# Ветреное лето

Крисия Ковальски

Они встретились летом на реке, такие разные: скромная девочка и мальчишка-хулиган, но почему их так неодолимо влечёт друг к другу? И сможет ли их чувство оказаться настолько сильным, чтобы преодолеть ложь, подлость и предательство?

Эпиграф

Ветреного лета ветряные дни

Нет затишья, отдыха, покоя.

Ветер своенравный, пыл угомони,

Не шуми мятежною волною…


Подари блаженства тихую струну —

Тяжело всё время жить в дерзаньях.

Принеси мне штиля гладь и тишину

Невесомым ласковым касаньем.

Елена Ямская «Ветреное лето»

Часть первая. Письмо Даши

Пролог


Адрес: Сахалинская область…

сержанту Иващенко Илье Станиславовичу,

инженерно-саперный батальон.


«Здравствуй, Илья!

Пишет тебе Даша. Не удивляйся моему письму. Я долго сомневалась, писать тебе это письмо или нет. Ведь в армию солдату такие письма писать нельзя. Но, подумав, я всё-таки решила написать. Правда всегда лучше даже самой сладкой лжи. Я не верю в пользу лжи, даже во благо. Ложь она и есть ложь, какими красками ты её не раскрашивай. Но это так… отступление от главного.

А главное вот что. У Сони появился другой парень. Помнишь, приезжий парень на нашей дискотеке? И ты его ещё побил тогда. Она теперь встречается с ним, Андреем Евсеевым. Они вместе появляются в клубе, он приезжает к ней домой. Мне кажется, у них всё серьёзно. Сонька всегда была себе на уме и хотела в жизни пристроиться получше. Так что богатый сыночек Евсеева – очень хорошая для неё партия.

Когда ты будешь читать эти строки, не поддавайся эмоциям, прошу тебя. А то знаю я случаи, когда девчонка пишет парню в армию, что встретила другого парня и собирается за него замуж, так это заканчивается трагедией. Солдат, получив такое письмо, кончает жизнь самоубийством. Но Сонька не стоит этого. Лживая и циничная сучка эта Сонька. Забудь о ней.

Ты служи, Илья, а вместо неё тебя буду ждать я. И будь уверен, дождусь. Я тебя давно люблю, ещё со школы. И умею быть верной и преданной»


– Ну, сержант Иващенко, пляши! Тебе письмо от девушки! – бодрый голос дневального Кольки Павлова раздаётся раньше того, как его коротко стриженая голова появляется в двери.

Илья хватает бумажный конверт так стремительно, что Колька не успевает даже отвести руку в сторону, и уходит в дальний угол к окну, смотрит на конверт, а потом быстро и нетерпеливо надрывает край, достаёт тонкий листок, читает. А потом так же резко сминает бумажный лист, исписанный аккуратным старательным почерком, и сжимает его в кулаке. Стоит и смотрит в окно.

– Ты это… Илья, чего застыл-то? – Колька Павлов подходит к окну и встаёт рядом, – Случилось чего?

– Нет, – резко отвечает Илья, оборачивается и глядит спокойными зелёными глазами на Кольку.

– А я думал, ты обрадуешься, письмо – то от девчонки.

– Это не моя девчонка. Так… Сплетни деревенские. Ни одному написанному слову не верю.

Больше Илья ничего не стал объяснять, вышел во двор, отжимался и подтягивался на турниках, пока футболка мокрой от пота не стала. А вечером ввязался в драку с дембелем Матвеенко, после чего обоих на гауптвахту отправили.

Глава первая. Глаза голубее Атлантики

«Иной раз прекрасные глаза ранят куда больнее,

чем свинцовая пуля»

Майн Рид

Когда он понял, что безумно влюблён в неё? В первом классе, когда увидел эти огромные голубые-голубые глаза и утонул в них, потерялся, как теряется в водах океана Летучий Голландец? Или когда хотел дёрнуть её за длинный пушистый хвост белокурых волос? Или тогда в четырнадцать лет тем летним июльским вечером, когда он с другом Колькой Матвеевым купались в реке…

В тёмной речной глади отражались солнечные блики, рябили и ослепляли глаза. Ведь когда ты находишься на самой середине реки, всё воспринимается совсем не так, как с берега, а более необычно, маняще, интригующе, опаснее… Противоположный от пляжа берег – скалистый, и на вершинах растут саранки, но не красные. Красные растут везде на июльских покосах и пёстрых лугах, а вот нежно-жёлтые – только на самых вершинах высоких скалистых берегов реки. Скалистые берега эти выглядят неприступно и бросают угрожающую тень на воду, делая её тёмной, бездонной как омут. Но Илья не боялся ни мрачных скал, ни тёмной воды. По скалам он взбирался вверх легко и быстро, на ощупь босыми ногами находя нужные уступы, а потом много раз бесстрашно прыгал с них и нырял в воду.

И в этот раз они тоже прыгали со скалы и ныряли, а возле берега, где тянулась песчаная полоса, покачивалась на волнах старая деревянная лодка дяди Миши Павлова, сына Альбины Петровны Павловой. И в эту лодку забралась баба Маша Левина и вместе с ней две девчонки. И когда лодка медленно направилась к середине реки, а баба Маша была занята греблей единственным веслом, мальчишки решили пошутить над девчонками – внучкой бабы Машиной, Дашкой, и её подружкой Соней, девчонкой с нереально белыми волосами и синющими глазами. Илья и сам не понимал, хотел ли он обратить на себя внимание этой девочки или же, как и Колька, просто напугать девчонок и посмеяться над их наивным испугом.

К лодке они подплыли незаметно и неожиданно вынырнули из воды. Собственно, на этом план Ильи и заканчивался, сработать должен был эффект неожиданности, но Колька вдруг повёл себя по-дурацки, не так, как они договорились заранее – незаметно подплыть, резко вынырнуть и напугать – на этом всё. Но Колька вдруг начал с силой раскачивать лодку. Девчонки в испуге завизжали, а баба Маша бросила весло на дно лодки и схватила Кольку за налысо бритую голову, окунула в воду и закричала:

– Утоплю, щенок!

Колька, брыкаясь и пытаясь вырваться, ухватился руками за край лодки и потянул на себя. Лодка покачнулась и сильно накренилась. Может быть, всё ещё и обошлось бы, если бы девчонки, в панике не понимая своих действий, в попытке удержаться в лодке, ухватились за борт с той же стороны, что и Колька. Старая лодка, не выдержав напора сразу троих детей, перевернулась дном верх, увлекая под воду всех. Баба Маша отпустила Кольку и закричала, вынырнув из под лодки:

– Дашка! Плыви к берегу! Сонька! Где Сонька?! Она же плавать не умеет!

И тут Илью, всё это время находившегося в некотором отдалении от лодки и от Кольки, как током пробило. Он, подгоняемый каким-то почти животным страхом, нырнул под воду. Белое пятно – светлое шифоновое платье на Соне – виднелось в нескольких метрах от него. Илья рванул вперёд, протягивая руки к белому пятну. Светлые длинные волосы безжизненно качались в толще тёмной воды. Илья ухватил мёртвой хваткой сначала эти волосы, а затем и плечи девочки, резко рванул верх со своей ношей и, удерживаясь на поверхности воды, начал отплёвываться от воды, забившей нос и уши. Течением, которое в горных реках всегда быстрое и стремительное, их отнесло на несколько метров от перевёрнутой верх дном лодки. Илья заметил, что баба Маша и Дашка уже подплыли к песчаной полосе и Колька тоже плыл, трусливо держась дальше от них.

– Нашёл! – заголосила баба Маша, заметив Илью, – Плыви к берегу! Плыви! Сам сможешь?

– Смогу! – отозвался Илья и, крепко держа девочку, путаясь в её мокрых длинных волосах, начал грести к берегу. Баба Маша не смогла ждать, бросилась ему навстречу. Но Илья не уступил ей свою ношу.

– Я сам, – с необъяснимым упрямством твердил он.

И на берегу, уложив девочку на песок и наблюдая, как баба Маша хлопает Соню по спине, а она откашливается посиневшими губами, продолжал чувствовать это необъяснимое упрямство.

– Замёрзла вся, бедолажка, – причитала баба Маша, – Согреть надо.

– У меня полотенце есть, – вспомнил Илья, – И я на мотоцикле. Отвезу Соню домой. У нас печка топится, мама стирает с утра.

– Ладно, вези, – уступила баба Маша, – А вообще, надрать бы вас хорошенько за такие дела ремнём отцовским.

Илья поднялся с земли, сплюнул и зло усмехнулся:

– Нет у меня отца.

И взглянул упрямо, с вызовом так, что зелёные глаза прожгли пронзительным холодом. Баба Маша осеклась и замолчала, только смотрела ему вслед, пока он ходил за полотенцем. Сам накинул его на подрагивающие худые плечи Сони, усадил сзади себя на мотоцикле и повёз домой. Сначала Соня молчала, кутаясь в махровое полотенце, но постепенно от испуга отходила.

Во дворе у Ильи никого не оказалось, только постиранное бельё сушилось на верёвках. Илья провёл Соню в летнюю кухню, где с утра топили печь. Печь давно протопилась и была уже не горячая, но хранила тепло, уютно обволакивая им комнату. Илья принёс из дома мамин махровый халат и оставил Соню одну, дав ей возможность переодеться. А когда он вернулся, Соня уже сидела на табурете возле печи и сушила мокрые волосы.

– Я не толкал лодку, – произнёс Илья, стоя в дверях. Соня взглянула на него своими большими голубыми глазами. Он вздрогнул, но так же упрямо продолжил, – Это Колька толкнул, не я. Себя не оправдываю, не думай. Я тоже виноват – в том, что не остановил его.

Соня молча слушала, а потом тихо произнесла:

– Можно расчёску?

– Чего? – опешил Илья, но быстро сообразил, – Ага, сейчас.

Он вернулся в дом и принёс оттуда расчёску и, пока Соня расчесывала спутанные длинные как у русалки волосы, согрел на плите чайник и приготовил чай. В буфете нашлась банка с земляничным вареньем, правда, варенья в ней было уже только наполовину. Они ели варенье ложками прямо из банки, пили чай и не заметили, как стемнело.

– У тебя где все? – поинтересовалась Соня.

– Мама домой уехала в Петровку, мы же там живём. А бабушка и дед уже спать легли, когда я в дом заходил. А тебя не потеряют?

– Нет. Я сказала, что у Даши заночую. А Даша видела, что я с тобой уехала.

Они сидели возле печки на полу и говорили допоздна. Такие разговоры происходят только в юности – о галактиках, о Туманности Андромеды, о странных далёких мирах. В окно светила полная луна, и от этого нереальность ночного мира становилась более ощутимой.

Именно в тот вечер Илья понял, что светловолосая девочка с синими как Атлантика глазами навсегда забрала его сердце себе в полное владение, а он добровольно отдал своё сердце ей.

Глава вторая. Над высоким обрывом

«Если вас демонстративно не замечают,

значит вами всерьёз интересуются»

Генри Дэвид Торо

Он ей никогда не нравился. Совсем. Она не любила хулиганов, драчунов и нахалов. А он был воплощением всех этих недостатков. Дрался он с первого класса, причём не боялся задираться к ребятам намного старше. Вот, например, не побоялся в первом классе ударить в нос Толика Морозова, который старше на три года. Эту драку Соня хорошо помнит до сих пор. Она тогда так испугалась, что повисла на руке у Толика и завизжала так, что у самой в ушах зазвенело. И после самой непонятно было, чего испугалась? Драк Соня боялась, да. А вот в ту драку вмешаться не побоялась. Ей вдруг до ужаса стало страшно, что Толька задушит этого маленького рыжего задиру Илью Иващенко. Толик тогда так крепко локтём горло мальчишки сжал, что тот не смог увернуться, а она, Сонька, схватила Толька за предплечье той руки, что душила мальчишку, и повисла на этом локте, пытаясь его расслабить. И закричала так, что в ушах заложило, и рук не разжимала, только чувствовала, как собственное сердце громко стучит и из груди выпрыгивает. Хорошо, что уборщица баба Таня шум услышала и прибежала разнимать ребят, иначе это всё и для Соньки плачевно бы закончилось.

А сколько уж раз вызывали в школу его бедную маму! За каждую драку вызывали, а она только молча выслушивала и ничего поделать не могла. Когда у него появился отчим, Илья утих маленько. Но паинькой, конечно, не стал.

Соня помнит, как её мама, увидев в окно компанию налысо бритых мальчишек, идущих по улице к реке, презрительно говорила:

– Хулиганы!

Мальчишки шли босиком по пыльной просёлочной дороге и пронзительно-громко свистели. А собаки во дворах откликались возмущённым заливистым лаем.

Дерзкий взгляд зелёных с жёлтыми вкрапинками кошачьих глаз самодовольный. Ухмылка и наглое поведение пугали послушную домашнюю девочку Соню. Она всегда сторонилась Ильи, и в компаниях, где был он, старалась не находиться. Но не только Соня его опасалась, когда он шёл по школьному коридору в модных чёрных джинсах (как бы учителя за это не ругали, другие не надевал), в зауженной к талии чёрной рубашке (во всём черном, как сам дьявол), руки в карманах джинсов, пиджак небрежно расстёгнут, насвистывая весёлый мотивчик блатной песни:


Я тебе засажу… всю аллею цветами,

У меня не стоит… твоя роза в стакане.


Ребята сторонились и уступали ему дорогу. Тех, кто младше, Илья не трогал, а ребят постарше намеренно задевал плечом, проходя мимо. И если кто-то возмущался такой явной наглостью, кошачьи глаза Ильи сразу же вспыхивали кровожадной радостью, становились тёмными как у ведьмака.

– Эй, ты чего?! Чего толкаешься?! Оборзел, что ли? – иногда слышалось возмущённое недовольство.

– Пойдём выйдем? – вкрадчиво предлагал Илья.

Иногда вызов принимали и выходили, но гораздо чаще пассовали и уступали. А те, кто выходил, возвращались с избитым в кровь лицом.

– Ну вот в кого он такой жестокий?! – в очередной раз возмущалась классная руководительница Валентина Петровна, – С ним ведь никто и не связывается! Так он сам других задирает.

Ирэна в такие моменты виновато опускала голову и вспоминала слова своего повзрослевшего сына, произнесённые с таким отчаянием, что она и возразить ничего не смела: «Я ненавижу своё имя! Зачем ты назвала меня так же как его?!»

Виной всему – жгучая ненависть к человеку, который и знать о нём ничего не знает и узнать не желает. Вот это его равнодушие и ломает сейчас её мальчика.

Да, не зря Соня сравнивала его, стремительно идущего по школьному коридору, с немецким офицером из фильма о войне. Высокий, красивое лицо надменное и самоуверенное. Иногда случалось так, что она всё-таки попадалась в поле его зрения, и тогда Илья останавливал на ней свой ехидный кошачий взгляд и задерживал несколько секунд на её лице. Ничего не говорил, с другими девчонками перебрасывался шутками, насмешками, а ей никогда ни слова. Только раз, когда она опаздывала на урок (что с ней очень редко случалось), столкнулась с ним в дверях, когда взбегала на школьное крыльцо, и дверь распахнулась так резко, что Соня едва успела посторониться.

– Не задел? – вдруг с неожиданным беспокойством в голосе произнёс он.

Соня покачала головой – мол, всё в порядке. Тогда Илья, бросив на неё беглый взгляд и удостоверившись, что с ней всё в порядке, стремительно сбежал по ступенькам и быстро исчез за калиткой.

А однажды на школьном вечере, где Соня была ведущей и ответственно приготовилась, он удивил её тем, что участвовал во всех конкурсах, которые предлагала она. И если наступала заминка, когда Соня вызывала желающих на сцену, Илья первым вставал с места, шёл к сцене, по пути заставляя кого-нибудь из приятелей подниматься и идти вместе с ним и тоже учавствовать в конкурсе. А после вечера он остался, не ушёл с приятелями, и помогал выносить стулья и убирать декорации. Правда, с Соней и парой слов даже не обмолвился, всё больше с Дашей Левиной, её подругой, шутил. Может, он из-за Даши так? И с проведением вечера помог и потом убрать всё, и порядок навести – чтобы только Дашино внимание привлечь?

Даша бойкая, общительная, уверенная в себе. Она быстро сближалась с парнями, шутила и кокетничала со всеми напропалую. И было странно, что она с рассудительной сдержанной Соней – лучшие подруги. А может, и не странно, а закономерно. Они дополняли друг друга. Соня сдерживала Дашу, а Даша, наоборот, зажигала подругу легкомыслием. Там, где касалось учёбы, Соня помогала Даше, заставляла её вместе готовиться к контрольным, брала общественные поручения и привлекала Дашу к их исполнению, помогала подруге хорошо учиться, подсказывала и заставляла всё делать вовремя. «Если бы не твоя Сонечка, моя Дашка давно в учёбе съехала с её-то легкомыслием», – говорила мама Даши, Ксюша Левина своей подруге Кате Вольской, маме Сони.

А Даша в свою очередь заставляла Соню ходить с ней на дискотеки, в походы, на вечеринки, учила её пользоваться косметикой, модно одеваться и зажигательно танцевать.

А однажды на Осеннем балу был танцевальный конкурс. Ведущие раздали всем присутствующим жетоны, и по номеру жетона нужно было найти себе пару. Соня тогда толком и понять ничего не успела, как парня, Сашку Грачёва, которому выпал один с Соней номер на жетоне, бесцеремонно оттолкнул Илья и, вручив ему в руки свой жетон, велел:

– Грач, иди к Ритке Мигуновой, с ней танцуй.

Сашка, опасливо взглянув на Илью, спорить с ним не стал, послушно взял жетон Ильи и направился к Рите Мигуновой. А Илья, протянув руку, взял ладонь Сони в свою. Она почувствовала его захват, сильный, уверенный, но не причинивший боли. А ещё почувствовала, что ладонь у него приятно тёплая и шершавая, не гладкая, как у Сашки Грачёва. Илья притянул к себе Соню и обхватил второй рукой её за талию. Дыхание девушки от испуга прервалось, а сердце, наоборот, бешено и тревожно застучало. Заиграла нежная мелодия вальса, и пары закружились в танце. Соня всегда хорошо танцевала. Гибкая, изящная, она двигалась легко и плавно. Илья, на удивление, тоже двигался легко, он вывел Соню в центр зала и закружил быстро, стремительно, заставляя остальные пары, менее умелые в танце, отступать и освобождать им место. Соня легко следовала за ним, не сбилась ни разу, как будто они очень долго вместе репетировали до этого. Соня видела его зелёные глаза в опасной непривычной близости, остановившие взгляд на её лице. И этот взгляд был серьёзным, не наглым, как обычно. Соне вдруг стало легко, она перестала бояться его взгляда и робко улыбнулась ему. Илья на её улыбку не ответил, оставался серьёзным, только кружить стал её ещё быстрее, стремительнее, закруживать так, что в глазах всё замелькало-закружилось. Но Соня не отставала, следовала за ним уверенно, так же быстро, как делал это он, переступала ногами. Её туфельки на тонких высоких каблучках совсем ей не мешали, пышная юбка её платья приподнималась, колыхалась и плавно струилась по ногам. Соня лишь крепче ухватилась пальцами за плечо Ильи, изящно выгнула спину назад, чувствуя его горячую ладонь на своей спине чуть выше талии. Ей вдруг стало так волнительно, что дух захватывало, как будто они вместе стоят над высоким обрывом, а потом, взявшись за руки, прыгают вниз. И это ощущение полёта вызывает столько восторга, что адреналин бурлит по венам. А когда музыка закончилась, и они остановились, раздались такие бурные аплодисменты, что Соня не сразу поняла, что это им предназначены столь бурные овации. Жюри безоговорочно и единогласно объявило их победителями. Ведь остальным парам- участникам их пара не дала ни малейшего шанса. И как волнительно и радостно было слышать от завуча по воспитательной работе Жанны Владимировны:

– Первое место в танцевальном конкурсе и главный приз получает пара номер восемь. Илья Иващенко и Софья Вольская!

Им вручили приз – большую коробку шоколадных конфет. Илья взял коробку конфет из рук ведущего и вернулся к Соне, протянул конфеты ей.

– Возьми. Я не люблю сладкое, – небрежно произнёс он, вложил ей в руки коробку с конфетами, развернулся к Соне спиной и направился к своим приятелям. И больше в тот вечер её не замечал. С конфетами они потом пили чай на кухне у Вольских. Даша, лакомясь конфетами, долго и много восхищалась тем, как её подруга танцевала с Ильёй, а тётя Катя, Сонина мама, недовольно сказала:

– Хулиган он, и нечего с ним дружбу заводить! Ни к чему это. Да и какой ещё может у Ирэны сын вырасти, как не отъявленным хулиганом?

Соня только плечами пожала – ей совершенно непонятно было эпатажное поведение Ильи, то нагло и бесцеремонно отбивает у неё кавалера, то совершенно перестаёт ею интересоваться и замечать.


В неоновых лучах светлые волосы Сони пылали то синим, то красным. Соня танцевала с подружками в самом центре, а когда зазвучала мелодия медленного танца, к ней подошёл незнакомый парень, на вид ровестник, но одет не так, как поселковые ребята. Сразу видно, что он из города, не местный. На незнакомце купенно-белая рубашка, растёгнутый пиджак серебристо-серого цвета и узкие брюки. Причёска стильная, как у ведущего в музыкальном ток-шоу- затылок гладко выбрит, а на макушке пышная мелированная копна волос, толстая золотая цепь на шее, а на руке блестит крупное золотое кольцо-печатка. Он смотрел на Соню бледно-серыми глазами, темноволосый, высокий и чуть полноватый.

– Потанцуем, красавица? – громко спрашивает он, потому что и музыка громкая.

– Извините, не могу. Мы с подружками уже долго танцуем, устали и домой уже собираемся, – как можно вежливее ответила девушка незнакомцу.

Но его отказ не устроил, он ухмыльнулся и схватил Соню за локоть.

– Пошли танцевать, – требовательно произносит он и тянет девушку на себя.

– Простите, но я не хочу! – протестует Соня, всё ещё стараясь быть вежливой.

Парень снова самодовольно ухмыльнулся и сильнее сжал руку Сони, а она дёрнулась, попыталась освободиться от захвата. Внезапно она слышит требовательный голос позади себя:

– Отпусти.

Парень поднимает взгляд и недоумевает – кто это осмелился слово против сказать? Кто этот глупый смельчак? И встречается с холодным взглядом высокого, как он сам, парня. Что-то неуловимо похожее и знакомое проскальзывает в этом злом решительном взгляде, скулах и упрямо сжатых губах. Похожее что-то… но парня-то этого деревенского видит сегодня в первый раз в жизни здесь! Не мог видеть его раньше, а кажется знакомым. Наваждение какое-то… Лицо парня спокойно, не выражает эмоций, только зелёные глаза блестят холодной злой решимостью.

– А то что? – ехидно растягивает губы в ухмылке приезжий парень, – Что ты мне сможешь сделать? Да я тебя…

Договорить он не успел, рука зеленоглазого с крепко зажатым кулаком резко взлетела вверх, последовал сильный удар по лицу. Парень выпускает руку девушки и пошатывается, хватаясь ладонями за лицо. Кровь брызнула из разбитого носа, несколько алых капель упали на светлую блузку Сони. Она испуганно вскрикнула и отпрянула в сторону, с ужасом наблюдая, как и белоснежная рубашка незнакомца обрызгана каплями крови. Ещё секунда, Илья повалил парня на пол и начал избивать ногами. Толпа с визгом раступилась, парень на полу согнул ноги в коленях, прикрывая живот, а руками закрывая голову. Илью оттаскивали сразу трое парней, кое-как удерживали. Один из них, Лёха Смоленков, перекрикивая музыку, громко орал:

– Илья! Сдурел что ли?! Это же Евсеевский сынок. Да он за него тебя засадит!

– Плевать! Пусти! – неистово, как одержимый, вырывался Илья, так что удержать его нескольким парням становилось всё труднее. Илья скидывал с себя три пары крепких рук и рвался к своему противнику. В это время младшему Евсееву помогли подняться на ноги. Он, пошатываясь и прикрывая ладонью разбитое лицо и опираясь на подбежавших к нему приятелей, приехавших из города вместе с ним, медленно направился к выходу.

Илью ещё долго удерживали, давая возможность Евсееву и его приятелям уйти, и отпустили только тогда, когда их машина выехала со двора сельского клуба. Соня, напуганая этим стремительным жестоким нападением Ильи, поторопилась убежать домой в самом начале инциндента.

Илья, резко сбросив руку Лёхи Смоленкова, развернулся и быстрым стремительным шагом направился к выходу. В висках стучали кровавые молотки. Тук… тук… тук… И так безостановочно всё время, пока он шёл до дома.

Илья сел прямо на заледеневшую ступеньку крыльца и обхватил голову руками. Думать не мог, что-то решать – тем более. Только сидел и смотрел на дрожащие руки, на которых засохли капли крови. Илья с ужасом видел эти кровавые брызги на рукаве своей куртки. Кровь его брата… Его РОДНОГО брата. Того, кто при других обстоятельствах стал бы дороже любого друга, даже самого закадычного. Потому что брат – это всегда больше, чем друг. Это твоё второе я, а иногда даже более лучшая часть тебя.

Илья почувствовал, как его тело начала бить мелкая дрожь, а потом его вдруг лихорадочно затрясло, так, что даже зубы застучали мелкой дробью, заклацали друг об друга. Ему нестерпимо захотелось дико закричать, завыть в голос. Но он только обхватил голову руками и с силой сжал, равномерно, как безумный, покачиваясь из стороны в сторону и шепча бледными затвердевшими губами:

– Брат… брат… мой брат…

Сколько бы он просидел так и замёрз бы точно, если бы на веранде не загорелся свет, а ещё через минуту открылась дверь, и Ирэна вышла на крыльцо.

– Ты чего это? – удивилась она, – А ну-ка быстро вставай! Отморозишь себе всё, что только можно!

Она потянула сына за плечо, ему пришлось подчиниться, но когда взглянул на неё, его бледные губы дрожали.

– Что с тобой, сынок? – с тревогой спросила Ирэна и быстрым цепким взглядом осмотрела его всего. Вроде бы не подрался, что тогда?..

– Брата видел. Он там… в клубе был…

Ирэна растерялась только на мгновение, а потом велела:

– Заходи в дом!

В кухне тепло, печка уже протоплена, и печная заслонка прикрыта. Но внутри у Ильи поселился холод, всё дрожало и вибрировало от не нашедшей выхода ярости. Он так и продолжал бы стоять, пока Ирэна не произнесла «Раздевайся». Илья отвернулся, чтобы при тусклом свете Ирэна не заметила пятен крови на его руках и рукаве куртки. А когда он всё же дрожащими руками стянул с себя зимний пуховик и ботинки, она с тревогой в голосе спросила:

– Говорил с ним?

– Нет, – ответ прозвучал резко, – Не о чем мне с ним говорить.

– Да, Илья, не о чем, – твёрдо в тон ему ответила Ирэна, – Ничего хорошего встреча с Евсеевыми тебе не принесёт. Ни с одним, ни со вторым.

Илья болезненно поморщился и ответил всё так же решительно, с той же отчаянной злостью в голосе:

– Мама, да не волнуйся. У меня нет желания приближаться ни к одному из них.

Илья прошёл в свою комнату и закрыл дверь. Ирэна знала, что сыну требуется побыть одному. В этом разговоре не прозвучало слово «отец», слишком болезненным было это слово, чтобы слышать его, либо произносить. Для них обоих болезненным, поэтому никто из их окружения это слово и не произносил.


На следующий день Соня сама нашла Илью и подошла к нему первая. Она догнала его по дороге в школу, поспевая за его быстрыми энергичными шагами.

– Илья… – несмело начала она, а когда парень обернулся, улыбнулась несмело, но искренне. Эта её обезоруживающая улыбка, полный нокаут, когда появляются такие милые ямочки на щёчках, с лёгким налётом румянца от быстрого движения и мороза, всегда лишала его воли. И на этот раз, забыв про обиду, он взглянул на обладательницу такой чарующей улыбки, и так и не смог отвести взгляда. Мягкие невесомо-белые пряди упали из-под вязаной шапочки на девичий лоб и щёки. Чистый взгляд голубых глаз без тени лукавства обращён на него настороженно, но при этом решительно. Илья остановился, перебросил школьный рюкзак через плечо и произнёс:

– Сумку свою давай.

Он протянул руку и взял сумку с учебниками из рук Сони. Они пошли уже медленнее, Илья сбавил шаг, пристраиваясь к шагам девушки.

– На каток после обеда пойдём? – предложил он.

– У меня коньков нет… – произнесла Соня, убирая белокурую прядь с щеки и заправляя её под шапочку. Предложение Ильи прозвучало так неожиданно и произвело такой сильный эффект на девушку, что она расстерялась.

– Свои тебе дам, – предложил Илья.

– Они же мне большие будут, – возразила Соня.

– Принесу те, которые мне уже давно малые, тебе подойти должны. Ну так как, идём?

– Пойду! – ответила Соня, – Только домой не стану заходить, у тебя портфель оставлю.

Илья согласно кивнул. Смотря в ясные глаза Сони, видя её улыбку, слыша её голос, он забывал о вчерашней боли, обо всём, что связано с отцом, присутствие Сони действовало на него умиротворяюще, поэтому ему не хотелось отпускать её от себя. Когда эта девушка рядом с ним, ему спокойно и хорошо.

Илья зашёл вместе с Соней в её класс и положил её сумку на парту, а потом пошёл в свой класс. Хоть они и учились в одиннадцатом классе, но в разных параллелях. Илья учился в «А» классе, а Соня в «Б». Очень редко их уроки объединяли, но чаще их учёба шла отдельно. В этот раз в их классах уроки закончились в одно и то же время, и никому из них не пришлось ждать, пока уроки закончатся у другого. А после они вместе возвращались из школы. Дома бабушка Ильи, Анастасия Сергеевна, накормила их обедом и не стала задерживать, когда они засобирались на каток. Ярко светило январское солнце, мороз уже не кусал за щёки как утром, воздух свежий и холодный. Старые коньки Ильи подошли по размеру Соне, и она, радостно рассмеявшись, заскользила по льду. День прошёл быстро, так быстро, как проходит всё светлое и радостное. Накатавшись на льду, они спустились к реке, и там в густых зарослях ивняка Илья показал Соне шалаш, который они делали с мальчишками ещё летом, когда купались в этом месте.

– Замёрзла? – спросил Илья, рассматривая щёки девушки, покрытые нежным румянцем.

– Нет, – улыбнулась она.

– Сейчас костёр разведём и погреемся, – предложил Илья. Конечно, костёр разводил он сам, а Соня только собрала немного сухих веток и теперь стояла рядом. И когда огонь радостно затрещал, а дым от костра повалил в сторону Сони, она засмеялась и спряталась за спину Ильи. А он, оставаясь серьёзным, сел возле костра и подставил озябшие ладони к огню. Соня устроилась напротив и, наблюдая за выражением его лица- задумчивым и сосредоточенным – за его глазами, в которых снова появились жёлтые вкрапинки, осмелилась спросить:

– Илья… А ты когда-нибудь смеёшься?

– Что? – вопрос девушки заставил его смутиться. Он посмотрел на неё всё так же задумчиво и ответил не сразу.

– Ну… Ты редко улыбаешься, – Соня тоже смутилась и мягко продолжила, – А у тебя красивая улыбка. Очень.

И это была действительно правда – когда он улыбался, обнажая ряд ровных белых зубов, его глаза светлели, в них появлялось тепло. Девушка улыбнулась, смотря прямо в его лицо. Ему ничего не оставалось делать, как улыбнуться ей в ответ. Илья не ответил на её вопрос, и этот вопрос остался без ответа. Но именно в тот день лёд в его сердце начал таять.


Он боялся этого чувства, так как знал, что любить – это больно. С детства знал. Он любил бабушку, но бабушкина любовь была такая тёплая и уютная, как печка, дающая тепло даже в самую лютую стужу, что боли Илье не причиняла. А вот любовь к матери была другой и ранила сильно. Очень сильно, до глубоких кровавых шрамов в душе.

До пяти лет Илья рос без матери, она приезжала очень редко и ненадолго, и каждый такой долгожданный приезд – праздник. Но мама гостила недолго, больше, чем на день никогда не оставалась. Она ласково обнимала его, а он, чувствуя нежность её рук и вдыхая неимоверно прекрасный аромат её духов, прижимался своими ручонками к ней сильно, отчаянно. И каждый раз ему хотелось крикнуть, умолять: «Мама, не уходи!» Но он никогда не кричал, и когда мама уезжала, его корёжило и ломало так, что он боялся, что его агонию, его невыносимые страдания увидят. Он убегал, прятался, забивался в угол чердака, сарая или сеновала и протяжно скулил в голос от боли как беспомощный щенок. Он ненавидел себя за эту слабость. Если у тебя есть объект любви, то ты беспомощен, ты жалкая безвольная игрушка в руках этого мерзкого беспощадного чувства, которое называют любовью.

Любовь к матери, прекрасной и недосягаемой, заставила Илью бояться этого чувства. А однажды мама вдруг совсем неожиданно приехала домой с сумками и сказала, что остаётся. Он обрадовался, но не поверил ей тогда. Слишком прекрасно, чтобы стать явью и правдой. Мама переоделась в домашнее платье бабушки и весь день хлопотала по дому, а он ходил за ней следом, с друзьями на футбол бежать отказался, и всё ждал той минуты, когда придётся снова расстаться. Но произошло совсем уж невероятное – мама сделала то, чего никогда до этого не делала. Она осталась на ночь. И не просто осталась, а с ним! Она пела ему колыбельную, обнимала и гладила по голове, а он боялся уснуть, потому что боялся, что тогда мама уйдёт от него спящего. Но сон всё-таки сморил его. И каково же было его изумление утром, когда он обнаружил, что мама осталась с ним! Он не верил в счастье. С мамой было хорошо. С бабушкой и дедушкой тоже было хорошо. Но с ней всё было по-особенному. Она смеялась, а её улыбка такая восхитительная, что он улыбался в ответ. Мама пела колыбельные так ласково и красиво, как могла только она. Её руки прикасались очень нежно, её глаза такие прекрасно-зелёные как у феи из сказки, её голос такой мелодичный. Мама никогда не ругала, с ней всегда было интересно, легко и весело. Однажды она повезла его в садик и оделась очень красиво. И он испугался. Так красиво она одевалась перед отъездом. Но мама пообещала, что обязательно вернётся и заберёт его вечером. Он ей не поверил. И ждал с тяжело бьющимся сердцем возле калитки детского сада, пристально до рези в глазах смотрел на дорогу. Всех детей уже забрали родители, а его нет. Но мама всё же приехала, обняла его и рассмеялась, сказала, что он глупенький. И тогда он ей поверил. Не тому, что глупенький, конечно, а тому, что она не обманет его и больше не бросит.

Когда он пошёл в первый класс, его мама стояла на торжественной линейке самая красивая, в нежно-коралловом плаще поверх белоснежной кружевной блузки, в строгой юбке и туфельках на каблуках. Он часто бросал на неё взгляды поверх большого букета с бордовыми астрами, а она ободряюще улыбалась ему. Его распирало от счастья и гордости. Его мама, его самая любимая и прекрасная мама. Его сбывшаяся нереальная мечта.