вернуться

102

Памятники истории смутного времени / Под ред. А.И. Яковлева; Изд. Н.Н. Клочкова. – М., 1909, стр. 92.

Вернуться

103

Там же, стр. 96.

Вернуться

104

Полное Собрание Русских Летописей. Том четырнадцатый. Первая половина. Новый летописец. Тип. М.А. Александрова, 1910, стр. 118.

Вернуться

105

Там же, стр. 121.

Вернуться

106

Там же, стр. 121.

Вернуться

107

Там же, стр. 121.

Вернуться

108

Там же, стр. 121.

Вернуться

109

Там же, стр. 121.

Вернуться

110

Там же, стр. 121-122.

Вернуться

111

Там же, стр. 123.

Вернуться

112

Там же, стр. 123.

Вернуться

113

Там же, стр. 123.

Вернуться

114

Там же, стр. 124.

Вернуться

115

Там же, стр. 124.

Вернуться

116

Забелин И.Е. Минин и Пожарский. Прямые и кривые в Смутное время. К.Т. Солдатенкова, Москва, 1883, стр. 106.

Вернуться

117

Полное Собрание Русских Летописей. Том четырнадцатый. Первая половина. Новый летописец. Тип. М.А. Александрова, 1910, стр. 124.

Вернуться

118

Забелин И.Е. Минин и Пожарский. Прямые и кривые в Смутное время. К.Т. Солдатенкова, Москва, 1883, стр. 107.

Вернуться

119

Полное Собрание Русских Летописей. Том четырнадцатый. Первая половина. Новый летописец. Тип. М.А. Александрова, 1910, стр. 125.

Вернуться

120

Там же, стр. 125.

Вернуться

121

Там же, стр. 125.

Вернуться

122

Там же, стр. 125.

Вернуться

123

Палицын. А. Сказание Авраамия Палицына. Импер. Археогр. комис. Тип. М.А. Александрова, СПб, 1909, стр.321-322.

Вернуться

124

Забелин И.Е. Минин и Пожарский. Прямые и кривые в Смутное время. К.Т. Солдатенкова, Москва, 1883, стр. 1 – 112, 2 – 180.

Вернуться

125

Полное Собрание Русских Летописей. Том четырнадцатый. Первая половина. Новый летописец. Тип. М.А. Александрова, 1910, стр. 126.

Вернуться

126

Там же, стр. 126.

Вернуться

127

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Книга вторая. Том VI-X. Второе издание. Общественная польза, СПб, 1896, стр. 1033.

Вернуться

128

Там же, стр. 1033.

Вернуться

129

Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи археографическою экспедициею Императорской Академии Наук. Том второй. 1598-1615. Тип. II Отделения Собственной Е. И. В. Канцелярии, СПб, 1836, стр. 273.

Вернуться

130

Полное Собрание Русских Летописей. Том четырнадцатый. Первая половина. Новый летописец. Тип. М.А. Александрова, 1910, стр. 126.

Вернуться

131

Там же, стр. 126.

Вернуться

132

Там же, стр. 127.

Вернуться

133

Там же, стр. 127.

Вернуться

134

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Книга вторая. Том VI-X. Второе издание. Общественная польза, СПб, 1896, стр. 1037.

Вернуться

135

Там же, стр. 127.

Вернуться

136

Забелин И.Е. Минин и Пожарский. Прямые и кривые в Смутное время. К.Т. Солдатенкова, Москва, 1883, стр. 117.

Вернуться

137

Сборник Новгородского общества любителей древности. Выпуск V. Под редакцией М.В. Муравьева. Новгород. Губернская типография, 1911, стр. 17.

Вернуться

138

Палицын. А. Сказание Авраамия Палицына. Импер. Археогр. комис. Тип. М.А. Александрова, СПб, 1909, стр. 337.

Вернуться

139

Полное Собрание Русских Летописей. Том четырнадцатый. Первая половина. Новый летописец. Тип. М.А. Александрова, 1910, стр. 127-128.

Вернуться

140

Там же, стр. 128.

Вернуться

141

Там же, стр. 128.

Вернуться

142

Там же, стр. 128.

Вернуться

143

Там же, стр. 128.

Вернуться

144

Алексин, Арзамас, Брянск, Бежецкий Верх, Белгород, Владимир, Вологда, Вязьма, Вятка, Двинская область, Зарайск, Кадом, Казань, Калуга, Кашин, Козельск, Козьмодемьянск, Коломна, Курск, Ливны, Малый Ярославец, Мещовск, Мценск, Нижний Новгород, Новосиль, Одоев, Оскол, Осташков, Перемышль, Романов, Ростов, Рыльск, Рязань, Серпейск, Серпухов, Солова, Старица, Тверь, Торжок, Тула, Тюмень, Устюжна Железопольская, Царевосанчурск, Чебоксары, Чернь, Шацк, Ярославль (Васенко П.Г. Бояре Романовы и воцарение Михаила Федоровича. СПб., 1913, с. 215, прим. 27; Цветаев Д.В. Указ. Соч., с. 22, прим. к с. 21; Любомиров П.Г. Указ. Соч., с. 182).

Вернуться

145

Платонов С.Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI-XVII вв. Переиздание. Гос. Соц.-Эконом. изд-во., Москва, 1937, стр. 424.

Вернуться

146

Полное Собрание Русских Летописей. Том четырнадцатый. Первая половина. Новый летописец. Тип. М.А. Александрова, 1910, стр. 128-129.

Вернуться

147

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Книга вторая. Том VI-X. Второе издание. Общественная польза, СПб, 1896, стр. 1039.

Вернуться

148

Повесть князя Ивана Михайловича Катырева-Ростовскаго. Импер. Археогр. Ком. Тип. М.А. Александрова, СПб, 1908, стр. 148.

Вернуться

149

Полное Собрание Русских Летописей. Том четырнадцатый. Первая половина. Новый летописец. Тип. М.А. Александрова, 1910, стр. 129.

Вернуться

150

Hirschberg A. Polska a Moskwa w pierwszej polowie wieku XVII. Lwowe, 1901, S. 363.

Вернуться

151

Замятин Г.А. Документы истории. Труды Воронежского государственного университета. Педагогический факультет. Электронный ресурс. URL: https://proza.ru/2013/12/10/1982 (дата обращения: 21.04.2021).

Вернуться

152

Там же.

Вернуться

153

Арсентьевские шведские бумаги. 1611-1615 гг. Выпуск 5. Отрывок листа земских людей Новгорода Великого к Королевичу Карлу-Филиппу. Сб. Новгород. Об-ва любителей древностей, Новгород, 1911, стр. 25, № VIII.

Вернуться

154

История России и дома Романовых в мемуарах современников XVII-XX. Хроники Смутного времени. (Повесть о Земском соборе 1613 года). Фонд Сергея Дубова, Москва, 1998, стр. 458-459.

Вернуться

155

Забелин И.Е. Минин и Пожарский. Прямые и кривые в Смутное время. К.Т. Солдатенкова, Москва, 1883, стр. 310-311.

Вернуться

156

Костомаров Н.И. Повесть об освобождении Москвы от поляков в 1612 году и избрание царя Михаила. Четвертое издание. Общественная польза, СПб, 1889, стр. 31.

Вернуться

157

Полное Собрание Русских Летописей. Том четырнадцатый. Первая половина. Новый летописец. Тип. М.А. Александрова, 1910, стр. 129.

Вернуться

158

Утверженная грамота об избрании на Московское государство Михаила Федоровича Романова. С предисловием С.А. Белокурова. 2-ое издание Импер. Общ. Ист. и Древн. Рос. при Мос. Унив. Москва, 1906, стр. 46-47.

Вернуться

159

Там же, стр. 71.

Вернуться

160

Полное Собрание Русских Летописей. Том четырнадцатый. Первая половина. Новый летописец. Тип. М.А. Александрова, 1910, стр. 129.

Вернуться

161

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Книга вторая. Том VI-X. Второе издание. Общественная польза, СПб, 1896, стр. 1042-1043.

Вернуться

162

Полное Собрание Русских Летописей. Том четырнадцатый. Первая половина. Новый летописец. Тип. М.А. Александрова, 1910, стр. 130.

Вернуться

163

Книга об избрании на царство великаго государя, царя и великаго князя Михаила Федоровича. Сунодальная типография, Москва, 1856, лист VI-VII.

Вернуться

164

Там же, лист VII.

Вернуться

165

Там же, лист VII.

Вернуться

166

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Книга вторая. Том VI-X. Второе издание. Общественная польза, СПб, 1896, стр. 1044.

Вернуться

167

Собрание государственных грамот и договоров, хранящихся в Государственной коллегии иностранных дел. Часть третья. Типография Селивановскаго, Москва, 1822, стр. 214-215.

Вернуться

168

Русский архив издаваемый при Чертковской библиотеке Петром Бартеневым. Год девятый. Вторая книга осмнадцатого века. Выпуски 1-5. Типография В. Грачева и К°, 1871, стр. 012.

Вернуться

169

Там же, стр. 07.

Вернуться

170

Там же, стр. 09.

Вернуться

171

Там же, стр. 02-03.

Вернуться

172

Там же, стр. 02.

Вернуться

173

Там же, стр. 03.

Вернуться

174

Костомаров Н.И. Историческая монографии изследования Николая Костомарова. Первый том. Издание Д.Е. Кожанчикова, Общественная польза, СПб, 1863, стр. 498.

Вернуться

175

Там же, стр. 502.

Вернуться

176

Там же, стр. 501.

Вернуться

177

Там же, стр. 504.

Вернуться

178

Русский архив издаваемый при Чертковской библиотеке Петром Бартеневым. Год девятый. Вторая книга осмнадцатого века. Выпуски 1-5. Типография В. Грачева и К°, 1871, стр. 1 – 012, 2 – 014.

Вернуться

179

Полное Собрание Русских Летописей. Том 4. Часть первая. Новгородская четвертая летопись. Выпуск 2. Ленинград, Акад. Наук СССР, 1925, стр. 407.

Вернуться

180

Полное Собрание Русских Летописей. Том первый. II Лаврентиевская и Троицкая летописи. СПб, Тип. Эдуарда Праца, 1846, стр. 36.

Вернуться

181

Ключевский В.О. Курс русской истории. Сочинение в девяти томах. Часть III. Москва, Мысль, 1988, стр. 61.

Вернуться

182

Забелин И.Е. Минин и Пожарский. Прямые и кривые. Смутное время. Тип. В.Ф. Рихтер, Москва, 1883, стр. 125.

Вернуться

183

Соловьев М.С. История России с древнейших времен. Книга вторая. Том VI-X. Второе издание. СПб, Общественная польза, 1896, стр. 1046.

Вернуться

184

Там же, стр. 1046.

Вернуться

185

Там же, стр. 1046-1047.

Вернуться

186

Там же, стр. 1047.

Вернуться

187

Полное Собрание Русских Летописей. Том четырнадцатый. Первая половина. Повесть о честном житии царя и великаго князя Феодора Ивановича всея Русии. Новый летописец. СПб, М.А. Александрова, 1910, стр. 130-131.

Вернуться

188

Там же, стр. 131.

Вернуться

189

Соловьев М.С. История России с древнейших времен. Книга вторая. Том VI-X. Второе издание. СПб, Общественная польза, 1896, стр. 1049.

Вернуться

190

Там же, стр. 1049.

Вернуться

191

Там же, стр. 1048-1049.

Вернуться

192

Там же, стр. 1050.

Вернуться

193

Полное Собрание Русских Летописей. Том четырнадцатый. Первая половина. Повесть о честном житии царя и великаго князя Феодора Ивановича всея Русии. Новый летописец. СПб, М.А. Александрова, 1910, стр. 131.

Вернуться

194

Соловьев М.С. История России с древнейших времен. Книга вторая. Том VI-X. Второе издание. СПб, Общественная польза, 1896, стр. 1051.

Вернуться

195

Полное Собрание Русских Летописей. Том четырнадцатый. Первая половина. Повесть о честном житии царя и великаго князя Феодора Ивановича всея Русии. Новый летописец. СПб, М.А. Александрова, 1910, стр. 131.

Вернуться

196

Забелин И.Е. Минин и Пожарский. Прямые и кривые. Смутное время. Тип. В.Ф. Рихтер, Москва, 1883, стр. 128-129.

Вернуться

197

Там же, стр. 126.

Вернуться

198

Письма русских государей и других особ царскаго семейства. Том первый. 1526-1658. Москва, Универ. тип., 1848, стр. 141-142.

Вернуться

199

Забелин И.Е. Домашний быт русских царей в XVI и XVII столетиях. Том II. Москва, Языки русской культуры, 2001, стр. 220.

Вернуться

200

Вестник Европы. Журнал истории-политики литературы. Третий год. Книга 8-ая. Август. 1868. Петербург. Записки о России XVII и XVIII века по донесениям голландских резидентов. С. 798.

Вернуться

201

Соловьев М.С. История России с древнейших времен. Книга вторая. Том VI-X. Второе издание. СПб, Общественная польза, 1896, стр. 1120.

Вернуться

202

Полное Собрание Русских Летописей. Том тридцать первый. Летописи последней четверти XVII в. Наука, Москва, 1968, стр. 130.

Вернуться

203

Скрынников Р.Г. Иван Грозный. Наука, Москва, 1983, стр. 50.

Вернуться

204

Платонов С.Ф. Полный курс лекции по русской истории. Аст, Астрель, Москва, 2006, стр. 124.

Вернуться

205

Акты Сийского монастыря. Выпуск первый. Грамоты патриарха Филарета (1619-1633 гг.) Арх. Епарх. Церк.-археолог. Ком., Архангельск, 1913, стр. 26.

Вернуться

206

Платонов С.Ф. Полный курс лекции по русской истории. Аст, Астрель, Москва, 2006, стр. 228.

Вернуться

207

Там же, стр. 228.

Вернуться

208

Соловьев М.С. История России с древнейших времен. Книга вторая. Том VI-X. Второе издание. СПб, Общественная польза, 1896, стр. 1323.

Вернуться

209

Татищев В.Н. История Российская. Часть четвертая. Том V-VI. Ладомир, Москва, 1995, стр. 255.

Вернуться

210

Котошихин Г.К. О России, в царствование Алексея Михайловича. Издание третье. Археограф. комис., СПб, 1884, стр. 30.

Вернуться

211

Ключевский В.О. Сочинение в 9-ти томах. Т. 3. Курс русской истории. Под ред. В.Л. Янина. Москва, Мысль, 1988, стр. 183.

Вернуться

212

Кутепов Н.И. Царская охота на Руси. Исторический очерк. XVIIй век. Том II. Второе издание. СПб, Эксп. Загот. Гос. Бум., 1898, стр. 111.

Вернуться

213

Котошихин Г.К. О России, в царствование Алексея Михайловича. Издание третье. Археограф. комис., СПб, 1884, стр. 4.

Вернуться

214

Там же, стр. 142.

Вернуться

215

Там же, стр. 51.

Вернуться

216

Адам Олеарий. Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно. Пер. А.М. Ловягина. А.С. Суворина, СПб, 1905, стр. 222.

Вернуться

217

Там же, стр. 223.

Вернуться

218

Котошихин Г.К. О России, в царствование Алексея Михайловича. Издание третье. Археограф. комис., СПб, 1884, стр. 42-43.

Вернуться

219

Устрялов Н.Г. Сказание современников о Дмитрии Самозванце. Часть V. Записки Маскевича. Тип. Имп. Росс. Акад., СПб, 1834, стр. 68.

Вернуться

220

Ключевский В.О. Курс русской истории. Сочинение в девяти томах. Часть III. Москва, Мысль, 1988, стр. 303.

Вернуться

221

Там же, стр. 1 – 304, 2 – 306.

Вернуться