# Лаки-бой

Марина Живулина

В недалёком будущем учёные возвращаются к забытым экспериментам. Среди них – виртуальный шлем «Лаки-бой», обещавший избавить людей от боли и вернуть счастье. Но был ли он лекарством или лишь ловушкой? И что скрывалось за его сияющей оболочкой – иллюзия, зависимость или путь к новой реальности?

(Автор напоминает: незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ, их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность).

## Глава 1. Городок

Макс всегда любил Городок. Построенный ещё в конце двадцатых годов прошлого века, он задумывался как воплощение советской утопии – архитектурной и социальной, где всё подчинялось одной цели: счастью в труде. Верили тогда, что труд освобождает и возвышает человека, делает его созидателем. Под этот идеал и создавался Городок – так его звали в народе, хотя официальное название звучало скромнее: жилищный комбинат для командиров. Ведомство не называли – об этом предпочитали молчать.

Это был автономный уголок красного рая: охраняемая территория с прожекторами и строгим пропускным режимом. Внутри действительно имелось всё: гастрономы, прачечные, столовые, библиотека, Дом культуры, кинотеатр, детский сад, поликлиника, кружки, спортивные площадки. Получался полноценный закрытый мир – вещь в себе, и только для своих.

Дед Макса, высокопоставленный сотрудник ведомства, курировал Дом промышленности и жил в Городке с комфортом. В его квартире была даже кухня – редкая роскошь. Ей, впрочем, никто не пользовался: ни дед, ни бабушка. Бабушка, блистательная и капризная, предпочитала фабрику-кухню. Проще всего сказать – предок доставки: позвонишь по телефону, и продукты или готовое блюдо приносят к двери. Телефон, кстати, был в каждой квартире и даже в каждом помещении: связь считалась обязательной.

Помимо доставки существовали и талоны на питание в столовых, меню объявляли по внутреннему радио – ровно в назначенное время. Всё работало как часы.

Жильцы Городка получали всё необходимое: мебель, посуду, постельное бельё, иногда даже рояли. Правда, с казёнными бирками и инвентарными номерами, но кто на это смотрел? Газ здесь появился на тридцать лет раньше, чем в остальном городе. Всё вело в светлое будущее.

Но даже в эту выстроенную гармонию сразу просочилось неравенство. Один из четырнадцати корпусов – крайний, восьмиэтажный, с северной стороны – предназначался для персонала. Там жили официанты, буфетчицы, молочницы, кухарки, кладовщики, дворники. Они обслуживали весь этот механизм, но сами ютились в коммуналках и называли себя «чужими». Элита же говорила грубее – «сброд».

По иронии судьбы именно тут сегодня жил Макс. Дед, узнай об этом, наверняка поседел бы. Как и отец – профессор университета, что в нулевых стоял по соседству.

Макс тоже был профессором. И поселился в Городке неслучайно: весь корпус теперь принадлежал Лаборатории, которую он возглавлял. Здание стало её базой – запутанной, почти музейной. По коридорам можно было бы водить экскурсии, но никто не водил.

Городок снова оживал. Двор охраняли, по ночам его заливал свет фонарей в старинном стиле. Фонтан на площади вновь журчал, цветники пестрели.

А ведь ещё двадцать лет назад здесь всё осыпалось, трещало, грозило обрушиться. Смотреть на Городок было стыдно и больно – как на короля, утратившего трон. Но даже сквозь облупленную краску и перекошенные рамы проступал его гордый профиль.

Потом, как это бывает, нашлись деньги: несколько ведомств объединились, вложились, и Городок начали возрождать. Стены покрасили, эркеры очистили, окнам вернули ленточное остекление. Замки снова работали – теперь уже по отпечатку пальца.

***

Макс руководил Лабораторией позитивной социальной активности и ментального благополучия. Формально она числилась подразделением Московского университета гуманизма и социальных наук, но давно стала отдельной системой.

Лаборатория искала способы сделать человека счастливым. Старый Городок верил в счастье через труд, новый шёл обратным путём: сначала счастье, потом продуктивность и созидание. Макс и его команда создавали виртуальные среды, где человек мог отдохнуть от рваного ритма современной жизни и заново собрать себя.

За всем этим стояли серьёзные исследования: измеряли реакции мозга и тела, собирали отклики, даже индекс счастья существовал – показатель, по которому судили, ощущает ли человек себя счастливым.

Змея кусала свой хвост. Макс думал об этом, проходя мимо фонтана к двери своей квартиры, собранной из десятка бывших коммунальных комнат. Высокие потолки, старинный паркет, широкие окна. Даже в ванной было окно, и это казалось особенно правильным: лежать в тёплой пене и смотреть, как шевелятся липы.

Почти всё Макс выкрасил в белое, оставив немного синего. Пространство стало чистым, его белизна напоминала кашемировый свитер. Ведь Максим искал именно чистое, белое счастье.

***

Вера тоже любила Городок. Её дед работал здесь садовником ещё в начале двадцатого века. Кто-то из офицеров ему кивал, проявлял показную чуткость, а кто-то проходил мимо с видом, будто во рту застряла лимонная долька.

Теперь Вера здесь не жила, но работала – в том самом корпусе, где когда-то жил её дед. Судьба любила такие повороты.

Её занимала тема простого человеческого счастья – словно с открыток: будь счастлив, будь здоров, пусть всё будет хорошо. Ещё и потому, что довольно рано в ней проросли ростки депрессии: сначала тонкие и почти незаметные, но упрямые и цепкие.

А вот существует ли счастье нечеловеческое? Этим вопросом Вера задавалась с детства – всерьёз, без иронии.

Человеческое счастье, думала она, – это когда выходишь в майское утро, и асфальт после дождя пахнет мокрым мелом. Когда в сентябре листья сыплются на капоты оставленных во дворе автомобилей, будто небесный почтальон разносит письма. А нечеловеческое? Когда космонавт в темноте видит светящееся яйцо Земли. Когда дирижёр взмахивает палочкой, и десятки инструментов начинают дышать как одно целое, становясь чем-то большим, чем просто оркестр. Может быть, один вид счастья исключает другой? Это было бы обидно.

Хотя теперь Вера так уже не думала. Скорее наоборот: по-настоящему счастливый человек счастлив во всём – от мелочей до великой мечты. Сегодня счастье исследовали системно, глобально, междисциплинарно – в лабораториях на трёх континентах, в университетах, на стыке нейронаук и философии. И это само по себе было большой удачей. А ещё большей удачей лично для Веры стал сам факт её работы в Лаборатории счастья и написания научной работы под руководством Максима Львовича Хордова.

Научная звезда, харизматик, человек с огоньком. Высокий, широкоплечий, с густыми чёрными волосами, белозубой улыбкой. Не давил, не контролировал каждую мелочь, но всегда знал, что у кого происходит.

***

Недавно, разбирая библиотечные завалы, Вера наткнулась на забытое сокровище. Бумажный журнал – пожелтевшие страницы, запах старого картона – содержал статью о результатах тестирования некоего устройства. Часть страниц отсутствовала, обложка исчезла, хотя журнал и хранили в спецпакете, защищавшем бумагу даже от дыхания читателя.

Главного, конечно, не оказалось: конечных выводов опыта. Но сохранилось многое: описание устройства, его назначение, схема прототипа, отчёты о первых экспериментах. Речь о простом виртуальном шлеме, который носил совсем нелепое имя: «Шлем счастья Лаки-бой», но для своего времени выглядел он солидно. Что было интересно, подразумевалось, что шлем якобы не воспроизводил виртуальную среду, а сам её создавал. Пользователю предлагалось подключиться к «Лаки-бою», сосредоточиться на своём личном счастье – и всё. Система активировалась, и дальше происходило нечто, отчего человек ощущал себя счастливым. Без музыки, без картинок, без стимуляции извне. Только сила внутреннего образа, усиленная… чем?

Вот это «чем» и исчезло. Оставалось лишь гадать, каким образом старый VR-шлем давал такой эффект.

Вера загорелась и решила посвятить Шлему счастья отдельное исследование. И ещё – попытаться найти авторов. В статье сохранились имена, и наверняка все создатели «Лаки-боя» были живы.

## Глава 2. Поиск-2043

Однажды в библиотеке отца Макс откопал серию старых книг под названием «Поиск». Каждый выпуск был пронумерован: «Поиск-83», «Поиск-88», «Поиск-90». Последний вышел в начале девяностых годов – и на этом всё закончилось.

Макс читал их с упоением, неожиданным для представителя поколения смартфонов. Ему нравилось само ощущение бумаги: местами хрупкой, местами отсыревшей, кое-где пожелтевшей. Издательство и не стремилось к шелковистому качеству, да и писатели в «Поиске» были в основном местные. Особенно запомнился Максу один автор – теперь уже напрочь забытый.

Родом из какой-то деревушки, ветеран войны, журналист военной газеты, а потом вдруг – фантаст, словно что-то внутри него переключилось. И вот уже появляются миры, галактики, машины будущего. Одну его повесть Макс перечитывал десяток раз и никому об этом не говорил.

Особенно его поразила одна идея. В повести описывался прибор – или программа – под названием «Хроноглаз». Устройство показывало цветное изображение настоящего из любой точки Вселенной, даже за тысячи световых лет. А также – чёрно-белые картинки прошлого и будущего: что было и что будет.

Путешествия во времени Макса не особенно занимали. А вот если бы «Хроноглаз» мог показать момент наивысшего личного счастья? И позволял бы возвращаться к нему, подпитываться?

А если сделать шаг дальше? Устройство, которое считывает сигналы мозга, анализирует их и выводит картинку – такую, какую человек сам воспринимает как воплощение личного счастья. Не объективную истину, а субъективный максимум. Вот это было бы настоящим прорывом.

Наука во времена Максова студенчества уже активно двигалась в этом направлении. В одном из мировых проектов начался отбор добровольцев для испытаний мозговых имплантов. Официальная цель звучала благородно: помощь людям с болезнями Альцгеймера, Паркинсона, параличом, сенсорными нарушениями. Авторы вдохновлялись фантастами прошлого, где усовершенствованные люди управляли телом и эмоциями силой воли.

Реальность, конечно, не располагала к таким утопиям. Человеку противопоказано жить «в удовольствие»: стоит отпустить поводок – и всё рушится. Но мечты, однажды засевшие в голове, не вырубить топором. Исследователи хотели не только лечить – они хотели изменить человека, расширить его возможности. И – пусть в иной форме – тем же самым теперь занимался Макс со своей командой в Лаборатории.

У Макса была аспирантка по имени Вера – стройная темноволосая девушка. Интеллект у неё был несомненный, но идеи… идеи казались странными, почти иррациональными. Она вела исследование на тему: «Дефиниция счастья в социальной теории: классические и современные подходы к концептуализации. Понятие человеческого и нечеловеческого счастья в определениях индивидов разных лет». Откуда только в её голове взялось это деление?

На выходных она позвонила Максу – взволнованная, торопливая, обещала рассказать про чудесную находку. Макс сразу понял: будут проблемы.

Однако он был уверен, что сумеет аккуратно направить её. Если найти подход, она могла бы выдать действительно ценную работу, которая принесла бы известность и самой Лаборатории.

Управлять человеком совсем несложно. Макс знал это точно.

## Глава 3. Власть Несбывшегося

Счастьем в последние годы занимались упорно. По миру работали десятки университетов и лабораторий: одни сосредоточились на практике, другие занимались теорией и философией, третьи ограничивались опросами и экспериментами.

Многие институты и клиники сотрудничали с лабораториями, пытаясь изучить и преодолеть депрессию. Когда Вера только родилась, её называли болезнью века. Тогда депрессией страдали 3,8% населения – около 280 миллионов человек, включая послеродовые формы. Ежегодно около 700 тысяч совершали суицид. Эти цифры пугали.

Но прошло двадцать, двадцать пять, тридцать лет. Мир изменился, технологии продвинулись, стигма почти исчезла, а бюджеты на исследования счастья выросли в разы. И всё же хроническая депрессия теперь диагностировалась у 30% населения. К тому же человечество заметно сократилось: войны, катастрофы, эпидемии отбросили Землю к численности конца XX века.

Впрочем, Лаборатория в Городке статистикой не занималась. Её интересовали практические данные, полученные при тестировании VR-среды.

В работе было несколько направлений. Все они так или иначе создавали виртуальные реальности, способные вызывать ощущение счастья. Цель стояла амбициозная: максимально полное переживание. До этой вершины пока никто не добрался.

Вера и её коллеги погружали человека в среду, построенную на его воспоминаниях и предпочтениях. VR-сценарии формировались индивидуально. Подключение к памяти оставалось несовершенным, а обращение к воображению будущего – и вовсе почти невозможным: там расплывалась хаотичная смесь ассоциаций.

Тем не менее такие «сеансы счастья» становились нормой. Их рассматривали как дополнение к традиционной терапии и вводили в повседневную жизнь, как когда-то антидепрессанты. Рынок виртуальных утопий рос.

***

Вера вела собственный эксперимент. Она считала, что не прошлое и не будущее делает человека счастливым. Прошлое часто травмирует, будущее пугает, а между ними зреет особая сила – Несбывшееся.

Её вдохновлял Александр Грин. Судьба у него была тяжёлая: бродяжничество, болезни, попытки жить под чужими именами, тюрьмы, депрессия. Но он оставил чудесные книги. В одной из них героиня в белом платье бежит по морю к исчезающему острову и становится символом надежды для потерянных моряков. Там же звучала мысль о том, что рано или поздно каждого зовёт Несбывшееся, и мы оглядываемся в поисках признаков его сбычи.

Позже ту же тему подхватила другая писательница – теперь уже тоже забытая, писавшая фэнтези под мужским псевдонимом. Её язык был тяжёлым, но мысль точной: каждое действие множит число потерь, а жизнь – это превращение возможного в Несбывшееся.

Это и стало предметом Вериного эксперимента. Она хотела создавать VR-среды, где оживали бы Несбывшиеся сценарии – то, о чём человек сожалел. Подобрать их было задачей психолога, сформировать – делом техники. Такие среды сопровождались нейроинтерфейсами, а иногда и малыми дозами препаратов: антидепрессантов, стимуляторов, анксиолитиков. Нужно было найти баланс между химией и виртуальностью.

Что не сбылось у самой Веры? Она была ещё очень молода, но часто чувствовала себя древней душой. Будто ей тысяча лет, и всё самое важное – любовь, свершения, предназначение – прошло мимо. Фраза «так предначертано» ей нравилась. Но кто предначертал светлое?

Может быть, это было предвидение. А может, просто тоска. Но она работала именно для того, чтобы в конце пути не остаться у разбитого корыта.

И у неё уже был идеальный кандидат для эксперимента.

## Глава 4. Выбирай или проиграешь

Максу сразу как кость в горле, как песок на зубах, встал тот, кого Вера выбрала для эксперимента. Хотя, с другой стороны, потенциал у него был. Изучив досье, Макс сделал выбор в пользу этого потенциала и поставил на нужных бумагах визу.

Звали его Иван. Элитный спецназовец, воевал в горячих точках – в основном на Ближнем Востоке. Службу нёс исправно, без провалов.

С одной стороны, могла бы Вера кого-нибудь и помягче найти, пожиже. С более пластичным мозгом, с более гибким характером. А то на-те – ветеран горячих войн. С другой стороны, ПТСР – хороший материал для исследования. А Верин малый был, конечно, с ПТСР, что вполне можно понять при такой-то биографии.

Вера его откопала в каком-то реабилитационном обществе, ещё одном кружке неудачников, который, конечно, никого не реабилитировал, а только растравлял раны у его участников. Ну представьте: встречались там сослуживцы или, как они сами говорили, «братья по войне», и во что это всё выливалось? В совместный бухич с воспоминаниями. Те тренеры, которые тоже были с войн и якобы свои травмы преодолели, обычно быстро в этот кружок вливались. А цивильных коучей такие братства сразу слали на хрен.

Макс считал, что этот Ваня просто Веру зацепил. Пронзительные глаза, улыбка скупая. Не качок, но поджарый, сухой, как пёс: у таких обнаруживаются стальные мускулы. Харизма у него была негромкая, но ощутимая. И если Вера на него запала, значит, там была шкатулочка с тройным дном и выскакивающим чертиком. Выскакивающим в самое неподходящее время.

Что она там ему напела, Макс не знал. Такие парни на красоты о «Власти Несбывшегося» не ведутся. Но Иван согласился, всё подписал. Макс с ним имел краткую беседу, во время которой наёмник смотрел на руководителя Лаборатории счастья как на вошь лобковую и грыз зубочистку. А дальше Макс его отдал Вере и понадеялся, что больше никогда не увидит. Ну хорошо, возможно, ещё один раз – на финальной стадии эксперимента, если Вера что-то с его ПТСР сделает. Ну или убедит его, что сделала.

Правда, Веру немного вбок увело со всеми этими исследованиями лохматых годов, с наполовину утраченными дневниками. Устройство, которое якобы умело погружать человека в состояние абсолютного счастья. Макс отдавал должное: «Лаки-бой» – гениальное название, он смеялся. Но ведь из тех опытов ничего толком не вышло, похоже, потому и отчёты о финале исследования и доказанном эффекте VR-шлема были такие мутные.

Ну да и хорошо. Нечего было девочке забивать голову старьём, надо новое мышление развивать и практиковать. И наука вперёд ушла, и гаджеты уже другие стали, и растворы делали прекрасные.

С другой стороны, нетривиальность – хорошо, но она должна служить чёткой задаче. Соль передать, как в старом анекдоте, – это хорошо, но важно знать, когда и кому её передать. А лучше всего это понимают тогда, когда есть твёрдое указание. На этом Макс строил лабораторию, на этом сотрудничал со всеми нужными людьми – и ни разу эта политика его не подвела. И никто из коллег и сотрудников Макса за всё время работы в Городке о депрессии даже не вспоминал.

## Глава 5. Альтернатива

Для начала Вера с коллегами должны были поместить Ивана в среду, вызывавшую у него ощущение умиротворения. Создание счастья начиналось с малого – с построения индивидуальной альтернативной реальности. Step by step, как любили говорить коучи начала века.

Тестировщик сопровождал подопытного в виртуальной среде, отслеживал эмоциональный вектор и корректировал его при необходимости. Все данные выводились в интерфейс шлема, но видел их только он; сам испытуемый ничего не знал.Совместно с психологом она провела серию тестов – цветовых, образных, музыкальных, игровых. На их основе шлем формировал абрис так называемой Альтернативы – личного пространства, где оживали позитивные образы и воспоминания.

Процесс напоминал общее осознанное сновидение. Когда-то подобные опыты увлекали энтузиастов снов, но теперь о них почти не вспоминали.

Иван, сдержанно относясь к подготовке, всё же надел шлем. Вслед за ним – Вера.

– Ну что ж, начнём, – произнёс он. Хотя, по логике момента, эти слова больше подошли бы ей.

Она не чувствовала себя проводником – ни в виртуальном пространстве, ни в чужом сознании, – но к происходящему относилась с настоящим интересом. Даже не просто интересом, а предвкушением. Именно здесь, в работе с виртуальной реальностью, оживало её стремление искать подлинное за привычным.

Иногда это чувство прорывалось и в обыденности. Простая прогулка по городу вдруг наполнялась остротой: снег, фонари, уличный шум, запах далёкого моря – и всё складывалось в ощущение настоящего. В такие моменты тело будто исчезало, превращаясь в оболочку, созданную сознанием. Эти состояния длились недолго, но оставляли след, как прикосновение к чему-то вне времени.

***

Внутри искусственного мира чёрный автомобиль плыл по дождливой улице, словно лодка. Над рекой висела дымка, прохладный воздух щекотал горло. За витринами колыхались жареные утки, над улицей клубился аромат еды. Алые фонари и масляные лампы делали всё зыбким, как во сне.

Машина застыла над землёй, словно колесница. С каждым подключённым воспоминанием симуляция становилась плотнее.

Ливень крепчал, ветер усиливался. Машина уже неслась не по городу, а по открытому полю. В стекло ударила ветка. Казалось: ещё миг – и за окном поднимется сплошная стена воды, маяк в серой мгле, шторм.

И вдруг дождь расступился – всплыла новая сцена.

Дача, ранняя осень. Старые приятели, компания друзей. Шашлыки, баня, водка на смородиновых почках, наливка, пироги, смех. Сначала сидели на лужайке, потом перебрались на веранду. Ветер тряс ветви яблонь, листья шуршали по шиферу. Пахло яблоками, дымом и вином.

В какой-то момент Ваня, захмелев, пошёл гулять. Бродил по посёлку и вышел туда, где кончалась застройка. За последним домом светились окна, смеялись люди.

Он отошёл к полям – и вдруг обрушилась тишина. Будто жилья не было вовсе.

Звуки возвращались по одному: ветер, поезд, треск птицы, шорох зверька, осыпавшиеся ягоды. Мир накрыл его резко, ярко, будто слух обострился до предела.

Он шагал дальше, в глубь сырого поля, под звёздное небо, где гроздьями висели тяжёлые огни. У ручья он взглянул в воду – и замер. Отражение расплывалось, вытягивалось, становилось чужим. Будто кто-то другой смотрел на него из глубины.

Что-то ударило его по макушке. Потом ещё раз. Айкнув, он бросился прочь.

Среди снежной крупы падали тяжёлые градины, били больно. Ваня бежал, смеясь и уворачиваясь. Казалось, с неба сыплется крупная соль, засыпая всё вокруг. В груди сладко тянуло, как в детстве перед прыжком с обрыва. Даже годы спустя воспоминание хранило тот озноб.

Есть! – ликовала Вера, ощущая то же, что и Иван: мурашки, погружение. Разделённая среда оставалась изощрённым удовольствием человечества.

Но вдруг мир пошёл трещинами – и их выбросило в другую реальность.

Южная, жаркая темнота обрушилась мгновенно, словно занавес. Вдоль дороги стояли подростки с жаровнями, где на углях пеклась кукуруза. Кучки малиновых углей мерцали, как горки старых рубинов. Небо сперва посинело, потом стало фиолетовым, а вскоре чёрно-синим, будто вобрало в себя всю глубину приближающейся ночи.

Теперь они стояли на базаре где-то в Африке. Деревянные ряды, пёстрые ковры, латунные лампы, старые фотокамеры, кресло-качалка из чёрного дерева. Глазурованная посуда – разноцветная, местами облупившаяся, но живая, с историей. С рынка открывался вид на массивный жёлтый собор и широкую улицу с эвкалиптами.

Завыл муэдзин: усиленный динамиками голос пронёсся над городом, как зов инопланетного существа.

Вдруг площадь накрыло стрельбой. Дождь из пуль дробил камень и дерево, прошивал кузова машин. Взрыв сотряс воздух. Иван сорвался и понёсся по базару, сметая хрупкие артефакты минувших веков, и уже через миг исчез в лабиринте переулков Старого города.

Картинка мигнула – и он снова в машине, только теперь другой: яркой, раздолбанной, несущейся по набережной морского порта. В лиловом сумраке маячили портальные краны, нефтехранилища, грузовые доки. В воздухе смешались запахи рыбы, нефти, сырой кожи, ржавого железа, соли, кофе и гниющих апельсинов.

Чёрная вода, поблёскивающая сталью, уходила в десятки причалов. Они мчались к последнему, когда сзади вспыхнуло – о борт что-то заскрежетало. Потом стало ясно: автоматная очередь.

Водитель гнал без остановки, потом резко развернул джип поперёк дороги. Иван хлопнул его по плечу, приказал вылезать. Они бросились бежать среди опрокинутых шлюпок, бухт троса, ржавых механизмов, ящиков с грузами. С воды уже доносился рёв мотора – заурчал и задрожал дрифтер.

***

Вера смотрела на Ваню во все глаза: коротко остриженный, загорелый, оскаленный, весь увешан оружием. Память снова затянула его в ту работу, которая однажды поглотила всё. Плавность исчезла, счастье растворилось. Остались ярость, адреналин и чувство опасности.

И тут сработал предохранитель: симуляция выбросила их обоих.

Вера тут же сделала пометку: доступ к глубинным воспоминаниям разрушает погружение дважды. Во-первых, испытуемый мгновенно закрывается, стоит лишь коснуться его боли. Во-вторых, когда внешний наблюдатель теряет контроль, личность захватывает слишком большую дозу переживаний – обычно это потери, вина, страх, разочарование или постоянное соседство со смертью.

Некоторые образы она всё же успела зафиксировать. Но понять больше помог бы разговор.

– Иван, почему вы согласились на тестирование?

– Может, хочу быть полезным науке.

Он усмехнулся, как обычно. Глаза – дух захватывает.

– Лучше скажите, доктор, в чём ваша цель? Что-то подсказывает: вы не просто костыль от ПТСР мне предлагаете. Новый метод выдумываете? Диссертацию?

– Допустим, – ответила она.

– Может, я помогу?

– Если будем честны – вполне.

– Ну так начните с себя. Чую нутром: через меня вы хотите что-то доказать. Начальник ваш вроде вам не очень верит… и, кстати, слышал про какой-то старый шлем. Что за шлем?

Она не знала, как начала рассказывать. Просто хотелось, чтобы кто-то тоже загорелся.

– И что думаешь, доктор?

– Попробую достроить выводы по уже имеющимся данным.

– Не-а. Любую хрень можно выстроить – а проверить как? Надо искать авторов. Не говори, что не думала. По лицу видно – думала.

– Думала. Но это будет сложно.

– Дай мне первичные данные. Я подключу связи.

– Какие? – удивилась она.

– Личные, личные связи, док. Будет тебе инфа.

***

Вера не знала, за какие ниточки дёргал Иван, но через неделю они уже мчались в скоростном поезде к столице. Первый учёный из их списка нашёлся именно там – и жил в сиянии славы и роскоши.

Он сменил фамилию: вместо Грачевского стал Грачом. Теперь ему принадлежало рекламное агентство.

– Абсолютно отбитый мудак, – охарактеризовал его Ваня. – Но деньги гребёт лопатой.

Грач первым в России подхватил идею «умных» билбордов – тех, что подстраивались под прохожих и автомобили, возвращая наружной рекламе жизнь. Из них вырос и геофенсинг: реклама прилетала прямо на телефон, используя данные мобильных операторов. Всё это превращалось в готовую базу для адресной рекламы – и именно Грач показал, как её использовать.

Он работал жадно: перекупал, переделывал, внедрял. Для него не существовало слова «запрет». Формально компания пользовалась только обезличенными данными, но в Сети гуляла запись, где подвыпивший Грач хохотал: «Анонимны скорее приложения, которые всё это сливают».

Вера записалась к нему как интервьюер – по теме старых исследований. Она была уверена: Грач откажется. Но, к её удивлению, он назначил встречу в ближайшее время.

***

Интерьер студии Грача оказался именно таким, каким и ожидалось в логове креаторов. Огромный холл, почти пустой: ни стойки, ни диванов – только белые люстры в форме виноградных гроздьев. Окна распахнуты настежь, занавеси метались, как сорванные паруса. В зал ворвался ветер с влажной взвесью.

Они вошли внутрь, будто на тонкий лёд. Через несколько секунд появилась девушка в чёрной униформе и молча захлопнула три окна. Но холод уже заполнил помещение.

В следующем зале в пустоте сияло высокое зеркало в серебряной раме. На полу сверкали крупные осколки другого зеркала, похожие на ледяные алмазы.

– Инсталляция, – прошептала Вера. – Символизирует, наверное, раскол личности.

Ваня пожал плечами.

Тут тишину прорезал яростный рёв:

– Га-ляяя! Почему этот срач до сих пор не убран?! Я час назад сказал!

– Артём Александрович? – испуганно спросила Вера.

Грач обернулся. Высокий, худой, двигался с грацией человека, привыкшего быть в центре кадра.

– Мы договаривались об интервью… – попыталась вернуть контроль Вера. – Я представляю Лабораторию счастья.

Грач приподнял брови. Вера назвала полное название института и объяснила цель визита.

– Удивительно, как вы вообще это откопали, – пробормотал Грач. – Я про этот эксперимент давно забыл. Проходной был, честно. «Лаки-бой», подумать только.

– А мне он показался важным. Вы были пионерами в разработке виртуальных эмоциональных сред.

– Признаю, какое-то время всё это меня действительно увлекало. Ну что ж, пойдёмте. Чем могу – помогу. А ваш телохранитель пусть заглянет в кофейню. Поговорим тет-а-тет, бояться тут некого.

– Телохранитель, – хмыкнул Ваня, – сильно сказано. Но от кофе не откажусь.

В белом кабинете Вера устроилась на диване и включила запись на часах. Грач растянулся напротив. Над его головой на огромном полотне скакали розовые пони, нарисованные рукой двухлетнего ребёнка. Пост-ирония. Мета-модерн. Сотни тысяч долларов.

Веру больше всего интересовал один вопрос: как родилась идея шлема.

– Да всё просто, – ответил Грач. – Жена моего друга годами жила в тяжёлой депрессии. Ничего не помогало. А он искал выход. Ну и наш Федя, между прочим, был чудаком. Пока все смотрели дорамы, он читал Лема и Саймака. И нас подсадил. Мы были типичными мальчишками, гордились, что не такие, как все. Хотели создать что-то особенное, гениальное. Ну а что? Кому-то и в гараже удавалось.

– Вам тоже удалось? – осторожно спросила Вера.

– В какой-то мере. Нас даже заметили в научном сообществе. Грант дали, публикации были, реальные исследования. Работа кипела. Хотели с иностранцами объединиться. Но потом на нас тяжёлой ногой наступил коронавирус. Я сам переболел серьёзно. А главное: умерла жена Коли. После «короны» депрессия усиливалась. И Федя тогда тоже угас. А он был нашим генератором.

– То есть проект закрылся из-за этого?

– Насколько помню – да. Давно было.

– Двадцать пять лет назад, – уточнила Вера.

– Сейчас я занимаюсь совсем другим.

– Но вы же видите: то направление, которое вы начали, сегодня развивается по всему миру. Институты работают, задачи те же…

– Бог в помощь, – пожал плечами Грач.

– Меня волнует другое, – сказала Вера. – Тогда не вживляли нейрочипы. Как вы воздействовали на нейроны? На какие группы? Как вообще смогли вмешаться в субъективное ощущение счастья?

Грач достал кожаную фляжку и сделал три долгих глотка.

– А что для вас счастье, Вера? Лично?

Гармония, наверное. Что-то мимолётное, вроде вспышки. Это ведь не ровная жирная линия, а звездопад. Искры на фоне темноты.

– А что даёт вам это ощущение?

– Чувство, что я на своём месте. Что мир принимает меня.

Грач усмехнулся, снова отпил.

– Похоже, вы никогда не влюблялись. Не знаете, как это бывает: золотой отблеск лезвия, удар, выбивающий воздух. Сила, которая рушит и собирает заново. Сейчас такого нет. Уже в мою молодость всё свелось к сделкам: ты мне – я тебе. А мы ещё верили в звёзды, хотели вызвать любовь, хотя бы её память. Это первое, бешеное чувство… Но оказалось: любовь почти всегда рядом с утратой. Человек не выдерживает повтора. В шлеме он счастлив, а потом накрывает реальность. И ломает.

– Но как… без чипов?..

– Да не в железе дело. Чипов не было. Был человек. Химик. Его найдёте – он расскажет. Я – нет.

– Но как же это связано с нынешними разработками? – спросила Вера. – Сейчас визуальные среды – это релаксация, тренировка, реклама…

– Вот. А тогда мы хотели менять человека.

– Я хочу создать среду, которая вызывает счастье без провалов. Для терапии, чтобы меньше людей уходило в петлю. Ваш проект стал моим отправным пунктом.

– Я бы не питал надежд, – сказал Грач. – В двадцатом веке тоже строили утопии. Планировали всё: от климата до победы над голодом. Ну и где яблони на Марсе?

– Но без планов жить нельзя…

– Да планы почти всегда мимо. Учёные предсказывали, что Москва станет как Детройт. И где он, этот Детройт? Реальность идёт своей дорогой. Может, хватит выдумывать искусственное счастье? А то люди и так разучились жить. Или вам важен сам эксперимент, а последствия не так уж интересны?

– Почему вы так циничны?

– Потому что видел много дерьма. И своего тоже. И понял: на зефирных Пегасах далеко не улетишь.

– Все научные модели неверны. Но некоторые полезны.

Грач хохотнул:

– Цитата настоящего статистика. Помните анекдот про ложь, большую ложь и совсем уж бесстыжую? Вот о чём я. А вы всё о моделях. Я – о простом умении жить.

Так ничего конкретного Вера от него и не добилась. Хотя нет – добилась. Грач дал адрес химика.

## Глава 6. Авалон

Когда они ехали к химику проекта «Лаки-бой», Вера думала о девяностых. О времени, которое сама не застала, но которое манило её. Люди курили на каждом углу, писали бумажные письма, щёлкали полароиды и только-только осваивали интернет – свободный, ничем не ограниченный, почти немыслимый сейчас. Она слушала рассказы тех, кто тогда жил, и всякий раз её накрывала странная ностальгия, будто её по ошибке забросило в чужое настоящее.

То десятилетие было одновременно страшным и захватывающим: нищета, мафия, разборки – и в то же время ощущение, что можно быть кем угодно. Мормоном, рейвером, монархистом, гопником, поэтом. Все жили на изломе, но с верой, что вот-вот начнётся новый, лучший мир.

Теперь Вера ехала на встречу с человеком, который вырос в девяностые. Поколение, прошедшее через хаос и вседозволенность того времени, позже и затеяло «Лаки-бой». В 2010-х они попытались изменить саму природу счастья.

***

Они снова сидели в скоростной электричке. Вера вспоминала, как в детстве ездила на медленных поездах: за окнами мелькали леса, поля, редкие деревни. Теперь в вагонах окон не было вовсе.

Те старые электрички везли грибников, дачников, старушек с корзинами, пьяниц с рюкзаками и романтиков с гитарами. В новых мчались по стеклянным трубам в основном фрилансеры – жильцы пригородных коммун, наполовину хостелов, наполовину коворкингов. Жить в столице им было не по карману. Все казались одинаковыми: схожие стрижки, одежда спокойных тонов, одинаковые ноутбуки. Ни в одном не горел огонь.

– Жутковато, когда ничего не видно, – сказала Вера. – Грач вспомнил, как экологи предсказывали: пригород станет климатическим Детройтом…

– Представь, – усмехнулся Ваня, – едешь ты сейчас, а за окном сухие русла, мёртвые деревья, треснувшая земля.

– Прогнозы сбываются наоборот…

– Но футурологи угадали: столица сожрала всё вокруг.

– Мы едем чуть дальше.

– Почти.

– Всё сбылось, – сказала Вера. – Города в радиусе двухсот километров теперь в зоне тридцатиминутной досягаемости. Мечты сбываются…

– А ты не ценишь блага цивилизации.

– Ценю, – отмахнулась Вера. – Это ты свои ощущения на меня проецируешь.

***

Ване приснился старик в штормовке, как у рыбаков, выходящих в море. Он что-то бормотал, а потом вдруг выхватил нож и метнул прямо в грудь.

Ивана отбросило к стене, дыхание сбилось. Он лежал свернувшись, взгляд упирался в удаляющиеся ботинки. На губах почувствовал солёный вкус крови. Где-то звенели колокольчики – тихо, глухо. Навалилась усталость, и он закрыл глаза.

Но тьмы не было. Он плыл по золотой воде, мимо зелёных холмов и лесов. Слышал голоса – сотни, тысячи, они окружали его, будто шёлковая сеть. Над ним неслось бледное небо, облака летели безумным вихрем. Запахи становились всё ярче: мёд, молоко, яблоки. Голоса менялись – то шипение змеи, то пение птиц, то дождь, то женский голос. Всё сливалось в шёпот, в песню.

В лицо плеснула холодная вода. Иван открыл глаза: Вера трясла его за плечи, расстёгивала ворот.

– Я не могла тебя добудиться, а нам сейчас выходить! – сказала она сердито. На лбу залегла складка.

Стены поезда плавно разъехались, открывая окна от пола до потолка. За ними показались переезды, лес и посёлок, к которому они подъезжали.

Да, точно, ездить в закрытых металлических капсулах – не лучшая идея.

***

Вокруг было сыро, под ногами хрустела каменная крошка. Деревня выглядела обычной: кое-где жилой, кое-где заброшенной. Но сам дом и его хозяин – совсем другое дело. Иван ждал развалюху и старика в рваном свитере, ковыряющегося в ржавом автомобиле. А увидел большой кирпичный дом с округлыми слуховыми окнами под крышей – будто расцвели готические витражные розы. Закатное солнце разливалось густым, винным светом.

К дому примыкал сад – запущенный, но с остатками былого великолепия. Везде мохнатые кочки, разбросанные камни и трава, усыпанная налитыми пурпурно-зелёными яблоками.

Во дворе стояли три большие кадки, доверху наполненные дождевой водой. В них плавали яблоки, покачиваясь на ветру, словно живые. Иван взглянул на одну – и пожалел. Среди яблок покачивалась женская голова. Волосы вились водорослями, скользили меж щёк. Она вдруг открыла глаза и подмигнула.

«Пора бы на МРТ, а не в шлемы лезть», – подумал Ваня. Такого с ним ещё не бывало.

На крыльце сидел мужчина: моложавый, с зачёсанной назад чёрной гривой, хищным носом и глазами, чёрными, как ночь. Встретился бы он в Москве, Иван решил бы, что турист, турок какой-нибудь. Но здесь была не Москва.

Мужчина молча наблюдал за ними, пока Вера торопливо излагала суть.

– Как мило, – хрипло сказал он. – Ничего не меняется. А зачем, позвольте спросить?

– Что – зачем? – удивлённо переспросила Вера. – Я же только что…

– Я понял. Но глобально: зачем снова пытаться сделать человека счастливым? Вам лично – зачем? Серьёзно, вам больше не с чем поиграть? Ведь ясно же: ничего не выйдет.

– Но вы же тоже этим занимались, – возразила она.

– Был молодой. Тогда мне казалось, новые поколения будут умнее, суше, практичнее. А выходит – опять то же самое.

– Мы хотим облегчить некоторые состояния… снять стресс… помочь при ПТСР, депрессии…

На этих словах Вера осеклась.

– И успешно? – с ленивой усмешкой спросил химик.

Ивану он сразу не понравился. Грач описывал поникшего голубя, а этот больше походил на того, кто голубей душит – и получает от этого удовольствие.

– Я жену не сумел вылечить. Ну то есть… вылечил. А потом она утопилась. Финита.

– Артём Александрович говорил, что всё из-за коронавируса… – пролепетала Вера.

– Артём врёт, как сивый мерин. Всегда врал. Мы тогда просто переборщили с методами. Вернее – я переборщил. С тех пор так больше не работаю. Теперь лечу только натуральным: микродозинг, точные дозы, всё под контролем.

– Фёдор Степанович, правильно ли я понимаю, что вы совмещали виртуальную реальность с приёмом препаратов? – рискнула спросить Вера.

Фёдор не рассердился. Только усмехнулся.

– Не совсем с приёмом и не совсем препаратов… Ладно, пойдёмте в дом. Чаю попьём. А то дождь собирается.

***

Если раньше Иван опасался, что неведомое лишь заденет их своим тёмным крылом, после чего дороги назад уже не будет, то теперь оно обрушилось целиком – как хищная птица на кролика, бегущего по залитой солнцем равнине.

Фёдор ничего не объяснял – он показал. Они сидели за чаем, грызли сушки, и вдруг пёстрый дом с полками и безделушками исчез. Вместо него возник лес.

Запахи навалились сразу: вода, дерево, гниль, костёр, трава. У Веры обострилось обоняние, она дёргала носом, словно зверёк. Даже пальцы ощущали иначе: каждая фактура стала острее, богаче, будто слова «гладкий», «бархатистый», «шероховатый» были слишком бедными. В теле текла густая, вязкая энергия, как нефть.

Солнце медленно садилось за красные и зелёные деревья. На скамейке сидел ворон, оглядывал кусты, усыпанные золотыми ягодами и каплями тумана. Всё походило на плавание в молоке.

– Мне всегда нравились страшные сказки, – сказал Фёдор. – Про Лесного царя, например. Я часто его представлял. Он сидит и перебирает камешки – те вспыхивают в пальцах: земляничным, медовым, небесно-синим. Вечер душный, пахнет болотом, качаются травы, бормочут лягушки, вдалеке шумит лес. Он всё чует: как копаются в шахтах гномы, как кружатся в хороводе феи, как ломает ветки олень, как поднимает морду к луне старый волк…

– И как он выглядел? – спросила Вера.

– Как юноша, – ответил Фёдор. – Прозрачные глаза, светлые волосы, худой, немного сутулый. Не страшный. Я всегда хотел его найти. Что мы, собственно, сейчас и делаем.

**

Сначала они оказались на поляне под голубоватым светом, будто мерцающим изнутри леса. Меж стройных чёрных стволов временами проступали горы. Везде стелился туман. Нельзя было понять, какое сейчас время года: слишком тепло для зимы, слишком прохладно для лета. И было ли время вообще.

Они шли и шли. Лес не кончался, стоял вдоль тропы, как бесконечная колоннада. Никто не нападал, ловушек не было, тропа была сухой и удобной. Слишком удобной.

– Что мы должны увидеть? – спросил Иван. – Замок? Дерево? Хижину?

– Это может быть что угодно, – сказал Фёдор. – Можно свернуть. Может, так будет ближе.

– А может, и нет, – буркнул Иван.

– Сворачиваем, – решила Вера. – У меня глаза уже в кучку от этой прямоты.

Теперь они продирались сквозь малинник и высокую траву, перепрыгивали через корни, уворачивались от ветвей. Свет слабел, горы исчезли, и впереди разлилось болото. Туман дрожал от огоньков, словно чьих-то глаз. В мху мерцали белые цветки, как звёзды.

– Да ты издеваешься, – выругался Иван. – Болото на километры.

– Найдём палки. Всё равно надо идти, – сказал Фёдор.

Они прощупывали дно сучьями, прыгали по кочкам, пугали толстых лягушек. Солнце вдруг поднялось в зенит, и троих обдало жаром. Пот лил в глаза, руки покрылись мозолями. Иван чувствовал, как голова гудит. В небе белел огонь, воздух пропитался дымом – горели торфяники.

Фёдор шёл легко, словно знал дорогу. Земля под ногами поддавалась, выплёвывала бурый ил. Мох стал ржавым, деревья гнулись, как больные. Пахло смолой и перегнившими цветами.

У Ивана язык распух, в глазах плясали мушки. Он едва соображал, куда ставит ногу. И тут Вера закричала.

Иван обернулся – и увидел, как Фёдор вытаскивает её на кочку. Они стояли, обнявшись, среди бурлящей грязи, сверля друг друга злыми глазами.

– Там топь! – крикнула Вера.

Иван застыл в вонючей жиже и поднял лицо к небу. Язык казался чужим, в ушах бухал пульс.

– Лесной царь! – заорал он. – Покажись! Мы пришли к тебе!

Голос отозвался эхом и тут же захлебнулся в зное.

– Он не слышит, – прошептала Вера, садясь на поваленное дерево. – Никто нас не слышит.

Иван сделал ещё шаги, весь мокрый, в одном ботинке хлюпала кровь.

– Дай нож, – велел он Фёдору. Тот глянул исподлобья, но протянул.

Иван полоснул себя по запястью, капли упали в воду.

В тот же миг раздался шум. Под ногами взорвалась вода – и всех подбросило волной, как пробки из шампанского. Их мотало, крутило, било о поверхность, пока не выбросило в другую стихию – бескрайнее изумрудное море.

Очнулся Иван от пощёчин Фёдора. Ледяные волны облизывали босые ноги. Он понял, что лежит у самого прибоя без обуви, и пополз повыше по мокрому песку.

Вода тянулась до горизонта. Сзади её подпирали скалы, а вдали темнели лесистые холмы. Другого выхода не было: только идти вдоль берега, к холмам.

В пещерах они нашли родник, но голод мучил. Никаких тебе волшебных хлебцев, никаких подношений от Лесного царя. Сумерки наступили мгновенно, а холмы не приближались.

– Привал, – сказал Фёдор.

– А если нас сожрут во сне? – хрипло спросил Иван.

Фёдор ушёл за ветками под соснами у скал. Вернулся, когда над морем уже золотились три луны. Сложил сучья, щёлкнул зажигалкой – тщетно. Достал коробок спичек, чиркал снова и снова – пламя не вспыхивало.

И вдруг в воздухе что-то мигнуло, и огонь сам пополз по веткам: сначала медленно, потом быстрее, пока шалаш не загорелся, разбрасывая искры в темноту, будто пылал давно.

Иван смотрел на пламя, грел ладони, потом лёг на песок, укутавшись в куртку.

***

Всё исчезло – и море, и скалы, и холмы. Иван стоял перед домом из бурого известняка с черепичной крышей и тремя красными трубами. У фасада тянулась деревянная веранда, переходившая в широкое крыльцо. За открытыми окнами колыхались белые занавески, доносилась музыка.

Он моргнул – и на крыльце оказался белокурый юноша в твидовом пальто, великоватом, словно с чужого плеча. Такие пальто Иван видел только на старых бабушкиных фотографиях. Парень был совсем молод, только под глазами темнели тени, а в зрачках клубился пепел.

– Здравствуй, Ваня, – сказал он. Голос звучал странно: будто на грани между смехом и плачем.

– Царь лесной… Но искал тебя не я. Это Фёдор.

– Он тоже меня нашёл. Но выбор твой.

– Брось. Я ничего не выбирал. Где мы? Где остальные?

– Это твоя галлюцинация. Здесь нет места для других.

– Почему я вижу тебя?

– Потому что хочешь того же, чего хотел Фёдор.

– И чего же я хочу?

– Скажи сам. Я-то откуда знаю? Магии? Но магия – это всего лишь умение менять реальность. Ты хочешь хаоса. Хочешь свободы. Хочешь быть лесным царём – щёлкнуть пальцами, чтобы всё рухнуло и родилось заново. Ты хочешь конца своего мира. Поэтому ты здесь. Ты всегда знал моё имя. Я вовсе не лесной царь.

– И как твоё имя?

Юноша пожал плечами:

– Выбор. Или грех. Или свобода. Или катарсис. Или беспорядок. Сам решай.

– Я мало что знаю…

Юноша затянулся сигаретой и выдохнул:

– Ты мало что помнишь, Ваня. Ты забыл, как устроен настоящий мир. Мир – это когда встречаешь незнакомца, в котором есть что-то ужасное, но именно этим он тянет. Он протягивает сладость, и ты знаешь, что надо бежать, но не можешь – ноги приросли. Голова кружится, сердце дрожит. Вот она, настоящая жизнь. А вы всё это утратили.

***

Иван открыл глаза. Он валялся под столом на кухне Фёдора.

– Федя, – прохрипел он. – Так ты им просто свой лесной чай давал? Вместо чипов? Серьёзно?

За окном тянулись сиреневые сумерки, тень от холодильника легла на стену. Фёдор говорил сбоку, голос его звучал лениво, вкрадчиво:

– Всё было немного сложнее. Мы сочетали органические растворы и стимуляцию электромагнитным полем. А стимулировали мы зоны, отвечающие за подавленные желания. За то, что настоящее, скрытое. За Тень. Хотя, судя по твоим ощущениям, Грач уже напоил вас своими запасами чая. Я ведь ему тоже поставляю. Видать, легло хорошо, на старые дрожжи.

– Яд, значит, – сказал Иван. – Никакой науки.

– Ну, не скажи… – Фёдор усмехнулся. – Мы многие вещи изучали годами. И кого-то это вытаскивало. Реально вытаскивало и держало.

– А остальных?

Фёдор помолчал, потом откинулся на спинку стула и сказал устало, без привычной издёвки:

– Пусть мёртвые хоронят своих мертвецов.

## Глава 7. Мирза

Психбольница «Сосновый бор» выглядела так, будто её строили для съёмок хоррора. Мрачные башни, ворота с тяжёлыми засовами, двери, открывающиеся с трудом, словно впускали не в лечебницу, а в крепость с тайными ходами. В коридорах горели странные лампы: маленькие розовые и белые огоньки дрожали внутри стеклянных колб, будто там заперли души.

Вера представилась племянницей – узнала, мол, о забытом дяде. Врач, к удивлению Вани, почти не сомневался и согласился показать пациента.

За узкими окнами тянулся туман. Он клубился и медленно стелился по земле, распахивая белые полотнища – похожие то на саваны, то на вуали. Сквозь него едва угадывался силуэт собора, давно мёртвого. Холод от этого тумана был настоящий, липкий.

Ване вдруг вспомнилась прочитанная когда-то притча: дровосек пошёл в горы, встретил двух старцев, игравших в странную игру, и остался смотреть. Когда проголодался, его угостили фиником. А когда игра закончилась, старцы исчезли. И только тогда он понял: сам он поседел, одежда рассыпалась, топорище сгнило, а из косточки выросло дерево.

Туман здесь казался таким же – шагнёшь, и окажешься уже не в этом времени, а в мире после финала. В памяти всплыли иллюстрации Столенхага: постапокалипсис, но уютный, почти ламповый. Ржавые роботы на фоне сосновых лесов, дети в тёплых свитерах. Но Ване хотелось иного: золотой пыли, серебряных листьев, зелёных холмов и долгой жизни, свободной от страха смерти.

Он вздрогнул и очнулся. Туман всё так же лежал над холмами и низинами, окутывал деревни и дороги, касался домов, деревьев, людей. Он пах мёдом и будто шептал: «Мы вернулись. Мы с тобой».

***

В десятых годах группа малоизвестных учёных предложила идею – простую, смелую, почти наивную. Если позволить человеку в галлюциногенном сне прожить то, на что он не решился в реальности, это снимет боль, развяжет узлы, исцелит незавершённые состояния. Разве это не синоним счастья?

Метод был особенный. Клиентам давали смесь некоторых природных ядов с редкими и малоизученными свойствами. Раствор воздействовал на глубинные зоны мозга – вытесненные воспоминания, подавленные эмоции, архетипические страхи. Их карты существовали, но лишь малая часть попала в открытый доступ. Остальное оставалось под грифом.

Параллельно применяли транслингвальную нейростимуляцию: электроды на языке передавали миллионы импульсов в ствол мозга, усиливая активность всех систем. Уже возбужденные участки вспыхивали вдвое ярче.

Шлем был, в общем-то, вспомогательным. Он предлагал стартовые сцены, а мозг разворачивал их, как цветок. Гаджет лишь подсказывал. Всё главное творилось внутри.

На бумаге всё выглядело идеально. Человек мог воссоздать не случившиеся отношения, поехать в города, куда не доехал, решиться на то, на что не хватило смелости. Исправить ошибку, простить, отпустить. Несбывшееся – наконец сбывалось.

Что могло пойти не так?

***

Ваня в сказки не верил, хотя многие из его сослуживцев – верили. Во всё подряд. Когда сидишь по грудь в болоте, в невыносимой жаре, и даже поссать нельзя – в мутной воде кишат твари, которых тянет на запах мочи, – первым сдаёт рассудок. Тогда уже веришь хоть в магию, хоть в богов, хоть в зелёных человечков.

И всё же сейчас, идя за Верой по узким коридорам, Ваня чувствовал: они оказались в сказке. Настоящей, старой, мрачной.

За стеклянными дверями мелькали безумцы. Одни сидели в игровых комнатах, другие прилипали к стеклу, провожая взглядом незваных гостей. Все смотрели одинаково – пусто, тускло, как куклы, оставленные под дождём. Эти лица напомнили Ване один жаркий вечер в Ливии.

Город Сабха. Тогда он выполнял задание, но маскировал его под прогулку. Сумерки ложились мягкой вуалью, фонари вспыхивали один за другим – розовые, жёлтые. Воздух густел запахами цветов, свежего хлеба, кофе и бензина.

Впереди взвыла старая пластинка, раздались аплодисменты, смех. На маленькой площади толпились зрители: шёл уличный спектакль. Серая мартышка выделывала сальто, жонглировала шариками. Рядом стоял её хозяин – краснолицый, жирный, с сальными волосами. Люди смеялись, переговаривались, подбадривали.

А потом раздался крик. Ваня узнал этот звук сразу: визг боли. Он протиснулся сквозь толпу, оттолкнул плечом семейную пару и увидел, как дрессировщик хлещет обезьяну дубиной.

Мартышка взвизгнула и побрела к своим шарикам. Подняла один – он упал. Подобрала другой – и тот выскользнул. Она смотрела на игрушки, разбежавшиеся по асфальту, потом на руку. Осторожно, словно не до конца понимая, что происходит, погладила её.

И Ваня увидел. О, он увидел. Пальцы торчали в разные стороны, как вырванные стебли.

Красная пелена застлала глаза, в голове взорвался жар и хлынул во всё тело. Только что он стоял и смотрел, как обезьяна гладит переломанные пальцы, а через миг уже держал краснолицего, заламывая ему руку за спину и слушая хруст костей. Сначала локтевой, потом лучевой. Так же быстро сломал и вторую. Но этого было мало. Жар не спадал. Тогда Ваня почти ласково взял мерзавца за подбородок: в глазах у того стояла смерть, краснолицый увидел Мрачного Жнеца…

Ваня узрел его лишь однажды, но никогда не забудет. Очевидно, мозг в полнейшем тогдашнем раздрае создал себе крайне красочный глюк.

Тогда небольшой отряд, выполняя задание по ликвидации некой группы террористов, не успел сделать всё вовремя и напоролся на яростное сопротивление. Полегли все, как фарш из мясорубки, никого живым не взяли. Ваню посчитали мёртвым – так он и выглядел: тяжёлое ранение, контузия, он распластался ничком и надолго потерял сознание. А когда очнулся, не слышал уже ничего, зато ясно увидел Его…

Он был молодым и бледным, с тёмными глазами и тонким шрамом на щеке. Красивым невозможной, нечеловеческой красотой. За спиной трепетали огромные чёрные крылья. Чёрная хламида с капюшоном; легенды, выходит, не врали. Он ступал босиком по окровавленной земле и держал в руке древний серп, зазубренный, почерневший от времени…

Ваня попытался ползти, но это выглядело нелепо: отполз всего на два шага. Смерть – Мор, вспомнил он вдруг, так называли его римляне – смотрел прямо на него и медленно двинулся вперёд. И Ваня понял, что это значит.

И тут вдруг вспомнились ему слова из электронной книжки, которую он читал на базе, – длиннейший и крайне запутанный роман о том, как в вымышленной древности боролись за власть богатые кланы. Автор выглядел на обложке так, будто его вот-вот хватит апоплексический удар.

Но нашлась в этой книжке одна строчка, которая Ване сейчас пригодилась. В тот миг, когда узрел он Мора, прошептал её – нет, заорал шёпотом изо всех сил – запекшимися от крови губами, загребая в бессильной ярости кулаками землю и траву возле себя, словно мог зацепиться за эти корни и комья глины, удержаться в земном мире – и не упасть во мрак.

«Есть только один Бог – Смерть! Но Смерти мы говорим одно: не сегодня!»

И тогда случилось невероятное: Мор остановился, посмотрел своими неотразимыми глазами, усмехнулся и… исчез.

Только вот краснолицый этих слов не знал, и Ваня был готов позаботиться о том, чтобы Жнец взмахнул своим серпом.

Но тут его будто вышвырнуло из раскалённого тумана: кто-то сзади тянул его, железные клешни впились в локти и плечи, и морок отпустил. Ваня снова смог дышать…

А ещё он помнил, что в том же городе Сабха из-за ручной обезьянки вспыхнула жестокая война между кланами: зверёк украл платок с головы школьницы, и цепочка мести переросла в бойню с танками и миномётами.

Но сейчас Ване некому было надрать задницу за всех этих обезьянок, у которых были сломаны не пальцы, а мозги. Хотя кто знает здешние порядки – возможно, и пальцы тоже.