Берта Рокавилли
Психоанализ по-русски

Тузики и Мурзики

Есть и такая суета на земле: праведников постигает то, чего заслуживают нечестивые, а нечестивых то, что заслужили бы дела праведников.

Екклесиаст, 8:14

Днем было солнце, и птички пели совсем по-весеннему, но когда работаешь в помещении без окон с девяти утра до девяти вечера, всё это, как говорится, мимо, а справедливо лишь утверждение, что зима – это мерзость. Ветер-мордотык забирался под куртку и пронизывал до костей. Жлоб-начальник одевал охранников в самую дешевую форму, из синтетики. Чтобы дойти от места работы до вожделенного бара, приходилось преодолевать трудности, но Лосев к трудностям привык. Как и подобает воину, он давно ничего не боялся. Кроме сватовства.

Когда-то в юности он прочел в умной книжке напутствие отца сыну: «Да убережет тебя Бог от дурных женщин, от хороших спасайся сам!» Вот он и спасался, как мог. Он не был уверен, что сможет устоять, если какая-нибудь красотка начнет к нему подкатывать, а потому основательно поработал над своим имиджем в сторону ухудшения: пуговиц на одежде недоставало, джинсы были драные не по моде, а по ветхости, а не слишком густые волосы собраны в крысиный хвостик. У Лосева не было ни квартиры, ни машины, ни целых носков, и он не желал всё это иметь, дабы не вводить в соблазн прекрасную половину человечества. Досуг он коротал с онлайн-играми и менять modus vivendi категорически не желал.

Однако сегодня, в ветреный февральский день, предки собрались отметить его тридцатипятилетие в надежде на кое-какие перемены. Он, конечно, понимал, как трудно матери смириться с тем, что ее талантливое чадо топчется в самом низу социальной лестницы, но был не в состоянии себя насиловать ради каких бы то ни было благ. Особенно напрягало то, что мать пообещала пригласить свою молодую сотрудницу (читай старую деву). Не прийти домой было единственным способом раз и навсегда прекратить всякие попытки накинуть на него лассо. Как раз в этот день он уже несколько лет отмечал в баре День святого Мэла – ирландский праздник убежденных холостяков. Более того, он считал символичным, что родился именно в этот день, и не намерен был его пропускть. Единомышленников набралось человек двадцать обоих полов, многих он знал по волонтерской работе, с помощью которой время от времени повышал свою самооценку.

Когда он просунул свой покрасневший от мороза нос в прокуренное помещение, все уже собрались.

– Улыбка в каждом пузырьке! – поднимая кружку пива, приветствовал его Спанч, приятель по собачьему приюту, гуру игры и просто собутыльник. Его блестящий череп заметно порозовел, а это означало, что кружка далеко не первая.

Лосев протиснулся к стойке и заказал чего-нибудь горячительного – по такой погоде вдохновляться пивом могут только оголтелые фанатики этого мочегонного напитка. Рядом немолодой длинноволосый чувак, бывший кумиром миллионов в 80-х, клеил даму бальзаковского возраста, Ольгу Климову. Это она, пережив омерзительный развод с разделом нехилого имущества, организовала в ближнем пригороде приют для животных. Шансов ее закадрить не было в принципе, но звездный дедушка об этом не знал и рассыпал перлы красноречия. Климова хихикала, но уворачивалась:

– Для меня высочайший экстаз – слушать ваше пение.

– И давно я тебя так удовлетворяю?

– Лет тридцать.

– Так неужели за все эти годы я не заслужил благодарности?

– Вам с фотомоделью плохо?

– Хорошо. Но любви много не бывает.

Седовласого звездуна здесь уже знали по приюту – он и деньги жертвовал, и сам приходил почесать зверушку за ухом. Лосев всегда задавался вопросом, что же такого совершил этот чувак, если он регулярно переводит на счет приюта кругленькую сумму, какой грех замаливает? Семь лет невезения за усыпление кота? Судя по разговору, внутри он был такой же, как и снаружи, то есть похабный. Сегодня ради праздника идол прошлых лет привел с собой длинноногую девицу на лабутенах. Модель почувствовала себя обманутой: захудалый бар, плохо одетые люди, дешевая выпивка – это не то, ради чего она покинула родное Запорожье. Собрались одни нищеброды и какие-то странные бабы, очевидно, тоже бедные, с натуральными ногтями, губами и ресницами – всё это было ей глубоко неинтересно. Придравшись к какой-то мелочи, она со своим папиком поссорилась и усвистела, хлопнув замызганной дверью, что и дало старому волосатику возможность подкатить к Климовой. Конечно, звездуна ждал обломинго – Климова считала плотские радости делом богопротивным:

– Не должно получать удовольствие, пока кто-то где-то страдает, – говорила она.

Тем временем за соседним столиком велась другая, но не менее интересная дискуссия.

…

– Мужики уже отказались от секса… из-за онлайн-игр с танками, – развивала подброшенную мысль Полина, молодая, фантастически красивая девушка, пришедшая на вечеринку холостяков с намерениями, которые в принципе не могли оправдаться, и направившая свой локатор к группе парней, обсуждающих вчерашний виртуальный бой.

– Может быть, это просто влияние негативных экологических факторов? Ну, там всякие проблемы с эрекцией, – снижала пафос третья собеседница, постарше – Валентина Георгиевна. Лосев посчитал нужным вмешаться:

– Приличные девушки не отождествляют человека с его гениталиями.

Высказывание оказалось, на женский взгляд, не слишком аккуратным, Валентина Георгиевна и ее подруги набросились на него втроем и забили аргументами чуть ли не до смерти. Лосев попросил еще сто грамм и сделал вид, что переключился на разговор о танках, краем уха продолжая слушать щебетанье прекрасной половины человечества.

Полина рассказывала о своих любовных неудачах всякому, кто готов был слушать, как, например, глубоко разочарованные тетки из собачьего приюта. Отчасти это происходило из-за ее молодости – для любого в двадцать лет любовь – это самое сильное переживание (конечно, за исключением тех людей, что были похищаемы инопланетянами). Утомившись подробностями, Валентина Георгиевна пресекла потоки Полиного красноречия кратким резюме:

– Да забей ты! Все мужики козлы.

– Но есть же хорошие!.. – воскликнула Полина, и совершенно непонятно было, откуда она черпала свой энтузиазм, если ни разу в своей короткой жизни хороших не встречала – исключительно козлов.

– Ну, что ж, – разводила руками Валентина. – Самообман – тоже мировоззрение.

– Тебе лучше поработать над самолюбием, а не читать всякую чепуху, вроде «Как свести его с ума», – поучала юную, но уже неоднократно обманутую красавицу Ольга. – Любовь остынет, самолюбие – никогда.

Ушел Лосев около полуночи, в душе усмехаясь лишь тому, что и старый селадон в молодежном прикиде, и другие участники пьянки – каждый со своей душевной травмой – тоже разошлись поодиночке.

Дома, конечно, никто не спал. Хотя оскорбленная невеста давно ушла, праздничный стол еще манил деликатесами. Лосев присел пожрать – чипсами из бара сыт не будешь.

– О! Говорун с яйцами!

Артур Аванесович, женившийся на матери Лосева двадцать два года назад и до сих пор испытывающий стресс, когда надо было проявлять «отцовскую власть», напрягся и уже готов был ответить на оскорбление, но Лосев имел в виду всего лишь салатик. Вот тут-то и началось. И мать, и отчим посчитали своим долгом проработать его за асоциальный образ жизни, как на партсобрании, ставя ему в пример успешных знакомых, которые:

– Нашли работу и процветают!

– Рабство не есть форма процветания, мама, – спокойно парировал блудный сын, сидя за столом в форменной куртке и уплетая ложкой свой любимый салат. – Моей зарплаты хватает на мой необходимый минимум, а больше мне не надо. Если же вас беспокоит, что я работаю два через два, и обилие моего досуга не дает вам покоя, то это зависть. Нехорошо завидовать, – это было обращено к отчиму. – «Враги человеку домашние его», – процитировал он себе под нос любимую строчку из Евангелия, но предки услышали, и скандал закрутился с новой силой: грех Лосева был в отсутствии стабильности.

– Ну, разумеется! У меня же сплошной секс, наркотики и рок-н-ролл! – пробурчал нерадивый сын, который от всего перечисленного держался на безопасном расстоянии. – Что мне даст стабильная работа, кроме геморроя?

– Что дает стабильная работа?!. Ты серьезно этого не понимаешь? Возможность жить по-человечески она дает! Твой одноклассник, Тришкин – менеджер. У него жена домохозяйка и двое детей, он счастлив…

– А другой бы на чердаке повесился…

– Путешествия!.. – вставила мать.

– Путешествия для тех, кому жизнь в тягость. У них нет другой цели, кроме как переместиться из пункта А в пункт Б. Я предпочитаю дауншифтинг.

– Даун что? Ты где таких слов набрался?

– Дауншифтинг – сознательное понижение социального статуса ради каких-то иных, зачастую нематериальных благ.

– Да куда же еще ниже, ты же даже школу не смог нормально закончить, мы с матерью твой аттестат за доллары выкупали у директора!

– И сколько вы заплатили? Если хотите, я верну вам деньги.

Лосев скрылся в своей девятиметровой комнатушке.

Никто добровольно не станет обрекать себя на нищету. Если человек погружен в себя до такой степени, что перестал заботиться о собственном благополучии, значит, у него есть на то причины. Он не мог объяснить родителям (им и так страшно жить!), что избегает крысячьей офисной жизни и людей, взращенных этой жизнью и потерявших всякое представление о порядочности, потому что может там нечаянно кого-нибудь убить. После армии его устроили в офис по знакомству – высшее образование оказалось не так уж и необходимо, в конторе есть масса ручной работы, не требующей диплома. Однако этот пресловутый корпоративный дух, соперничество, расталкивание локтями конкурентов, прогибы под начальство, умение молчать, когда хочется высказаться – обычные офисные трудности оказались для молодого ветерана непреодолимыми. Стал искать что-то другое, чтобы с людьми контактировать по минимуму, но это неизбежно означало снижение зарплаты. Отчим с досады даже давал ему читать книгу «Как преуспеть в жизни», в надежде, что «лоботряс» одумается – не одумался, уволился и не объяснил, почему.

«Я мог бы жить в бочке, как Диоген, или стал бы монахом, если б, конечно, не так остро воспринимал попытки мною руководить. У преуспевающего человека и философа общее только одно – физиология, всё остальное разное. Я точно не принадлежу к той части человечества, которая стремится преуспеть, но мои объяснения только еще больше запутают ситуацию, лучше уж пусть считают меня лоботрясом, – рассуждал он сам с собой наедине. – О, Господи, помоги мне, грешному и унылому!.. Позову его в выходной на рыбалку, может, оттает».

Однако подготовка к зимней рыбалке означала глубокое погружение в дебри антресолей, а там Лосев нашел коробку из-под шоколадных конфет с письмами невесты.

Да, у Лосева уже была невеста, и когда он служил, они вели регулярную переписку. Открывать эту коробку оказалось так же страшно, как эксгумировать тело хотя и родного, но всё-таки мертвого, давно разложившегося человека. Про рыбалку он, конечно, тут же забыл.

***

Мать вышла замуж за мелкого во всех смыслах коммерсанта, Артура Аванесовича, когда Лосеву уже было 13 лет. И хотя волосы на его груди еще не росли, все-таки это был уже скорее мужик, чем ребенок, и привыкать жить по-новому, как нравится «папе», было невыносимо. Маленький мужик так же хочет быть главным, как и большой. Если у тебя уже есть мнение и ты не собирался его менять, то зачем затевать разговор по душам? Зачем спрашивать мое мнение? Чтобы его растоптать? Какая тебе, гаду, разница, что за музыку я слушаю, пока ты на работе? Свои вкусы насаждаются лишь ради того, чтобы продемонстрировать, кто в доме хозяин – так самцы метят территорию. Это трудно даже с родными родителями, а уж с приемными шансы на взаимопонимание равны нулю.

На летние каникулы при переходе в восьмой класс он, как обычно, поехал к бабушке. Годовая разлука, безусловно омраченная постоянным присутствием отчима, не могла не сказаться на нервно-психическом состоянии. А потому вся деревенская улица видела, как здоровый детина, весь с головы до ног в моднявой фирме, плакал, уткнувшись в бабушку, а бабушка рыдала вместе с ним. После, на кухне, мать выговаривала: «Все подумают, что мы тебя обижаем!» Ремнем, конечно, не лупили, но и сказать, что особенно любили, тоже было нельзя. Во всяком случае, явных знаков любви он не наблюдал – то бабушкино объятие открыло ему главное, чего с некоторых пор недоставало в их семье. Через пару лет он завел девушку, чтобы обниматься, но это было совсем не то. Бабушки не хватало.

Отчим не был абсолютной беспримесной сволочью. Как и всякий нормальный мужик, он мечтал о сыне и поначалу пытался приобщить пацана к рыбалке, механике и радиоделу. Даже пару раз возил на специализированный рынок и знакомил со страшными волосатыми радиолюбителями. Но Лосеву было скучно, хотя он легко осваивал всё, чему его учили.

Нанокоммерсант смотрел футбол, ибо мужику надлежит быть болельщиком, и засыпал на середине первого тайма, чем несказанно смешил подопечного. Но, к сожалению, смешно было не всегда. Присутствие в доме взрослого самца, метящего территорию, не способствовало концентрации внимания, и, хотя Лосев был читающим мальчиком, умеющим грамотно составлять предложения с деепричастными оборотами, учеба вскоре пришла в упадок. Он не расстраивался, так как видел, что люди, хорошо учившиеся в школе, живут ничуть не лучше тех, кто учился плохо. Лосев совсем расслабился и восемнадцати лет от роду оказался в воинской части под Нижним Новгородом.

Есть люди, не хвастающие своим дембельским альбомом, – Лосев из таких. В учебной части его невзлюбили за неспешность выполнения команд. Вообще, пытаться составить боеспособное войско из парней, которые любят созерцать тучки небесные – просчет командования. Конфликт углубился настолько, что его месяц продержали в лазарете на принудительном лечении, однако шустрее маршировать он не стал, да еще и огрызался. И, как и всякого Лермонтова, его отправили на Кавказ. Там, в обществе таких же неугодных, ему пришлось выживать – выживать в буквальном смысле слова. Каждый день, прожитый там, приносил опыт, приобрести который в мирной жизни невозможно ни за год, ни за сорок лет.

Самым удивительным Лосеву показалось то, что тамошние народы, вроде бы родственные и исповедующие одну веру, между собой живут не слишком мирно. Однако он знал, что и Россия веками враждует с Польшей, и сербам доводилось воевать с болгарами. Просто удивительно, как представители одного этноса могут причислять себя к разным нациям только потому, что у них жопа по-разному называется.

К окончанию службы он настолько переменился, что его перестали умилять письма невесты.

– Дети как губка, всё впитывают, и когда мы поженимся, то я буду домохозяйкой, чтобы наши дети всегда были под присмотром, видели любовь и заботу, не слонялись по двору в дурной компании, ведь только так можно вырастить хороших людей, – всё это он слушал, когда они вместе гуляли по парку. Она говорила, как зубрилка, словно отвечала урок, но в словах ее не было видно собственных мыслей. Заемная мудрость. В числе прочего проскользнула даже фраза о стакане воды в старости. Он зевал, слушая ее, но молодые гормоны мешали мыслить рационально, и главным оставалось то, что это «моя девушка». Теперь же, когда ее феромоны до него не долетали, расстояние позволило увидеть ситуацию в истинном свете. Девочка настолько шаблонно мыслила, что он перестал понимать, где же она сама, какая она настоящая, если снять с нее шелуху затверженных обывательских истин. По совету товарища спросил ее мнение о каком-то фильме и получил аккуратно переписанную рецензию из журнала «Афиша». Он понял, что если они поженятся, то главными в их браке будут не объятия, а размер зарплаты, марка машины и количество звездочек на отеле, где они непременно должны будут отдыхать летом, чтобы быть не хуже других. Для нее брак – это возможность взять парня на поводок и руководить им, ибо, как ей внушила мама, женщина в семье (да что там в семье – в мире!) главная, а муж для того и нужен, чтобы обеспечивать безбедное существование жене и детям, опекать, а также сочувствовать, если у жены болит голова. Сама она никому не сочувствовала, даже бездомным животным, а жила по принципу: «я маленькая и хрупкая, и всё сочувствие мира должно быть обращено на меня». В глубине души Лосев стал надеяться, что она не дождется его из армии. В конце концов именно это и случилось с формулировкой: «Мы с тобой не совпадаем на ментальном уровне».

После армии отчим надеялся, что навыки радиодела, привитые пасынку в юности, дадут ему хлеб насущный, но из этого ничего не вышло. Он вернулся из армии лишенным энтузиазма – начисто. Да, можно починить всю неработающую технику, но мир всё равно не станет лучше. Полтора года Лосев ничего не делал. Свой обильный досуг он коротал в христианских организациях, изучал Писание. Даже на улице он никогда не отгонял от себя людей, предлагавших поговорить о Боге. Всегда внимательно выслушивал, брал буклетики и с удовольствием приходил на их собрания. Промывки мозгов он не боялся, так как во время проповеди мысленно напевал песню Высоцкого:

Говорил, ломая руки,

Краснобай и баламут

Про бессилие науки

Перед тайною Бермуд.

Все мозги разбил на части,

Все извилины заплёл,

И канатчиковы власти

Колют нам второй укол.

но зато после проповеди с удовольствием откликался на призыв «Обнимемся!» Главное – это затесаться между девчонок, а не каких-нибудь прыщавых парней. Иногда эти молодежные евангельские организации, финансируемые из-за рубежа, устраивали слеты в бывших пионерских лагерях, с кормежкой и киношкой. От такой халявы тоже было грех отказываться: доставляли до места на автобусе, выдавали футболки и бейсболки, кормили заморской гуманитарной помощью, поили кока-колой, пели псалмы и играли в корпоративные игры. Даже если бы там вербовали шпионов (а вероятнее всего, так оно и было), он бы не заметил, так как по-прежнему напевал что-то из Высоцкого и сливался в экстазе с братством при слове «Обнимемся!»

Развяжите полотенце,

Иноверы, изуверцы,

Нам бермуторно на сердце

И бермутно на душе.

Сорок душ посменно воют,

Раскалились добела,

Во как сильно беспокоят

Треугольные дела.

Предки, поначалу одобрившие его желание немного отдохнуть и осмотреться, начали роптать. Особенно отчим, человек, к которому жизнь не просто была милостива – она обошла его стороной. Он родился в мирное время в благополучной семье, учился в хорошем институте на дневном отделении, а после защиты диплома получил хорошее распределение. На закате застоя, следуя моде, окрестился, отрастил бороду и даже водил дружбу с батюшкой. Он покупал шмотки у фарцовщиков, читал антисоветскую литературу и год за годом вырабатывал привычку к недовольству, свойственную всем советским диссидентам. Даже 90-е не слишком тряхнули его – к тому времени он уже стал предпринимателем, таким малым, что на него никогда не пытались наехать и что-то отжать. Отчим всегда с придыханием говорил об импортной технике, шмотках, машинах. Материальные блага были для него всем, ничуть не мешая православным взглядам – во всяком случае сам он не видел здесь противоречия. Может быть, эра дефицита, в которую сформировалась его личность, так повлияла, кто знает. Но человек низменный не верит в существование возвышенных натур – это факт. Его удивляло, что молодой парень, недавно вернувшийся из армии, которому должно хотеться всего и сразу, ничего не хочет – просто сидит на диване, смотрит телевизор, пьет пиво и, похоже, получает от этого удовольствие. Он не учел одной маленькой детали: не из армии, а с войны, где отношение к простым радостям меняется кардинально.

Лосев много читал – благо в доме была собрана обширная библиотека, а Хемингуэя отчим называл кумиром своего поколения, – и узнавал себя в одном персонаже, который так же вернулся с войны и хотел только сидеть на крылечке и любоваться проходящими девушками. Ничего больше – только любоваться. Стиль Хемингуэя Лосеву не нравился: автор будто бы никак не может нарадоваться своей грамотности и потому подробно описывает последовательность повседневных действий. Но то, как родители главного героя пилили его за недостаточную целеустремленность, было очень жизненно.

Однажды «папа» позволил себе подковырнуть дембеля:

– Зачем ты с баптистами якшаешься? Уж если тебе нужна религия, сходи к нашему батюшке, знакомому. К чему эти извращения?.. Да и спортзал тебе не помешает. Похож на доходягу… Что же ты, пока служил, мышечную массу не нарастил?..

Лосев не стал рассказывать, как его отряд, испытывающий, мягко говоря, трудности с продовольственным снабжением, жарил на костре и жадно, с аппетитом, ел нехаляльное животное. Несмотря на свою видимую тщедушность, он приподнял папашу на несколько сантиметров над паркетом, попросил заткнуться и добавил слово, не оставляющее никаких сомнений в серьезности предупреждения. Именно после этого эпизода отчим поговорил со своими знакомыми, и те пристроили парня в компанию, офис которой занимал три этажа и в которой была масса оргтехники, требующей умелых неторопливых рук.

Он по-прежнему оставался человеком книжным и читал больше, чем общался с коллегами. Неизбежно настал момент, когда найти почитать что-то новенькое стало проблемой (ребята, посоветуйте!), но опускаться до детективов в мягких обложках не хотелось. Что же касается любовного чтива, то, по мнению Лосева, человек не должен брать его в руки ни при каких обстоятельствах. Если хочется сладкого – купи торт и съешь его столовой ложкой – это будет менее вредно, чем любовный роман. А коллеги это читали!

Человеку трудно найти сочувствие в ком-либо, даже в близких людях. Обычно ему говорят: «Не гневи Бога, всё у тебя пучком! Жив, здоров, сыт, есть где жить и т.д.» В результате человек остается один на один со своей проблемой. И пусть это не такая проблема, как голод или война, но все-таки проблема, боль души. И лишь литература позволяет осознать, что ты не одинок на этом свете, что кто-то, пусть даже не твой современник, чувствовал то же, что и ты, и смог это пережить. Добровольно лишать себя удовольствия от хорошей книги – такого Лосев не мог ни понять, ни тем более простить. А коллега, который сказал, что книг не читает, потому что у него и так жизнь интересная, надолго поверг Лосева в глубокий шок.

Проблемы коммуникативного характера при такой разнице во взглядах начались практически сразу, но поскольку Лосев был человеком закаленным, он поначалу посчитал своим долгом хотя бы попытаться преодолеть трудности. Узнав, что он воевал, сослуживцы задавали вопросы о войне, но не были готовы выслушать ответ – всегда находилось что-то более важное: звонил телефон, булькала эсэмэска, беседа сворачивалась. Поэтому Лосев перестал вступать в беседы.

Большинство коллег гордились и умилялись своей инфантильностью и требовали от окружающих, чтобы те тоже умилялись: «Мне уже за тридцать, а у меня детство в жопе играет». Три этажа инфантильных, озабоченных покупкой гироскутера или нового айфона людей! Поскольку Лосев вышел из этого состояния, едва ему исполнилось восемнадцать лет, друзей у него почти не осталось, а приобрести новых конкретно в этом месте было невозможно. Им неинтересно о смысле жизни и природе творчества! А о Дэйнерис Бурерожденной из «Игры престолов» интересно! «Я бы тоже хотел оставаться таким, чтобы детство играло в толстом кишечнике, но меня давно вывели из этого состояния, фактически против воли». Как пошутил какой-то остряк в Сети, старость неизбежна, взросление выборочно. Собственно, его дальнейшее участие в волонтерском движении было обусловлено поиском людей, не таких, как в компании – пожары не тушат те, чьи взгляды на жизнь держатся на подростковом уровне, а интересы не идут дальше «Игры престолов».

Полюбить свою работу он не смог, но исправно на нее ходил и свои обязанности по мере сил выполнял. Четыре года. На пятый он узнал, что можно недорого купить больничный, и воспользовался этой возможностью. Понравилось. Стал практиковать. Однако коллеги не дремали.

Однажды заглянул через плечо в монитор одного инфантильного соплежуя из менеджеров и с удивлением обнаружил, что они обсуждают по ICQ его, Лосева, здоровье, умственные способности и общий вид. Сплетничающие мужики! Оба – более удачливые, чем он, получившие высшее образование, нормальные должности, женское внимание… Пофилонить они и сами любили, а потому сдавать техника не стали – предпочли иметь его своим «другом». Но противно было не только это. Противна была вся атмосфера заведения. Девушка, сладко улыбаясь, под видом комплимента старалась уязвить подругу, парни при всяком удобном случае стремились самоутвердиться за счет других парней и даже хуже того – за счет девушек. Всегда надо было быть начеку, потому как чуть откроешься и получишь под дых: подставят, высмеют, переложат на тебя свою вину, втопчут в грязь. Там надо было постоянно что-то кому-то доказывать, кого-то чмырить, пока не начали чмырить тебя, и ни в коем случае не расслабляться, покусывать ближнего и расталкивать локтями тех, кто претендует на твое место под солнцем. Причем подначивания всегда были с легким хохотком. Так школьники, застигнутые учителем за избиением товарища, оправдываются: мы же в шутку! Война всех со всеми продолжалась, а Лосев уже навоевался. И в довершение всего, словно вишенка на торте – начальник, от которого лучше было бы держаться подальше: недостаточно одаренный, чтобы понимать этику с философией, но достаточно понятливый, чтобы осознать свое ничтожество, и по этой причине возненавидевший всех окружающих. Он отличался особой свирепостью, возможно, еще и потому, что путал свирепость и авторитет.

– Из говна, что в нем содержится, можно было бы еще одного мерзавца слепить. Я уже сталкивался с такими в армии, – делился он позже с Серегой, – но там это вроде как бы считается нормой. А в мирной жизни такое выносить нельзя, если не хочешь утратить свое человеческое достоинство. Я со своими десятью классами знал больше него, понимал глубже, видел дальше, но почему-то всякая гнида почитает своим долгом покуражиться над подчиненным! Потому что нельзя быть умнее начальника. Грех большой. А я не могу допустить, чтобы человек, говорящий «координальные изменения», указывал мне, что и как делать.

– Если какая-то тварь нагадила тебе в душу, прости её, – это она от страха! – утешил его Спанч, но это было уже много позже, после увольнения, а в тот момент утешить было некому, в офисе Лосев был на вражеской территории, а это очень некомфортно.

Тем не менее, всё чаще заглядывая в чужие мониторы, он понимал, что его коллеги страдают практически так же, как он сам. Начальник достал всех. Более того, Лосев узнал, что этот долбоклюй держит бухгалтершу на коротком поводке за махинации, которые она провернула по его приказу. Молодая девушка, красивая, приезжая. Проходя мимо курилки, подслушал, как она плакалась подруге: «Хоть бы его кто грохнул», и к собственному удивлению – посочувствовал.

Недалеко от офиса обитали собаки, и однажды, не спеша бредя к метро, Лосев увидел, как босс на полном ходу переехал своим блестящим гробом беспечного, готового со всеми дружить щенка-подростка. Не тормознул, не оглянулся. «А что, я бы, наверное, смог», – подумал Лосев. И рука не дрогнет, и оружие привез (тогда все везли, чем он хуже!), и следов он умел не оставлять.

Медлить он не стал. Тем же вечером вытащил с антресолей ствол, смазал, проверил и примерно прикинул, когда и где всё произойдет – после работы, на месте гибели щенка. И всё бы непременно произошло, если бы не случайность. В назначенном для правосудия месте Лосев увидел, как мелкие ублюдки мучают хромую собаку – опять из той же стаи. Ублюдков шуганул, самого борзого отмудохал, колченогую собаку забрал к себе, а наутро пошел в церковь и поставил свечку за то, что Бог уберег от душегубства. С работы он уволился в тот же день, никому ничего не объясняя.

Дома, конечно, стоял и стон, и плач, и скрежет зубовный. Во-первых, конечно, из-за дворняги, которая в хрущевской двушке смотрелась средненьким теленком. А во-вторых, знакомые уже позвонили отчиму и рассказали ему, что его лентяй просрал такую хорошую работу и хрен теперь куда устроится. «Хорошо еще, что пистолет не заметили», – думал Лосев, пряча невостребованное оружие обратно на антресоль.

– Да, да, – лениво отбрехивался новоявленный безработный, – мне тяжело каждый день ходить на работу и торчать там по восемь часов! Это ввергает меня в депрессию. Кстати, ученые выяснили, что у лентяев более активная структура мозга, т.к. им нужно много думать, как избежать работы. Так что выкусите, трудоголики! Я зарегистрируюсь на бирже и буду получать пособие, так что не беспокойтесь! «У меня не было большого вкуса к ответственности, и вовсе отсутствовал вкус к какому бы то ни было труду», – цитировал он классика, повергая предков в бессильную ярость.

– А Тузика твоего мы с матерью кормить будем?! Это же не хомячок, ему мясо нужно!

Тузика жалко было отправлять обратно на улицу. Он смотрел на Лосева умными преданными глазами и готов был идти в любую разведку, к тому же любил обниматься. Но нашелся один вариант.

Как-то во время лесных пожаров Лосев вместе с другими добровольцами копал рвы в Орехово-Зуевском районе и познакомился с хозяйкой приюта для брошенных животных. Она дала ему свою визитку, а он не стал ей звонить, так как подумал, что это «сватовство». В ту пору он еще не знал теорию Ольги Климовой о недопустимости флирта в этом несовершенном мире. Теперь же настал момент позвонить. Так они с Тузиком оба обрели – один – дом, другой – дело жизни.

***

Засунув письма невесты обратно в самый темный угол, Лосев нечаянно нащупал ствол. Семь лет он не вспоминал о том случае, когда готов был шмальнуть в своего начальника. «Так, рыбалка, срочно на рыбалку! – направил он себя на позитив. – Не отвлекаться!»

Время, проведенное на рыбалке, в счет жизни не идет. Правда, солнышко, которое ярко светило, когда Лосев был на работе, в выходные стыдливо пряталось за тучами, а колючий ветер лишь усилился. Чтобы не оставаться с отчимом наедине и не подвергаться излишнему и даже вредному в его возрасте воспитанию, Лосев для компании позвал Серегу Панченко. В детстве его звали Панч, но позже, когда детство было уже позади, набрал популярность мультик «Спанч Боб Квадратные Штаны», а поскольку подписывался Серёга «С. Панч», то и кликуха приросла, как родная. Отношение к нему в семье было двояким. Говоря языком матери, он был законченным алконавтом, но отчим испытывал к нему сложное чувство почтения и недоумения. Вундеркинд, закончивший школу в 13 лет, параллельно семь лет мучивший венских классиков, чемпион по шахматам, выпускник исторического факультета МГУ, в 18 лет он уже писал диссертацию, а потом девять лет был вынужден вертеться ужом, чтобы не попасть в армию. Работать официально означало быть на виду у системы, и он научился жить в тени, у подружек, работать ровно столько, чтобы жить, получать деньги в конверте и радоваться каждому дню. Когда призывной возраст вышел, он уже так привык, что не захотел что-либо менять. Он прочел у Алана Силлитоу: «Если к власти придет правительство, которое станет угрожать мне работой, я эмигрирую», и сделал это своим жизненным кредо.

Собственно, именно его образ жизни вдохновил Лосева и на дауншифтинг, и на волонтерство, и на многое другое, благодаря чему жизнь казалась терпимой. В его глазах Серега был несказанно крут. Сам Лосев никогда не смог бы так ответить своему диссидентствующему предку:

– И ваши друзья думают, что если Владимир Красно Солнышко уйдет, чиновники перестанут воровать, бензин подешевеет, а жаба в регистратуре станет вежливой? – а Спанч мог. Он вообще мог заткнуть любого. Слушая его, люди проникались уважением к образованию, даже если прежде презирали очкастых интеллигентов.

– Привет, Лось! – друг схватил его пятерню своей хрупкой лапкой программиста. – Как жизнь, как сам?

– По десятибалльной шкале на троечку.

– Это еще что за шкала? – заинтересовался отчим, пристраиваясь на своем ящичке и разматывая леску.

– Эта шкала помогает понять свое место в жизни. Жив – это один балл. Жив, сыт и имеешь крышу над головой – это два. Всё вышеперечисленное и работа – это три. Плюс здоровье – четыре. Плюс отношения с противоположным полом – пять. Семья, дети – уже шесть. Если помимо всех этих благ у тебя есть еще и любимое хобби – это семь баллов, редко кто имеет больше.

– Что ж там еще такое, чтобы больше-то было? – начал просчитывать Серега, загибая свои красивые, безупречно отполированные музыкальные пальцы. Лосев шутил, что рано или поздно из-за этих пальцев бабы возьмут Спанча в оборот, но тот отбрехивался и продолжал регулярно делать маникюр. – Деньги?

– Свобода делать, что хочется, и не делать того, чего не хочется, что, как ты правильно заметил, дают только деньги, – это восемь. Любовь – девять.

– Ты уже называл отношения с противоположным полом! – поправил Аванесович и пустил по кругу фляжку с коньячком.

– Это разные вещи. Поход к проститутке – это тоже отношения с противоположным полом. И вынужденное сожительство по инерции – тоже отношения. В моей шкале всё учтено! И десять баллов – это способность, возможность и, главное, вдохновение сделать что-то значимое – в творчестве, в науке или для потомков в целом.

– Было – хобби! – снова хотел уличить его батя.

– И это тоже разные вещи. Коллекционирование, например, хобби, но никак не творчество и уж конечно – не значимое.

– Этой фигней нас 70 лет потчевали! – разочарованно подвел итог Аванесыч.

– В смысле?

– В том смысле, что для потомков мы коммунизм строили, – и представители разных поколений в который раз заспорили о политике. Спанч лениво глотнул из фляжки и совершенно спокойно, без нажима спросил:

– Артур Аванесович, почему вы не допускаете мысли, что люди, верившие, что строят коммунизм, действительно были счастливы?

– Потому что это исключает восьмой пункт – не делать того, что не хочется!

– Но ведь тогда не все были такими, как вы. Ваше сознание отравлено диссидентской литературой. Кому-то ведь по-настоящему хотелось строить Магнитку, поднимать Целину, прокладывать БАМ. Я бы, например, не задумываясь, поменял свое гнилое время на ваше – меня не спросили, когда Союз распускали.

Серега пустился в пространные рассуждения о том, насколько социалистический строй лучше олигархического, а также о том, насколько 1991 год оказался для судьбы Отечества хуже 1937-го. Лось молча взял у него фляжку и сделал глоток.

«Вот ведь падла! – думал он, глядя на отчима. – На той неделе на кухне о том же спорили, и меня признали круглым идиотом, а когда то же самое говорит наш любимый вундеркинд, то ему в рот смотрят!»

– Вы сами подумайте: от сталинских чисток страна не развалилась. Наоборот, устранение кровожадных чекистов, злоупотреблявших своей властью, отчасти утешило репрессированных, но главное – позволило выдвинуться людям новой формации, уже насквозь советским. Конечно, были невинные жертвы. Но к 60-м годам, когда расцвело т.н. «диссидентство», всё устоялось, и почти всё, о чем мечтали в 1917 году, было достигнуто – относительное благополучие и равные возможности для всех. И желание свергнуть «кровавый режим» ценой развала страны ничем не оправдано. Развал обесценил все те жертвы, которые народ принес в годы становления советского строя – они были принесены во имя абсолютных ценностей, таких, как социальная справедливость. И всё псу под хвост, всё, чтобы ворам было удобнее расхищать народное добро… – Серега мог бы продолжать сутками, если бы не мороз. Лосев, чтобы оратор заткнулся, подсунул ему батину фляжку:

– Я вообще не о том говорил! Цель может быть любая! Какое-нибудь зло искоренить…

– Почему же ты тогда избрал такой отстойный образ жизни?! – сел на своего конька отчим. – У человека с должностью больше возможностей искоренять зло!

– Большой пост я не смог бы занять – пробивные способности не те. А маленький пост мне неинтересен, так как в этом случае мне пришлось бы не бороться со злом, а потакать ему, чтобы не лишиться этого самого места. Всё прогнило, всё коррумпировано, совести в людях не осталось. Согласен с Серегой – 1937 год – не самое страшное зло.

Последние несколько дней СМИ гудели о девочках-живодерках, и Лосев не мог полностью загородиться от этой информации – она все равно просачивалась. Эта тема обсуждалась и волонтерами в приюте, и сменщик в торговом центре, отдавая ему рацию, тоже жаждал обсудить новость. Даже на Дне святого Мэла ребята не удержались и коснулись этой темы:

– Некоторые думают, что в модных шмотках и на дорогой машине – уже не быдло. Это не так. Быдло – это мужчины, бьющие женщин, женщины, бьющие детей, и дети, бьющие животных.

И снова прозвучало то самое: «Хоть бы грохнул кто!» Теперь же, на толстом льду канала, об этот заговорил Серега:

– Может быть, они готовили себя в профессиональные гестаповцы, а за неимением подходящей жертвы на кошках тренировались?

– Я долго работу искал, но ни разу не встречал объявления о найме гестаповца, – неохотно, явно желая свернуть тему, ответил Лосев.

– Конечно, это следствие кособокого воспитания. Считается, чтобы научить детей любить животных, надо сводить их пару раз в зоопарк. Посмотреть на зверушек за решеткой, которые томятся там ни за что. Зоопарк – тюрьма, где можно за небольшую плату увидеть приговоренных к пожизненному заключению без права на апелляцию, контактный зоопарк дает возможность еще и пощупать зэков. Зоопарк – это неэтично. Показывая его детям как норму, мы калечим детей. У философа Розанова есть статьи о милости к животным. Не об уссурийских тиграх и дельфинах, а о дворняжках, кошках и собаках. Он пишет, что глядя на радость собаки, логичнее было бы предположить, что она чувствительнее человека. Ведь если радость она чувствует острее, то, стало быть, и боль – тоже острее. У нас же почему-то принято думать, что пнуть Тузика – невеликий грех. Я вовсе не утверждаю, что хабаровские живодерки – следствие такого отношения, очевидно, что это патология, но все-таки прививать некоторые понятия надо в школе, даже в детском саду.

Артур Аванесович решил воспользоваться случаем, чтобы выяснить у столь мудрого чувака, что заставляет взрослых разумных людей, пренебрегая жизненными благами, возиться с дворняжками:

– Церковь утверждает, что любовь к животным не зачтется, если вы не любите людей, не сострадаете ближним. У зверей даже и души нет.

– А если у меня с человечеством с самого начала не заладилось?! – возмутился Лосев. – И отрицать у животных наличие души – обыкновенная человеческая гордыня. С чего вообще такие выводы? Кто-то душу видел, щупал? Чем, по-вашему собака радуется? Чем любит хозяина? За жратву? Чушь! Масса случаев, когда кормит зверя один человек – жена, например, а лучшим другом для него является совсем другой – муж или ребенок. И, кстати, уродливое животное – исключение. Среди людей же уродство встречается едва ли не чаще, чем норма. Не от ума ли? Или это и есть показатель какой-то особой человеческой души?

Серега же, соглашаясь со всем, что задекларировал Лосев, процитировал классика:

– «Человек, любящий животных, – поэт», – а затем привлек и других ребятишек с громким именем: – Помните, как Эдгар По отомстил персонажу, который по пьяни бросил кота в камин? На мой взгляд, это один из самых страшных рассказов, и в то же время самый поэтичный. А Есенин?! Ведь это именно он первым употребил выражение «братья наши меньшие», и любовь к ним он упоминает в перечне необходимых условий для счастья.

– Ах, Серёга! – умилился отчим. – Какой ты молодец! Всё-таки образование – это сила. Ты, наверное, и английский знаешь? – Спанч кивнул. – Хорошо бы и тебе, сынок, подучить язык. Еще ведь не поздно. Ты мог бы тогда получить хорошую работу.

Лосев закатил глаза. Конечно, с одной стороны, он был рад, что тема живодерок закрыта, но, с другой – разговоры о том, как полезно учить английский были в их семье самым популярным способом пыток.

– Все мои знания и умения, потребовавшие значительных усилий, оказались ненужными в жизни. Я уверен, выучи я английский язык, международным языком стал бы китайский. Мне 35 лет. И я не намерен тратить драгоценное время на приобретение навыков, без которых я прекрасно прожил половину жизни, а следовательно, могу прожить и оставшуюся.

– Лось по-своему прав, Артур Аванесович. По-настоящему счастлив лишь тот, чьё время принадлежит только ему, – слегка надменно, хотя и встав на сторону друга, блеснул вундеркинд какой-то очередной цитатой.

Лосев слушал их трёп и в общих чертах понимал, за что Каин убил Авеля. Очевидно, отчим завидует родителям этого парня, он сам хотел бы быть этим родителем, чтобы наслаждаться мудрой беседой и гордиться: вот, мол, какой у меня наследник. Хотелось канючить, как Карлсон: «Малыш, я же лучше собаки!» Под коньячок Лосев рассказал о том, как его занесло работать в торговом центре.

Охранником он стал не сразу. Поначалу, расплевавшись с офисной жизнью, он возле метро раздавал листовки с рекламой солярия. Очень скоро эту работу отбил у него белозубый негр – он со всей очевидностью ярче демонстрировал достоинства заведения. Потом он долго тыкался в самые разнообразные конторы с самой простой работой, но не устраивал работодателей помимо всего прочего еще и тем, что внимательно читал договор, знал Трудовой кодекс, не хотел подписывать бумаги с пустыми строками и т. д. Однажды даже отказался подписывать уже готовый договор и требовал вернуть только что сделанные ксерокопии своих документов, а когда ему в этом, кстати, законном праве отказали, начал бузить и скандалить. Кадровичка пригрозила вызвать охрану, вот тут его и осенило: охранник! Однако на этом поприще возникли иные препоны.

– Вы, может быть, удивитесь, но у меня есть принципы. Мне и так есть за что каяться, я не хочу еще сильнее отягощать свою совесть. Если я считаю компанию мошеннической, я не могу на нее работать, даже в качестве охранника. Поиск себя и поиск своего места в обществе – это два разных пути. Либо обретаешь себя, либо свое место в обществе, то и другое разом дается лишь редким счастливчикам. Потому что обществу плевать, какой ты внутри, и особенно плевать на твои принципы – надо, чтобы ты был приятен, ни о чем не просил и не мешал людям лгать. Когда я видел, что меня хотят обжухать, я говорил, что вижу – и сразу становился нерукоподатным человеком. Самый неприятный человек – тот, кто уличил тебя в неблаговидном поступке – лжи, трусости, предательстве. Именно его ненавидят сильнее всех.

Лучший друг молча кивал, отчим порывался вставить свои пять копеек, но никак не мог вклиниться в этот поток сознания. Впрочем, Лось не рассказал, что всякое увольнение (или просто неудачу в трудоустройстве) он воспринимал так, будто бы ему удалось живому достигнуть края минного поля – за этим следовал вздох облегчения, четырнадцатичасовой сон и идиотски радостная улыбка на весь следующий день.

Между тем пришла пора обедать, и Спанч достал большой советских времен термос и нехилые бутерброды с ветчиной. От крепкого чая шел несвойственный этому напитку аромат.

– С чем это? – поинтересовался Лосев.

– Ну, это что-то типа бальзама… Возможно, я переборщил…

– Не-не, в самый раз, – с удовольствием втянув в себя живительную влагу, заключил Аванесыч. – Ошибочно считать алкоголь или любую другую дурную привычку злом. На самом деле зло может таиться в любом явлении. Вот взять хоть твои поиски работы. Понятно же, что несчастные люди стараются самоутвердиться хоть как-нибудь, хоть за счет еще более несчастных. В том числе и кадровики – за счет унижения соискателей. До того как завести свой бизнес, я тоже искал работу. Помню, меня две недели проверяли, новейшие тесты на мне испытывали, психологическую совместимость и т. д. При этом работа – тьфу, ее мог бы выполнять любой в меру дисциплинированный школьник. Короче, все тесты я прошел, но когда психологиня стала мне личные вопросы задавать, я плюнул и ушел. Потому что смысла в этом нет – слишком большое несоответствие между тщательностью проверки и степенью значимости работы, это одно лишь желание указать человеку его место, унизить. Ты рассказывай, я тебя перебил…

– Наниматели охранников, как ты правильно заметил, тоже склонны самоутвердиться за счет нанимаемых, и поэтому начинают выдумывать требования. Реально требование одно – возраст и опыт армейской службы. А всякие фантазеры начинают выдрючиваться: рост, вес, представительная внешность, английский (совершенная дичь! зачем?!), водительские права. Я говорю: вам золушка нужна, чтобы всё за одну зарплату делала? Ну, конечно, я тут же стал врагом. И вот такое место, где требования не завышали, нашлось только одно – за МКАДом в центре «Рига-молл». От Строгино корпоративный транспорт утром и вечером. Я туда приехал, увидел место, которое мне предстоит охранять, и сполз по стеночке: детский уголок. Пока родители шопингом занимаются, аниматоры детишек веселят. Горочки, качели, визг, вопли – и так с 10 до 22, два через два. Даже если собрать всю волю в кулак, я, может быть, выдержал бы одну смену, но на вторую я бы покончил с собой. Говорю, нет, извините. Как мне отсюда выбраться, где автобус? Нет, говорят, здесь автобусы не ходят, только корпоративный транспорт вечером – после 22.00. Тогда, говорю, подскажите, в какую сторону Москва. И пошел пешком. К обеду дошел. А на следующий день в нашем торговом центре вакансия появилась.

– Охренеть! – крякнул Артур, и было непонятно – в ужасе или в восторге от услышанного.

– Знаю, ты скажешь, что я весь в отца, а отец был тунеядцем!

– Нет, не скажу. Просто я не знал всего этого. Я думал, ты в потолок плевал, – честно сказал Аванесович.

– В потолок я тоже плевал, но не всё время.

– А по поводу всего рассказанного я могу сказать лишь одно: статистика показывает, что искусные лжецы получают лучшую работу, лучших женщин и даже лучших друзей. А ты честный.

– Да-да, помню! Держи ум свой во аде и не отчаивайся!

Как любой нормальный пацан, Лосев рос с сознанием того, что рано или поздно ему придется сразиться с чудовищем. Свое попадание в горячую точку он воспринял как знак свыше. Однако чудовищ он там не встретил. Эти люди искренне не понимали, почему прибалтам, хохлам и таджикам можно отделиться от метрополии и жить по-своему, а мусульманам Кавказа нельзя. Кто это решил? Они буквально захлебывались от сознания случившейся с ними несправедливости, и разговоры о том, чем отличается автономная республика от союзной, вряд ли могли как-то повлиять на их мнение. Их было жалко. Чудовищ он увидел гораздо позже, в новостях, и это оказались девочки.

***

Несмотря на все предосторожности, предпринимаемые во время подледного лова, Лосев простыл. Позвонив напарнику и договорившись о замене, он поудобнее устроился на диване и врубил телевизор. В детстве любая болезнь казалась не столь противной, если сулила приятное времяпрепровождение в то время, когда другие работают и учатся. Однако в этот раз что-то пошло не так. Новостей Лосев избегал, а из фильмов попались только «Пираты карибского моря». Все остальное было про любовь.

Дню святого Валентина

Рада каждая скотина!

Начал смотреть «Пиратов», хотя и считал это кино детским. А там какой-то страшный монстр играет соплями на клавесине. Или на органе. В любой другой ситуации это было бы дико смешно, но не тогда, когда тебя ломает от высокой температуры, а вместо носового платка приходится пользоваться полотенцем. За пару минут такой музыки Лосев чуть не помер от омерзения.

Однако в тишине поперли всякие мысли. Например, о том, что Климова навещала приятельниц по приюту, когда те болели. Может и его навестит? Хотелось поканючить: вот, мол, у всех праздник, а я гриппую. Но не примет ли она его звонок 14 февраля как подкат? Опасаясь подобного поворота событий, Лосев еще пару часов валялся и томился, но болеть было слишком скучно – и он решился. Набрав Ольгин номер, радости на том конце он не услышал:

– Я не могу. Я в больнице.

– Тоже болеешь?

– Нет. У Валентины Георгиевны инфаркт.

Лишь через три дня Лосеву удалось выйти на работу, да и напарник больше не мог его подменять. Смена оказалась тяжелой. Телефонные террористы сообщили о бомбе, и пришлось эвакуировать весь торговый центр. Выводить приходится всех, некоторые сопротивляются, но именно они требуют особого внимания: магазинные воры очень любят такие ситуации и зачастую сами их создают. Приходили умные собаки со своими не слишком умными партнерами, всё обнюхали и в восьмом часу вечера сказали, что ничего не обнаружено. Открывать лавки на ночь глядя никто не стал – решили закругляться. Поскольку Лосев уже несколько дней не появлялся в приюте, ему захотелось в остаток вечера проведать Тузика.

В приюте все были подавлены бедой, случившейся с Валентиной. Спанч объяснил: это всё из-за новостей. Дело в том, что около года назад была благотворительная акция на День города, разрекламированная во всех СМИ. Волонтеры привезли питомцев в популярный парк, и любой желающий мог забрать понравившуюся собачку. На кровавом видео, которое теперь пёрло изо всех щелей, Валентина увидела кобелька, которого она сама лично отдала какой-то гадине. Гадина тогда улыбалась во весь рот, спрашивала, как кормить, сколько гулять и тому подобное. Теперь же точно так же улыбалась на видео. Это никак не могли быть хабаровские живодерки, это кто-то поближе, пыталась донести Валентина заплетающимся языком, когда ее везли на скорой.

Когда Лосев смог навестить Валентину Георгиевну в больнице, она, будучи цвета вареной говядины, уже вовсю спорила с медсестрой на вечные кошачье-собачьи темы. Та неосторожно высказала распространенное мнение:

– Я больше люблю собак. Я могу оценить красоту и грациозность кошек, но все равно их не люблю.

– Зверушек не любят за красоту! – категорично, по-учительски вещала пациентка. – Лысые, хромые и одноглазые коты, ставшие любимцами в доме, тому доказательство. Зверушек любят из потребности любить. Потому что они умеют отвечать взаимностью. Кошка, собака или поросенок, выращенные как родные дети, будут преданными друзьями, партнерами и даже собеседниками. Миллион историй о том, как коты отдают хозяину последнего мыша, преодолевают километры, чтобы вернуться домой, спасают, защищают хозяина или даже хозяйского детеныша. Подонок, который запустил дезу о том, что кошки будто бы недостаточно привязываются к человеку, очевидно, никогда не дружил с котом. А коты чувствуют отношение. Это мы не знаем, как к нам люди относятся, пока нас не предадут, а звери всё понимают. Всё отличие собак и кошек в том, что собаки более эмоциональны, они – экстраверты, а кошки интроверты. Но если я не бросаюсь на шею друзьям, это не значит, что я способна на предательство, ведь так?

Лосев слушал, озирался по сторонам. Отдельная палата с телевизором – наверняка заслуга Климовой. Через пару минут подошла и она сама – с немытой головой, в обслюнявленных собаками джинсах, но зато с мандаринами в праздничном кульке. Но едва у собравшихся завязалась беседа, как явилась самая молодая сотрудница приюта – Полина, та, что высматривала себе жениха в День святого Мэла.

– Валентиночка Георгиевна! Я вам блинчиков принесла! Что ж вы нас так пугаете? Прямо на масленицу-то заболели! Мы же с вами собирались для всей нашей команды праздник устроить… – закудахтала девочка, потом лишь заметила в углу посетителей. – Вы тут? В приюте один Спанч, и он там один с самого утра говно чистит, надо бы его сменить.

– Ребятки, вы, прежде чем Спанча сменять, покормите моих рыбок. Вот, возьмите ключи.

– Может быть, сообщить кому-то из ваших близких? – осведомился Лось.

– Близких? У меня никого нет.

В этот момент у Полины зазвонил мобильный.

– Да. Нет. Нет. Нахер. Ты обещал привезти машину собачьего корма, трепло вонючее. Повторю погромче, если хочешь: трепло вонючее! Начиная разговор с наезда, не надо ожидать в ответ веселого щебетанья. Я не стану поощрять желание самоутверждаться за мой счет. Если ты хочешь поговорить, позвони еще раз и начни разговор нормально, – она засунула дорогую игрушку в задний карман джинсов, рискуя нанести ей непоправимые повреждения. Видимо, неприязнь к собеседнику проецируется на средство коммуникации. – Когда женщина поступает согласно инстинктам, то бабы дуры, а когда мужчина ведет себя как гамадрил на ветке, то это должно вызывать уважение?! Ну что застыли? – рявкнула она на опешивших товарищей.

Не сговариваясь, Лосев и Климова встали и быстро, даже как-то скомканно попрощались с Валентиной.

– Лось! Притащи мне книжек хороших! – простонала вслед болящая.

На стоянке пискнула изящная машинка, слегка присыпанная свежим снежком. Заняв пассажирское место, Лосев хотел задремать, но Климовой необходимо было выговориться – возможно, впервые с тех пор, как они познакомились.

– Ты не удивляйся, мы тут все такие – одиночки. Даже красотка Полли – ни подружек, ни родни. Это она с бывшим кавалером разговаривала.

– Я догадался.

– То есть, родня-то, наверное, у нее где-то есть, но она не поддерживает с ними связи. Исповедует крайний космополитизм. Школьные подружки проявили свою истинную сучность, когда ей удалось зацепиться в Москве, и стало ясно, что она уже не вернется на малую родину.

– Ну, да, – согласился Лосев. – Говорят, настоящий друг не тот, который разделит с тобой беду, а тот, который не захлебнётся от зависти, когда ты счастлив.

Климова покивала и свернула в переулок. В Москве кое-где еще есть такие места, попадая в которые, хватаешься за голову: Боже ж мой, что за клоака? Я в райцентре конца 80-х годов? Дом Валентины был именно в таком районе, недалеко от больницы – в пяти минутах езды, в старой хрущобе без лифта. И обстановка в тесной однокомнатной квартире была под стать дому: «модная» мебель из соцстран, чеканка с красавицей над облезлым диваном, на сортирной двери плакат с молодым Майклом Джексоном, на кухне безносые и безухие чайники, похожие на сифилитиков. Аквариум был единственным отрадным пятном в этой безрадостной действительности. Климова побросала рыбкам корм, две минуты полюбовалась на их кружение и скомандовала отступать.

По дороге она рассказала ему про Валентину Георгиевну: тетка всю жизнь всё откладывала на потом. Сначала из-за учебы, потом из-за желания поскорее заработать на квартиру и т. д. Не покупала красивых нарядов, не баловала себя поездками на море, даже не заводила кавалера – мол, какая может быть любовь при бытовой неустроенности. Занималась ненавистной бухгалтерией в надежде, что это временно – еще чуть-чуть и она встанет на ноги и займется чем-то другим, к чему душа лежит. А потом время ушло. Это как когда два часа ждешь автобуса в каком-нибудь захолустье, а потом понимаешь, что все равно придется шкандыбать пешком. «Только в моем случае шкандыбать уже не имеет смысла, так как я везде опоздала», – говорила она с немалой долей самоиронии. И это куда печальнее, чем все повести на свете. Она была консервативна, всегда настаивала на обращении по имени-отчеству и искренне не понимала своих молодящихся сверстниц с молодежными прическами, ярким макияжем и разноцветным лаком на ногтях: «Ты куда нацелилась, калоша старая? Хочешь у внучки мальчика отбить?»

Видя, что Лосев хорошо слушает, Климова плавно перешла на историю своей жизни.

– Я была замужем за богатым говнюком и при разводе отсудила у него половину имущества, – Климова вела машину агрессивно, Лосев даже вцепился в подлокотник при особо рискованном маневре. – Я люблю зверушек, но вряд ли я бы занималась всем этим, сложись моя жизнь удачно. Я бы, скорее всего, с головой погрузилась бы в дела семейные или, если бы сложилась карьера – в работу. Но ни того, ни другого у меня не получилось. Необходимо было придать жизни смысл. Валентина подсказала идею. Бывший пытался мне мешать. Не хотел делиться деньгами. Был уверен, что у меня кто-то есть, и деньги нужны мне для этого кого-то – в его понимании по-другому и быть не может: я отбираю деньги у мужа и приношу их новому хозяину, как собака тапочки. Долго не мог поверить в существование нашего приюта, а когда поверил, обозлился еще больше, оттого что его картина мира оказалась неверна. Писал мне емейлы под ником «Застранец». Цитирую: «Расфуячу вашу богадельню». Но у нас нашлись покровители покруче – и он сник под градом PR-какашек.

– Если не секрет, почему вы развелись? Насколько я знаю, богатых говнюков терпят, даже если они чудят, пьют и ходят налево.

– Как раз нет! Мой не чудил, не пил и налево не ходил. И я даже больше скажу – я его поначалу очень любила. И тем не менее, я была с ним дико несчастна. Я просто физически ощущала, как я несчастна. У меня нет объяснения этому. Если бы возлюбленный отказался на мне жениться, я бы утешала себя мыслью, что мне просто не повезло, что там, замужем, и есть самое счастье. Но если я несчастна, уже будучи замужем за любимым человеком и имея всё, о чем мечтала, то что мне ждать от жизни?! Что еще может ее скрасить? Это мой потолок, это вершина, лучше уже не будет, будет лишь хуже… … …Я в одной книжке прочла: «Нашему поколению супружество, похоже, дается нелегко: мы сражаемся с ним, точно с аллигатором из мутного болота». Это в точности как у нас! Я хотела любви, но она не сделала меня счастливой, вот и всё. Муж, кстати, знал, что я не чувствовала себя любимой. Будь я фотомоделью, этот чудила расстарался бы, чтобы предупреждать каждое мое желание. Но он с самого начала решил, что для меня – такой плохонькой – и так сойдет.

– Я бы не назвал тебя плохонькой…

– Но ведь моя внешность не для журнальной обложки.

– Бог с тобой! Уж если Сара Джессика Паркер годится для обложки, тебе не о чем скулить.

От женского внимания Лосев увертывался, как уличный кот – не слишком пугливый, но и не позволяющий себя тискать. Есть такие, которые, никуда не убегая, тем не менее так выгнут спину, что твоя рука пройдет мимо, так и не коснувшись их шерстки. Однако Климова ему нравилась, пока не посягала на него. Если бы она изменила своему знаменитому принципу недопустимости плотских радостей в этом несовершенном мире, она бы тут же ему разонравилась. Возможно, он даже увидел бы в ней черты Сары Джессики Паркер. Заводить отношения – значит рисковать своим душевным покоем, а Лосев с таким трудом его достигал, что не готов был поставить это благо на столь неверную карту, каковой может стать любовь. Влюбленные склонны проверять пределы своей власти. Стоит одному из них сказать: «Я не могу жить без тебя», как второй тут же захочет испытать это на практике. Одним словом, боль, причиняемая этим миром, оказалась для Лосева сильнее его соблазнов.

– Я, видимо, не умею заводить друзей, – разоткровенничался он в ответ. – Все, кого я считал друзьями, оказались пользователями. Продвинутыми. По мнению моих «друзей», я не вправе рассчитывать на что-то большее, чем та жопа, в которой я пребываю. И я послал их. Поэты и писатели высмеивают тех, кто гонится за «мишурой» – успехом, богатством и прочими благами, противопоставляя мишуре чувства. Но это в корне неверно, так как чувства – это тоже мишура. Мы растрачиваем их на людей не способных или не желающих оценить нас по достоинству, а между тем время нашей жизни – абсолютная ценность – утекает сквозь пальцы. Время – вот что самое главное.

В приюте, как ни странно, был не один Спанч – труды праведные делила с ним ершистая бабенка Дашка. Модное слово «феминистка» пристало к ней совсем недавно, а вот ершистой она была с рождения, что заметно препятствовало ее сближению с другими людьми. Недремлющий дух ее постоянно пребывал в оборонительной позиции. Она постоянно ждала от людей какого-то удара, и когда кто-то к ней обращался – даже с самыми мирными намерениями, – она отвечала таким резким выпадом, что о своих первоначальных намерениях человек забывал и включался в словесную перепалку, а нередко и в потасовку с выдиранием кудрей. Дашка была в шрамах, словно питбуль.

На Дне святого Мэла блестящий череп Спанча, видимо, задел какие-то нежные струны в ее феминистской душе: теперь она всегда работала с ним в паре, даже когда это не планировалось, ярче красилась, а несокрушимая мощь ее бедер была подчеркнута новыми леопардовыми лосинами. Увидев товарищей, Спанч облегченно выдохнул – видимо, наступление пробудившейся женственности шло по всем фронтам, и не было больше сил его сдерживать.

Когда Климова увела Дашку в помещение к кошкам, на Лосева вылился поток слёзных жалоб от того, кого он считал довольно крепким пацаном, не склонным жаловаться.

– Я ее боюсь, но это во-вторых.

– А во-первых?..

– Она дура. Она говорит: «Хочу начать с чистого листа». И где ты возьмешь чистый лист?! Я не чистый лист, моя личность сформирована предыдущим опытом, полна прошлых впечатлений, воспоминаний. Как ты меня обнулишь? Утюгом по кумполу?! Мой опыт кричит: не связывайся с дурами! И если пунктуальную дуру еще можно было бы терпеть, то Дашу, для которой плюс-минус пару часов ничего не значит, ни в коем случае! И феминистские лозунги в голове. Она же типа тасманийского дьявола!

– А это еще что такое? – осведомился Лосев.

– Злая мелкая зверушка, типа крысы. Ненавидит всех, включая маму-папу, братьев и сестер и собственных детей. Но в момент гормонального угара так жаждет любви, что совсем дуреет. Правда потом, когда гормональный уровень выравнивается, она своего кавалера может и загрызть ненароком, но это уж после… Очень похоже на Дашу. И потом, мне тридцать три года, мне не нужен начальник!

– Почему непременно начальник? Ты же говоришь, она дуреет от любви, – они сидели у вольера и кормили кашей старого колли с дефицитом зубов.

– Потому что! Она! Хочет! Мною руководить! Типа я сам не знаю, что для меня лучше, а она знает! Она мне даже намекнула, что в ее клинике требуется программист в штат. В штат, прикинь! С 9 до 18.00, пять дней в неделю!

– Согласно социологическим опросам, одинокие мужики быстро мрут. Британские ученые…

– Не пори чушь! Предложение, начинающееся со слов: «британские ученые выяснили», заведомо хохма. И, главное, ты пойми, я ведь даже послать ее не могу! Она единственный ветеринар, согласившийся помогать приюту бесплатно, мы не можем ее обижать… И ты был прав по поводу маникюра. В общем, я пропал.

Лосев, всю свою сознательную жизнь тоскующий по объятиям, обнял друга за плечи и постарался успокоить, насколько это возможно в такой катастрофической ситуации. В этот-то момент Дашка и появилась на пороге с возгласом:

– Твою дивизию! Педики! А я-то думаю, какого он ломается!.. Тьфу, – и вышла, хлопнув дверью. Лосев смутился и разомкнул объятия. Первым побуждением было догнать ее, вернуть и всё объяснить, но Серега его остановил:

– Нет-нет-нет! Ради бога, не разубеждай ее! – завопил он. – Ты же мне друг, ты же понимаешь, что это мой шанс на спасение!

***

Лосев помнил просьбу Валентины и пришел не с пустыми руками. «Принести хороших книжек» – это значит таких, читая которые, ты забудешь о болезни, голоде, тотальной коррупции в стране и даже о своей несчастливой доле. Особенно уместными ему показались вещи о пенсионерах, легко написанные, очевидно, с погружением в тему, полные иронии и при этом не лишенные изящества: Кингсли, Бакман, Макьюэн – все лауреаты литературных премий. Но не премия тут решала. Как шкала жизненных ценностей собственного изобретения, так и рейтинг прочитанных книг у Лосева был свой собственный. И каждой книжке он давал звезду – одну, две, пять – в зависимости от качества. И конечно, рекомендовал к прочтению он только те книги, что удостоились пяти звезд. Валентина Георгиевна долечивалась дома, возле аквариума, от книжек и фаст-фудовской еды была в восторге и даже удостоила Лосева беседы на личные темы, чего никогда прежде не было.

– Тебя сегодня уже поздравили с Днем защитника Отечества?

– Да, предки подарили нарядный конвертик с деньгами.

– Это хорошо, что не носки, – посмеялась она. – Я тебя тоже поздравляю, – Валентина вручила Лосеву подарочный пакет, в котором приятно бултыхалась бутылка коньяка. – С дружком своим разопьешь, хоть он и не служил, а человек хороший.

– Валентина Георгиевна! Ну и вы туда же! Дашка уже и здесь побывала и насплетничала?!

– Конечно. Вчера мне еду приносила.

– Ну, это же бред! Если мужик не бросается на первые попавшиеся сиськи, это еще не повод предавать его анафеме!

Валентина посмеялась:

– Да я, в общем-то, так и думала. Эти в такую рванину не одеваются и старой неубиваемой Nokia из принципа не пользуются. Просто хотела лично убедиться. Но вам придется смириться с тем, что слава летит впереди вас. Конечно, лучше всего было бы завести подруг – и тебе, и Спанчу. Не нравится Дашка – посмотрите на Ольгу или Полину. Другие девчонки обижаются, если парень не сводит их в ресторан или не купит айфон последней модели, а наши – из-за машины собачьего корма. Это заслуживает внимания. Так что когда вам надоест вести себя как идиоты, я буду рада замолвить за вас словечко перед девочками.

– Видите ли, Валентина Георгиевна, я что-то не наблюдаю среди людей, живущих парами, безоблачного счастья. Я, например, в свободное время сижу в интернете и играю в танки с виртуальными друзьями. И это нормально – у меня нет семьи. Но когда семейные люди сидят в соцсетях, это беда! Причем беда не только для их домочадцев, но в большей степени для них самих. Потому что если они, имея семью, сидят в соцсетях, значит, семья не приносит им радости. А семья, не приносящая радости, это страшная обуза.

– Согласна, но и одиночество может со временем стать не менее страшной обузой. На меня вот посмотри. Благо, что недолго осталось.

– Не надо о грустном, вы ведь поправляетесь, и мы скоро ждем вас на посту. Зверушки соскучились.

– О грустном? Фи, Лосев! Смерть – это не самое грустное. Если ты считаешь смерть самой большой неприятностью, то ты просто ничего не знаешь о жизни, – Лосев, конечно, знал многое, но спорить не стал. – Даже признаки старения вроде морщин – это благо. Они помогают примириться со скорым концом. Тело приходит в негодность, и расставаться с ним не так уж обидно. Особенно, когда жизнь была не особенно радостная. Хочешь, расскажу один случай? – и не дожидаясь согласия собеседника, Валентина поведала. – Однажды я ехала с дачи летом, кажется в тот год, что торфяники горели. Я везла с собой цветы, фрукты, и очень была рада, что мне удалось сесть у окошка – на следующей остановке народу прибавилось и такая радость уже не светила. Электричка была раскалена, как духовка, свежий воздух сочился лишь на остановках, когда двери открывались. Окна, само собой, были открыты, но почему-то это совсем не облегчало жизнь. И вот, проехав полтора часа в этой печке, я не выдержала и вышла в тамбур. Мне оставалось ехать всего десять минут, думаю – ладно, постою. По крайней мере, там дышать можно. И в тамбуре я ощутила то самое свежее дуновение – оказывается оно шло не из дверей, а из соседнего вагона. Да! В соседнем вагоне работал кондиционер! А я страдала полтора часа, боясь потерять свое место у окошка. Так и жизнь – я проявляла христианское смирение там, где это было не нужно, только лишь ради спокойствия, когда рядом было что-то иное, лучшее – надо было только поднять зад.

– Намекаете, что мне пора поднимать зад?

Валентина невесело посмеялась:

– Да нет, сиди. Ты, я слышала, болел?

– На рыбалке простыл.

– А доктор что сказал?

– Я не обращался, сам справился.

– Я бы на твоем месте обратилась, анализы сдала. Уж больно ты тощ.

– Вы прямо как мама!

– Если мама говорит, что ты на доходягу похож, значит мама права! На ранних стадиях болезнь можно победить.

– Какую болезнь?

– Да всякую, – замялась Валентина Георгиевна. Она уже жалела, что затронула эту тему – все-таки праздник. Но Лосев смотрел выжидательно и требовал ответа, и ей пришлось закончить начатую мысль. – Все мои знакомые, которые так выглядели, уже умерли.

Посреди ночи Лосев почувствовал пронизывающую боль в ноге, приподнялся на постели и включил ночник. К набухшей на голени вене присосалась летучая мышь. Первым побуждением было прихлопнуть эту тварь, но он представил, как хрустнут хрупкие косточки, как исказится мордочка… такая милая… И вообще, зверушку жалко, это же не комар какой-нибудь, не таракан, чтобы так, не задумываясь, убивать. А тогда как? Подождать, пока насосется и сама улетит? Кстати, а как она влетела – окна закрыты, на дворе холод собачий – конец зимы. Откуда в зимней Москве нетопыри?

Лишь после этой здравой мысли Лосев проснулся. Ногу свела судорога, и эта боль вошла в сон таким причудливым образом. Однако бабушка когда-то говорила, что подобные сновидения не к добру, и потому Лосев решил все-таки послушаться совета Валентины Георгиевны и сделать биохимию.

Неторопливая лаборантка на вопрос: «Когда будет готово?» вяло ответила:

– Через неделю. Если вам срочно, шли бы в платную.

– Мне не срочно, – ответил Лосев, раздражаясь и, как обычно, повторяя: – Больше ни ногой в этот гадюшник! – хотя знал, что придет снова.

***

На 8 марта прежним составом собрались в том же заведении, где недавно отмечали День святого Мэла. Звездун подарил цветы всем приютским дамам, очевидно, желая произвести впечатление на Климову, и бар благоухал. Полина отключила телефон, чтобы бывший не отвлекал. Дашка уже простила Спанчу его гейскую природу, так как он совершил свой маленький подвиг – вычислил, откуда шло кровожадное видео, нехабаровское. Злодеи (а их и в этом случае было двое) жили в Липецке.

Праздника как такового не получилось – настроение у всех было на нуле. Пару дней назад огласили приговор. Хабаровским живодеркам дали всего три года. Защитники животных выразили протест – мало. На самом деле любого срока было бы мало, потому что тут вообще не работают никакие юридические термины. Это не правонарушение, это нарушение психики. Срок – ну разве только для того, чтобы другим неповадно было. А ожидать, что эти монстры за три года исправятся, абсурдно.

Валентина Георгиевны на празднике не было. Она не удержалась от соблазна посмотреть новости, и эта новость повергла ее во второй инфаркт, выкарабкаться из которого у нее было мало шансов. Да и Лосев как раз сходил за результатом анализа, и опасения Валентины подтвердились. Так что повода для веселья совсем не было, пили почти молча. Только неугомонная Дашка теребила Спанча, чтобы он придумал, как покарать злодеев.

– Даша, всё что я мог сделать, я сделал – нашел их. Дальше не по моей части.

– А ты не мог бы найти какого-нибудь хорошего киллера?

– У меня нет таких знакомых!

– У меня есть, – сказал Лосев.

Все повернулись к нему с надеждой:

– Правда?! Мы скинемся!

– Не надо скидываться. Он за идею готов.

«У всякой души есть как бы две стороны: мягкая и жесткая, подобно тому как одна и та же рука может разить врага и ласкать ребенка. Нельзя ценить лишь душевную мягкость, порицая жесткость, или наоборот. К жизни надо всякий раз обращаться именно той стороной души, какой надлежит», – Лосев недавно читал одного японского мудреца и раздумывал о том, что для него сейчас наступил именно тот момент, когда надлежит проявить жесткость.

В легком подпитии Лосев шел домой и подводил итоги. Воображаемый собеседник с ним не спорил, лишь подкидывал подходящие цитаты из песен Высоцкого.

– Всё, что случилось со мной в жизни, было несправедливо, ничем не оправдано, словно Богу вдруг понадобилось меня измордовать. Говорят, оптимизм побеждает любую болезнь. С чего мне быть оптимистом?! Жизненный опыт накапливается, как пыль в мешке для пылесоса. Но если из пылесоса его можно вытряхнуть, то обнулить сознание – это, как говорит Спанч, только утюгом по кумполу. Упрекать человека в недостатке оптимизма – все равно что упрекать за короткие ноги: ты, наверное, недостаточно старался вырасти. Нельзя сравнивать оптимиста и пессимиста – у этих качеств есть объективные причины, равно как и есть они у успеха. Одни успешны потому, что смогли преодолеть все преграды (и таких единицы!), другие лишь потому, что на их пути не было преград. Я старался. Но при этом даже «кончины безболезненной, непостыдной, мирной» не сподобился. Я устал.

Из колоды моей утащили туза.

Мне уже не стать оптимистом. Да и не для чего.

Вдоль дороги всё не так,

А в конце – подавно.

Я никого не люблю, кроме питомцев из приюта. Но я хочу сделать что-то важное, ведь зачем-то Господь уберег меня и от пули, и от растяжек. Я, конечно, не доехал бы до Хабаровска с пистолетом в кармане – досмотр и в аэропорту, и на железнодорожном вокзале. Но до Липецка, где творится такое же зло, на любой попутке – легко! И это сразу превратит мою трехбалльную жизнь в десятибалльную. Я сделаю нечто весьма значимое для человечества, это придаст смысл моей жизни. Если же я этого не сделаю, то что меня ждет, кроме медленного мучительного распада? – Лосев скинул ботинки и полез на антресоли.

2018

Копилка

Кузнецы своего счастья остались

с молотами в руках и без материала.

Ю. Олеша

– Многие люди, глядя на свои детские фотографии, испытывают чувство, именуемое высоколобыми умниками когнитивным диссонансом. Изображение вступает в прямое противоречие с тем, что запомнилось о детстве. Почему в такую счастливую пору у меня такой тоскливый, даже несколько затравленный взгляд? У меня было счастливое детство, я точно помню! Где же радость? Однако воспринимать детство как счастливую пору можно лишь по причине душевной черствости. Впрочем, многое дети черствы и даже жестоки. Вот, к примеру, фото: бабушка, мама с папой и я, любимый. Это был рай, это было абсолютное счастье. И этому маленькому ушлепку невдомек, что у папы в ту пору были проблемы на работе или в интимной сфере, что затраханная бытом мама мечтала поехать на море без семьи, а бабушка тосковала по дедушке. Но он думает, что раз ему купили самокат, то и все должны быть счастливы. Беззаботное детство лишь у очень эгоистичных детей, которые себя считают центром мироздания, а покупку киндер-сюрприза – главным событием после мультиков. Поэтому унылый взгляд ребенка на групповом фото говорит как раз об адекватном восприятии действительности. Это уж потом хитрая память приукрашивает эту самую действительность, чтобы не было мучительно больно.

«Почему же непременно затраханная бытом?» – Алевтина украдкой взглянула в зеркало – вроде бы все в порядке, разве что волосы не слишком тщательно уложены. Молодая мать двух лупоглазых детишек собралась одного сводить к зубному, а второго хотела оставить на пару часов соседке – Марии Александровне, которая в силу своей творческой профессии всегда была дома. Однако та разразилась столь пространным монологом, что Аля не могла вставить ни слова, только кивала и выразительно посматривала на ребенка, которого держала за руку. Пацан пытался вырваться, чтобы погладить кису. Зверского вида мейн-кун, сидящий за столом, заметно напрягся и прижал уши.

– Вообще, антинаучно применять к детям какой-то иной подход, чем ко взрослым. Во всём они поступают по той же логике, что и взрослые, – продолжала Мария Александровна, словно не замечая этой пантомимы. – Если взрослому на ногу падает кирпич, то расстроенный индивид переходит на ненормативную лексику. И было бы странно ждать от детей какой-то иной реакции – мат облегчает страдания. И если ребенок уже знает плохое слово, он его обязательно произнесет.

– Мои ничего такого не знают, – поспешила откреститься Алевтина.

– В детях присутствуют все пороки, присущие людям – злость, жадность, зависть, жестокость, мстительность. Но по наивности и недостатку опыта они этого не умеют скрывать. Воспитание лишь учит прикрывать всё это богатство благовидными мотивами, вежливостью и прочей требухой. Сильный стресс эту требуху сбрасывает. Не раз случалось, что очень воспитанные люди в экстремальных ситуациях вели себя как последнее чмо.

«Наверное, это была плохая идея, – раскаялась Аля. – Уж лучше свекрови позвоню. Та хотя бы умеет с детьми обращаться, а не только с заумными теориями».

– Столь же наивно думать, что если взрослые оскорбляются фальшивыми словами, то дети будут в восторге и не заметят фальши. Вот ведь парадокс: для вождения автомобиля нужно сдавать экзамен, а для воспитания детей почему-то нет! Или, к примеру, миф об артистичности детей – одно из самых глупых заблуждений педагогики. Дети просто хотят внимания. На артиста все смотрят, его слушают и хвалят, даже если он поет глупый текст козлиным голосом. И дети, которых никто не слушает и на которых практически не смотрят, дают себе слово стать артистами. Те, что не любят кривляться, самовыражаются иначе – через рисунок, живопись, пластилин. Ты рисуешь или поешь? – обратилась она к пацану. Тот лишь плотнее сжал губы, намереваясь молчать, так как про «ушлепка» и самокат принял на свой счет.

– Мария Александровна, мы, наверное, пойдем…

– Чего хотели-то?

– Да, – замялась Аля, – Ванечка хотел котиков ваших посмотреть. Всего доброго!

Мария Александровна пожала плечами и закрыла за непрошенными гостями дверь. Соседские дети ее совсем не умиляли, да и вообще способность умиляться как-то рассосалась в процессе жизни. Не знаменитая, но вполне успешная художница, она была как раз из тех немногих, кто, как и Лев Толстой, помнит себя с трех лет, причем помнит в деталях и без розовых очков. А много мудрости, как известно, много печали. Взрослые, считая, что детей можно не стеснятся – они завтра всё забудут, даже легкий пинок, – невольно попадают в капкан к таким детям-исключениям и потом с ужасом обнаруживают, что их неблаговидные, а порой и вовсе вызывающие оторопь поступки запротоколированы навечно. Именно так не повезло ее семейству.

Сейчас Мария Александровна занимается батиком, живет с кучей кошек и среди друзей особенно славится мрачным юмором. Где-то она услышала, что семья – это связующая нить, на одном конце которой – цивилизация, а на другом – петля, удушающая индивидуальность, и теперь цитировала их всякий раз, как кто-то начинал проповедовать семейные ценности. У нее даже есть такая хохма – при известии о свадьбе или рождении детей в дружественном семействе она поздравляет и одновременно напевает известную мелодию Шопена. Чувствительные подружки, которых обижали подобные шуточки, говорили, что это она из зависти, мол, у самой-то мужика нет. Таким она отвечала:

– Когда я фантазирую на тему мужика, мои мысли неизбежно соскальзывают на бытовые проблемы; я придумываю, что в доме он должен починить, а вовсе не то, что вы подумали.

***

Родилась Мария в глубинке, в доме с садом-огородом, курами и подсолнухами. В двух проходных комнатах постоянно жили Маша с мамой и бабушка с дедушкой – это и считалось семьей. Но были еще и приходящие – приблудный, но неимоверно красивый кот Ссыкун и столь же красивый, сколь и блудливый папа. Мама с папой когда-то были женаты, но это было так давно, и так недолго, что если бы не появление Машки, этот брак мог бы считаться мифом. Отношение к приблудным было гуманным: живя вне семьи, они оба были достойны сочувствия и миски супа.

Прежде, до школы, Машкин День рожденья не праздновался, но от одноклассниц она узнала, как это происходит в других семьях, и в этот раз она твердо решила, что все будет иначе – ей уже девять лет, и это необходимо отметить! С утра, едва продрав глаза, она надела свой самый парадный синий костюмчик с белыми кантами, но тут же услышала от бабушки:

– А ну сымай! Это в люди выходить! Не фиг дома хорошую одёжу трепать.

Ни гостей, ни торта не было. Достали из погреба компот с вишнями. Подарили шапку и зимние сапоги. Можно подумать, что если бы не День рожденья, ходила бы без шапки и без сапог! Лишь в конце дня, видимо, заметив ее разочарование, бабка и дед подарили ей по железному рублику «в копилку». Копилка была без дырочки – просто большая матрешка, из которой было изъято потомство и положена всякая мелочь, выдаваемая на мороженное. С учетом двух именинных рублей получалось уже больше двадцатки. Тратить деньги на той окраине было негде, а «в город» Маша выбиралась нечасто, потому и накопилась такая серьезная сумма.

Выход в свет случался крайне редко: зимой на ёлку да в августе за товарами к школе. В прошлом году Машке удаляли гланды и пообещали после операции сводить в кафе-мороженое. Однако маме надо было на работу, папа куда-то торопился, и в результате мороженое купили в ларьке, с небрежностью бросив: «Дома схомячишь!» Горе было беспредельно. Дома! Да это же несравнимые вещи! Вазочка, ложечка, белые столики, ажурные стулья, музыка играет, пальма в центре зала… Важна эстетика события. Да и сам продукт другой.

Затем последовала неудача с бассейном. В школу приходил тренер, собирал команду, сказал принести купальники и шапочки, а он зайдет и сам доставит детей до места. И Машка, предвкушая счастье, всё принесла – только день перепутала. Дядька-тренер, оказывается, приходил накануне. Добраться сама до бассейна Машка по малолетству не могла, вынесла мозг домашним, что хочет научиться плавать, но ни у кого не нашлось возможности возить ее на занятия через весь город. «У тебя был шанс. Ты его сама профукала».

На нынешний день рожденья Машка возлагала большие надежды. Что это будет – кафе с пальмами? Бассейн? Детский мир? – но они рухнули.

Недели через три появился папа, сказал, что ездил на шабашку. В руках его ничего не было – очевидно, о Дне рождения дочери он и не вспоминал. Машка разочарованно вздохнула и продолжила шить ватно-марлевую повязку для III мировой войны – в школе на политинформации им подробно объяснили, как это делается. Собственно, разве можно огорчаться из-за какого-то Дня рожденья, когда миру грозит катастрофа?

– Машка, что ты дома сидишь, бздёхи нюхаешь? Пошла бы погуляла! Вон, погода какая хорошая!

Машка промолчала.

– Вот и сводил бы дочку погулять, – буркнул дед, жуя бутерброд с «эстонской» колбасой. – Мать на учебе, второе высшее образование решила получить, а к нам чешские братья свой луна-парк привезли. Соседские дети все уже побывали, только о нем и говорят. Только наша как сирота – даже перед подружками похвастаться нечем!

Папа похлопал себя по карманам:

– На луна-парк я не нашабашил, отец.

– Шурик, сукин ты сын! Ты же весь сезон в пионерлагере работал, потом какие-то коровники строил в колхозе!.. – изумился дед.

– Строил. Долги раздал – и как будто не строил.

– У меня есть деньги, – сказала Машка. – Ты меня только сопроводи.

По дороге папа стал расспрашивать, что нового в школе, что учинила Кочерёжка (так он называл классную руководительницу), но только Машка начала рассказывать, что американцы высадились на острове Гренада, что Рейган обозвал Советский Союз империей зла, ее грубо прервали. На автобусной остановке встретился папин приятель. Сначала тот восхитился тем, как здорово выросла Машенька, и поинтересовался:

– Почему она не здоровается? Сколько ей уже?

– Девять. И она стесняется.

Она не стеснялась. Она была уверена, что здороваются только знакомые люди, а бесконечных приятелей приблудного отца она не знала и знать не хотела. К тому же никому не нравится, когда его перебивают, особенно в таких важных вопросах, как нагнетание международной напряженности. Потом приятель рассказал новости, а под конец напомнил о долге в полтора рубля. Папа опять похлопал себя по карманам и многозначительно посмотрел на дочку:

– Выручай! Я тебе с получки всё возмещу!

В луна-парк дочку «сопроводил», на каруселях покатал, правда, недолго, «а то голова закружится». Потом была «пещера страха», потом кегельбан, где можно было выиграть не убогую продукцию советской легкой промышленности, а настоящие чешские игрушки, конфеты в яркой, непривычной упаковке, жевательную резинку и даже легендарную куклу Барби из-за океана. Конечно, и удовольствие это было самое дорогое в парке развлечений – 60 копеек бросок. Машка бросила шары два раза, и папа сказал, что ну их нафик, жуликов и шарлатанов: выиграть здесь невозможно, только деньги все спустишь. А нам еще в «Детский мир» зайти надо, подарок ко Дню рожденья (прошедшему) купить.

– И вообще, пойдем лучше, купим тебе мороженое, а мне кружечку пивка, тут вон и кафешка есть!

Кафешкой папа называл пивную с высокими столами, за которыми стоя вкушают жигулевский нектар. Так что свой мятый брикетик Машка лизала под столом. И вроде бы всё было, как она мечтала – луна-парк, карусели, мороженое – а счастья почему-то не было.

После пива папа вспомнил, что непременно должен зайти к тете Лиде, забрать какие-то черенки. У папиных многочисленных сестер были совсем другие имена, а следовательно, что это за тетя Лида, еще надо разобраться. Не та ли, что работала поварихой в пионерском лагере, где Машка проторчала все лето, объедаемая монструозными комарами, а папа кем-то там подрабатывал отнюдь не по специальности, шабашил, как он говорил. Впечатления об отдыхе у Машки остались самые отвратительные: никаких новых дружб не завелось, девочки из ее палаты играли в дочки-матери, воспроизводя в лицах свои домашние скандалы, а под конец даже в гинеколога. Машка не могла себя заставить присоединиться к подобным развлечениям, а потому оставалась в гордом одиночестве.

К дому этой сомнительной «тети Лиды» добрели, когда уже стало смеркаться. Точно, та самая повариха!

– Почему она не здоровается? – спросила тетя Лида и, не дожидаясь ответа, наклонилась к Маше и омерзительным тоном, каким говорят с малышами, сказала: – Мы с папой поговорим, а ты зайди в сад, посмотри розочки, – и они на полчаса скрылись в доме. Маша прошла в сад. Был конец октября. Природа сбросила листву и, несмотря на то, что бабье лето затянулось и держался устойчивый плюс, все-таки ждала снега. Розочки были срезаны, укрыты лапником и засыпаны листвой, как, впрочем, и все другие красоты тети Лидиного сада.

В «Детский мир» прибежали за пятнадцать минут до закрытия. Воображение рисовало Машке фейерверк подарков – например, изящную кукольную мебель. Кормить кукол, переодевать и укладывать спать ей давно было неинтересно, она мечтала создать для них домашний уют. Еще мечталось о платье с кружевной отделкой, как у соседской Наташки, или о босоножках без задников, в которых так удобно рассекать летом. Обычно шлепанцы изготавливались путем обрезания мысов и задников у обуви, которая стала маловата. Даже с учетом выплаты папиного долга и дорогого кегельбана денег оставалось еще достаточно. Однако злой рок уже занес над Машкой свою карающую руку.

– Давай, краски тебе купим, – сказал папа и нацелился на набор сухих красок за 14 копеек. Маша всерьез занималась в изостудии и прекрасно знала, чем отличается акварель от всякой туфты, а потому искренне возмутилась:

– Не надо мне на деньги из моей копилки всякое говно покупать!

– Тише! Люди смотрят! Что ты раскапризничалась, как маленькая?! Должен же я тебе что-то подарить! Не буду больше тебя никуда водить…

«Да уж лучше не надо, в самом деле, – думала Машка, – чем так позориться».

Однако сухие краски были куплены. Несколько лет спустя, после выпускного, Маша избавлялась от всякого школьного хлама, и нетронутые сухие краски громыхали в мусорном контейнере, словно рассыпанные бусы.

Октябрь выдался теплым. Несмотря на ясное звездное небо, морозов еще не было, и в воздухе пахло прелой листвой, грибами и еще чем-то, что бывает только в такую пору. Но Машка по дороге домой не замечала ни прекрасной звездной ночи, ни волшебных запахов, хотя обычно была чувствительна к красоте природы, как и полагается юному художнику. Она думала об очередной неудаче – как и с походом в бассейн, как с поездкой в пионерский лагерь. Корень зла шел с ней рядом и говорил о том, какой удачный у них выдался день. Сам себя нахваливал.

Машка молчала.

Конечно, он был очень молод, рано женился и практически сразу понял, что семья его тяготит. Шабашки были самым пристойным выходом из создавшегося положения. Однако, когда его сверстники ехали строить БАМ, он «шабашил» исключительно в тёпленьких сытых местечках, где есть тёпленькие сытые женщины – поварихи, доярки, птичницы, – не склонные умничать. Такие, для которых он – Ален Делон.

Хорошо, что кот оказался дома – Машка кинулась к нему (взаимная радость была искренней), благополучно избежав неловкости прощания, иначе она не знала бы, что сказать. Спасибо за прекрасный день? Давай еще как-нибудь повторим? Фу!

Маманька (это слово Машка позаимствовала у Нахалёнка – персонажа из фильма о гражданской войне; в том же фильме отца звали батянька, но перенять и это слово Машкина натура как-то глухо сопротивлялась) была уже дома. Злая. Надо сказать, что мать точно так же тяготилась родительскими обязанностями, домашними заботами, родительскими собраниями и прочими радостями, что сопряжены с воспитанием ребенка, но элементарная порядочность не позволяла ей свинтить «на шабашку».

Папа, решив, что лучший вид защиты – это нападение, начал первым:

– Почему у нее ни «здравствуйте», ни «до свиданья», ни «спасибо»?! Перед людьми стыдно!

– Безотцовщина, что с нее взять!

Папа сразу сдулся, но не подковырнуть не мог:

– В академики метишь? Отец говорит, учишься?

– Это не моя инициатива. Меня направили в Университет марксизма и ленинизма. Мне по должности положено.

При упоминании о должности лицо предполагаемого главы семьи исказила судорога – не то боли, не то досады, он махнул рукой и ушел к своим – его родители жили через улицу.

После его ухода дедушка ехидно спросил:

– Ну что, Машенька, сводила папку в луна-парк?

Машка молча показала сухие краски.

– Ладно, не грусти, я тебе завтра рогатку сделаю, – утешил дед.

– Ну что за ересь ты несешь?! – возмутилась бабушка. – Зачем девочке рогатка?

– А ты не вмешивайся в наши дела, иди вон, со своим целуйся! – он выразительно кивнул на Ссыкуна.

Мать, видя всё это безобразие, сквозь зубы сказала: «Бестолковка». Она вообще была в некотором роде самураем: любые проявления эмоциональности считала неприличной истерикой, с ней лучше было помалкивать. Хотя, если честно, у Машки было свое мнение на этот счет. «Если я не такая флегма, как это, наверное, было бы удобно для учителей и воспитателей, то разве это уже истерика? Истерички кричат без причины, а если ты молотком по пальцу попал, то при чем же тут истерика? Это вполне закономерная и правильная реакция. Хромать, например, можно по разным причинам. У одного мозоль, а у другого ноги не хватает. А для нее это всё одно – хромой».

Поэтому все свои переживания Машка приберегла на завтра и рассказала их бабушке, когда мать на работу ушла, а дед отправился мастерить рогатку. Бабушка могла выразить свое сочувствие только одним способом – шептала молитвы и качала головой. После, годы спустя, Маша и сама с удивлением вспоминала, что за весь тот день даже не улыбнулась ни разу – повода не нашлось.

***

Большинство мужчин считают женщину неким устройством, сулящим удовольствие и комфорт в повседневной жизни. Если всё делать правильно – ухаживать, подавать пальто и дарить подарки на 8 марта, – устройство будет твоим, и тогда можно расслабиться и быть самим собой. И с того момента, как мужчина позволяет себе быть самим собой, он превращается в двуногое животное с пониженным, как сейчас модно говорить, чувством социальной ответственности.

К 25 годам, состоявшись в профессии и обзаведясь московским жильем, Маше пора было определяться с замужеством – об этом говорили даже те, кого никто не спрашивал. Кавалер у нее был, они встречались уже больше двух лет, но вопрос о свадьбе ни разу не ставился. Собственно, Машка и сама бы сделала предложение, если б кадр был подходящий, но Юрик – увы и ах! – подходящим не был. Конфетно-букетный период миновал довольно-таки быстро, и зародившаяся было легкая влюбленность рассеялась, как утренний туман. Они уже проводили вечера перед телевизором и не стесняясь зевали. Юрик был домашний, то есть максимально не похожий на блудного папу, что по идее должно было укрепить Машку в правильности выбора. Опять же, по мнению тех, кого не спрашивали, он высоко котировался, так как не пил, не курил и имел приличную работу, и когда Машка, терзаясь сомнениями, говорила, что ей нужно нечто большее, подруги старались ее высмеять: мол, сама-то королевна, ей принца на белом коне подавай.

Машке не нужен был ни принц, ни тем более его конь, но некоторый нравственный минимум, по ее мнению, для мужчины обязателен. У нее были другие парни, но недоброкачественная их природа заставляла разборчивую невесту ставить крест на отношениях. Юрик же, при всей своей положительности, за время их знакомства успел проявить такие качества, которые не характеризовали его как надежного человека. Например, он исчезал из поля зрения всякий раз, как Машке нужна была простая мужская помощь: дотащить что-то тяжелое, проконтролировать электрика или сантехника, мухлюющего, чтобы обеспечить себя работой на будущее, вставить стекло и тому подобное.

Каждый, кто любим, думает, что на то есть причина, что он в самом деле особенный. Но особенный – тот, кто любит, а не тот, кто любим. Примерно такой же иллюзии поддался и Машкин жених. Он подумал: вот, я повел себя как скот, однако она не только простила меня, но еще и угощает меня обедами и, наверное, мечтает выйти за меня замуж. Значит, я действительно хорош, если разбудил в ней такое глубокое чувство. К счастью или к несчастью, он не знал, что творится в ее голове.

Юрик был удобен. Его не стыдно было предъявить друзьям. Он культурно изъяснялся, вместо «трындец» говорил «коллапс», умел пользоваться столовыми приборами и не буянил, если вдруг случалось выпить. Помимо прочего он владел непрестижным транспортным средством и мог оказывать услуги по извозу, чем, конечно, брезговал, предпочитая иногда сидеть с голой жопой. Однако подругу возил, куда ей было надо, и поскольку дачницей она не была, это случалось не слишком часто.

Когда Маша сказала, что ей надо на оптовый рынок за продуктами, отказать Юрик не мог – он же у нее ел и пил, было бы уж совсем подло исчезнуть и в этот раз. По закону Мерфи, их тут же оштрафовали за парковку в неположенном месте. Владелец транспортного средства оказался пустой, как клошар, и Машка молча уплатила штраф. Выгода от оптовки свелась к нулю. По пути домой Юрик сидел обиженный, вцепившись в руль, как в горло кровного врага, всем своим видом показывая, что его человеческое достоинство унизили по ее вине, и дал понять, что больше никаких оптовок не будет.

Случаи, подобные этому, заставляли Машку вспоминать детство и тот недолгий период, когда родители еще жили вместе на съемной квартире, где было так тесно, что Машкину зарешеченную кроватку двигали всякий раз, когда надо было открыть дверь. Матери не раз хотелось огреть благоверного с размаху чем-нибудь тяжелым, чтобы хрустнуло, но нельзя было при ребенке, и от злости, досады и бессилия она цедила сквозь зубы непонятное слово «олух» и складывала губы в куриную жопку. Теперь, во взрослой жизни, и Машу подозрительно часто посещало это чувство. Она позволяла себе пофантазировать на эту тему, представить всё это в красках. В ее любимом детективе была такая сцена: главный герой фигакнул своего соперника сковородкой, не насмерть, а так, для науки, и притер каплю крови на блестящем кухонном полу носочком. Очень изящно.

Машку никак не отпускали строки из Откровения: «Свой хлеб будем есть и в свои одежды одеваться, только бы называться нам твоим именем». Это имелись в виду апокалиптические времена, когда бабам захочется замуж любой ценой. Мысль эта напрягала – не больно-то хотелось! К тому же Машке не нравилась фамилия кавалера. Как всякий чуткий к слову индивид, она верила, что человек с «говорящей» фамилией ей соответствует – ну не может это быть на пустом месте.

Конечно, печальный опыт – это самый ценный опыт, и, устав от раздумий и разнообразных советов, Машка решила посоветоваться насчет Юрика с матерью: брать или не брать? Мать ответила всё то же, что и другие:

– Не пьет, не курит, по бабам не шляется, видимо, потому что жадный. Идеальный муж.

– Он немножко говнюк.

– Ты прекрасно знаешь, что других не бывает. Но замуж-то все равно надо выходить.

– Совсем не обязательно, если есть другие интересы… – начала свое хорошо сформулированное возражение Машка.

– Женщина, воспитывающая детей, главная в своем доме. Она хотя и зависит от мужа, но держит в своих руках рычаги влияния на него. Работающая женщина, какой бы высокий пост она ни занимала, все-таки имеет над собой начальника, а то и нескольких, и вынуждена так или иначе им угождать, закрывать глаза на их самодурство, каждодневно терпеть унижение (в той или иной форме) и копить в себе обиды. Научно доказано, что у деловых женщин растет уровень мужского гормона, отвечающего за агрессивность. У некоторых даже усы начинают расти. Только дуры мечтают всю жизнь посвятить работе.

– Но у меня ведь не такая работа, у меня нет необходимости угождать начальнику или соперничать с мужчинами за место под солнцем. Я расписываю шелковые платки!

Мать поморщилась. На самом деле она не относилась серьезно к творчеству дочери и надеялась, что рано или поздно та либо выйдет замуж, либо найдет «нормальную» работу.

– Возможны ведь и свободные отношения, – не унималась Машка.

– Свободные отношения – это эвфемизм для блядства, а определение «самодостаточный человек» – для неуживчивой сволочи. И поверь, я знаю, о чем говорю.

– Вооот! Неуживчивой! А вдруг мы с ним в быту не уживемся? Например, он всю мою коллекцию этнической музыки называет «Малайские балалайки» – и оркестр русских народных инструментов, и фламенко, и клезмер. Как слышит, сразу просит включить «что-нибудь человеческое». Когда любовь, то можно закрыть глаза на всякие мелочи, а так… – привела Машка последний аргумент.

– А вы проведите эксперимент. Какой-нибудь совместный отдых недели на две. Там всё станет ясно.

Совет пришелся по душе, и Машка начала намекать кавалеру, что хотела бы отметить свое 26-летие (жаль, что дата не круглая) на море. Но Юрик оказался крепким орешком! В означенный день Мария получила три красные гвоздики, похожего на зомби плюшевого медведя и два билета на органный концерт в костёле.

Поняв, что другого случая надеть вечернее платье у нее в ближайшие годы не предвидится, Машка нарядилась на этот кипучий концерт. Оказалось, что в костеле холодно, как на улице, и все сидели в пальто. Слушая Букстехуде, именинница вспоминала вчерашний «романтический» вечер с видеокассетой и пиццей и невольно возвращалась к своим всегдашним мыслям – о несовпадении киношной реальности замыслу автора. Вот, к примеру, Джулия Робертс в «Красотке» получала удовольствие от оперы, несмотря на очень глубокое декольте на ее красном вечернем платье, не мерзла… Красивая ложь!

И это относилось не только к современным мелодрамам, в которых правды не было вовсе (что и понятно), но и к экранизациям классических произведений, которые уже прошли проверку временем и, по идее, должны были быть воплощены идеально. Ан нет! Например, Джейн Эйр в книге очень молодая, и потому ее рассудительность и стойкость вызывает восхищение. Когда ее играет дама сильно за тридцать, весь этот эффект пропадает: ну, мудрая тётка устояла перед соблазном, и что с того? Так же и д`Артаньян: он молодой провинциальный дрищ с запахом чеснока и южным акцентом, и он совершает головокружительные подвиги ради Констанции, потому что без подвигов у него нет шансов. Когда же его играет сытый кот Жан Маре или наш хрипатый-усатый, художественный замысел рушится, поступки становятся немотивированными, потому что таким казановам нет смысла совершать подвиги: если Констанция ломается, они пойдут и на соседней улице себе другую Констанцию найдут, посговорчивее. От классики мысль ее снова пикировала в «здесь и сейчас».

Любовь – уловка природы, делающая чуть более переносимой жизнь во враждебной среде. Все друг друга едят, все друг друга используют, но один человек – он как бы часть тебя, ему можно доверять, как самому себе. Да, это было именно то, чего Машка искала! Правда, предыдущий Машкин опыт однозначно показывал, что возможность полного доверия между людьми – это очередная детская иллюзия. Но чтобы мишка?!!

– Чем ты руководствовался, выбирая для меня в подарок плюшевого мишку? Моим возрастом? Уровнем интеллекта? Я у тебя ассоциируюсь с игрушками? Такая же поролоном набитая? Если ты считаешь женщин умственно отсталыми, не знаю, стоит ли нам продолжать знакомство, – всё это она хотела сказать Юрику, но не сказала, так как это означало бы конец отношений, а в то, что другие отношения будут лучше этих, она не верила. К тому же сам поиск – дело отвратное и негигиеничное. Мудрая, как Джейн Эйр, и по-прежнему глубоко провинциальная, как д`Артаньян, она пыталась ковать свое счастье из того материала, что был под рукой. Даже если этот материал мягкий.

Если мужчина непривлекателен, он может быть интересен чем-то другим: умом, талантом, своей известностью или, на крайний случай, богатством. Если женщина непривлекательна, то без разницы, насколько она умна и талантлива – она неинтересна никому. Машка не была на 100% уверена в своей привлекательности: длинные ноги, пышный бюст и матовый загар – то есть то, что считалось признаком красоты – было не про нее. У нее были густые русые волосы, которые красиво лежали без всяких ухищрений, красивые серые глаза и довольно приятные, почти правильные черты лица – папино наследство, – но не более того. Парни за нее никогда не дрались. А потому она боялась потерять эти отношения, даже видя всю их никчемность. У нее были другие достоинства, например, способность убедить лысого, что у него просто высокий лоб, но в молодые годы она не знала, как использовать эту способность.

Неуверенность в себе в наши дни считается чем-то предосудительным. Но Машка не раз видела обратное: когда девица весьма средних достоинств чувствует себя королевой, а потому выглядит смешно. Машке не хотелось быть смешной даже ради такого приятного бонуса как мужское внимание.

– Всё, не могу больше! Пойдем отсюда! – взорвалась Машка к концу первого отделения.

– Тебе не нравится? – обиженно скуксился Юрик.

– Нравится. Ноги замерзли и есть хочется. У меня ужин праздничный приготовлен, пойдем.

Вослед им с задних рядов прозвучало презрительное: «Слабаки!»

***

Накануне Нового года Юрик заехал за Машкой весь из себя загадочный и куда-то повез, намекая, что приготовил ей сюрприз. Припарковавшись у серого многоэтажного здания, попросил ее подождать в машине, и скрылся. Мария это здание хорошо знала. В советские годы там был НИИ, а после победы мирового капитала в нем завелась бойкая торговля всем – от трусов и носков до заграничных автомобилей. И где-то на самом верху было турагентство. Вообще-то Мария нарядилась для ресторана – бархатное платье, капрон и не слишком теплые сапожки на шпильке, но если Юрик все-таки решился свозить ее на теплое море, она готова была многое простить.

Прошло полчаса. Машина остыла. Капрон и изящные сапожки уже давали о себе знать. На улице было морозно, и температура в машине постепенно приближалась к уличной. Изо рта уже шел пар. Очень хотелось в туалет. Мария уже не так сильно жаждала тенистых пальм и цветущих бугенвиллей – важнее было прекратить этот кошмар. На сорок пятой минуте радостный Юрик появился:

– С наступающим Новым годом! – и вручил Маше серебряные ложечки.

Ложечки, мать твою за ногу!

– Это и есть сюрприз? – спросила Мария.

– Да! – так же радостно воскликнул Юрик, не почувствовав мрачного сарказма. – Они все разные, каждая по особому эскизу.

– И ты выбирал, какая краше? Оставив меня ждать в холодной машине? Видишь ли, мне сейчас необходимо погреться изнутри, иначе меня ждет воспаление легких и отказ почек.

Юрик долго извинялся, искал кафе поближе, чтобы можно было поскорее решить обе проблемы сразу, но НИИ, в котором серебряные ложечки продавались без наценки, стоял не в самом оживленном месте, и потому разумнее оказалось поехать домой и греться там.

«Это похуже луна-парка», – резюмировала для себя Мария, но в очередной раз промолчала.

Делать вид, что не понимаешь намеков про море, солнце и золотистый песочек, слишком долго нельзя – прослывешь жлобом. Видимо, поэтому Юрик однажды сказал, как отрезал: «Делай, Маша, загранпаспорт!» Машка радостно начала хлопоты, бесконечный сбор документов, трижды заполненные анкеты, дважды переделанные фотографии – и хождения, хождения, хождения по бесконечным конторам, в которых заседают мелкие люди, удовлетворяющие свое мелкое самолюбие за счет посетителей. Только фантастическое терпение человека, взращенного советской системой, помогло Машке осилить эту дорогу. Между делом пришлось залечить зубы. Посещение стоматолога – это экскурсия в ад, но Машка решилась через это пройти, чтобы не рисковать оказаться с острой болью вдали от родины.

Наконец, Юрик сказал: «Прости, лапуль, мы никуда не едем. Обстоятельства изменились. Дефолт».

В старой матрешке Машка по-прежнему копила деньги. Теперь это были не монетки с профилем Ленина, а зленая котлета с портретом заморского лысого мужика, но суть неизменна – это было приданое. Прождав еще несколько месяцев подарка в виде путевки на море (были ведь еще День всех влюбленных, 23 февраля и 8 марта, и знакомые рассказывали чудеса про Тунис – там в это время магнолии цветут), она поняла, что не дождется, а потому надо было брать инициативу в свои руки. И хотя лейтмотивом несколько дней подряд в голове звучала мерзкая песенка:

Как же тебе повезло,

Моей невесте:

Завтра мы идем тратить все свои,

Все твои деньги вместе! —

но очень уж хотелось выяснить все вопросы совместимости раз и навсегда.

Будучи свободной художницей, она знала о подмосковном Доме творчества и решила сделать сюрприз милому на майские праздники – 10 дней на природе. Он, конечно, говорил, как ему неловко, и что надо было дождаться, когда у него «деньга попрёт», но Машка дальше ждать не хотела.

В советскую эпоху здешний контингент уходил в ближайший лесок с мольбертами или целыми днями стучал на пишущей машинке, заполняя пепельницу и зарабатывая геморрой. Теперь сюда пускали всех, но основные атрибуты Дома творчества остались неизменными – в каждом номере у окна стоял обшарпанный письменный стол со следами ножек «Эрики» или «Ремингтона» по центру. Машка очень этому порадовалась, так как тушь и краски все-таки с собой взяла: вдруг с погодой не повезет. Правда, на случай плохой погоды тут всё было предусмотрено – кино, вино и домино, скучать бы все равно не пришлось, но Машка любила свою работу. Творчество – божественная энергия, поэтому творец от своей деятельности устает гораздо меньше, чем обычный человек от обычного подневольного труда. А то и вовсе не устает на зависть бездарям.

Кроме всего прочего, местный пейзаж украшал шахматный клуб, пинг-понг и бадминтон, конно-спортивная база неподалеку и нехилая библиотека. Поскольку с матерью она играла в бадминтон, а с дедом – в шахматы, санаторий показался ей родной стихией. Она любила Первое мая с его демонстрациями и бумажными цветами, с множеством флагов и вылазками на природу, но поскольку с некоторых пор всё это кануло в лету, оставаться в городе не было смысла, и санаторий оказался как раз тем островком, позволяющим поностальгировать по прошлому.

В столовой к потолку были прикреплены блестящие гирлянды (видимо, их решили не убирать после Нового года, так как скоро снова вешать), да и весь остальной дизайн не сильно отличался от того, что было здесь до победы мирового империализма. Разве что писателей не было видно – после того, как сюда стали пускать простых смертных, инженеры человеческих душ попрятались, не захотели быть ближе к народу, во всяком случае, узнаваемых лиц за столиками не было.

Первые три дня пролетели насыщенно и нескучно. Помимо того, прекрасная кухня, свойственная всем советским санаториям, сохранилась в этом оазисе неизменной, несмотря на либеральные реформы, два путча и дефолт. Машка наслаждалась тефтельками в томатном соусе. Со свойственным ей терпением она старалась не замечать не только неудачную маму с неудачной дочкой (дуэт был мало того что некрасив, но еще и грубоват, глуповат и уныл), что соседствовали за столом, но и скучающую физиономию Юрика, который посматривал по сторонам, словно воробьиный сычик в вольере Московского зоопарка, и ждал какого-то бурного веселья с ночными дискотеками и кинозвездами (Дом творчества он понял именно в таком ключе). Однако на четвертый день Машкино блаженство было нарушено некомильфотным возгласом:

– Вау! Машка! Как я рада тебя видеть! Как же я соскучилась! Боря, познакомься, это мое прошлое!

Это неверно, что природа отдыхает на детях. Иной раз она дремлет в течение нескольких поколений. Пузатый Боря безропотно стоял позади двух малышей, держа под мышкой надувного гуся, а под другой – надувного же дракона (что выглядело довольно странно в мае в средней полосе), и внимательно рассматривал то, что являло собой прошлое его жены и матери его детей. Машке хотелось провалиться сквозь землю. Да и как прикажете понимать это «мое прошлое»? Типа, на дело вместе ходили, сидели вместе? Ну, если напрячь воображение, то можно, конечно, и так интерпретировать. Эта крикливая баба была когда-то Машкиной подругой, они вместе учились живописи, рисунку, истории искусств и прочим премудростям, позволяющим одаренным людям не работать в офисе, однако Ольга вышла замуж, едва дотянув до выпускного, и живопись забросила – общих тем у них не стало.

– Почему ты не пришла на встречу выпускников? Мы же договаривались!

На самом деле ни о чем таком они не договаривались. Они не виделись ровно десять лет, пока какому-то идиоту не пришла в голову дурная идея собраться и нажраться разведенным спиртом в классе, украшенном воздушными шариками. Машку такая форма досуга совсем не привлекала, и тогда активисты делегировали Ольгу как самую настойчивую, чтобы та ее уговорила. Ольга с наскоку стала рассказывать о своих детях. Машка вежливо (а может и не очень) попыталась намекнуть, что чужие дети – это не слишком интересно, и после этого подруга еще 15 минут продолжала говорить на ту же тему. Мария в уме прикинула, что же будет при личной встрече, если даже по телефону Ольга уже так бесит, и постаралась избежать встречи выпускников. Судя по тому, что после никаких звонков не было, ее отсутствия даже не заметили. Наверное, трещали весь вечер каждый о своем, не слушая ответов собеседника, да хвастались достижениями вроде шестисотых «мерседесов». Машка была рада, что этот смерч прошел мимо. Помимо всего прочего, ее больно кольнули давние высказывания Ольги о приезжих: та считала, что понаехавшие устраиваются лучше коренных москвичей, «всякая гнида норовит пнуть москвича» и тому подобное. Теперь же Ольга хотела, чтобы «лучшая подруга», о которой она и не вспоминала с момента окончания школы, та самая «понаехавшая», восхитилась ее детьми.

– Боря! Возьми Тёму на руки, он меня за жопу хватает! – одноклассница выдала всё это, не снижая тона, несмотря на то, что люди рядом вкушали свой долгожданный обед и недовольно косились.

Долгие годы Машка считала терпение добродетелью. Да и странно было бы, если бы она так не считала – ведь этому учили и детсадовские сказки, и рассказы о героях-пионерах, и религия. Но у всякого терпения есть своя ватерлиния. С возрастом она осознала, сколько могла бы сэкономить времени и душевных сил, если б не была так терпелива. От неприятного Ольгиного голоса Машкин мозг постепенно начинал закипать.

…

– Вы где после обеда будете? – спросила она и, выслушав подробный ответ о бассейне, пообещала прийти туда вместе с Юриком. Это был единственный способ остановить грохочущий сель. Когда шумное семейство удалилось за свой стол, она объяснила недовольному Юрику, что, конечно, им совсем не обязательно туда идти. Скорее даже наоборот.

По всей округе цвела черемуха, воздух пьянил, в пруду плескались сытые выдры, и Машка предложила расстелить одеялко на лужайке среди одуванчиков и просто полежать, книжки почитать. Юрик согласился, взял в библиотеке детектив, и прекрасный день на солнышке начался. Однако боковым зрением Машка замечала, как жених то посматривает на часы, словно ждет ужина, то на небо, словно ждет дождя, то меняет позу, словно у него болят все косточки от такого утомительного занятия, как чтение. И на свою голову она процитировала царя Соломона:

– «Слишком много читать – утомительно для тела», правда? – интонация у нее была ироничная, она не пыталась его поддеть, и раздраженный обиженный тон ответной реплики Юрика показался Машке не совсем адекватным.

– Культура – это не количество прочитанных книг, а количество понятых, – снисходительно и с неуместным пафосом изрек он, намекая на действительно огромное количество книг, поглощаемых Машкой.

– У тебя есть причины сомневаться в моей понятливости?! – в ней снова закипало тихое бешенство.

– Ну, не заводись, лапуль! – попросил он гнусным детским голоском, и ей стало противно дальше спорить, хотя сама ситуация показалась тревожным звоночком.

«Мы ведь здесь не отдыхаем, – думала она. – Мы тестируем совместную жизнь. Почему только я придумываю, чем мы займемся, а он валяется, как пустой пакет, и ждет, куда его понесет ветер? Ладно, ему не нравятся малайские балалайки, но, оказывается, и книги не нравятся, и шахматы, и пинг-понг с бадминтоном. Как жить-то?»

Их знакомство произошло, когда Машка училась на декоративно-прикладном, на последнем курсе, перед самым дипломом. Профессорша повела их группу в музей смотреть золотое и бисерное шитье, чтобы «эти бестолочи хоть чему-то научились». Сама она являла собой постоянно сменяющуюся экспозицию собственного творчества. Ее наряды были сплошь в ярких росписях и вышивках, в волосах какие-то немыслимые рукодельные украшения и такие же аксессуары. В итоге она прожила бесцветную жизнь в тени собственного платья, а в ее роскошно вышитой сумке Машка не раз замечала початую бутылку. И вот эта дама повела группу хохочущих девчонок в музей. Туда же повел своих зарубежных гостей и молодой московский бизнесмен. Чересчур нарядную училку он принял за экскурсовода-аниматора и сел на хвост группе. Рассказывала она интересно, а если он что-то не понимал, то переспрашивал у стоявшей рядом девушки – Машки.

После экскурсии молодой человек с безупречно повязанным галстуком сунул ей свою визитку и предложил в ближайшее время сходить в какой-нибудь еще музей. А поскольку накануне у Машки был самый смешной секс в жизни, и она снова пребывала в поиске единственной и настоящей любви, то охотно согласилась.

Они пошли в Дарвиновский музей, где шумно восхищались терпением таксидермиста, обработавшего стадо мышей, и от всей души потешались над названиями некоторых животных: бледнощекая поганка, толстый лори… Смех – это и есть тот волшебный гребешок из сказки Гофмана о крошке Цахесе. Любую ерунду он превращает в нечто позитивное, приятное, даже желанное. Так было и у Машки с Юриком. Им было весело, и потому казалось, что они могут быть счастливы вместе. Кто же мог знать, что скука настигнет так скоро и станет совсем не смешно?

Вечером, перед самым ужином уловив запах шашлыков, Юрик потянулся в сторону кафешки. Машка его одернула:

– У нас оплачены завтраки, обеды и ужины. Ты предлагаешь всё это похерить и платить за шашлыки?

– По-твоему, это слишком дорого?

– Если это так дёшево, почему же не ты меня в отпуск возишь, а наоборот?! – огрела, словно крапивой, Машка. На самом деле она увидела там Ольгу с мужем и выводком, но объяснять это Юрику не хотелось. Вообще, объяснять что-либо – не важно что. Разве мужчина не должен сам всё понимать? Разве не должно быть между людьми, которые считают себя парой, взаимопонимание без слов? Откуда-то из глубин пёрло раздражение. Бесило даже то, что он свой жалкий детектив – и тот не осилил.

– Что ты капризничаешь, как маленькая?! Никуда больше с тобой не поеду!

«Где-то я это уже слышала…»

Наутро – это был пятый день отдыха, и Мария примеряла новое, еще ни разу не надеванное платье – у Юрика завибрировал пейджер и глаза его ожили, загорелись, вчерашнюю скуку как рукой сняло:

– Мне нужно на три дня съездить в Москву. Ты же не будешь скучать, правда? Ты и краски с собой взяла, словно предвидела… Так удачно случилось, что и твоя подруга здесь отдыхает, пообщаетесь…

– Это не подруга! – взвизгнула Машка, и злость, копившаяся не только в эти дни, но и весь последний год, хлынула широким потоком. Она припомнила вечера с пиццей и видеокассетами, День рожденья в холодном костеле, мучительное оформление невостребованного загранпаспорта, пассивность и безынициативность, более свойственную тому, что плавает в проруби, а не молодому перспективному бизнесмену, и даже поездку на оптовый рынок вспомнила. Она прекратила говорить только тогда, когда дыхания стало не хватать от усталости.

– Маша! – взмолился Юрик. – Я через три дня вернусь, и у нас останется еще целых три дня! Этого вот так хватит, – и он широким жестом провел по горлу.

– Хватит для чего?! – уточнила Машка. Лучше бы промолчал! От возмущения она даже не знала, что ее больше бесит – его желание уехать или этот жест, в котором выразилось и его отношение к этому месту, и к ее интересам, и к ней самой.

***

Они выясняли отношения полдня, но после обеда помирились. Дела оказалось возможно решить по телефону, и снова потянулись солнечные неспешные дни с пинг-понгом, библиотечными книжками и запахом черемухи. Лишь к концу отпуска Мария вспомнила, что ни разу за две недели они не занимались любовью. Более того, у них даже ни малейшего поползновения в этой области не было. Не хотелось, не вспоминалось. Секс – это мостик между людьми. Но если тебе нечего мне сказать, не с чем ко мне идти, то незачем и вступать на этот мостик.

Мария переживала очередное разочарование, и это событие повлекло за собой создание серии «минорных» платков, в которых преобладали все оттенки серого. Если напрячь воображение, то в очертаниях можно было увидеть полынь, пыльную дорогу, клубы тумана, пасмурное небо – вот те образы, в которые сложилась поездка, предполагавшаяся как романтичная. Так вид вдалеке может казаться красивым, манящим – форма какой-нибудь скалы, или зленая лужайка, или игра света. Но, дойдя до этого места, мы не обнаруживаем там ни той формы, ни той сочной зелени, ни очарования. Это просто камни. На лужайке мусор. Цвета вблизи совсем другие, и тому подобные несоответствия. Вот так и наши цели манят нас обманчивой привлекательностью, игрой света. Достигнув желаемого, мы с горечью осознаем, что всё это – серость, а хотели совсем не этого.

«Фламенко – это больно», – говорят знатоки. Можно сказать, что это определение применимо к любому настоящему искусству, даже шире – к любому настоящему делу, в которое вкладываешь душу. У Солона есть: «Прекрасное – трудно».

Выражение «свободный художник» имеет двойной смысл. Один состоит в том, что человек творческий не спешит на проходную, заслышав заводской гудок. Второй же смысл в том, что, кладя мазок за мазком, он воспаряет мыслью туда, куда душа пожелает. Думают о технике только ученики – мастерство в том, чтобы рука водила кистью сама, без мыслительных усилий, а голова оставалась свободной для гениальных озарений. Айвазовский во время работы обдумывал благоустройство родной Феодосии. Левитан грезил о сестре Антон Палыча. Даже Никас Сафронов, наверное, думает не о том, как лучше воплотить пожелания заказчика, а о том, как лучше потратить гонорар. «Творчество – это возмездие, – говорит Фазиль Искандер, наиболее честный писатель советской эпохи. – Мы забрасываем в прошлое крепкую леску с крючком, чтобы вытянуть врага, но, увы, наживкой служит наше собственное сердце. На другую он не клюет». В детстве, рисуя, Машка придумывала какие-то фантастические истории либо прислушивалась к разговорам взрослых. Став старше, стала развлекать себя доморощенной философией и популярной психологией – в том числе и самокопанием, и вытягиванием из глубин «врага». Мысли о ситуации, сложившейся у них с Юриком, получили свое логическое завершение по возвращении в Москву.

«А может быть, и лучше было бы, если б он тогда уехал? – думала Машка, смешивая новые оттенки серого. – Может быть, надо было проститься с ним насовсем, когда он выразил желание уехать на три дня, – что три дня, зачем мелочиться? Я бы осталась одна еще на неделю, порисовала бы, может быть, познакомилась бы с нормальным человеком? Ладно уж, раз помирились, пусть пока остается, но до первой ссоры…»

Машка стала реже видеться с Юриком, перестала кормить его вкусными обедами, да и голова у нее болела целый месяц. Видимо, он что-то осознал и как-то раз приехал на грузовом такси: купил Марии холодильник модной марки – в качестве компенсации за отпуск. Машка подарок приняла благосклонно, но не растрогалась. Опять же из-за воспоминаний.

Перед самым ее переездом в Москву блудный отец подарил ей набор ленинградских красок в тюбиках – настоящую художественную акварель, такую, что не только Машка ахнула, но и препод по живописи. Тогда она не связала это событие с давним походом в луна-парк, и лишь много лет спустя ее осенило: оказывается, папашку мучила совесть за тот «праздник». Мария ничего об отце не знала. То есть совсем ничего: какие книги он любил, за какую команду болел, даже его любимого блюда припомнить не могла. Но, оказывается, его мучила совесть, как и всех нормальных людей. Это немного утешало. Однако доверие, раз утраченное, нельзя вернуть никакими подарками. Мать тогда нашла себе более достойного спутника и, пакуя вещи, спросила Машку, не будет ли она скучать по папе.

– Нет.

Так же получилось и с женихом. Покупка холодильника – это, конечно, очень похвально, почти подвиг, но сделать бывшее небывшим никакое чудо не поможет. Если в Юрике есть хоть малейшая черта Машкиного отца (а она, безусловно, есть!), то и похожих поступков следует ожидать в скором времени. Ненависть – бесконечный возобновляемый источник энергии. И она подключилась к этому источнику.

Мария завела кота, потом еще одного, а потом еще парочку. Коты были ласковые, веселые, игривые, будили по утрам, сочувствовали во время болезни и очень любили этническую музыку – то есть обладали всеми теми качествами, которых не оказалось в избраннике, а потому Машка скоро утешилась. В дальнейшей ее жизни случались романы, но она уже никогда не рассматривала своих кавалеров с точки зрения совместной жизни и в отпуск с ними не ездила, вежливо отбояриваясь тем, что, во-первых, не хочет оставлять своих котов на кого-то чужого – они, мол, обидятся, а во-вторых, плавать не умеет – был шанс научиться, да она его профукала. Подружкам же говорила, что художник просто обязан быть один – именно так и никак иначе проявляется свобода творчества.

***

Мы живем в век одиночества. С каждым годом людей, замкнувшихся в себе, отказавшихся от семейных радостей и роскоши дружеского общения, становится все больше. Они не сами по себе такими стали. Их сокрушила разница между провозглашаемыми ценностями общества и реальной картиной, где правит бал беспринципность. Когда одинокий человек говорит: «Это мой выбор», знайте, что это неправда. Как говорится, если человек улыбается, это еще не значит, что он счастлив – это значит, что он сильный.

Бабушка, всю жизнь проходившая под угрозой уголовной ответственности за сектантство, каждый день читала вслух по двенадцать глав из Библии, и Машка, рисуя, мастеря ватно-марлевую повязку или какое другое приспособление, заданное в школе, неизбежно слушала. Ей очень нравились истории об Иосифе и его братьях, о мудром Данииле, о противостоянии Давида и Саула, об Авессаломе и Соломоне. Никакие сказки не могут сравниться с Библией, когда читаешь ее впервые, даже если не все слова понимаешь. Будил воображение Всемирный потоп и создание Ковчега:

– От всякого скота, чистого и нечистого…

– Что значит «нечистого»?

– В основном это падальщики, но и всеядные животные тоже считаются нечистыми: свиньи, ёжики, медведи…

И маленькая Машка, обретя в луна-парке бесценную мудрость, веско добавила:

– Люди.

2017

Психоанализ по-русски

Жизнь – это то, что с нами случается,

пока мы заняты построением других планов.

Джон Леннон

Для разведенного мужчины 8 марта – не великий праздник. За цветами и подарками бежать не надо, пиво в холодильнике есть, а по телику ничего, кроме стариковской вечеринки Раймонда Паулса. Поэтому Роман Григорьевич не сильно расстроился, когда позвонили из диспетчерской на предмет срочного вызова в отдаленный район – починить стиральную машину. В праздничные дни и тариф был выше, и на дорогах пробок меньше. Единственная проблема возникла с бритьём – для этого необходимо было выковырять Макса из ванной. Роман после развода вернулся в родительскую квартиру и жил теперь вместе с младшим братом – с таким же разведенцем, а тот любил побултыхаться в выходные. Пришлось выезжать небритым.

Роман был не просто образованным человеком – среди его многочисленных регалий значилась и ученая степень по общественным дисциплинам. Однако работодатели, будучи очень заинтересованы в человеке с подобными регалиями, старались нагрузить на него обязанности, более приличные секретарю, какой-нибудь вчерашней выпускнице средней школы, причем не обязательно отличнице. Сомнительные конторы хотели иметь его свадебным генералом, причем иметь самыми разнообразными способами, а он, будучи человеком гордым, не позволял. Чувство собственного достоинство вкупе с интеллектом оказалось качеством невостребованным, как, например, присущее XVII веку умение делать поклоны и реверансы. Так он к пятидесяти годам докатился до биржи труда, а поскольку жить на пособие не умел, взялся за временную работу – муж на час. Руки растут правильно, так почему бы и нет?

Много лет назад Даниил Гранин сказал: «У меня от работы зависит всё – и настроение, и глаза, и цвет лица, и даже рост». Примерно то же ощущал и Роман. Ему приятно было сделать что-то кривое прямым; и это было тем более заманчивым в праздник, когда брательник, тяжело переживающий кризис среднего возраста, скорее всего, напьется и приведет в дом шлюх, зазывая профессора присоединиться к «веселью», а между тем повода для веселья не просматривалось.

Подъезд оказался чистый, лифт с зеркалами, дверной звонок затейливый. Цветущая хозяйка порадовала формами: Романа всегда забавлял спортивный костюм, надетый на неспортивную фигуру. Не в халате, и на том спасибо, но и каких-либо праздничных примет не чувствовалось – ни маникюра, ни прически, ни даже самого элементарного – губной помады.

«Муж на час» надел бахилы, что остались после визита в районную поликлинику (можно подумать, что качество медицинских услуг повысится, если все пациенты станут носить бахилы!) и прошел к месту службы. В просторной квартире не ощущалось запаха праздничной еды, лишь злобный узкоглазый пёс скалился сквозь витражное стекло гостиной и тянулся к дверной ручке, чтобы выйти и разобраться с визитером.

– Я его помыть решила, – объяснила хозяйка, – а в это время стиральная машина громыхнула, переключаясь на режим отжима. Видимо, Брюс испугался и проклял ее на своем пёсьем языке, и замок сорвало – теперь не открывается.

С таким мистическим объяснением профессор столкнулся впервые, но спорить не стал:

– Разберемся.

Кристальная чистота ванной комнаты и единственная зубная щетка в стакане – не надо быть Шерлоком, чтобы понять, почему в этом доме не готовились к празднику. Разве что Брюс сбегает за мимозами к метро… Роман взялся за работу, а хозяйка вернулась на кухню за свой ноутбук и быстро застучала по клавишам. При этом довольно громко вещало радио в разговорном жанре, но ей, видимо, не мешало. Планировка квартиры, слишком просторной для одинокой женщины, позволяла ей контролировать мастера, чего он, прямо скажем, не любил. Однако стук по клавишам был такой частый, что Роман вскоре успокоился – женщина увлечена своим делом и ей совсем не до него. Слегка взвинченный своими собственными проблемами профессор в который раз за сегодня погрузился в мысленный диалог с Минздравом.

В юности, после всеобщей диспансеризации, после общения со злыми и черствыми тетками он дал зарок – к врачам никогда не ходить – и тридцать лет держался. Теперь же, когда забарахлил мотор, с ужасом увидел на месте тех черствых теток вчерашних выпускников – беспринципных лентяев и негодяев, которые зачеты сдавали, скажем так, нечестно, прогуливали, а возможно даже купили свои дипломы. Всё это показалось профессору скверным анекдотом, который, однако, можно было выразить одной фразой: старость подкралась.

По радио тем временем выступал психолог. Темой были расставания, и задорный, как в «Пионерской зорьке», голос говорил о том, что это вовсе не трагедия, а новые возможности – расставшись с привычным партнером, необходимо и полезно не только знакомиться с новыми людьми, но и осваивать новые формы досуга – от бальных танцев до прыжков с парашютом. Роман даже выронил отвертку, когда хозяйка выругалась, но тут же подобрал, поняв, что гнев обращен не на него, а на радиопсихолога.

– Ты, дипломированная бестолочь, не понимаешь, что это актуально только для молодых?! С определенного возраста возможности отсутствуют как класс, и утверждать обратное – распространять заведомую ложь, подобную голливудским сказкам. Я понимаю, возможно, кто-то нашел свое счастье в очень зрелом возрасте. Благодарите Бога! Однако это не повод считать такое явление типичным и советовать направо и налево не бояться расставаний. Для большинства разводящихся новые отношения ничего хорошего не приносят. Вообще, любое расставание – травма. Привычка – великая сила. Даже расставание с любимыми туфлями – ломка психики, а вы, подонки, пытаетесь внушить людям, что развод – это легко и естественно. Это неестественно! Привыкать жить иначе – это чудовищно трудно. Даже когда нелюбимые разводятся, ломать привычку больно. Нельзя давать психологические консультации по радио. Этим занимаются за закрытыми дверями. Оптимистический взгляд хорош лишь для тех, кто уже развелся и пытается жить по-новому. Но вас, уродов, слушают и те, чьи отношения еще можно было спасти, а сегодня за завтраком они услышали вас и приняли решение, о котором будут жалеть. Если вам не нравится цвет обоев, это еще не повод ломать стены! Разумеется, когда всё будет сломано, вы им посоветуете найти новое хобби, записаться в группу йоги и что-то в этом роде. Вы раздаете опасные лекарства без рецепта, всем подряд. За это надо судить, бля…

«Жизнь – это вам не шахматы… – подумал профессор. – Тут одного мата недостаточно!»

– Вообще психология – самая ненаучная из наук, – продолжала она, не снижая скорость печати. – Развесистая клюква, подаваемая на научной подкладке. Человек показывает лишь то, что считает нужным. Никто никогда не узнает его истинных мотивов. То ли он из-за детской травмы замкнут и никого к себе не подпускает, то ли от стыда за собственное ничтожество. А психологам ничего другого не остается, кроме как подозревать всех в склонности к инцесту. Не могу воспринимать всерьез людей, которые этим занимаются! Они будут меня анализировать, а я, наверное, должна восхищаться их умом?! Перспективы после сорока – это бред! Разве что у мужчин…

– Нет, – пробурчал Роман, орудуя отверткой.

– Что?! – хозяйка, видимо, давно привыкшая разговаривать со своим радиоприемником, никак не была готова к возражениям.

– Я говорю, нет. Для мужчин тоже никаких перспектив. Женщины вслух говорят, что главные мужские качества – это честность и щедрость, а внешность не имеет значения, а сами подмечают: этот толстый, этот лысый, у того зубы плохие, а у того простата барахлит. Я сам на эти грабли наступил, развелся в сорок шесть – и глухарь.

– По совету психолога?

– До сих пор не понял, почему. Но то, что вокруг все говорили примерно то же, что эта дипломированная Пиффия, – это факт. Как говорится, источник нашей мудрости – опыт, но источник опыта, несомненно, наша глупость. И у брата та же ботва. И у бывших сослуживцев.

– Широко известны случаи, когда ребята, очень любившие учить жить, плохо кончали. Это и знаменитый Дейл Карнегги, автор книги «Как заводить друзей», умерший в одиночестве, и Бенджамин Спок – известный педагог, не сумевший воспитать собственных детей. А уж автор бестселлера «Как сохранить счастливый брак» и вовсе убил жену и выложил фото содеянного в социальную сеть. И это большая ошибка – брать пример с американцев; они думают, что умеют жить, но это не так. Кажется, Бернард Шоу сказал, что у американцев нет понятия сокровенного. Возьмите для примера их традицию ходить на психотерапию. При невозможности нанять личного психолога они ходят в разнообразные группы поддержки. В России это только начинает распространяться, хотя испокон веков такое явление называлось у нас позорище. Не надо делиться личным! А уж когда друзья учат жить, так тут вообще надо сразу же делать наоборот – вернее будет…

В это время позвонили в дверь, но хозяйка, не трогаясь с места, продолжала говорить, одновременно стуча по клавишам. Роман от изумления даже оторвался от работы и вышел на кухню:

– Хозяйка! В дверь звонят!

– Это белорусы картошку привезли. Или баптисты с книжками. Или кришнаиты.

– Вообще-то, я на вашем подъезде объявление видел о собрании по поводу капитального ремонта. Скорее всего, это активисты подписи собирают.

– Я сражаюсь со своими демонами и не имею ни малейшего желания заниматься чужими. Вы уже закончили? – она приподняла бровки.

– Нет, извините, – и Роман вернулся к работе. Судя по серьезности поломки, Брюс был еще злоязычнее своей хозяйки. Однако после некоторой паузы, будучи человеком ответственным, мастер все-таки продолжил: – Зря вы. Капитальный ремонт – это важно, нельзя пускать такое на самотек.

– Желающие что-то украсть – украдут, вне зависимости от того, пойду я на собрание или нет.

Зазвонил телефон. Хозяйка не шелохнулась. Думая, что радио заглушает звонок, Роман и тут вышел из ванной и вмешался:

– Телефон звонит.

– Я не жду звонка, – без малейшего раздражения ответила она.

– Сегодня же 8 марта. Наверное, вас кто-нибудь поздравить хочет.

– Мои коллеги поздравили меня на работе, еще в пятницу. А звонят, скорее всего, чтобы предложить мне цифровое телевидение, зубные протезы и скидку в спа-салоне.

– А друзья-подруги?

– Если бы слово «дружба» что-то значило, Маяковскому не пришлось бы стреляться по той причине, что не с кем выпить и потрындеть.

– А бывший?

Хозяйка наконец-то перевела взгляд со своей клавиатуры на этого настырного мастера, и Роман Григорьевич увидел, что глаза у нее точно такие же, как у Брюса, который вот уже сорок пять минут настойчиво продолжал скрести дверь гостиной, – злые и беспощадные.

– Ну, если это бывший, то меня для него нет дома никогда. Как шутит моя приятельница по сети, мужчина всегда приносит радость: сначала счастье с ним, а потом еще большее счастье – без него. Вы закончили?

– Вообще-то, да. Принимайте.

Хозяйка приняла работу и покосилась на его чемоданчик с инструментами:

– А вы только по стиральным машинам спец? В моем доме имеются и другие поломки, и если вы не торопитесь…

– Не тороплюсь. Показывайте.

Одни считают любопытство пороком, другие – двигателем прогресса, третьи – проявлением невоспитанности. Работая дрелью, молотком и шуруповертом, Роман внутренне метался между всеми этими полюсами и, наверное, все-таки проявил бы невоспитанность, если бы хозяйка в очередной раз не заговорила сама, вступив в спор со средствами массовой информации.

– Этот мир безнадежен! Любители делать селфи до смерти замучили дельфиненка и бросили трупик на пляже. В соцсетях поднялся страшный вой.

– Да, я слышал об этом, – отозвался Роман, хотя было похоже, что хозяйке вовсе не нужен собеседник.

– Странно, когда то же самое случается с котенком у ближайшей песочницы, все помалкивают, – пока она разглагольствовала о гнусном мире, еще пару раз звонил телефон, но вздрагивала лишь шерсть на холке у сурового Брюса – хозяйка никак не реагировала.

– Какая необыкновенная судьба у этого козла! – продолжала она после небольшой паузы без какой-либо видимой связи с предыдущей темой.

– Простите?!.

– Козла Тимура. Он был обречен на корм хищнику, и вот неожиданный поворот – и он звезда, любимец миллионов. Через всю страну ему везут невест, в том числе и его бывшую. Хозяйка, что продала его на мясо, рассказывает в телекамеру, как его звали прежде, что он любил, позабыв о том, какую участь ему готовила. Фермеры записываются в очередь на козлят от такого прекрасного животного. Да что там фермеры! Вся Россия хочет козлят с отчеством Тимурович! Вот вы говорите, друзья. С друзьями всё то же самое: полоса неудач – и нет друзей, везение вернулось – все тут же вспомнили, что учились со мной в одном классе, начинают меня в соцсетях разыскивать…

– А вы?

– А я там под вымышленным именем! – хозяйка ехидно хихикнула.

«Да ты, блин, королева игнора!» – подумал Роман, однако вынужден был согласиться – в его отношениях с друзьями всё было именно так, за исключением возврата везения, для него пока что продолжалась черная полоса.

– Я не всегда была мизантропом, – пояснила хозяйка, хотя мастер ни о чем не спрашивал, – наоборот, я тянулась к людям, старалась быть милой и полезной. Но люди не отвечали мне взаимностью. Каждый хочет, чтобы его считали другом, при этом он будет считать тебя приятелем. Это как в любви: один целует, а другой лишь подставляет щеку. Моя последняя подруга зашла ко мне 19 января поздравить меня с Новым годом, мы выпили чаю, и она мне начала рассказывать, как провела праздники: «Мы с друзьями…» А я тогда кто? Противно…

В середине дня она поняла, что сугубо мужской работы по дому за годы одиночества образовалось много, и заговорила об обеденном перерыве:

– К сожалению, у меня из еды только яблоки. Я на днях решила, что нельзя весить больше собственного холодильника.

– Ну, отсутствие мяса на костях еще не признак модельной внешности, – польстил профессор.

Она с иронией приняла комплимент и заказала пиццу и, к большому облегчению Романа Григорьевича, даже открыла курьеру, звонящему в дверь. Кроме того, к обеду пришлось выпустить Брюса, и за кусок итальянского пирога с сыром и ветчиной он позволил мастеру жить пока, хотя и посматривал зорко, чтобы тот не жрал слишком много.

Закончив с обедом, Роман занялся кухонной полкой, а хозяйка снова застучала по клавишам, продолжая одновременно разговаривать на самые разнообразные темы:

– Когда заранее знаешь, чем кончится, даже кино смотреть неинтересно, не то что роман крутить. В один момент – я даже помню, какая была погода – я вдруг осознала бессмысленность отношений – любых. Человек утверждает свое Я – в любви, в дружбе, даже в благотворительности. Вместо того чтобы стать единым существом, вступающие в брак блюдут каждый свою выгоду – даже в тех случаях, когда брак, казалось бы, основан не на расчете. Ищут доминирования в разных формах, причем не только мужчины, но и женщины.

– И вы, конечно, имеете в виду не секс, а кто распоряжается деньгами?

– Ни то, ни другое. Есть масса более изощренных способов доминирования. Причем для некоторых семья – это единственная сфера, где он может самоутвердиться (во всём остальном он полный ноль), и потому не знает удержу. Мол, я буду цвести, а ты восхищайся. И совсем не радуются, когда расцветает партнер. Некоторым как воздух необходимо чувство превосходства – даже в любви. Один другого точит, как бобер, изо дня в день, чтобы доказать, кто тут главный. Но готовность терпеть унижение не имеет ничего общего с любовью. Это как сравнивать мягкое и теплое. Бывает, что сердце кровью обливается, но необходимо уйти, чтобы не потерять себя.

– Не похоже, что вы сейчас рассуждаете абстрактно. Это что-то личное?

– Да, так было со мной. Я никому не позволю вставить мне руку в задницу, чтобы управлять мною, как тряпичной куклой. Но иным это необходимо, чтобы ощутить свою значимость; некоторые даже детей заводят ради чувства превосходства, ибо только на фоне детей они могут выглядеть сильными и умными. Мой бывший постоянно выпячивал свой интеллект, но при этом проигнорировал главный момент моей жизни, будто его и не было. Видя мои первые публикации, он говорил о моей беременной подруге – о том, какая она счастливая. Представьте, если бы ваша сестра, старая дева, сообщила вам, что выходит замуж, а вы, вместо того, чтобы ее поздравить, пожимаете плечами и переводите разговор на другую тему.

«А я именно так и поступил, только не с сестрой, а с женой!» – с ужасом подумал Роман.

– В первобытном обществе женщины умели обращаться с оружием – дубиной, проще говоря, – это был вопрос выживания, – ход мысли этой более чем странной дамы был не ясен профессору, но любопытство заставляло слушать внимательно, мол, потом разберусь, что к чему. – Это с развитием цивилизации их загнали в гинекии и велели прясть. И объяснение этому простое: вооруженной женщиной неудобно помыкать. В наш век всё разладилось, всё буксует, потому что женщины вооружились – и в прямом, и в переносном смысле, а мужчины всё еще думают, что могут рулить. Но это ведь не слишком благородно – мериться хренами с женщиной, согласитесь. Смею вас заверить, я не феминистка, я не на стороне женщин. Я считаю, что эгоизм зашкаливает с обеих сторон. Люди перестали дополнять друг друга – они соперничают. Никто не хочет никого слушать, никто ни с кем не считается. Как у Пушкина: «всех нулями почитаем, а единицами – себя». Наши души, как нити паутины, рвутся от обид, предательств и других прелестей человеческого общения. И мы пытаемся их латать новыми отношениями. Берем людей, первых попавшихся, совершенно для этой цели не подходящих, и пытаемся с их помощью заделать дыры, но, как в Писании, «дыра становится лишь больше». Потому что они ведь тоже озабочены лишь тем, чтобы залатать свои дыры, им и дела нет до наших травм.

«Может быть, она какую-то лекцию сочиняет и ей необходимо вслух проговаривать?» – подумал Роман Григорьевич, но поворот темы заставил его убедиться, что на этот раз хозяйка разговаривает именно с ним, а не с радиоприемником.

– В 15 лет я прочла всего Бальзака и была уверена, что читаю о любви. А недавно перечитала некоторые вещи, которые тогда мне очень нравились, и осознала, что это вовсе не про любовь. Про деньги. Я это к чему говорю. Вот мы все дружно виним коварных соблазнителей за то, что они совращают невинных девушек, а девушек за то, что глупы и доверчивы. Но Бальзак-то не пытался меня обмануть, он самый реалистичный писатель из всех реалистов. Ни единой метафоры на 16 томов. Однако я усмотрела там любовь. Видимо, это возраст заставляет видеть любовь там, где ее в принципе быть не может. Как шутила моя бабушка, любовь слепа, а соседи нет. Так и мой бывший – скользкий, как обмылок, возможно, сам того не желая, убедил меня в своей любви, которой сейчас, с высоты опыта, я не могу усмотреть в том, что межу нами было. Полагая, наверное, что ревность льстит, он озвучивал самые гнусные фантазии на мой счет. «Если тебе кто-то нужен на стороне, я не возражаю, я же понимаю, что у вас, у баб, тоже свои потребности есть». Ему было удобнее думать, что я грязная тварь – мужчину это возвышает и дает право судить. Такие считают возможным шептать о любви, продолжая держать в уме про «грязную тварь» и подозревать во всех тяжких.

– Возможно, он просто хотел зародить в вас чувство вины. Среди моих знакомых были такие умники. Человек с чувством вины – неиссякаемый ресурс, особенно женщина, – подсказал Роман.

– В самом деле? Не думала об этом. Любимой фразой этого ничтожества было: «Будь проще!» А зачем мне, гнида, быть проще?! Чтобы ты сам себе лучше казался, умнее? Я полагаю, интеллигентный человек никогда не скажет другому человеку, что он лучше него, но это правило повсеместно пренебрегается в личных отношениях. Деловому этикету сейчас кое-как учат, а со своими близкими как-то не принято считаться. Мне это всегда казалось просто душевной нечистотой, хамством. А бессилие перед хамством заставляет меня завидовать Декстеру.

– А еще бывает, что прежний опыт, ну, или как говорят психологи, травма мешает счастью: однажды обманутый мужик всюду видит «грязных тварей». Помните, как у Ремарка: «Ты – зеркало, которое всё отражает и ничего не удерживает», – блеснул начитанностью профессор.

– Я так считаю: начитался романтических соплей и пытаешься применить на практике свою заёмную мудрость, не замечая, что и случай не тот, и мудрость сомнительная?! История любовных страданий не с тебя началась. Убирайся и разводи Ремарка в другом месте. Вот.

– Но, может быть, во всех других отношениях он хороший человек. А вы, судя по всему, женщина сильная и способная понять.

– Как говорится, у настоящих мужчин – женщина счастливая, а у остальных – сильная. И кстати, с хорошей стороны я его совсем не знаю.

– А в сети есть кандидаты? – мастер кивнул на ноутбук, имея в виду интернет-общение и сам обалдев от своей наглости.

– Ханыга мне не нужен, а конкурентоспособный мужчина не посмотрит на тетку, которая поименно может перечислить всех членов политбюро, присутствовавших на похоронах Брежнева. Да еще и с «травмой», – хозяйка саркастично усмехнулась, – любовные стенания немолодой Сафо смешны.

Роман Григорьевич снова погрузился в работу, но тема задела его за живое, и теперь уже он сам полез в психологические глубины:

– Моя мать была педагогом по образованию и потому считала, что ее педагогическая метода безупречна, и ее ничуть не смущало то, что ее стиль воспитания прямо противоречил всему, чему ее учили в институте: ведь если в дипломе написано «педагог», значит она всё правильно делает, – поведал Роман, отложив шуруповерт. Делать одновременно два дела – говорить о личном и продолжать работать, как хозяйка, он не мог. – Никогда в жизни она не считалась с чужим мнением, особенно детей. Даже за доблесть почитала ни в чем не уступать. Папаша, впрочем, тоже был из тех, кто всегда прав, но его вклад в воспитание был незначителен.

– Мой отец был добрым, – глядя куда-то в пространство, сказала хозяйка. Глаза ее увлажнились, – добрый никчёмный человек…

– От такого воспитания получаются только эмоциональные инвалиды, – продолжал муж на час, словно не слыша, что его перебили, – но «педагогам» это невдомек. В тяжелые драматические или, наоборот, в трогательные моменты я стою как дурак, не зная, что делать. У Макса, моего младшего брата, отношения закончились, не начавшись, потому что подруга сообщила ему о том, что ждет ребенка, а он застыл, как соляной столп. В фильмах люди обнимают друг друга из сочувствия, от радости, ради поддержки, но для нас это противоестественно – вести себя, как персонажи бразильского сериала. У нас не было подобного образца для подражания, в семье практиковалась совсем другая модель поведения – отчуждение. Никто никому никогда не сочувствовал. Это нельзя в себе «развить», если изначально не заложено. Если в наборе фломастеров нет розового цвета, его же нельзя составить из имеющихся. Когда мы с братом жаловались на боль, мать нам отвечала: «У меня в сто раз сильнее болит». Попробуй-ка поспорь! И когда я увидел ту же черту в своей жене, меня как переклинило. Хотя… Вот вы про Бальзака так правильно сказали… Может, и я видел то, что мое воображение рисовало. А оно рисовало лишь то, что знало, потому что ничего другого сроду не видело.

– Да, модель поведения – это базис. Если папа внушает детям, что для успеха в жизни надо быть нагло-вежливым, но при этом сам не таков, у детей ни фига не получится – модель поведения считывается не со слов, а с поступков… Можно вопрос? Вы были желанным ребенком?

– Простите?..

– Я поясню. Матери не любят нежеланных детей, и дети отвечают им тем же. …Потом начнется: «Не так сидишь, не так свистишь, не с теми друзьями водишься, не ту профессию выбрал». Но это лишь формальные поводы выразить претензию, а главная неприятность заключается в самом факте, что ты, гад, существуешь, имеешь своё мнение, чему-то радуешься, к чему-то стремишься, хотя, казалось бы, не имеешь на это никакого права. Людям хотелось бы думать, что инстинкт победит, что мать полюбит свое дитя, как только возьмет его на руки. Но это лишь попытка выдать желаемое за действительное – литература, кино. Мы достаточно далеко ушли от природы, и инстинкты в нас вовсе не так сильны, как нам пытаются внушить. Где инстинкт самосохранения у курильщиков, наркоманов, уличных гонщиков? Где инстинкт отцовства у тех мудаков, что сомневаются, когда женщина сообщает им о беременности?

– Вы страшные вещи говорите. Хотя если вспомнить то, что показывают в новостях, может статься, что вы и правы. Но тогда все разговоры про гуманное общество – вздор. И давать новые шансы родителям, а особенно родительницам, скомпрометировавшим себя, не стоит. Если мужика-алкоголика еще можно спасти и вернуть обществу, то спасать женщину-пьянчужку, утратившую материнский инстинкт, смысла не имеет.

– Не утратившую, а лишенную его изначально! Это принципиальная разница! – уточнила хозяйка. Роман вспомнил, как его жена кудахтала над сыном, пока тот, чуть ли не задушенный любовью, не ушел жить к невесте, и на душе потеплело – значит с инстинктами всё в порядке.…

– А вы не смейтесь! Если вы в своей работе накосячите, от этого никто особо не пострадает, а вот если люди, лишенные родительского инстинкта, заведут детей, это будет аукаться в нескольких поколениях, потому что их психически травмированные дети своих детей тоже травмируют.

– Можно вопрос? Что вы пишете? – спросил Роман, совсем осмелев после пиццы.

– Ничего. Ругаюсь с чужими людьми в асоциальной сети.

– Вы же за сегодня пару авторских листов настрочили.

– Да, – она ехидно улыбнулась, – мне есть что сказать человечеству! Как и всякому культурному человеку, мне неловко, когда другие выставляют себя дураками. И я по мере сил борюсь с косностью, пошлостью и самодовольством, которые расцвели пышным цветом с тех пор, как всякому желающему была предоставлена маленькая трибунка – аккаунт в сети. Самолюбование и хвастовство, тиражирование потертых от употребления «мудрых» мыслей – это лишь самые невинные грешки сообщества. Самое гнусное – «прими себя таким, какой ты есть!» Они это называют позитивным мышлением, но на самом деле это дорога к деградации. Потому как там, где нет развития, начинается регресс. И вот эти люди, «принявшие себя», то есть узколобые почитатели дневных ток-шоу, рассуждают о политике, национальном вопросе, образовании и искусстве. Я не так устроена, чтобы молчать…

– Понимаю. Хотя сам, наверное, промолчал бы. Вы ведь не станете отрицать, что большинство – это выпускники профтехучилищ. Поэтому не стоит слишком всерьез принимать мнение большинства, ну и вступать в дискуссию тоже ни к чему.

– Не любите покидать зону комфорта?

– Чтобы покинуть зону комфорта, надо сначала в ней оказаться, а мне это не светит, – пошутил Роман, – дело не в этом. Просто нельзя требовать от одноногих, чтобы они быстро бегали. Так же и в сфере интеллекта.

– Достойная позиция. Но они-то не считают себя инвалидами.

– Они, допустим, заблуждаются. Но это их песочница, пусть играют.

– А вот и нет! Если бы всё это было безобидное занятие, я бы смолчала. Но они – это стадо идиотов – определяют «общественное мнение», по ним – так называемым активным пользователям соцсетей – о нас, о народе в целом, составляется какое-то мнение.

– Ах, вы в этом смысле. Н-да, неприятность…

– Это ведь мы виноваты, что класс чиновников у нас составляют люди неумные и непорядочные. Это происходит потому, что порядочные и умные не хотят слезть с дивана. А когда начинается война компроматов перед выборами, избирателям приходится голосовать не за чистого политика, а за менее грязного – и всё потому, что умным не хочется спорить с дураками.

Пока хозяйка отвлеклась на джезву с ароматным – настоящим – кофе, мастер воровато заглянул в ее ноутбук и прочел следующее:

В каждом маленьком мальчонке,

И в самце, и в мужичонке,

Есть законченный мудила

И ссыкливый *бол…

Дальше он прочитать не успел, но общее представление о деятельности этой дамы составил.

«Слава богу, что вся виртуальная жизнь проходит мимо меня!» – подумал он и принял изящную чашечку эликсира жизни. Между тем его внимательный глаз замечал по полкам подремонтированные книжки, подклеенные статуэтки, какие-то самоделки из ракушек – не купленные в Анапе, а именно сделанные самостоятельно, с неправильно подобранным клеем и без лака. Всё это напомнило Роману и его страсть чинить, исправлять, реанимировать. Это началось еще в детстве, с игрушек – Ромка считал их одушевленными, а потому отнести инвалида на помойку рука не поднималась. Потом эта мания пустила корни, и уже наоборот – с помойки приносились сломанные игрушки, чтобы быть отремонтированными и пущенными в новую жизнь. Некоторые умники утверждают, что человек, умеющий находить радости там, где другие проходят мимо, умеет жить по-настоящему.

Началось это, видимо, с того случая из раннего детства, когда Ромка чуть не утонул, но был спасен, откачан и пинком запущен в новую жизнь. Улыбка Гагарина – это тот же самый феномен. Не надеялся вернуться живым, но повезло, а потому счастья хватило на весь остаток жизни. Так же и Роман – ценил второй шанс и давал его вещам. В дальнейшем, даже делая покупки, профессор не отбрасывал брак, если видел, что проблему можно исправить своими руками. И сам не заметил, как принес домой хромого пёсика – подлечить, а потом и птичку. Сейчас, оглядываясь на свою жизнь, вдруг осознал, что и жену выбрал по тому же принципу: она была слегка травмирована предыдущими отношениями, а он надеялся исправить зло, причиненное до него. Видимо, и эта, с глазами питбуля, тоже выбрала кого-то надломленного, кого не смогла починить, и это отравило ей всю жизнь. И Бога – чтобы утешиться – у нее не было: на полках красовались Макиавелли, Вольтер и Ницше, икон нигде не было видно. Профессор позволил себе реплику:

– Я смотрю, у вас полная библиотека атеиста, – чем вызвал недобрую улыбку хозяйки:

– В детском саду во время тихого часа надо мной пролетел вертолет. Очень близко. Я все заклепки на его обшивке рассмотрела. И поскольку не может быть, чтобы вертолет опустился в жилом массиве на уровень второго этажа, очевидно, что это я поднималась выше, чем принято думать. Душа, безусловно, существует. И Бог долгое время был для меня не абстракцией, а реальностью. Первый мой парень всем своим существом, каждой ресничкой являл доказательство бытия Божия – так он был прекрасен; второй же, напротив, подтверждал теорию Дарвина. И поскольку замуж я вышла за второго (с ангелами, знаете ли, трудно, как в аду), это наложило свой отпечаток на мое мировоззрение.

Роман не стал развивать столь личную тему, а просмотрел стройные ряды музыкальных дисков, где было собрано всё мало-мальски стоящее:

– А битлов-то, я смотрю, у вас нет.

– Туфта раздутая – ваши битлы. Тили-тили, трали-вали.

– Это классика.

– Кто это сказал? Диджей на той радиостанции, которую вы слушаете, потому что лень переключиться на другую?

– Да я сам их не люблю, но редко встретишь человека, который бы так откровенно презирал общественное мнение.

– Вы же сами сказали, что общественное мнение составляется из мнений миллионов выпускников профтехучилищ!

– А сами на музыкальных инструментах играете?

– В бубен могу, – со смехом ответила хозяйка.

– В бубен я еще ничем не заслужил, – в тон ей ответил профессор.

За окнами стемнело и повалил снег. Работы по устранению поломок в доме одинокой и злой на весь свет женщины были закончены. Макс прислал пятнадцать смс о том, что девчонки ждут, и что по дороге хорошо бы купить бутылочку чего-нибудь дамского – водка им почему-то не нравится.

Стоя в коридоре и пряча в карман честно заработанный гонорар, Роман сказал:

– Удивительно, как вы откровенны с незнакомым человеком…

– Незнакомым?! Бог с вами, Роман Григорьевич, я даже тему вашей диссертации помню. И основной тезис: «преподавание философии и социально-гуманитарных дисциплин на различных уровнях образования обогащает духовный климат общества, укрепляет его нравственные основания». Или вы думали, я вас под щетиной не узнаю? И жена ваша в университетской библиотеке работала.

– Кто вы?.. – от неожиданности он даже чемоданчик с инструментами поставил обратно на пол, хотя Брюс настойчиво подталкивал его к выходу своей крепкой башкой.

– Уборщица, – она посмеялась. – Вычищаю грамматические ошибки и корявые обороты из научных трудов.

– Вы вычитывали мою кандидатскую? Я вас совсем не помню…

– Конечно! Кто же запоминает уборщиц! Да не расстраивайтесь вы так, я не в обиде. Мы с вами отлично поговорили по душам, это вполне в русской традиции, и никаких психологов не нужно.

– Да, вы правы. Возьмите визитку, вдруг Брюс еще что-нибудь проклянет.

– Кстати, он не гулял весь день, надо бы с ним выйти, пока концерт не начался.

– Да-да-да, – заторопился профессор, – давайте, я вам помогу пальто надеть.

Брюс выскочил на улицу первым, почти сорвав с петель дверь подъезда и сбив случайного прохожего. Профессор простился с хозяйкой, и она заковыляла по гололеду в сторону парка, где уже жалобно повизгивали те, кто попался на пути ее питомцу. Пройдя несколько шагов в сторону стоянки, Роман выковырял из кармана мобильник и позвонил бывшей жене:

– Галина, можно я приеду тебя поздравить?

На том конце провода повисла пауза. Потом как-то неуверенно прозвучал ответ:

– Я ничего не готовила, собиралась тихонько посмотреть юбилейный вечер Раймонда Паулса…

– Хорошо. Я пиццу закажу, и мы вместе посмотрим.

А хозяйка, погуляв с собакой, вернулась за компьютер. Для мыслящей личности содержательный разговор с умным собеседником важнее и дороже, семьи, любви и вкусного обеда. Как знать, может быть потому и не сложились прежние отношения, что хорошими собеседниками они не были: не было общих тем, а политикой не интересовались по причине молодости. Сейчас, наверное, нашлось бы о чем поговорить… – такие мысли одолевали хозяйку после такого неожиданного сеанса психоанализа.

Ее последняя запись «на стене» относилась ко Дню всех влюбленных:

Всевышний милосерден к каждой твари,

Которую по благости создал,

И всякой животине дал по паре…

Где моя тварь? Подать ее сюда!

Теперь же, проверив, как сладко спит на диване ее набегавшийся любимец, и прикрыв его пледом, она с воодушевлением пощелкала в самом массовом сообществе и разыскала свою первую любовь. В тот же день, когда она сочиняла злые эпиграммы Господу, он записал: «Люди, которых мы любим, словно играют с нами в морской бой: ранил, ранил, убил. И засчитывают себе победу». Мысль не собственная, многократно скопированная в сети, но ёмкая.

То, как сегодня профессор охарактеризовал себя – эмоциональный инвалид, не способный выражать свои чувства, – напомнило ей о том, как она безжалостно бросила этого, по всей видимости, ранимого человека, считая его черствым и эгоистичным, и вышла замуж за другого – того, которого теперь презирала. А первый ужасно страдал из-за разрыва, года два пытался ее вернуть, но сами отношения были такими тяжелыми, что она не рискнула повторить. Лучше горький конец, чем горечь без конца. Когда они были вместе, ей постоянно казалось, что он ее игнорирует, а игнорирование, как известно, один из самых изощренных способов насилия. Именно эти отношения сделали ее тем, чем она стала. Но, видя семью его родителей, и нельзя было ожидать чего-то другого – это тот самый случай, когда люди, выросшие в атмосфере равнодушия, просто не знают, как себя вести, а подражать персонажам мыльных опер считают ниже своего достоинства. Как говорил незабвенный Антон Павлович, «неумение выразить свои чувства ещё не означает их отсутствие».

Надо было дать ему еще один шанс.

2016

МУРОМСКАЯ СДЕЛКА

Как для отдельных людей,

так и для человечества в целом

жизнь не легко переносима.

З. Фрейд

Оля родилась в Казани. Отец ее, правоверный мусульманин, вопреки стереотипам пил как сапожник, а русская мать, несмотря на то, что была крещеной, не умела ни лба себе перекрестить, ни яйца на Пасху покрасить. В общем, предки похерили традиции. Может быть, в этом был виноват комсомол, может, нужда заставляла думать о насущном, отбросив то, что в марксизме принято было называть «надстройкой», то есть всё относящееся к миру горнему, но Ольгу это категорически не устраивало. Ей позарез нужна была опора в мире трансцендентного, иначе, она это знала, в мире материальном будет очень шатко. В самоорганизацию материи она так и не смогла поверить, несмотря на все старания атеистически настроенных педагогов советской школы. В том возрасте, когда подростки бунтуют против учителей и родителей, она выбрала ислам, раздобыла у заезжих проповедников бесплатный Коран и с удивительным усердием соблюдала догматы веры.

На свой шестнадцатый день рождения, в год развала Советского Союза, она выпросила у родителей цепочку с полумесяцем, а спустя полгода окончила школу и рванула покорять Москву, на автобусе по причине дефицита наличных. Есть масса людей, которым истинная вера никоим образом не мешает достигать материального успеха в жизни, и Оленька была из их числа. Уже в толчее вокзала она встретила свою недавнюю соседку по парте Светку, которая тоже тайком бежала подальше от родителей, видящих цель жизни в покупке ковра. На руках она держала своих мордастых, отнюдь не породистых и гонимых предками котов:

– Зачем ты их с собой тащишь?

– Если я их оставлю, им вообще кранты – они ковер обоссали.

– А что ты их в сумку не посадишь?

– Сажала. Им страшно.

Далее подруги следовали по жизни вместе, если не в ногу, то во всяком случае почти параллельно. Они вместе пошли на курсы комбината бытового обслуживания – Оля на массажистку, Света на косметичку, – и потом устроились работать в один салон. Поначалу и квартиру снимали вместе, но, как говорится, терпение и труд всё перетрут. Обе были нацелены на успех, не разменивались на мелочи, по идейным соображениям не пьянствовали, а потому благосостояние росло, и собственными квартирами они обзавелись практически одновременно, причем по соседству. Их сближала не только жажда трансцендентного, но и несвойственная их развращенному поколению, почти параноидальная серьезность.

Однако именно эта серьезность катастрофически мешала им обеим устроить личную жизнь. Неудача следовала за неудачей, недотепа следовал за альфонсом. Девушки плакали друг у друга на плече, перебирая все вероятности:

– Может, у меня изо рта пахнет? Или я одеваюсь как-то не так, или ищу не там? Где мужики-то нормальные?

Не учитывая того факта, что какой-то процент их женихов вернулся из Афганистана в цинковых гробах, какой-то перестрелял друг друга в бандитских разборках времен великого передела, а какой-то просто по природе своей оказался иной ориентации, они продолжали тщетные поиски. Алко- и наркозависимых можно было сбросить со счетов, они тоже все равно что мертвые. Годных осталось мало, а планку подружки задрали высоко. У Ольги – курсы повышения квалификации, заочный вуз, галерейная и театральная жизнь, – она не для того в Москву когти рвала, чтобы замыкаться на чем-то одном. И парня она искала тоже разносторонне развитого. Но во всех ее начинаниях компанию ей могла составить лишь подруга – мужчины были на редкость инертны.

Со временем в проблему включились Олины родственники со стороны отца: у каких-то знакомых сын обосновался в Москве, у каких-то племянник. Находилось достаточно доброхотов, желающих поспособствовать Олиному счастью, познакомить с правильным, надежным человеком, мусульманином. Но при ближайшем рассмотрении оказывалось, что это какое-то совершенно иное понимание ислама вообще и ее, Ольгиной, роли в семье. Взгляды казанских женихов казались ей, мягко говоря, отсталыми. Религия – это не средство подавления женщины, это совсем про другое. Считая себя особой просвещенной, она не хотела делать шаг назад.

И даже теперь, двадцать лет спустя, когда Ольга Юсуфовна называлась мануальным терапевтом, а подружка ее – врачом-косметологом, ничего не изменилось в личном плане. Нравиться людям – это такой же талант, как поэтическая одаренность или художественное видение. Ольга была этого таланта начисто лишена. Симпатичная, гармонично сложенная, похожая на сытую домашнюю кошечку, она мгновенно привлекала мужчин, но в личном общении так же мгновенно умела их оттолкнуть. Иногда Оля скрепя сердце признавалась сама себе, что чересчур пряма, чересчур требовательна, и если видит, что кто-то не прав, то так об этом и скажет, не особенно стесняясь в выражениях. Она совершенно не умела, да и не хотела вести с мужчинами тонкую игру хищник-добыча. Ее маленькие, вовсе не музыкальные, но в меру изящные руки производили обманчивое впечатление слабости. Никому и в голову не могло прийти, что при необходимости свернуть шею противнику Оленька преуспеет. (По восемь часов в день месить живую плоть – достойная альтернатива тренажерам.) Столь же обманчивое впечатление производил и внешний облик: мужчины не ожидали встретить в ней столько силы воли, а обнаружив, пугались. Она любила блеснуть интеллектом, поразить эрудицией, даже после окончания вуза она продолжала заниматься самообразованием и очень этим гордилась. Так же, как гордилась и своей пунктуальностью:

– Семь часов вечера – это 19.00, а не 19.50, – с презрением говорила она опоздальщику, а слишком самодовольному и не в меру улыбчивому: – Мне ни к чему видеть все ваши зубы, я не стоматолог.

Некоторые же ее изречения и вовсе морально подавляли вероятных спутников:

– Ты меня считаешь набором функций? Нужную кнопку нажал и получил, что хотел? А если ты меня киской назвал и похабно улыбнулся, а я не растаяла, значит, это со мной что-то не в порядке? И если я не хлопочу вокруг тебя, следуя инстинкту наседки, и не пеку тебе пирожки, то я неженственна?

Или еще круче:

– В некоторых магометанских странах есть традиция, по которой жених дарит невесте в период сватовства золотых украшений не менее чем на два килограмма, – неудивительно, что после таких разговоров отношения заканчивались, не начавшись. Однако всерьез влюбившись в своего клиента – заурядного офисного работника, похожего на Хемуля из саги о мумитроллях, – она совсем забыла себя и уже даже не задумывалась о его вере. Да, собственно, тут и думать было не о чем, никакой верой там и не пахло, а Ольга готова была пойти на крайнюю меру – привязать его ребенком, но этой благодати Аллах ей не посылал.

– Он такой милый, мне кажется, если бы у него был хвостик (как у того Хемуля, рисованного), при ходьбе он бы покачивался вправо-влево, – делилась она с подругой, слегка краснея. Как говорится, первый вздох любви есть последний вздох мудрости. Она даже терпеливо смотрела с ним довоенные фильмы, которых терпеть не могла, так как ей трудно было поверить в героизм и мужество накрашенных мужчин. Но даже в состоянии любовного делирия она не смогла удержать свое эго в узде. Она цитировала «Мертвых душ» через слово, а в ответ получала ноль эмоций. Ольга не могла предположить, что ее избранник, такой душка, не читал это эпохальное произведение, и воспринимала его равнодушие исключительно в оскорбительном смысле. – Этот мудак моим шуткам не смеется! – когда же Хемуль, натянув подаренное ею термобелье, пошел на Болотную, отношения закончились: истинный ислам лоялен к власти.

Жених Светланы Валерьевны, обозначив серьезность намерений, попросил ее исправить нос (ей в школе сломали баскетбольным мячом) и даже оплатил услуги пластического хирурга, однако был крайне несерьезен в отношении супружеской верности. Иначе говоря, он шел на запах женщины, как крыса за дудочкой крысолова. Слово «кобель» казалось Светику слишком очевидным, простым и затертым, а «пес» – слишком нейтральным, недостаточно ругательным для данной ситуации. Так возникло новое зоологическое определение – псюндрик. Однако это животное покаянно признало себя таковым, но совсем не склонно было меняться. Ну и понятно, что у уважающей себя женщины, к которой уже по имени-отчеству обращаются, длительных отношений с псюндриком быть в принципе не может. И так как тридцатипятилетний рубеж был пройден, а статус «в девках» все еще не изменился, подруги дружно обратились к трансцендентному, то есть замотались платками по самые глаза и побрели по святым местам.

Только в России могла образоваться такая очередь к поясу Богородицы, которую транслировали все уважающие себя телеканалы. Давно замечено, что только в русской литературе присутствует богоискательство – другие народы своего бога не теряли, а посему им незачем его искать. Оля попала в ту сравнительно небольшую прослойку людей, к которым применима притча про летучую мышь – и не птица, и не зверушка. Вроде бы и не слишком русская, а богоискательство – во главе всего. Будучи уже очень подкованной в суфизме – интеллектуальном направлении ислама, Оля знала, что Бог везде, где его ищут, а потому не делала большой разницы между мусульманскими и христианскими святынями. И там и там женщины в платках и длинных юбках, а потому опасаться было нечего, авось камнями не закидают. Она стояла в той знаменитой очереди, и не только там.

По весне подруги своим ходом отправились в Троице-Сергиеву Лавру к мощам Преподобного. По иронии судьбы богомольцы были вынуждены проталкиваться между иностранными туристами и рабочими-ремонтниками, среди которых было много Олиных единоверцев. Морального удовлетворения поездка не принесла. Потом – в Новый Иерусалим с паломниками, и там тоже – строительные работы в самой активной фазе. Именно тогда, в дороге, разговорчивая паломница, проклинающая туристов и чучмеков, попутно назвала их дурами: в Москве находятся мощи Матроны и Даниила, а они таскаются в такую даль. Подруги поспешили исправить этот пробел.

Уже летом, после духоподъемного и весьма удачного похода в Покровский монастырь к мощам Матроны Московской, они со Светкой договорились поехать в Муром – к Петру и Февронии – и как-то подозрительно быстро и легко записались через интернет в группу паломников, прямо на ближайшие выходные. Погода была ясная, и ничто не предвещало разочарования. Стоило насторожиться – слишком уж удачно всё складывалось. И точно, потоптавшись полчаса на остановке перед прекрасным экскурсионным автобусом, Ольга с ужасом осознала, что подруга не придет. Однако менять планы она считала трусостью. И когда бородатый дядька с крестом крикнул «По машинам!», а паломники полезли занимать свои места, Оля шагнула в салон, словно в бой. На ступеньках почувствовала, что кофточка на плече треснула. Потрогала рукой – и правда, прореха. Но сзади напирали богомольцы, отступать было поздно. «Ладно, будем считать это подвигом смирения».

Пройдя мимо рядов мягких кресел, она забилась в корму, куда никто не хотел садиться, так как там укачивает. Качки она не боялась, зато очень опасалась разговорчивых богомолок, которые могли на раз-два раскусить ее – жития святых она не знала совсем, о Петре и Февронии усвоила только то, что по каналу «Культура» рассказывали, а от волнения могла и перекреститься по католическому обряду. И хотя глаза у нее голубые, платочек белый, а цепочку с полумесяцем она глубоко запрятала, кто знает, может, у последователей Христа глаз наметан, чтобы иноверцев распознавать. Но поскольку дорога была ровной, в первых рядах пели псалмы, регент сидел лицом к аудитории и руководил хором, а православный мулла уплетал кулебяки, которые ему матушка в дорогу напекла, Ольга расслабилась и позвонила вероломной подруге, которая в последний момент передумала паломничать из-за внезапного кошкиного недомогания:

– Ну, поблюёт и перестанет, что ей сделается, это же кошка! Света, кидала несчастная, ты же знаешь, что я одна в таком специфическом обществе некомфортно себя чувствую, – и, видя, что богомолки начали на нее коситься, неосознанно перешла на татарский – Светка понимала, хотя сама и не говорила. Страшноватый мужчина возраста «последней обороны», сидящий через проход, с любопытством не нее засмотрелся. – Не подслушивай! – шикнула она на него по-русски и продолжила разговор с подругой.

«Блин, – осенило ее так молниеносно, что она оборвала разговор на полуслове и резко захлопнула мобилку, – не умею я в шпионов играть! Хотела же шифроваться, вести себя тихо и незаметно. Надо как-то сгладить впечатление», – и полезла в рюкзачок за термосом.

– Уважаемый, чаю хотите?

Кадавр тем временем любовно, словно дитя, поглаживал у себя на коленях огромный, видимо, недавно приобретенный профессиональный фотоаппарат и явно не был готов к женскому вниманию:

– Я?!

«Я, бля!» – мысленно передразнила Оля. – Вы, вы! Составьте мне компанию, меня подруга продинамила, а я столько еды набрала… Да вы садитесь поближе, поболтаем. Ехать еще далеко, а я вижу, вы петь не любитель.

– Тогда уж и вы моими пирожками угоститесь, – мужик достал из пакета довольно-таки мятые, но по виду домашние пирожки. – Мама пекла. Вот эти с мясом, а эти с грибами.

«Мама! Не удивительно!»

– А мясо какое? – помня про халяль, осведомилась Ольга.

– Без свинины, – многозначительно улыбаясь, ответил мужик.

«Догадался, шайтан!»

– Тогда давайте с мясом, а то у меня с грибами сложные отношения, – Ольга щебетала, чтобы заставить соседа забыть ее неловкость. – Со мной такой забавный эпизод случился! У подруги тоже вот таких пирожков покушала, выхожу из подъезда, а мне навстречу женщина с собакой. Собака к ней морду тянет и говорит: «Ну, мам! Ну, пожалуйста!», а тетка ей так резко отвечает: «Нет, я сказала, никакого мороженого!» Думаю, всё, доигрались! Светка, зараза, галюциногенных грибочков подсунула. Она в ту пору Карлоса Кастанеду читала, вот, видимо, решила поэкспериментировать с пределами сознания. Потом, когда я с этой женщиной поравнялась, оказалось, что за ней следом идет сын, довольно упитанный подросток, силуэты полностью совпадают, и его просто видно не было. В общем, грибы нормальные, но осадочек остался…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.