Андрей Фа
Истории, рассказанные серой кошке

Предисловие автора

Долгое время я жил один, в компании серой беспородистой и очень умной кошки, которая, ввиду обстоятельств, осталась в какой-то момент со мной один на один и вынуждена была наблюдать и слышать многое, что может сделать и сказать человек вроде меня. Именно поэтому я решил, что этот сборник новелл стоит озаглавить как истории, которые могла слышать моя кошка, – во многом потому, что я часто читал вслух написанное, и она неизбежно была моим единственным слушателем.

Не стану говорить, что из написанного выдумка, а что быль. Ведь если я не знаю о произошедшем, это не значит, что его не было. Мне нравится думать, что все эти истории – реальны.

Самая первая новелла повествует о скоропостижной влюбленности, искренней и неповторимой. Если ее прочесть, словно она от начала до конца выдумана, может показаться, что ее герой – глубоко несчастный человек. Но если прочесть ее под другим углом, будто она от начала до конца правдива, – ее герои вызовут совершенно иные эмоции, я надеюсь.

История про психотерапевта – о невидимой доброте. Новогодний рассказ – про чудо, которого всем иногда не хватает. Канцелярская новелла отражает конфликт времени и взглядов. «Ужин» – экзистенциальный конфликт социальных ролей. Полный весны и безмятежности рассказ о провинции в некотором смысле – переосмысление процесса взросления любого человека через призму его прошлого, а история про ночь в купе – отчасти пересказ имевшего место быть случая. Философский сюжет о паре на вечерней прогулке написан после одноименного стихотворения, а репортаж с карнавала – изложение наблюдений с аллегориями на повседневную жизнь, написанное в качестве упражнения в изобразительном описании, вдохновленное Хемингуэем. Короткая и меланхоличная новелла про ветер – самая ранняя работа в сборнике, написанная в поздней юности, но включенная в него за свою эстетику. А радиопьеса – оммаж на радиопостановки пятидесятых годов XX века, подсмотренные у Марио Варгаса Льосы в одном из его произведений, так полюбившемся мне за свою подачу.

Но как автор, я не вправе обязывать читателя оценивать написанное с той или иной позиции и могу лишь дать немного ключей ко всему изложенному, чтобы прочитавший мог чуть больше углубиться в каждое произведение при прочтении.

Омут

I

Свадьба все же странное мероприятие. Особенно когда женятся малознакомые люди, а ты почтил их своим присутствием с целью соблюдения каких-то социальных норм. Хуже, наверно, только поминки. С самого утра суета ради еды и сомнительного развлечения. Поздравляю, счастья, здоровья, детей побольше, дом побогаче, увидимся снова лет через пять. Традиции и опрометчивые обещания мало чего общего имеют с хорошим времяпрепровождением, на мой взгляд. Насмотрелся на растанцевавшихся родственников, уехал. Оголтелые песнопения и провинциальные застолья в таких условиях не для меня.

Жара и выпитая в обед водка не дают покоя. Бессилие от раннего подъема, усталость от людей, обратной четырехчасовой дороги – сил только на магазин c готовой едой и банку пива.

Ведомый скукой, лезу за знакомствами в интернет, листаю приключения. Ничего нет. На половине банки перебрал все болота – тишина. Заранее неподготовленный, пожинаю плоды одинокого вечера. Вдруг контакт. Как всегда, случайный. За ним быстрый диалог. На том конце какая-то улыбчивая, высокая, с длинными темными волосами девушка Маша, на яхте, под парусом, в очках. Маша. Что-то из прошлого, кажется, но не сегодня. Откуда ты? Скучный вечер, говорит. Вернулась с морей, через несколько дней уезжает домой в Киров, пока в отпуске, ничего не делает, приговорила бутылку вина, и теперь вечер ее томит.

Не меньше, чем меня, дорогая, не меньше.

Будучи на дне банки, разыгрываю последнюю ставку – сил нет, иду ва-банк. Ей подходит любой сценарий, кроме «обниматься и целоваться», как только встретимся. Выходит, выкинул пару двоек, а сыграл флеш-роялем. Адрес? Счастье в пятнадцати минутах, на другом конце города, который можно пройти за час вдоль. Пять минут на сборы, причесываю усталость, накидываю ветровку с высоким воротом и закрываю тяжелую дверь квартиры на три полных оборота. Машина подана, самое время забрать выигрыш.

Такси привезло в знакомый в прошлом район. Сумерки равномерно растеклись по высоткам, подпалив их снизу доверху мелкими огоньками квартир. Под фонарями снуют заблудшие летние души, оживающие после невыносимой жары. Все так же толпятся у алкомаркета свободные от мирских забот молодые, желающие выглядеть старше и старые, желающие чувствовать себя моложе.

Жду. Условленное время и место, предвкушаю следующий шаг с поездкой в центр города в какое-то заведение с целью распития и поедания чего-то культурно-высокого. Хотя внутренне готов к любым сценариям, даже к тем, которые ее смущают.

Из подъезда выходит невысокая красотка на высокой платформе. Белое вязаное платье на босое тело почти незаметно на фоне ее красных губ и густых, въедливых глаз. Смуглая от загара и счастливая от вина – такая смесь зажигает самые потухшие очаги в самых глубоких пещерах. Мне по плечи – и по плечу.

Предлагаю немного пройтись из дворов и потом вызвать мотор к удобному месту. Так сказать, пообщаться. Не сразу же, в конце концов, бросать ее в свои крепкие объятия. Эмоционально выжжен, почти не ощущаю человека. С ее первых слов понимаю, что все планы и сценарии – шум и пыль. Планирование – это динамит под собственной задницей. Нужно оставаться верным себе и святой простоте.

– Ой, интересно, он еще открыт? – резкая перемена темы завязывающегося диалога от появившегося на углу Бристоля. – Может, заглянем?

Назревает какая-то смена курса и желаний. Соглашаюсь проверить. Открыто.

– Я хочу вина. Во мне бутылка вина и я хочу еще. Ты будешь?

Во мне водка и пиво. Вино я буду, но тогда это станет последним, что я буду на сегодня.

Ходит, бьет хвостом мимо стеллажей с алкоголем и, словно по запаху, находит виноградный угол. Метит глазами по бутылкам и, как бы заряжая, вопрошает:

– А где тут Испания… или Франция… Я не хочу ничего российского. Хочу импорт. – Потом резко поворачивается и стреляет. – Вот, я знаю вот тут одно отличное вино. Испания. Сухое. Ты не представляешь, насколько оно замечательное. Будешь?

Отказываюсь. Продолжу разлагаться темным пивом. Ее улыбка обтачивает ее черты лица, и серые глаза хитро вонзаются куда-то мне в подбородок. Она оплывает стеллажи и показывает мне холодильники с пивом. Выбираю, ищу привычное – ничего нет. Колеблюсь.

– Еще нам нужны стаканчики. Но только с крышечкой!

Понимаю, что в центр мы не едем, и заведение нас уже может не ждать. Мы выбрали сценарий душевных посиделок в свободной форме. Внутри начинает играть.

– Зачем тебе с крышечкой? Есть обычные.

– Люблю стаканчики, из которых ничего не проливается, и чтобы можно было пить из трубочки. Нам нужны стаканчики с трубочкой и крышечкой!

Ее непринужденность и искренность обезоруживает. Задачу для одиннадцати она вечера задала совершенно нетривиальную. Такую, которая мне была нужна. Чувствую, что вовлекаюсь в поиски – что-то внутри начинает активно стучать. Шарю по сторонам и, одновременно с ней, натыкаюсь на пластиковые стаканы с попкорном, под крышечкой которых заботливые китайцы положили детскую бижутерию разного толка. По ее улыбке понимаю, что оно.

Приносим на кассу испанское аллегро темпранильо, две банки немецкого данкеля и стакан попкорна с блестящей заколкой в виде бабочки внутри. Пока ждем очереди, открываем кружок очень умелых ручек:

– Смотри, какая заколка! Как я тебе?

Она цепляет бабочку в свою густую, темную гриву. Я слышу, как в унисон хрустят шеи рядом стоящих мужиков. Она очаровательна.

– Ты хотела еще трубочку. Возможно, тут есть в продаже, но в крышке стакана нет дырки. Нужен какой-то ножичек.

– Попросим тут ножницы!

– А попкорн съедим?

– Оставим. Он химозный.

На кассе просим ножницы. Ее обаяние вкупе с доброжелательностью и ловким словарным запасом обезоруживает моментально, тем более таких матерых людей, как молодые кассиры в алкомаркете. Особенно с такой бабочкой в ее волосах. Любуюсь вихрем.

– Ой, а можно еще у вас стаканчик попросить? Мы вам завтрак сейчас сообразим, – она заигрывает с кассиром, пока я забираю у него ножницы и начинаю орудовать над крышечкой. – И у вас есть еще трубочки для коктейлей?

– Нет, таких трубочек, к сожалению, нет, – улыбается молодой парень, наблюдая за нашими чаяниями в рукоделии. – Но могу вам предложить сладкие трубочки.

Приносит пачку пластиковых трубочек, через которые дети пьют молоко, внутри которых химический сахар со вкусом всего, что не существует в природе. Единогласно решаем, что нам это подходит. Ловким движением ножниц обезглавливаю две трубочки, высыпаю сладкую крупу из них в стаканчик с попкорном, и собираю их в одну длинную трубку. Таким я еще по вечерам не занимался с женщиной.

– Ребят, держите, это вам завтрак, – она угрожает им своей улыбкой и протягивает стакан, набитый попкорном и сладким сахаром.

– Нам еще нужен штопор, – разряжаю обстановку повышенного возбуждения своей просьбой и тут же узнаю, что в ее сумочке такие инструменты водятся почти всегда, на что парирую воспоминанием о своем пиджаке, в котором был даже специальный карман для подобного агрегата.

Кассир любезно подает нам открывашку, и красное сухое начинает дышать. Мы начинаем дышать, переставая наконец-то хохотать.

Выходим. Вечерний и спертый уличный воздух бьет по лицу духотой минувшего дня. В руках бутылка испанского винограда, две банки темной Германии, и наполненный вином рукотворный стакан, без которого вечер как будто и не начался бы. Ехать в центр уже нет никакого желания и смысла – она об этом не вспоминает, я об этом не напоминаю. Идем, экзальтированные магазинной импровизацией. Понимаю, что ничего усложнять не хочу ни я, ни она. Задумались о цели нашего похода.

– Нам нужна где-то лавочка, я не люблю пить на ходу.

Она ускоряет шаг и идет навстречу женщине еще ниже ростом, чем она сама. Едва она успевает встревожить свои пошлые губы и сказать «добрыйвечеризвинитепожалуйста», как из-за моей спины, невесть откуда, вылетает целеустремленный мопс и бежит, усердно кряхтя, по направлению к незнакомой женщине. Та, от неожиданности свалившегося на нее внимания, цепенеет, и только когда пес естественным образом пробегает мимо, приходит в себя. Маша пользуется женщиной как социальным навигатором – расспрашивает незнакомку об укромных уголках и дворах с лавочками, где можно спокойно посидеть, и чтобы был не сильно яркий свет. Женщина, ошарашенная непопулярным вопросом, суетливо пытается вспомнить, где тут описанное место, и как полагается, пространно указывает в направлении счастья и приключений. Благодарим ее и следуем указаниям. За углом дома находим аллею, которая, на удивление, свободна от людей и большого количества света – для полуночи субботы совершенно странное дело.

Неосознанно располагаемся на понравившейся лавке. Диалог уже давно пошел каким-то своим путем – она рассказывает о своем отпуске, из которого только вернулась и остановилась у подруги, о том, что не спит неделю, о безумном количестве знакомых, о спонтанном знакомстве в интернете, о скучных мужиках в этих знакомствах, о неадекватных, об альтернативах этому вечеру, о том, где была и что успела посмотреть. Я сижу, развесил уши, наблюдаю, как шевелится красная губная помада, как губы поджимают ее щеки под фонарный свет до густых теней на лице, как она вьется и искрится фонтаном. Девушка из Кирова, чуть старше меня, повидала полстраны, работала всем и везде, сама заработала на квартиру, и в ней еще столько энергии, что она не знает, к чему ее приложить. Она перегорела от обыденности, и не так давно выбрала быть счастливой, а не какой от нее требуют и ждут. Разумеется, никто ничего от нее не ждал и не требовал, но она это тоже поняла не сразу. Несчастливый брак, разного рода отношения, сложные и непростые работы, ответственность и проблемы – она все больше становилась обыкновенно привлекательной. Она говорила очень ловко – ее речь лилась без лишнего мусора, то вспыхивая красивыми оборотами и фразеологизмами, то искрясь отборным матом. Так говорят не прожженные тусовщицы и разгильдяйки, но эмоционально выстроенные личности. Я был рад обмануться этим – мне хотелось окунуться в этот есенинский омут поглубже. В ней не ощущалась интеллектуальная слепота – от нее веяло той простотой, которая присуща людям, понимающим себя и окружающий мир, в котором они находятся. В ее послужном списке всплывало много незаурядного, но кто к тридцати пяти годам приходит заурядным? На каждую ее историю о странных жизненных ситуациях мне было что рассказать. Она слушала не менее внимательно, чем говорила. И хотя моя усталость не давала мне эмоционально разобраться с ее восприятием меня – я видел, как она источала жизнь и обаяние, в то время как сам я был трезв и просто восхищался ею и своей удачей.

Мимо ходят какие-то неприкаянные школьники, одинокие алкоголики и заплутавшие хмыри, завистливо поглядывающие на нас и нашу лавку. Конечно, они разглядывают ее – издалека увидеть в ночи белое платье, пританцовывающее у скамейки, и не обратить на это внимание было невозможно.

– Сыграем. Три факта о себе. Один – неправда, и я должен угадать какой. Потом меняемся, – я прикурил ей ее шоколадную сигарету.

Она вновь заулыбалась и тут же втянулась.

– Хорошо! Тогда выбирай. Первое – я верю в единорогов. Второе – я боюсь высоты и змей. И третье… – тут она замешкалась. – У меня был групповой секс.

Единороги, высота, змеи и групповой секс. Другого я как будто и не ожидал. За пару часов неустанной болтовни поверить во все это было уже очень легко, а тот факт, что она сразу добавила перчинки в игру, только убедил меня в мысли, что все наше знакомство изначально строится на гендерной симпатии. Кто бы сомневался.

– Сложный выбор. Но как будто самым невозможным тут кажется высота… – берусь за рассуждения самым примитивным образом. – Ты настолько искренна, что твоя вера в единорогов мне видится вполне закономерной. Групповой секс – достаточно обыденное мероприятие в современном мире, особенно если в нем участвует красивая девушка. А высота и змеи – ты летаешь на отдых и по стране… с такими страхами это было бы очень некомфортно и разрушительно. Думаю, страх высоты – это неправда.

Она, не теряя ни грамма своего великолепия, ехидно улыбнулась.

– Нет! Ты неправ! И невнимательно меня слушаешь к тому же.

– Это еще почему?

– На отдых я ездила, а не летала. Высоты я правда боюсь, и раньше боялась очень сильно. Сейчас проще. Змей я боюсь до ужаса. Змей и высокой травы. Потому что в ней водятся змеи. Но у меня не было групповушки. А в единорогов я правда верю, их не может же не быть, они прекрасны!

Конечно. Конечно! Они и правда прекрасны.

Я начинал видеть в ней то, что искал – беззащитную, любящую жизнь, обманчиво наивную девушку. Вся ее лучезарность и доброта, все ее излучаемое счастье подкупали с той силой, с которой подкупает кошачья ласка или детский смех – это все становилось на глазах хрупким и уникальным. Она вся.

Киров, где это? Это же провинция, там нет жизни, там рождаются, спиваются и умирают. Откуда она? И как это не было групповушки. С ее-то энергией…

– Знаешь, когда я стала меньше бояться высоты? Когда увидела закат с семнадцатого этажа. Я же во многих городах была, и вот однажды заселилась одна в гостиницу на семнадцатом этаже. Единственная высотка на краю города, с окнами на закат. Дальше – лес, до самого горизонта! Представь, да! И я пришла в номер после работы, а он весь залит огнем, как, знаешь – в книжках пишут, или на картинах. Вся комната рыжая, теплая от этого света, от этого зарева. Я бегом к окну, отдергиваю штору и вижу, как весь горизонт над лесом горит, все небо в огне, огромное солнце пламенеет над этим всем. Я встала – а там окна были в пол, панорамные, кажется, и гостиница так называлась – «Панорама» – встала, стою, и у меня рот нараспашку. Оцепенела, стою в шоках, и не могу осознать, что вижу. Под ногами за стеклом край, и семнадцать этажей до земли, перед глазами – бесподобные виды. Я даже тебе рассказать не могу, насколько! У меня перехватило дыхание, чувствую, что начинаю реветь просто от этой красоты. Летят куда-то птицы, город этот чего-то там, я уставшая вся, без сил, и меня просто остановило. Знаешь, будто вселенная меня подвела и показала мне, что, работая до бессилья, можно пропустить что-то по-настоящему важное и красивое. Будто подвела мне сказать, чтобы я не забывала вообще смотреть на мир без работы и суеты.

Я оцепенело слушал.

Я видел тысячи закатов, везде и всюду, я терялся в них, стоя на обрыве над океаном и наблюдая их после грозы с пятого этажа квартиры. Но за свою жизнь еще никогда не слышал, чтобы кто-то с таким упоением рассказывал о своей влюбленности в закат. О том, как этот закат поразил.

Руки сами вытянулись к ней и, ухватив за шею, машинально подтянули ее огненные губы к себе. Поцеловались так, будто встретились после десяти лет расставания. Она отошла с улыбкой и недоумением, я сел обратно на лавочку с легким непониманием происходящего.

– Или Вселенная показала тебе, как ярко ты сейчас выгораешь…

Мы говорили о странных вещах. Как, впрочем, и полагается малознакомым людям. Сентиментальные разглагольствования, гедонистические взгляды, межличностная психология, отношение к личному счастью и комфорту – все это было частью любой темы, которая всплывала. Мы говорили по чуть-чуть обо всем, но в каждой фразе находили связь между личным опытом и чужим, связь между собой. Мы находили контакт. Почти все ее истории сопровождались смехом и искренним воодушевлением – она выбрала быть счастливой и была ею здесь и сейчас.

А может, она просто была пьяна.

Она подловила меня с неправильным произношением, когда я рассуждал о покупке квартиры или машины и о том, что не всегда, когда есть средства, есть также и нужда в чем-то.

– Ну какие средства! Нет такого слова! – она нарочито громко сделала ударение на последний слог, повторяя мою ошибку. И выдержав паузу, аккурат чтобы с нами поравнялись две мимо проходящие полуночные школьницы, выпалила:

– Правильно – средства, да, девочки?

Те моментально поддержали мое уничтожение и в один голос подтвердили, что ударение правильно ставить на первый слог. Гендерная доминация, публичное унижение и очень красивая расстановка ролей. Я и так при ней почти безоружен. Посмеялись, проникся.

За спиной на пустое парковочное место припарковалась колымага. Настолько старая, что в ночи ее зад напоминал поношенную Волгу из восьмидесятых. Я почти повелся на ее восхищение этим корытом, пока не увидел шильдик модели над бампером. Гранада. Путаюсь в памяти, выбирая между Фордом и Шевроле, и говорю ей, что это не наш автопром, это еще куда более древняя находка. Она уже порывается спросить у хозяина машины, что это за шедевр инженерной мысли прошлого тысячелетия и могут ли нас на нем прокатить, как осекается – из машины выходят два молодых парня, одного из которых она приняла по ошибке за девушку (o tempora, o mores!). Молодые студенты, вероятно, выпускники, купили первую машину, скорее всего на двоих. Еще не догадываются, что сейчас им вонзят доброту в их замшелые сердца и уставшие души.

– Ой, мальчики. А что это за машина? Это Волга?

– Форд Гранада семьдесят шестого года.

– Ничего себе!

В этот момент я разделил ее неподдельный интерес и восхищение. Машина как-то быстро переехала из категории «старое корыто» в «уважаемый раритет». Владельцы, пока проверяли по кругу, закрылись ли двери, в двух словах поведали о том, что запчастей на нее достать сложно, но в остальном она прекрасно едет. Хорошего вечера Вам, господа. Удивляюсь ее доброте и счастью. Не хочу представлять, бывает ли она грустной, но ее легкость, уверенность в себе и простота притягивают. Куда и зачем только?

В какой-то момент, когда уже все темное было выпито, а все виноградное допивалось, потребовалась дамская комната. Да и не только дамская. Встали и пошли по аллее в сторону окраины домов, к уже известному пустырю и стоянке. Темень, два часа ночи, сумерки очень быстро перетекают в рассвет. Огрызок луны вот-вот рухнет за горизонт и разбудит солнце. Она вернулась из-за какой-то Газели, и все с той же игривостью заявила:

– Я хочу раков. Или нет. Я хочу цезарь. Вот что я сейчас реально хочу, так это цезарь. Настоящий, вкусный, нормальный цезарь. Где тут он у вас сейчас есть?

Все мои предшествующие этому речи о том, что в столь позднее время уже не хочется прощаться, но надо, были забыты и ею, и мной. Надежда кинуть свой утомленный организм в кровать к трем часам ночи ярко сгорела в ее пламени и превратилась в очередной пепел и пыль плана. Я снова включился в ее игру.

– Мы сейчас его нигде не найдем. Ничего не работает же!

– Не может быть. Работает. Поехали в центр, у вас там было заведение, которое работает до утра, я знаю.

– Там не будет вкусного салата.

– Проверим!

Бесит, но ровно настолько, чтобы быть движимой силой к решению проблем. Психолог из нее так себе, но девушка – хоть куда. Два раза хлопнуть ресницами и растянуть свои красные, пошлые губы – и любая ее прихоть будет выполнена. Не мной, так кем-то еще. И почему красный так опошлили?

Заказываю такси, ждем, курим, слушаю историю о том, как в ее прошлой жизни фанатки какой-то известной, заезжей в их город поп-дивы, платили ей деньги, лишь бы попасть в гримерку к певице, и салфеткой собрать отпечатки ее пальцев. На память. История на грани, но почему-то охотно верю в подобный идиотизм. Приезжает машина, пакуемся, Маша сходу обезоруживает улыбкой и собственным счастьем водителя.

– До скольки работает заведение?

– Сегодня у нас что, суббота? До пяти должно.

Просит сделать музыку погромче, извиняется. Начинаем горлопанить халигали-паратрупер. От начала до конца, со всем спектром возможных подвываний и подтанцовываний. Она искрится, будто в ней и нет двух бутылок вина. Стаканчик все еще в ее руке, внутри плескается остаток потеплевшего вина. Во мне уже давно ничего нет, кроме необузданного восхищения и жажды. Существую еще не на ободах, но на холостых. Хотя, по правде сказать, рядом с ней жизнь выглядит жизнью.

Таксист оказался добрым человеком – безоговорочно капитулировал перед теплотой и обаянием моей спутницы и после наших песнопений с улыбкой заключил, что мы самые безобидные пассажиры для такого времени. Мы и не думали его обижать, но спасибо на добром слове.

Заведение в центре города было заведением по всем канонам. Географически оно обязывало к тому, чтобы быть местом паломничества всех способных на безрассудство жителей города. Стоит ли говорить, что усредненный портрет посетительницы заведения можно было описать денежным эквивалентом, а усредненный портрет посетителя того же заведения – часами, проведенными в спортзале, и длиной бороды. Мы с Машей заметно выбивались из этих средних показателей. Ее нельзя было выразить никакими деньгами мира, моя же борода была далека от понятия бороды в заведении. Нас доброжелательно обыскали на входе, чтобы мы не учинили своих старческих беспорядков в этой богадельне, после чего вертухай любезно попросил оставить стаканчик с недопитым вином. Мы чуть было не подрались с ним из-за этого неуважения – я было начал спрашивать «почему», но мне учтиво сообщили, что со своим нельзя, и я остыл. Маша сориентировалась еще быстрее и поинтересовалась, может ли она оставить сей предмет искусства у охранника ради сохранности и затем забрать на обратном пути. Вопрос был решен сиюсекундно, и вот мы уже поднимаемся по лестнице, куда-то вглубь гудящего заведения, а мимо нас снуют разной масти молодухи и амбалы. О, это давно забытое чувство провинциального веселья – грохочущая музыка страшных ремиксов некогда популярных в узких кругах песен, эпилептическое световое шоу, конвульсивные танцы и тестостероновые соревнования клерков и заводчан в моих замшелых, старческих глазах. Последний раз, когда мне довелось быть в центре подобного шабаша, я пришел к выводу, что это часть моего культурного кода, от которого я никогда и ни при каком желании не смогу избавиться.

Сегодня же эта мысль укоренилась во мне как нерушимый постулат, над которым уже не нужно рефлексировать. Меня занимали другие мысли.

– Сядем вот тут. Тут хотя бы слышно.

Она бросила сумочку на указанный диван и огляделась. Пустой зал, официанты бездельничают, бар суетится. Все не так, как она бы того хотела.

– А принесите нам меню, пожалуйста, и позовите официанта сразу! – сказала она случайной официантке, вместо того чтобы топнуть ножкой, и повернулась ко мне. – Когда я работала администратором подобного ресторана, все всегда были при деле, у меня никто так не шатался!

Мы сели, нам подкинули меню. Заказали по салату – словами через рот донесли официанту требование, что мадмазель изволит трапезничать исключительно цезарем и чтобы несли скорее, да повкуснее. Маша достала из сумочки электронные сигареты. Затянулась. Тут же подскочила девочка-администратор, мол, так и так, но у нас так не принято.

Сил врезаться в разговор и требовать аудиенции их начальства ради решения такой мелочи у меня уже не было. Маша же, ловко отправив девушку своим «да-да, конечно-конечно» восвояси, через минуту снова закурила.

– Все можно, если иметь достаточно смелости, ведь так?

Она пританцовывала, сидя на диване под совершенно несносную музыку, о которой мы оба были одного мнения. Однако, в два часа ночи нам не нужна была какая-то особенная музыка. Мы отдавали себя тому, что имели. Я не пытался предсказывать ее действий с момента, как мы сделали на кассе магазина стакан для вина, но, когда она внезапно вскочила из-за стола, я моментально понял, куда ее понесло. Не прогадал.

Бесцельно снующие бармены за баром очень быстро озадачились проблемой Маши. Я не слышал их диалога, но видел, как от ее появления жизнь по ту сторону бара зашевелилась. Забегали чего-то, засуетились. Когда на столе перед ней нарисовался винный бокал, озябший подо льдом в ожидании красного вина, я перебрался к бару – как финансовое подспорье в наших с ней потребностях.

– Этот остолоп напутал вино и открыл бутылку, которую продают только бутылками! Он не может мне из нее налить бокал!

Остолоп. Это так по-кировски мило.

Правдами и неправдами, но Маша получила что хотела – бокал вина в стакане со льдом и трубочкой. По ошибке открытую остолопом бутылку вина она настоятельно рекомендовала списывать как брак, однако бармены, ввиду своей неопытности, не стали слушать видавшую виды посетительницу и, вероятно, под моим грозным взглядом, уверили нас, что сами разберутся с этой проблемой. Неожиданно было видеть столь здраво реагирующего на неординарные ситуации человека, который все остальное время был безупречен в своей, почти детской, непринужденности. Я чувствовал собственное бессилие и ее величие над суетой.

Заказанные салаты тем временем не несли уже шесть или семь песен подряд. Достаточно долго по дискотечным меркам, особенно если учесть, что зал, в которым мы обосновались, был совершенно пустым. Ее бокал и мое терпение уже подходили к концу, когда к нам снизошел официант с нашим заказом. Разумеется, увернуться от ее науськивания ему не удалось.

Еда придала сил ровно столько, сколько требовалось ночью в черт знает сколько времени. Маша выглядит безукоризненно, будто вино на ее губах все это время превращается в воду. Я разделался со своим набором овощей в два укуса и, борясь с накатывающей усталостью, наблюдаю, как она наслаждается долгожданным цезарем.

– Ну, я пробовала и получше. Здесь какой-то странный соус и слишком много зелени, – выносит она свой вердикт. Я, конечно же, предупреждал, что среди ночи мы не найдем ничего вкусного, но попытаться стоило. – Что делаем дальше?

Пять часов утра оказываются крайне продуктивным временем для ответов на такие вопросы.

– Знаешь, у меня появилась идея. Я, кажется, знаю, что мы будем делать завтра. Ну и, разумеется, сейчас.

В ее глазах сверкают молнии. Она чуть опустила свой нос и с вопросительной улыбкой уставилась на меня. Моя идея продиктована желанием выспаться. Утром мне предстоит ряд неотложных дел, и потому, с учетом открывшихся перспектив, хочется запастись силами. Я со всей обстоятельностью объяснился, что нам нужно сейчас разъехаться по домам, а вот завтра…

– Сюрприз? А как одеваться? Платье? Или что-то проще? У меня не так много одежды с собой, но дома, в Кирове, у меня отдельная комната для всех моих платьев!

Даже самый бесчувственный человек смог бы ощутить ее тонкий (если не сказать утонченный) вздох разочарования от того, что веселье придется прервать. Конечно, она не подала виду. Конечно, по ее виду все было понятно. Но я тоже не лыком шит. В конце концов, не только ей играть на восхищение. Теперь моя очередь.

– Просто сохрани свою безупречность и великолепие до завтрашнего вечера. Я знаю, куда хочу сводить тебя завтра вечером. Это заведение тебе должно понравиться.

Она принимает новые правила игры с улыбкой.

Выходим из заведения, забрав у охранника культовый стакан. Теперь в ее руках два стакана красного вина – теплый и со льдом, взятым предусмотрительно на баре. Пока ждем такси и курим, она колдует над смешиванием соков в одну субстанцию. Поражаюсь ее энергичности и воодушевленности. Неужели вино и правда превращается в воду на ее губах?

Без сил прыгаем в задержавшееся такси. Над городом распаляется летняя зарница – под ошеломительным, розовеющим, безоблачным небом мы едем по еще не проснувшемуся городу. Ее восхищает рассвет над домами, я не могу оторвать от нее взгляд. По радио играет что-то заурядное и знакомое, чему она подмурлыкивает и, конечно, просит сделать чуть громче. Она не может не быть в контакте со всем живым, что вокруг нее. Таксист не вмешивается в нашу бестелесную беседу ни о чем, лишь изредка любезничает в ответ на ее увещевания и вопросы, и незаметно привозит нас к подъезду, где шесть часов назад все началось. Прошу его подождать пять минут. Выходим с ней попрощаться и покурить.

– Значит, мы завтра увидимся?

– А ты хочешь?

Не думал, что выгляжу настолько обессиленным, что можно было подумать, будто я не хочу. Что за вопросы? Я не согласен ни на какой другой вариант. Молча целую в ответ, она запускает свою ладонь мне в волосы, чуть притягивая к себе.

– Ну какой ты лохматый. Как тебя целовать, и куда? – смеется она. Трепыхает по-честному лишнюю гриву на затылке и бороде и смеется. – Я буду завтра такая вся красивая, а ты?

– А я не приду, пока не стану под стать красивым, получается. Кажется, у меня совсем немного времени, чтобы успеть.

Смеюсь. Мой внешний вид не походил на синоним эстетики в тот момент, и если с вечера в ночь это было незаметно, то вспыхнувший рассвет оголил все мои лохмотья. Да, если хочешь целовать красоту, будь добр, подготовь целовальник. Конечно, она права.

Ее улыбка, кажется, была перед моими глазами весь вечер. Во всех своих ипостасях – от едва заметной Джоконды до безупречно-рекламной – она ее не покидала. Маша принимает мои правила игры и будет ждать завтра встречи. Убеждаю, что через пятнадцать часов увидимся. Момент объятий можно было бы внести в учебники по физике, как источник нового вида энергии. Кажется, сердце получило в тот момент один дополнительный удар про запас, чтобы потом, напоследок, обязательно вспомнить, как все было. Более подходящего моим объятиям человека я не помню.

Прыгаю в такси уже в беспамятстве. Нужно успеть привести себя в порядок до вечера.

II

Тяжелый день после короткой ночи.

Едва проснулся, позвонил в заведение забронировать стол – нельзя падать в грязь лицом своих обещаний. Тело противостоит желаниям и делам. Ряд поездок и нормированный график почти выбивают из колеи. Наблюдение не новое, но все же бытовые задачи обывателя никуда не деваются, независимо от того, как обыватель провел предыдущий вечер и ночь.

Списываюсь с Машей, условились встретиться в шесть. Без четверти пять взмыленный распахиваю дверь цирюльни. Здравствуйте, я по записи. Молодой дружелюбный казах улыбчиво провожает в кресло.

– Как вас стричь?

– Давайте так, чтобы вот это все в рот не лезло, когда целуют. И как можно быстрее.

Когда большую часть времени проводишь только в своей компании, не замечаешь, насколько сильно волосы меняют облик. Казах ловко орудует машинкой, ножницами, расческой, опасной бритвой и за полчаса превращает меня из пастуха овец в солидного господина средних лет. Почти без лишней болтовни, но с острой как бритва завистью.

– Вот так она точно оценит! – говорит он, опрыскивая меня дубовым одеколоном.

Расчет, такси, пятнадцать минут до дома.

Сам забрать принцессу не успеваю, потому где-то между душем и переодеванием подаю ей карету. Смываю с себя пыль суеты и жару дня, облачаюсь в более-менее приличное и прыгаю в ожидавший у дома мотор. Внутри бушует интрига и предвкушение встречи. Такси везет на другой край города, в изысканное заведение, спрятавшееся в глубине микрорайонного центра, у какого-то очень известного памятника очень известному событию. Спасибо генам пунктуальности, на месте оказываюсь раньше положенного времени.

О, это вечернее июльское лето! Здесь можно не одним абзацем обрушиться в эпитетах волшебству этому времени, но сколько не пиши – не передать этой красоты цвета и спадающей духоты. Не время даже, момент, когда вечер только входит в свои полномочия, и над всем происходящим начинает твориться волшебство.

И появляется она.

Безупречная в вечернем свете, с шоколадным загаром, с белоснежной улыбкой, врезанной в густые бордовые губы, на все той же высокой подошве, в каком-то коктейльном платье и огнем под ним. Весь день я боялся, что прошлым вечером совершил ошибку, а теперь вижу, какую я бы совершил ошибку, не встреть ее.

– Помнится, ты говорила, что любишь морепродукты. Прошу – лучший рыбный ресторан этого города! – искренне отчитался я. Заведение и впрямь имело хорошую репутацию не только в городе, но и за его пределами. – Цезарь не обещаю, но большинство морских гадов тут точно есть. И готовят их, на удивление, вкусно.

Нас встретили на входе и проводили на цокольный этаж в зал к забронированному столу. Вселенная не могла пропустить такое представление, судя по всему, и, по своему разумению, подсунула в зал детей. Гостей с детьми. Огромный стол с кучей людей, среди которых были маленькие дети. Как известно, никакая громкая музыка не сравнится с тем шумом, который могут устроить дошколята, а такое положение дел именно сегодня меня устраивало меньше всего. Осмотрев зал, мы переглянулись с Машей и почти одновременно задали вопрос сопровождавшей нас официантке.

– Конечно, если хотите, вы можете пройти в следующий зал, выберите стол!

Я бы хотел думать, что любезность сотрудницы заведения вызвана ее рабочими обязанностями, но в данном случае это было обманом. Я ощутил, с какой энергией Маша очаровала своей улыбкой эту почти беззащитную официантку. Ей ничего не оставалось, кроме как показать нам тихий уголок в соседнем зале, подальше от шумной гурьбы молодых семейств. Сегодня мой внутренний эмпат полон сил и чувствует все на совершенно другом уровне!

Сели за стол в пустом зале, нам подали меню. В официанты снарядили юнца, который был готов на все, лишь бы мы улыбались.

– А у вас есть вишневый сидр? Или пиво вишневое?

– Мы сегодня по пиву? Не по вину? К морепродуктам вино неплохо идет.

Она вцепилась своим обаянием в беззащитного мальчика и растерзала его вопросами. Малец со страху воодушевленно предложил все сразу, но, метнувшись до бара, выяснил, что есть не все, а только лучшее. Я не посмел встать на пути ее желаний и сказал, что сегодня мы имеем право и возможность выбрать себе любое настроение. Благочестивый гарсон подхватил эту мысль и предложил дегустацию всего прекрасного, что есть, дабы ей было проще решить. Отказываться было глупо, и мы попросили принести попробовать всего понемногу, чтобы в следующий раз не забыть, что мы что-то пробовали тут.

– Давай креветок! Или нет! Давай раков! Или мидий!

– Хочу лангустов и пасту с морскими гадами. Ты бери что захочешь.

– А ты мне поможешь?

Помогу, конечно, помогу. Бери что вздумается. С твоего лица вообще улыбка пропадает?

Официант принес шкалики разнообразного пойла, и мы с видом больших знатоков навыбирали себе пол-литровые бокалы каких-то крепленых пив. Вечер все больше начинал походить на взрослое свидание.

– Однажды я работала консультантом по дизайну интерьера, и у меня были клиенты, знаешь, такие, у которых деньги – это что-то вроде фантиков. Сорили ими направо и налево. Страшные люди! Нет, страшные в том плане, что от такого количества денег они глупеют как будто! Мы тогда занимались недвижимостью, и я часто ходила показывать квартиры, вела клиентов разных, и вот эти – одурманенные, натурально – хотели квартиру в таком вычурном интерьере обставить, вплоть до статуй. Барокко хотели, с лепниной и позолотой, в четырехкомнатной кировской квартире. Представь!

Я представлял это все смутно, потому что мне туманило глаза. Туманил глаза ее вид, взгляд, голос и то, что она говорит. «Барокко», «лепнина», «одурманенные» говорит. В этом городе кто-то без словаря сможет сказать мне, что это все значит?

– А потом мы с ними начали спорить знаешь, из-за чего? Из-за картин! А я ж до этого была на выставках, понимаю, что к чему, и у меня есть знакомые, которые разбираются хорошо в живописи. Так представь, мне пытались доказать, что Мане – это пейзажи. Картины Мане! Я в какой-то момент начала даже верить в то, что мне говорят, но нет же! Мане рисовал людей, а Моне – пейзажи!

Скрывать стыд интеллектуального поражения я умел с детства. Живопись не была моим коньком в плане эрудиции, и такие детали, как разницу между Мане и Моне, я мог знать исключительно на уровне осмысленного поддакивания говорящему. Стыд и позор мне, если я даже интеллектом не подхожу ей, стыд и позор. Но разве истинный джентльмен даст повод в себе усомниться?

– Деньги, конечно, портят людей. Надо духовно расти. Причем не меньше, чем финансово. И вообще, мне кажется странным, если у этих богатеев было желание вешать в такой квартире какие-то портреты людей.

Она сыпала историями из своей жизни, из своего опыта, из своего отпуска и о том, как ей непросто приходится из-за того, что нужно какое-то время жить у подруги. Ее ничего не тяготило – все сказанное ею звучало уже как прожитое и пережитое. Но даже рядовые ее истории были полны впечатлений. Это походило на свидание, в котором двое встретились после многолетнего интереса друг к другу, когда оба знали друг о друге долгое время, но никак не удавалось увидеться, а тут внезапно появилась возможность. Я не сказал бы, что имею за плечами большой послужной список знакомств с девушками, но как любой мужчина, полагаю, я могу различить, когда внутри что-то говорит «она». Особенно, когда она закидывает ногу на ногу.

Вообще в ее языке тела было что-то артистичное. Это не вульгарная сексуальность, не пошлая динамика, не вычурная игривость, это что-то более комплексное. На это хотелось смотреть. И если вечером и ночью это все было не разглядеть, то теперь, в углу зала, в густоте приглушенного света, все ее движения были частью какого-то искусства. Я думал, что веду игру по своим правилам и все контролирую, но какой мужчина столь глубоко не заблуждался в компании девушки! Я мог думать, что хотел, но взглядом, слухом, мыслями был прикован к ней. Она не вела себя вызывающе – в ее действиях вообще не было ничего необычного. Просто она была живой и естественной, во всем своем многообразии. Если жизнь – это момент, то она была эстетикой этого момента. Она определяла точку красоты этого момента, как кошка определяет точку внимания в пространстве. Маша, как и ночью, была искренна в своей непринужденности, чем обезоруживала не только меня, но и окружающих.

– А повторите еще этого вишневого! И салфетки, Никита, вы забыли салфетки!

Она просит помочь с ее раками. Я еле справляюсь со своими королевскими креветками, перед глазами огромная тарелка пасты с морепродуктами и салат из горы зелени. Ботва, как сказал бы отец. Но ботва красивая.

– Это потрясающее место! Спасибо, что привел меня сюда, мне именно такого хотелось.

– Я и сам давно не был в приличных местах, так что тебе спасибо, что дала шанс выбраться.

Обмен любезностями был частью игры. Частью контакта, в котором выражение искренних ощущений было негласным правилом. Это было настолько естественно, что сказать что-то иное даже не приходило в голову.

– Ты заметила, что вообще как-то легко происходит знакомство? У тебя так бывало раньше? Я имею в виду, было ли такое, что человек сразу оказывался тебе близок настолько, что не приходилось под него подстраиваться?

– Ни разу. Не поверишь, я еще ночью об этом думала, как вообще так вышло, что пришла домой под утро. Сколько меня не звали здесь на свидания, я чувствовала, что все это было не то. Напряженное, еще на уровне диалога. Всем что-то надо сразу. А поехали ко мне? А после ресторана к тебе? А не хочешь в лес на машине съездить? А приезжай ко мне? Ну о каком легком знакомстве тут может идти речь…

Как-то подозрительно легко и непринужденно в ее компании у меня проходит время. И ладно бы сталкивался с таким всегда, но сейчас ловлю себя на том, что не пытаюсь кого-то из себя строить. Все мои вредные привычки налицо. Я люблю вкусно поесть, выпить, приятные беседы и красивых девушек. Ужас!

Она засмеялась. Сказала, что испытывает то же самое, и ей близки все эти вредные привычки. Ее можно понять, как любую девушку, которую природа щедро наградила естественной красотой – внимания к ее персоне всегда много, но это все не то внимание, и не такое. У нее есть свои критерии. Она не готова видеть рядом с собой глупых и размазню, неуверенных и излишне самоуверенных, напористых и нерешительных, скучных и избыточно активных. Подхожу ли я под столь изысканные критерии?

– А тебе разве часто приходится кого-то из себя строить? Зачем?

– Не знаю. Наверно, нечасто, – отвечаю ей, не скрывая собственную неуверенность в ответе. – Я, мне думается, настолько скучно живу, что невольно могу начать «казаться», а не «быть» в малознакомой компании. Впрочем, кто такого греха не имеет, пусть в меня бросит камень.

Она протянула мне кусочек мякоти какого-то лангустина на вилке, взглядом показав, что не намерена слушать какой-либо отказ.

– У меня же небольшой круг общения, я, как настоящий писатель, чаще провожу время в своей компании, нежели в чьей-то. Хотя у меня есть пара закадычных друзей, которых я уже ни на кого другого не променяю. Только сегодня с ними мельком повидался.

– Из-за меня?

Едва ли. Этим друзьям, я считаю, вовсе повезло, что я успел и к ним наведаться. Рассказал ей обо всем, что предшествовало сегодняшней встрече, показал памятный подарок от друзей – фотографию, где они с праздничным тортом шлют меня невербально куда подальше, за то, что не вышел встретиться с ними в свой день рождения. Признаюсь, что люблю засранцев и сильно их ценю. Она в ответ запускает мне руку в волосы, облокотившись на диван, и улыбается.

– Этот парикмахер тебя ну очень хорошо постриг. Ты красавчик.

– У него не было выбора, я сказал, что сегодня встречаюсь с самой очаровательной девушкой, которую планирую целовать.

Она расхохоталась. Все это время, все эти неполные сутки она не давала повода для физического контакта, превосходящего по своей наглости дружеского потрепывания по плечу. Не считая, конечно, истории про закат. Она приняла игру по моим правилам, но держалась ровно на таком расстоянии, на котором было очевидно, кто причина всего происходящего. И если прошлой ночью это была разминка, то сейчас все походило на интеллектуальный и эмоциональный бой в танце, когда оба участника стремятся как можно более изящнее впиться своим влечением в оппонента.

Допиваем неподсчитываемые бокалы каких-то изысканных напитков, запиваем апельсиновым соком. Просим Никиту сообразить нам пакет со стаканом, положить в стакан льда, а в пакет трубочки, и заодно принести счет. Озадаченный просьбой официант самоотверженно выполняет все Машины прихоти, за что получает от меня ощутимое спасибо, которое можно и в карман положить, и на пару батонов намазать. Смеемся, выходим в густую летнюю ночь.

– Я наелась. Хочу гулять.

– Нам однозначно следует пройтись. Я, кажется, вчера на свадьбе не так плотно объелся. Но сначала в магазин?

– Сначала в магазин.

Обчищаем оказавшийся поблизости магазин в обмен на денежные знаки и выносим оттуда какое-то темное пиво, какое-то очень красное вино, какой-то очень вкусный мармелад. Испытываю легкое дежа вю.

– Идем, сегодня экскурсия по городу от меня.

Веду ее по вечерней улице в сторону городского парка, раскинувшегося над рекой. Она рассказывает о своем городе, как он похож на этот, и как ее донимает, что он так удален от цивилизации. Она много где была, но постоянно возвращается в родной Киров. Ее звали за границу, ее приглашали в Москву, ее ждали в Петербурге, но она каждый раз возвращалась в Киров. Нотки в ее голосе, которые я принял за, кажется, первое осознанное разочарование, оказались фальшью – несмотря на всю противоречивость отношения к провинции, она весьма четко понимает, что срываться в неизвестность (кажется, в очередной раз) она больше не хочет. Свою жизнь она устроила и приняла. Если двигаться куда-то дальше, то только к лучшему, иное ее не устраивает.

Такие вещи слабым мужчинам не говорят.

Парк еще не спал. Теплый летний вечер выманил на улицу жителей всех близлежащих домов и, несмотря на позднее время, по парку еще бегали дети. Летние ночи очень медленно окутывают города.

– Я провел здесь юность. Недалеко отсюда, в этом районе, у меня была школа. Здесь же встретил первую любовь. На свидания сюда ходил. Кажется, даже напился, по-серьезному, в этом парке первый раз. Сейчас он сильно изменился, конечно, раньше был не таким ухоженным и чистым.

Ухоженность парка закончилась неожиданно – мы уперлись в какие-то традиционные летние коммунальные раскопки в самом начале прогулочной зоны. Нахлынувшее мгновение разочарования я сменил решительностью:

– Мне нормально. Я перелезу. А ты, в своих босоножках?

– Если дашь мне руку.

Это особый формат развлечения и, наверно, уровень взаимодействия, когда ты можешь подать олицетворяющей всю природную красоту девушке руку, и вместе с ней, несмотря на ее безупречно белые босоножки и летнее платье, перебраться через земляные насыпи и строительные ограждения. После такого ее руку вовсе не хочется отпускать.

– Раньше всего этого не было. Даже тропинки, и те были не асфальтированы. – я продолжил экскурсию в историю парка, когда мы уже оказались на уходящем вглубь променаде. – Парку уже лет пятьдесят, можно найти еще советские ступеньки и тропки, ведущие туда вниз, к дамбе. Но мы туда не пойдем, там сидеть негде.

Аллея, освещенная насаженными на столбы маленькими лунами, оказалась совершенно пустой. Мало кто рискнул преодолеть нехитрое препятствие, чтобы углубиться в красоту ночного парка. Или еще какую красоту. Мы шли до тех пор, пока она не ощутила уют определенного места и не остановилась у определенной скамейки, недалеко от веранды, врезавшейся в бок аллеи. По образу сцены, веранда чуть возвышалась над променадом и над склоном берега реки, смотрела в лесопарковую чащу, куда-то на кроны летних деревьев.

Мы сели на лавку спиной к склону, и смотрели сквозь высокий забор, ограждавший парк. Она вытянула свои загоревшие, идеально гладкие ноги и закурила.

– Я давно так не гуляла. Вот так легко. Постоянно в компании каких-то знакомых, друзей, гостей, приятелей, подруг. Постоянно в какой-то суматохе, – она начала льстить случившемуся, благодаря мне, вечеру. – От этого так устаешь! Это утомляет, всегда быть на виду. Особенно, когда компания не готова отдыхать так, как ты привыкла. Мы ездили на море с друзьями, и там только один вечер получился каким-то нормальным, когда и потанцевать сходили, и пели на берегу у костра, и рассвет встретили. А все остальное время какая-то ерунда. Все же собрались семейные, с детьми почти все. А это разве отдых? Нет, я ничего против детей не имею, я о другом!

Я встал. Хочу смотреть на нее свысока, хоть немного почувствовать себя в позиции ведущего, а не ведомого.

– Дети – это прекрасно. Я обожаю свою племянницу, очень хорошо отношусь к детям моей подруги, у которой сейчас остановилась. Серьезно, я правда люблю их, и наверно, готова завести своих. Но, просто, когда речь об отдыхе, я не могу привыкнуть к тому, что кто-то не может провести отпуск без детей.

– У них ответственность…

– Да, но не кажется ли тебе странным, настолько жить для другого, что забываешь о самой себе? Когда весь год пашешь, работаешь, делаешь что-то – ради семьи, ради ребенка, конечно, я имею в виду – а потом не можешь позволить себе отдохнуть в совершенно другом формате, в других условиях, не думая ни о ком, кроме себя. Разве это не странно?

– Тогда их назовут безответственными…

– Кто? – Маша распалялась естественным недоумением, с силой впиваясь в меня глазами, словно ожидая какого-то откровения. – Ну и что? Ведь это не так! Ну я не могу постоянно быть в силах нести ответственность или принимать решения. Могу, конечно…

– Ты можешь.

– Могу, но тогда я не буду чувствовать счастье, – тут она сделала паузу и посмотрела на меня так, будто я должен продолжить за ней фразу. – А если я сама не буду счастлива, то кого я смогу сделать счастливым?

Если у этого знакомства и должен был быть катарсис, то настиг он меня в этот самый момент, на этих самых ее словах. Мог ли я продолжить за нее фразу? Кажется, мог бы за нее сказать что угодно. Кажется, и она за меня.

– Как так вышло, что ты без детей? Я ни за что не поверю, что тебя не звали замуж после развода.

– Еще как. Звали такие, с которыми и разговаривать не о чем! Но я не замужем по той же причине, что и ты не женат. – Она усмехнулась, намекая на ироничность наших с ней социальных статусов. – Поначалу я хотела детей, но постепенно, когда брак стал обрастать жизнью, я поняла, что связалась с человеком, от которого детей не пожелаю никому. Все его отношение ко мне, к моим родственникам, да даже к животным на улице выдавало в нем какую-то грязь. Я в какой-то момент начала понимать, что под личиной обаятельного мужчины кроется обычное быдло. Вот знаешь, из таких, которые на словах герои, обещают горы золотые, а на деле… Ну ты понял. А с таким человеком заводить ребенка я не готова. Я хочу, чтобы у моего ребенка была полная семья. Мне кажется, это правильно.

Мы опять закурили. Она раскрывалась, освещая мне ту темноту своих глубин, которая в тот же момент опускалась на парк. В ее голосе не было никакого сожаления, никакого фальшивого счастья, разочарования или огорчения. Как и вчера ночью, она была счастлива по-настоящему, искренне, здесь и сейчас, под этими лунами фонарей. Никакое ее прошлое, которое мы могли в ней разворошить, не задевало ни одну из ее тонких струн, она словно была благодарна всему своему опыту, и демонстрировала мне, человеку малосведущему в таком, каково это – быть счастливым за все, что с тобой могло произойти.

– Когда у меня не стало папы, я думала, что не оправлюсь. А это произошло как раз в тот момент, когда мой брак стал для меня занозой. И когда я больше всего нуждалась в поддержке, казалось бы, близкий мне человек просто проигнорировал это. Вся его поддержка заключалась в том…

Страшно осознавать, насколько сильным может быть человек и насколько сильной может быть хрупкая девушка, обремененная своей красотой и столь притягательной жизненной энергией. Я же мог для нее оказаться кем угодно, когда она шла ко мне на встречу, мог представлять для нее опасность, угрозу, не вчера, так сегодня. Вместо этого она жила и рисковала, а сейчас и вовсе раскрывала мне все то ценное, что обычно берегут для особых людей, которым безоговорочно доверяют. Что это, ловкий ход и способ овладеть моими мыслями, показав свое доверие мне, или просто осмелевший в красном вине язык? Но разве вино на ее губах не превращается обратно в воду… Как бы там ни было, все, о чем она говорила, свидетельствовало о безукоризненном доверии мне, незнакомому в сути человеку, которого она видит второй, и как знать, быть может, последний, раз в жизни. Я ждал хоть одного грустного аккорда в ее речи, но не услышал даже полутона тоски. Вместо этого передо мной раскрылась целая книга, в безупречной обложке, в красивом переплете, где среди идеально белых, мелькали и потрепанные, но не вырванные и не вымаранные страницы, бережно сохраненные как часть всей истории. По большому счету, хоть я и не сразу это понял, она гордилась всем, что с ней было. Это была не заносчивая женская гордость, и не мужская бравада, это была гордость опытом, о которой она говорила с восхитительной ясностью.

О, если бы она только знала, как ее красота отвлекает от восхищения тем, что она говорит!

Она встала и собрала свою густую черную гриву, в которой, по всей видимости, запуталась опустившаяся на парк ночь, в эффектный пучок, и сообщила, что хочет танцев. Едва я задумал предложить ей продолжить вечер где-то в шумном заведении, как она включила музыку и стала пританцовывать с пластиковым стаканом и сигаретой, не замечая ничего, кроме меня. Так мне казалось, по крайней мере, в те моменты, когда удавалось оторвать взгляд от ее платья и посмотреть ей в глаза.

Ночь неуверенно шарахается над городом, мы танцуем в глубине опустевшего парка, как в последний раз. Время выверенно удержало нас в одной эпохе, поэтому спеться нам не составило большого труда. Сойдясь в каком-то полупьяном декадансе, мы ритмично танцуем в свете множества лун, обрамляющих променад, то и дело уходя в сольные акапеллы на любимых балладах. Она пела своей женственной хрипотцой, присущей, кажется, француженкам, я же завывал, как умел. Она смеялась и пела, она пила и пела, она курила и пела, она танцевала и пела, как поют исключительно свободные, полные жизни, люди, которых, кажется, на всей земле можно пересчитать по пальцам одной руки. Маша успевала рассказать историю почти о каждой песне, которая начинала играть, но я прервал ее, когда заиграла есенинская Москва.

… Сердце бьется все чаще и чаще, и уж я говорю невпопад. Я такой же, как вы, пропащий…

Путей назад у меня нет. Охмелевший от ночного летнего воздуха, я все меньше сдерживаю себя изнутри от самого же себя, сливаясь с атмосферой, которую она задала. Напившись (и напевшись) есенинской и маяковской лирикой, под ее аплодисменты, я влез на парапет сцены и громом голоса зачитал ей, как ответ серебряному веку, словно перед всем миром, что-то из своего, пронзительного и захудалого, отчего, кажется, вверг ее в какой-то эмоциональный экстаз. Теперь ее улыбка и взгляд говорили мне о таком глубоком признании и доверии, что я начал терять уверенность. Не думал, что настолько может быть непривычна искренность от тех, кто нам небезразличен. И вроде закален кабачными сценами и квартирниками, а вот искреннее восхищение до сих пор вызывает внутри неловкий трепет.

Надо чаще читать свое пронзительное и захудалое.

Пока мы общались больше танцем, чем словами, ночь проигрывала рассвету, если вообще вступала в бой. Мы пропустили закат, под лунами аллейных фонарей не увидели ночь, и нашли себя танцующими уже в зарнице. Музыка, которая двигала нами, делала кое-что поважнее, чем просто развлекала нас среди ночи. Она давала понять, что общего у нас гораздо больше, чем могло показаться. Когда-то давно, в каких-то сомнительных кругах, один не менее сомнительный представитель этих кругов кулуарно поведал мне тайну, которая с годами, неожиданно для меня, оказалась правдой. И сейчас эта тайна, которую по возрасту мне бы пора называть житейской мудростью или как минимум опытом, проявлялась в наших танцах. Если два человека способны слушать одну и ту же музыку и танцевать под нее – значит, они способны говорить на одном языке друг с другом. Чем мы в три ночи и занимались.

Утренние сумерки застали нас на выходе из парка. Одурманенный чем-то нечеловеческим, я сказал ей, что уже все за нее решил. Мы заглянули в круглосуточный ларек, в котором людей было больше, чем на утренней службе в деревенской церкви. Взяли все необходимое и вон ту бутылку шампанского. Она, правда, теплая, но мы же ее остудим. Добрый грузин за кассой быстро пропитывается Машиной обаятельностью, и предлагает прохладную альтернативу в виде последней завалявшейся у него бутылки дорогого игристого. Забираем. Вино и сок про запас. Как будто вечер только начинается.

Незаметно уставшие, в обнимку ждем такси. Затягиваюсь ароматом ее густых волос. Говорит, что проголодалась.

Подъезжает машина. Загружаемся, звеня пакетом, на заднее сиденье – в зеркале вижу красные глаза соотечественника. Молодой, а вид такой, будто устал за нас обоих. Смекаю, что дома пустой холодильник и оттрапезничать гостью будет нечем, а среди ночи, несмотря на всю ее светлость, никаких магазинов не сыскать. Сходимся на идее, что давно не ели хорошей шаурмы. В процессе движения любезно требую от водителя слегка отклониться от маршрута, чтобы заскочить в знакомое заведение. Шофер заезжий, просит показать дорогу.

Оставляю Машу в машине, иду к ларьку. Сонный узбек дружелюбно маслает остатки мясного гуляша на доске двумя полуметровыми тесаками в ожидании, пока две молодые и глумливые барышни закончат выбирать передо мной. От вида еды и аромата мяса сводит кишки. Делаю заказ, мирюсь с тем, что третий в очереди.

Провинциальные молодухи, не сильно моложе моего, совершенно обыкновенные и типичные для пяти утра, в ожидании заказа задорно хохочут, стреляя глазами почти на поражение. Нет, дамы, не сегодня. Я уже и так насквозь пробит. В любой другой день, окажись поутру у ларька с шаурмой в компании двух потешных незнакомок, я бы не раздумывал о том, как надо встречать предстоящий рассвет. Мужчина и так безоружен перед одной женщиной, а перед двумя сразу он вовсе лишается любой воли.

– Молодой человек, а вам сколько? – внезапно пристала одна из них.

– Без десяти за сорок.

Их ломает, они на секунду теряются, и просмеявшись, другая вступает в диалог.

– А вы женаты?

– Нет.

– А хотите жену?

– В пять утра? Чью?

Опять смеются.

– Ну вам жена нужна? Не думали жениться?

– Нет, я пока не поем, думать о таких вещах не могу.

– Так вот, а жена всегда накормит, – начинают выгибать спины и кокетничать. – Всегда сытым будете, одетым, наглаженным.

– Да я пока вроде и сам справляюсь. А почему вдруг спрашиваете?

– Замуж не зовут! Приходится вот так ходить и ловить возле ларьков с шаурмой голодных мужиков.

Как скандинавские сирены затейливо пели у фьордов и сводили с ума своим пением бородатых мореплавателей, так и эти две провинциальные нимфы смеются, кокетничают, ерничают и во всеуслышание рассуждают о своей тяжелой незамужней доле, лишь бы отхватить себе внимание оголодавшей мужественности. Но нет, дамы, нет. Извините, но вам еще далеко до настоящего очарования.

Забираю заказ, задумываюсь, есть ли название для приема пищи между ужином и завтраком. Сажусь в машину, из пакета в руках на весь салон разносится густой аромат еды. В красные, едва моргающие глаза шофера в зеркале говорю, как выехать с улицы обратно на маршрут до дома.

Пересказываю Маше странное знакомство, оправдывая свое затянувшееся отсутствие. Такое вообще на моей памяти впервые, чтобы сами подошли, заговорили. Она утверждает, что это нормально, постоянно подходят. К ней-то понятно, она себя в зеркало будто не видела. Но это еще смелости надо набраться, чтобы к такой, как она, подойти. Потому что красивые девушки, по иронии судьбы, всегда заняты. Смеется.

– Где ж я красивая? – она зажимает стакан с остатками вина между ног, достает зеркальце и подкрашивает свои выцветшие от пары поцелуев губы. – Разве в пять утра я все еще красивая?

Нас резко подбрасывает вперед.

Меня по инерции пытается сложить пополам, но вместо этого законы физики ломают шаурму в пакете. Слетаю с сиденья и приземляюсь на него спиной, упершись своими габаритными ногами в переднее пассажирское кресло. Маша едва заметно взвизгивает и врезается боком в спину водителя. Стакан с вином орошает салон и расползается бордовым, как ее губы, пятном по белоснежному платью. Зеркальце и помада улетели в разные стороны. Пакет с Мартини, вином и соком срывается с сиденья вниз и глухим звоном довершает нецензурную брань водителя, совпавшую со скрежетом металла и скрипом резины по асфальту. Вторя сказанному шофером, сажаю себя на сиденье и смотрю на Машу. Цела, прическа чуть взъерошилась. Смотрю вперед – капот машины стал заметно ближе к салону, дымится, смявшись об какую-то легковушку.

– Извините… – извозчик виновато осматривает салон и нас. – Вы в порядке?

В порядке. Смотрю, что с ней все хорошо, вижу, улыбается. Чувствую, испугалась. Сам цел, из пострадавших – только завтрак. Смеюсь.

– Я за второй не поеду. Будем завтракать этим, – показываю ей пакет с поломанной едой. – Как раз по половине каждому получилось!

Вышли в квартале от дома. Чуть-чуть, получается, не доехали. Кругом перепуганная суета, но все участники инцидента целы. Таксист на пустой дороге догнал кого-то под светофором. Занятый Машей, я не видел, был ли это фальстарт с его стороны или имела место невнимательность к дорожной ситуации в целом, потому не стал участвовать в суете и повел ее в сторону дома, доброжелательно заверив заметно погрустневшего таксиста, что все в порядке. Пребывая в легком шоке, Маша, непримиримо цокая и поправляя прическу, последовала за мной.

– Мое любимое и единственное платье! Ну как так! – смеется и недовольно стряхивает с себя винную рану.

– Постираем, делов-то.

Подобранные из машины зеркальце и помада в ее руках уже сменились опустевшим стаканчиком.

– Нам нужен лед! – она заприметила какой-то известный ресторан очень быстрого и очень нездорового питания. – Пойдем у них возьмем лед.

Уверяю, что не работает, настаивает проверить. Заведение закрыто, даже автокасса. Упреждая ее разочарование, шумно откупориваю бутылку мартини и наполняю ей стакан. Делаю глоток. Самому уже смешно. Ее компания сильно меняет мое отношение ко всему происходящему. Только что чуть не покалечились почем зря, а теперь идем, как ни в чем не бывало, подставляя рассветным лучам ее стильное винно-белое платье и пересказывая друг другу какие-то нелепые истории прошлого. От пережитого стресса теплое летнее утро начинает холодить. Отдаю ей свою рубашку прикрыть загорелые гладкие плечи.

Пустая квартира встречает вчерашней духотой. Маша моментально ориентируется в холостяцком пространстве и, выпросив полотенца и стиральный порошок, запирается в ванной. Думать о том, подходит ли именно этим утром квартира для приема гостей, нет никакого смысла. Я ничего уже не могу исправить, а ей эти мелочи просто не важны. Само ее присутствие сейчас лишает смысла и ценности все окружающие меня вещи. Появление в этом захудалом царстве тоски и апатии такого человека, как Маша, должно сопровождаться, кажется, оркестром, фугой в мажоре, на крайний случай – арфой и кимвальным звоном. Ее спокойствие, женственность и гармония вошли за ней в квартиру и моментально заняли собой все пространство. Хотя она и успела, разве что, от дверей сразу в ванну спрятаться. Шумит там что-то за дверью, деловито суетится. Как будто у себя дома. Или у меня.

Еле совладал с кушеткой, которая за давностью забыла свою двухместную форму. Внезапно узнал, что так давно не принимал гостей, что даже подушек дома не имею. Вышел из положения, отдав лучшее ей и постелив себе, что нашел.

Вышла в одном полотенце, разрывая мой взгляд между своей улыбкой и стройностью. И без того валюсь с ног, а тут еще топят в красоте. Прячу назойливое рассветное солнце за шторами, чтобы не терзало теплыми тенями ее образ, обещаю вернуться через пять минут. Не выдерживаю столь долгой разлуки, возвращаюсь через три. В изголовье культовый стакан, на полу полотенце, из-под простыни торчит голова.

– Спим?

III

Летние ночи коротки. Брезговать долгим сном в теплое время года куда проще не столько из-за времени года, сколько из-за желания жить, видеть и ощущать красоту этого мира.

Мне думается, что описанное в религиозных книгах таинство появления мессии неполное. По ряду причин. Если не вдаваться в тривиальные теистические разногласия, то, кажется, будет большим упущением тот факт, что в религиозных трудах совсем нет места описанию поистине великолепного события – когда бог, кем бы он ни был, коснулся Девы Марии. Имею в виду, конечно, субъективно чувственное описание. Не будучи большим знатоком в вопросах богословия, я все же думаю, что самым красивым в этой истории был момент, когда всемогущее нечто коснулось собой, своей дланью, вниманием, перстом, духом, дыханием – всем, чем могло – девы, безупречно чистой в своих помыслах и страстях, наделив ее, казалось бы, страшным и в то же время уникальным бременем. Я думаю, что описанное в религиозной литературе явление бога к Марии сильно упрощено, потому что этот процесс плохо поддается описанию. Никто не может передать всю глубину и красоту откровения, которое довелось испытать Мадонне, когда к ней снизошел вселенский дух. Я полагаю, ни в одном языке нет таких оборотов, которые были бы подвластны хоть одному гению, чтобы выразить, какие сильные чувства в тот момент испытала Богородица, и возможно, посетивший ее бог. А ведь если вдуматься – это центральный момент всего мироздания! К нему все шло, и благодаря ему все существует поныне. Остается только догадываться, сколь невообразимо ярким могло быть божественное откровение Деве Марии, в тот момент, когда небеса вздумали коснуться ее собой на земле.

– Как у тебя много книг… – она укрылась простыней по самый нос. – Что ты читаешь сейчас?

– Моэма. Бремя страстей человеческих, – переводя дух, вру, не признаваясь, что впервые только что читал про себя молитву.

Утро понедельника наполняет комнату обеденным теплом, и летнее солнце вовсю угрожающе ломится в шторы. Ей хочется обниматься, я не имею причин этому препятствовать. Сейчас, в первозданной искренности тел, противостоять желаниям было бы также противоестественно, как требовать от времени, чтобы оно повернуло вспять. Она вышла из игры, одержав победу с разгромным счетом независимо от того, на что велась игра. Все, чем она заполонила выгоревшую от одиночества квартиру, едва переступив порог, стало частью воздуха, которым я дышал. Дурман, безрассудство, импульсивность, инфантильность, расточительность, безалаберность – названия этому наркотику не придумали до меня за пять тысяч лет, не придумают и после. Ее непринужденность, прикрытая простыней, останавливает время – кто знает, какой еще силой она обладает.

– Тебе не нужно на работу? Может, позавтракаем?

Дальше этой комнаты, этого дивана, этих простыней, в конце концов – до вечера я никуда не хочу уходить. И не столько потому, что июльская жара намерена меня прикончить, а потому что время так устроено, что ни одно из упущенных мгновений повторить нельзя. Можно сколь угодно сорить деньгами и вещами, но расточительствовать ее внимание я себе позволить не могу.

– Мое платье!

Вскакивает и пытается выйти из комнаты в душный коридор, укутавшись в простынь. Не отдаю. Кроме меня, пусть хоть одно зеркало в квартире увидит эту красоту.

Слышу смех из глубины квартиры – не отстиралось до конца. Винное пятно на белоснежном платье все еще напоминает об аварии, а кроме платья, ничего нет. Сдаюсь обстоятельствам и бросаю платье в машинку. Сегодня никто никуда не выходит.

Завтрак привозят почти в постель.

На ней нет пошлой губной помады, ее ресницы густые без туши, ее пышная темная грива собрана в какую-то непокладистую домашнюю гулю, от которой веет притягательным естеством. Ее загорелое, бархатное тело, наполовину прикрытое белейшей простыней, взывает к духу ренессанса, но не к Рубенсу или, скажем, Рембрандту, а скорее к Боттичелли, к Вермееру. Мрамор под зубилом Микеланджело позавидовал бы плавности ее форм. Думаю, что Бонапарт открыл Лувр в свое время в надежде хоть что-то противопоставить такой силе женской красоты.

Смеется. Утверждает, что никогда не слышала таких сравнений, и теперь отказывается слышать что-либо другое, кроме подобного. Девушки, оказывается, и правда любят ушами, в отличие от мужчин-кинестетиков. Просит объяснить, кто это.

Со школьной скамьи многим известно, что никакая материя никаких тел между собой не взаимодействует по-настоящему. Якобы никто никого в действительности никогда не касается – кажется, нечто подобное писали в этих умных книгах, которые я зачем-то читал. Там было что-то о том, что в природе не существует настоящего прикосновения, и ученые это доказали в лабораториях. Обыватель это видит ежедневно, касаясь самого себя пальцем и не наблюдая какого-либо слияния пальца с самим собой. О, как же глупы эти ученые в своих лабораториях! Такие умозаключения нельзя выводить из строгих расчетов, наблюдая за сложными приборами! Проведи бы они, эти ученые, свои опыты в пределах комнаты, постели, простыней и первозданного естества, они бы поняли, что все их теории и доказательства сплошь выдумка, погрешность реальности, в которой на самом деле тела способны сливаться в единое целое за очень короткий промежуток времени на очень долгий срок. Это, возможно, сложнее было бы вывести в строгих формулах на доске, но наука еще слишком незрела, чтобы постигнуть высокие материи. И, хотя, все происходящее в мире подчиняется известным законам механики, многие вещи все еще остаются за гранью человеческого понимания.

Например, почему режим быстрой стирки в этих современных стиральных машинках такой короткий.

Она оставляет меня в полубессознательном распятии и уходит хозяйничать на балкон. Не выдерживаю долгой разлуки, через минуту бреду за ней и за водой. Лед тает уже при открытии морозилки – квартиру подогрело июльским солнцем до состояния готовности.

Глотаю пропитанный ею воздух как в последний раз.

В Флоренции, кажется, возле галереи Уффици стоит статуя Давида, которая, судя по рассказам очевидцев, превосходит своим великолепием почти любую статую, во многом потому, что Микеланджело смог приручить мрамор, погрузив в него образ ветхозаветного героя. Греки, которые задолго до ренессанса приручили и мрамор, и камень, в совершенстве (как им казалось), овладели человеческой формой, высекая монументальные изваяния богинь для Акрополя и своих храмов. Столь почитаемая всеми Венера из парижского Лувра, и, как мне думается, утраченная временем статуя Афины Паллады, и еще много других позабытых мне изваяний – все они просто глиняные поделки древней Месопотамии в сравнении с тем, что вижу я. Микеланджело разбил бы своего Давида вмиг, хоть на секунду взгляни он на мир этим обеденным утром моими глазами. Греки выдумали бы новую религию с новыми богами и статуями, перенесли бы Акрополь по камням на то место, где она стояла и любовалась с балкона на уходящие в горизонт поля и леса.

Говорю ей, что виды такие, что хочется, как у Пастернака – все слова переименовать. Улыбается, говорит, что отдает предпочтение Цветаевой. Перевернула мне весь балкон своим ураганом в попытке развесить выстиранное платье на бельевых веревках, легкой рукой спутав эти самые веревки аккурат как все внутри меня, точь-в-точь. Любуюсь, уже не осознавая, чем именно.

– Отсюда не хочется уходить. Здесь так спокойно, – она вглядывается в перспективу, стараясь не смущать своею наготой прохожих где-то внизу.

– И никогда не возникнет высоток напротив. Чуть ниже, за этим леском – река, а дальше все. Край города.

Курим. От разыгравшейся жары дым твердеет в горле. На таком солнце платье должно было высохнуть еще до того, как его вывесили. Самозабвенно перетекаем в кухню, отказываемся от чая и продолжаем то, с чего начинали – в ее руках вновь возникает стакан с трубочкой. Она непринужденно дефилирует по квартире, рассматривает полки с книгами и картины.

– Это ты рисовал?

– Нет, с красками у меня не задалось.

Рассказывает, как раньше увлекалась рисованием и занималась в художественной школе, но из-за требовательности преподавателей бросила ее. Творец, загнанный в рамки и требования, перестает быть творцом и становится исполнителем. А по ее разумению, за исполнение должны платить. Страсть к рисованию в итоге остыла, но любовь к искусству осталась. Уверена, что Мадонна да Винчи совершенно бестолковая картина, в которой никакой тайны нет, и никто, кроме нее, этого не понимает. Мечтает посетить Париж, чтобы убедиться в этом вживую. Убеждаю ее, что согласен с ней и настоящая красота вообще всегда в глазах смотрящего. А раз так, то никто не запретит мне сказать, что я, возможно, ограбил Лувр, и удерживаю самый ценный его экспонат у себя дома.

Она улыбается так, как должна улыбаться Джоконда. Не в том смысле, что я вижу нечто сакральное в ее улыбке, едва отвлекающей мой взгляд от небрежно покрытого простыней тела, но она права – самая известная картина мира, сколь много бы о ней ни говорили, лишена, на мой взгляд, того, чем обладает Маша. Она лишена тайны женственности и жизни. Что может быть сакральнее и естественнее, чем необузданная жизненная энергия в самой безупречной форме? Впрочем, задаваться такими вопросами в моменте мне сложно, мое благоговение перед ней уже давно потеряло связь с реальностью. Она рассказывает язвительные и сальные истории, граничащие со слухами, говорит о каких-то диковинных событиях из своей прошлой жизни, искрит неожиданными фактами, и все это приправляет аутентичной матерщиной, как опытный повар приправляет солью еду так, чтобы она становилась вкуснее.

– … И они не придумали ничего лучше, как взять со двора коня, облить его тремя ведрами воды и в ночи пустить бегать в конопляное поле! Два часа потом его ловили и еще час с него урожай собирали, представь!

Перебивая ее собой и иногда своими историями, я видел, как она смягчается. Когда достаточно глубоко окунаешься в человека и уже миновал границы всех простыней, то начинаешь ощущать его настроение рядом с тобой так четко, что можешь сходу угадывать его реакцию. В ней таял страх, неуверенность, таяла глубокая робость, оставшаяся от ночных прогулок, таяли барьеры, которые она, как и любая, наверно, другая девушка, городила в себе в качестве защиты от непрошенных гостей. Я не тронул ни одной двери внутри нее, если можно так выразиться, все они открывались сами. И все, что я находил за ними, все, что видел там внутри – мне все это нравилось. Меня пленило, что я видел перед собой всю ту же девушку, что встретил позавчера вечером – казалось бы, никто и не должен сильно измениться за такой короткий промежуток времени, но я прожил с ней как будто уже три года и все еще смотрю в нее голодными глазами.

Скорее всего, потому что она принесла мне успокоение. Вдруг.

Когда Киприда изменила своему хромоногому законному мужу Гефесту с Ареем, вероломным и коварным олимпийским богом войны, тот в наказание поймал хитростью изменщиков в столь сильные божественные путы, что только благодаря просьбе Посейдона к Гефесту негодники смогли покинуть брачное ложе. Не имея почти ничего общего с мифологической драмой и ее героями (кроме разве что дальнего родства Маши с Афродитой), мне затруднительно предположить, какие божественные силы способствовали тому, чтобы мы снова встали с постели. Так или иначе, это совпало с нашим желанием пообедать с наступлением сумерек.

В литературной среде я, вероятно, сейчас грубо выругаюсь, сказав, что день «догорал», когда мы облачились в приличный вид, спрятав свою страсть под легкие одежды. На деле вечер походил на кузнечное горнило – он плавил плотным жаром все живое. Мы вышли из подъезда и в ожидании такси затаились под редкой кроной придомовой яблони.

– Пожелания?

– Хочу еды, – она заглянула в стакан с трубочкой. – И льда с вином. А ты?

– А я хочу мяса. Все еще.

Минусы городских окраин и спальных районов – примитивность развлечений. Вокруг все только самое необходимое или то, что будешь использовать регулярно. Развлечения, вкусная еда, приятные заведения – все это где-то далеко от того места, где ты обычно спишь. И вся жизнь как будто проходит в курсировании между этими двумя пунктами А и Б. Сошлись с ней во мнении, что провинциальные города устроены одинаково – в ее родном городе тоже одна улица в центре, которая стоит внимания. Утверждаю, что пока она здесь, та улица никакого внимания не стоит в отличие от той, по которой мы едем. Не устаю упражняться в словесном ухаживании в обмен на ее улыбку. Идеальная игра для двоих, почти без проигравшего.

Такси привозит в заведение с обратной стороны парка, где почти сутки назад мы танцевали и на разрыв аорты пели и читали. Голод и усталость от энергичного и затянувшегося утра уже настолько овладели нами, что мы не стали тратить время на изучение меню. Несите мясное, двойной салат и воды к пиву с вином. А мы пока что будем сидеть друг напротив друга и, обессилено улыбаясь, переживать произошедшее за последние сутки.

– Когда ты уезжаешь?

– Послезавтра поезд поздно ночью.

– Отказываюсь расставаться до этого момента.

– Все в твоих руках.

Ужин, заказанный с голодных глаз, оказывается, вдвойне вкуснее. Она наедается маковым зернышком, я сметаю все, что восполнит мне оставленную дома энергию. Просим запаковать оставшееся с собой. Я разучился готовить от лени, она хвалится своим умением печь самые пышные шарлотки. Но есть мы будем оба что-то среднее между этим.

– Напоминаю, ты еще хотела в аптеку.

– Точно, спасибо!

Фармацевт за стеклом скрывает под маской улыбку, как прокаженный. Конечно, Маша заразила его своей милостью. Почему с нее до сих пор еще берут в заведениях деньги ума не приложу. Она бросает пачку противозачаточных в сумку, и мы выходим в душный вечер.

– Это гормональное. Врач сказал, что для нормализации организма, надо попить и такое, – она прикурила и взяла меня под руку.

Я повел ее вокруг парка, совершенно не спеша домой. Плотный ужин требовал размеренного движения со скоростью именно ее шага.

– А есть какие-то проблемы?

– Нет. Не больше обычного. От разного стресса организм несколько раз выходил из себя, а потом оказалось, что силы кончились в самом важном. Я еще когда была в браке, пыталась забеременеть, но что-то меня уберегло. Не смогла. А потом оказалось, что мне надо уже восстанавливаться. Нервы мне тогда потрепало настолько сильно, что до сих пор аукается.

А я уже было решил, что за прошедшие сутки совсем голову потерял. Да, наверно бы и потерял – не расстроился. А нервы всем аукаются. Как бы это по-кировски ни звучало.

– Не расстроился? В смысле? Ты думал мы…

– Случись бы это, я бы не огорчился. Да.

– И тебя не пугает, что мы знакомы три дня?

Со всей трезвостью сытого ума убеждаю ее, что не пугает. Что уже давно разочаровался в окружающем мире и принял его как есть, что случись между нами нечто большее – счел бы за чудо и вселенское вмешательство, коим не пренебрег бы ни минуты. Почти на ходу понял, что говорю искренне, хотя и совершенную околесицу, чем удивил и ее, и себя. Откуда вдруг такая решимость? А главное, почему она улыбается этому всему?

– Это было бы необычно! Мужчин, как правило, пугает такая внезапная ответственность. Как огня боятся.

– Мне кажется, мир существует благодаря совершенно другим мужчинам.

Она нарочито приложила голову к моему плечу и сказала, что ее папа всегда…

Ее душа была похожа на вазу из муранского стекла – уникальная, хрупкая, яркая и неповторимая, во всей своей динамике и безупречной форме, она была невероятно изранена и, казалось, вот-вот надломится, даст трещину, разлетится на мельчайшие зерна. Но это обманчивое восприятие было глубоко субъективно – мне так думалось, потому что в тот момент я лицезрел саму суть женственности. То, из-за чего мужчина жаждет быть лучше, стремится убить всех драконов в королевстве, достать любую звезду с неба, взять на себя любую ответственность. Ее женственность обманывала, водила за нос и вертела хвостом перед каждым, кто видел только эту женственность. Но в том венецианском стекле, хрупком только на вид, мелькали отражениями все ее раны, все ее достижения, весь ее опыт и страсть. И при виде всего этого меня тянуло сберечь этот калейдоскоп, защитить и укрыть, сам не знаю от чего. Как глубоко можно упасть в человека, чтобы увидеть, насколько неприступна для обывателя его настоящая красота? Я был рад обмануться днем ранее – мне дали эту возможность. Я думал, за ее улыбкой и разнузданной игривостью нет ничего серьезного, я поверил в это, я подыграл этому – и сам не заметил, как очутился в объятиях столь чувственного человека.

Сколько людей знакомится каждый день. А только мне, как будто, посчастливилось захлебнуться человеком на вторые сутки.

– …Поэтому положиться мне теперь не на кого, и я сама решила быть сильной. Быть собой.

– Отказываюсь знать тебя какой-либо другой.

Сумерки уже въелись в улицы – люди превратились в силуэты, а машины все стали одинакового цвета. Город клонит в сон. Выходим на знакомую улицу.

– Ой! Мы же тут вчера были! Это не тот магазин?

Тянет меня в уже знакомый круглосуточный, требует с меня зубную щетку и шампунь. Говорю, чтобы брала все, что сможет унести с целью незамедлительного использования. Добрый грузин за кассой, узнав меня и ее улыбку, расшаркался усами в ответ и предложил самые лучшие охлажденные вина, которые только успел заготовить с ночи. Она набрала всего и вкусного, я набрал все, чего требовала она.

Я не спрашиваю, куда она хочет ехать, она не говорит, куда ехать не хочет. Вдыхаем сигаретный дым вперемешку с духотой застоявшегося вечера, ждем такси. Она требует пополнить ее пресловутый бокал с трубочкой новым вином, пока оно холодное. На лицах вместо усталости – благоговейное спокойствие. Из темноты улицы к нам подъезжает почти бесцветная снаружи машина.

– Вау! Ты посмотри, что здесь!

Запаковавшись в карету, мы оказываемся на какой-то дискотеке в честь нового года. Салон украшен разноцветными гирляндами, по центру висит зеркальный шар, на окнах аккуратно приделана незатейливая мишура, а за музыкальное сопровождение всей этой праздничной атмосферы отвечает жизнерадостная дама средних лет в кожаных митенках. Ее глаза в зеркале заднего вида улыбались под стать Маше.

– Как у вас тут здорово! – Маша словно оказалась там, где должна находиться всегда – в атмосфере праздника и жизнерадости.

Сколько лет в этом городе пользуюсь такси – хоть бы раз что-то такое приехало.

– Вам нравится? Музыка не громкая? А то могу все выключить!

– Ни в коем случае! – почти одновременно ответили мы.

Неужели кому-то подобное не нравится, что просят выключить? Бывает, люди разные попадаются. Бывает и просят убрать все, и грубят за оригинальность. Все как везде. Хочешь, вроде, хорошего и доброго всем, как у Стругацких чтобы, даром – но нет, не ценят, хотят быть угрюмыми. Их право.

Маша почти зашлась огнем. В свете мерцающего салона она искрила своими глазами и белоснежной улыбкой, рассказывая о том, как ночью изгваздала вином платье в машине невнимательного таксиста, как ей нравится, что к нам приехала столь яркая машина сейчас и как это замечательно, когда с помощью своей работы можешь кому-то поднять настроение.

Я совсем забыл о том, как это может быть все неуютно, неестественно, обманчиво и вычурно. Как презираю такую примитивную радость, как обесцениваю такую простую красоту и игнорирую ненавязчивую добродетель.

Я совсем забыл, как мог на это реагировать.

Вместо этого я ощущал мышцы на своем лице, сведенные улыбкой, причину которой не мог разобрать до самого конца поездки. Не то по своей воле, испытывая прилив окситоцина и серотонина, не то из-за Машиной пламенеющей страсти к жизни, не то от причудливой жизнерадостной управительницы этого праздничного таксомотора. Казалось бы, ничего удивительного в гирляндах и зеркальном шаре под потолком нет, но стоит добавить их в неожиданный момент в неожиданное место с нужным человеком рядом – и жизнь становится жизнью. Можно сколь угодно долго потом рассуждать о том, что делает нашу жизнь привлекательной, интересной, незабываемой, искать рецепты, правила, рекомендации, советы, и никогда не найти их. А надо просто дать себе жить. Просто.

Нас высадили у подъезда с раскидистой яблоней. Прощание с извозчицей было похоже на прощание старых знакомых, которые хорошо провели вместе вечер и разве что не договаривались собраться еще раз. Свежий ночной воздух и дворовая тишина обволокли нас, едва машина скрылась в темноте. Обнялись, закурили.

– Я до последнего надеялся, что она предложит сыграть в викторину. Знаешь, когда…

– Да! Я думала о том же самом! Почему она это не делает? Это же так классно!

– Ее не спонсируют для этого, я думаю.

– Она могла бы развлекать пассажиров, как ты тогда ночью, тремя фактами! Это интересно.

– Хорошая мысль. Кстати, о фактах!

Для нее я способен на многое. Как оказалось, даже на сто прыжков с парашютом. Она уверена, что с моим телосложением я плаваю как рыба в воде. Но для нее совершенно нереально выглядит факт моего знакомства с настоящим космонавтом.

– Ну их же мало! – кричит она мне из ванны, пока я разбираю на кухне пакет с грузинскими гостинцами. – Там же отбор серьезный, мало кто летает на самом деле.

Восхищаюсь ее познаниями. Она права, на улице таких людей встретишь реже, чем почтальона, или, скажем, водопроводчика. Да и как такого в толпе различить. Они же не в скафандрах по земле ходят.

– Не может быть! – рассказываю ей свою историю знакомства с настоящим космонавтом и любуюсь ее неподдельным восхищением. – Как ты до этого вообще додумался?

Испытываю робость от признания ею своей идеи. Кажется, внутри я из куда более тонкого и хрупкого стекла. Она в недоумении пытается выяснить, как я при всем этом не умею плавать и ни одного раза вовсе не прыгнул с парашютом. Это же куда проще!

– Когда просто, мне неинтересно. Наверно, в этом все дело.

– Так. Погоди. Выходит, ты два неправдивых факта назвал. А не один! Целых две лжи, мне?!

Сказать что-то против ее полотенца на загорелом теле, над которым высились все та же успокаивающая улыбка, те же ухитренные глаза и копна густых, черных до неприличия волос, я не нашел. Она была права, по ошибке я соврал сразу дважды.

– Ты что, часто врешь?

Когда Одиссей после своих злоключений вернулся из Трои в родную Итаку, он не сразу ворвался в дом в объятия своей верной супруги, которая двадцать лет ждала его под гнетом снующих по ее дому женихов, не веря в его кончину. Вместо этого, он (ведомый, конечно же, божественным вмешательством) решил поступить изощренно, прибегнув к вынужденному обману, явившись к себе домой в чужом обличии. Герой поэмы страстно желал возвращения, но, несмотря на все пережитое и все услышанное о себе, своем доме, своей жене и сыне – он не был уверен в том, что его еще ждут и хотят видеть, что его помнят и жаждут. Эта поразительная мужская неуверенность в себе, появляющаяся, едва в мужской голове возникает дорогая ему женщина, путает все и всех еще со времен Гомера. Удивительно, как легко сильные мира сего забываются, путаются, теряются, едва их касается слабая и хрупкая женщина. И думается, что на какие только безумства и подвиги не способен мужчина, жаждущий этого прикосновения женственности. Все в мире из-за женщин! Губительная сила небрежного обещания награды в виде той самой сакральной красоты и женской тайны веками, если не тысячелетиями, движет (если не сказать – бросает!) мужчин в неизвестность. Лучшие лирические произведения написаны задолго до того, как люди поняли, что Земля вообще-то круглая и вращается вокруг солнца. Написанного и не дошедшего до нас не счесть. А сколько мужских подвигов ради женщины вовсе не было описано! И вся это сила, вся эта власть – она таится в таких хрупких, уникальных созданиях, которые непринужденно искрят иногда рядом, не понимая, к какому пожару это приводит внутри.

Открытые окна противятся свежему ночному воздуху. Ночь как будто брезгует заглянуть в пахнущую развратом и блаженством комнату. Ее право. От духоты и вина тянет пить даже через кожу – еще немного, и тело зайдется кракелюрами. Она уходит в простыне на балкон. Бреду за ней.

– Я понимаю, почему ты живешь тут.

– Почему?

– Потому что устал.

– Что ты имеешь в виду?

– Тебя тоже утомляют люди. Мне с тобой здесь настолько спокойно, что я только сейчас чувствую, как тебе хорошо здесь.

– Это из-за тебя.

Время нарочито не хочет замедляться и течет вместе с короткой ночью куда-то в уже наступившее завтра. Противлюсь сам себе от того, что говорю, но завтра неизбежна какая-то работа. Это будет самый короткий рабочий день из возможных, но ее объятия мне придется променять на менее интересное времяпрепровождение. Улыбается, говорит, что проведает подругу и вечером, если я захочу, вернется.

Оскорбительно. Требую возвращения.

Остывшая каким-то чудом комната связалась со сквозняком, затихла полутьмой где-то между нашими объятиями и, в одно мгновение, залилась горячим полуденным солнцем.

IV

Удивительно, как в основанной пуританами стране в свое время возникло движение хиппи. Эти борцы с замшелым консерватизмом, несмотря на всю противоречивость их стремлений и целей, нашли в себе силы заявить во всеуслышание, что традиционная мораль слаба перед природным естеством, суть которого в самовыражении. Безумный Вудсток показал всему миру, что духовная и телесная близость куда более естественна для мира, чем что-либо другое. И хотя восхищаться этими смелыми нонконформистами можно далеко не за все их деяния, все же они выбросили в мир важную идею – мир свободен для любви в любых масштабах и формах. Миру хватает всех – богатых, обеспеченных, дорогих, красивых, солидных, популярных, известных, сильных, воинственных. Мир полон всеми вещами, которые только оказался способен выдумать человек – во всех его нишах уже предостаточно всего. И только ниша любви если и не пустует, то еще очень далека от насыщения. В ней полно места для любви, которая живет где-то в глубине бесчисленных квартир и домов, за дверьми спален, в грудах простыней и подушек. И мне не хочется верить, что она прячется там. Мне хочется думать, что мы ее, по глупости, конечно, недостаточно выносим за пределы этих самых простыней, спален, домов и квартир.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.