Алена Бугрим
Стой и Свети

Послание читателям

Эта книга не просто моя история. Это карта. Карта лабиринта, по которому я блуждала годами, натыкаясь на одни и те же стены, спотыкаясь об одни и те же камни, веря в одни и те же, увы, ложные огоньки. Я была тем самым «пони», который ходил по кругу, не понимая, зачем жизнь снова и снова преподает мне один и тот же урок: предательства обещаний, ощущения «невыбора», самоотречения ради призрака чужого одобрения.

Вы узнаете себя? В тех отношениях, что душат вашу истину? В той роли, которую играете, чтобы вписаться в социум? В том чувстве, что вы недостаточны, и нужно постоянно казаться, а не быть? В тяжести ярлыков и рамок, которые навешивает социум, требуя назвать себя, объяснить, втиснуться в клетку? Это и есть наши слепые зоны – глубокие колеи, где мы теряем себя, забывая о своем врожденном праве просто Светить.

Через мои падения – рождение «синей рукой» в равнодушие мира, крах иллюзий папиной принцессы, предательство мечты стать Врачом (тем, кто лечит не болью, а светом понимания), мучительный цикл попыток заслужить любовь – я приглашаю вас увидеть собственные узоры. Вспомнить, где и когда вы казались, а не были, когда и почему гасили свой свет, боясь кого-то ослепить или кому-то не угодить, где и когда принимали навязанные ярлыки за правду о себе.

Цель книги «Стой и Свети» не просто показать тени, а зажечь в вас неугасимый свет осознания. Мы пройдем путь от боли узнавания своих кругов («Ага! Вот где я спрятал свой свет!») через очищающее разочарование в старых играх к самому главному прорыву – к умению СТОЯТЬ. Стоять в своей правде, в своем выборе, в своем несовершенстве и силе вопреки ожиданиям, ярлыкам, страху не вписаться. К смелости СВЕТИТЬ. Просто быть. Быть собой. Не обесценивая этот дар как недостаточный или неправильный, а принимая его как Божественную искру внутри. Ваш свет не для того, чтобы казаться. Он для того, чтобы согревать этот мир именно так, как можете только вы.

Эта книга о том, как я, пройдя через бухгалтерию чужих ожиданий, нашла путь обратно к себе – к дизайну, где игла и нить стали моими инструментами света. Как научилась видеть в своем странном, неудобном, не вписывающемся «я» не недостаток, а уникальный дар. Эта книга о том, как перестать кружить в чужих клетках и начать светить из центра своего Бытия.

Эта книга – мой способ превратить боль в мудрость, а опыт – в инструмент. Возьмите его. Исследуйте свои лабиринты. Разорвите свои порочные круги. Вы достойны не ходить по кругу, а идти вперед к себе настоящим.

Это путешествие к священному «Я Есть». Готовы стоять и светить со мной?

С любовью к вашему неповторимому свету,

Алена Бугрим

Корни и крылья: «синяя рука» и обещания

Мир я встречала молчанием. Не криком новорожденного, а тишиной, повисшей как приговор. Роды были стремительными, а вот выходить не хотелось. Совсем. Меня буквально выдавили в этот свет, и я ответила ему ледяным безмолвием. Не дышала. Не кричала. Не шевелилась. Отчаяние медиков, тихий стон матери, и… тряпка. Меня накрыли. Отложили в сторону. Занялись живыми.

А потом… Потом из-под грубой ткани медленно выползла крошечная синяя ручка. Пальчики сжались, разжались, свидетельствуя об упрямой воли к жизни. Шок. Восторг. Крики матери: «Она жива! Жива!»

Иногда мне кажется, что этот первый жест – сжатый кулачок жизни – стал символом всего моего пути: сопротивления, выживания вопреки и вечного вопроса «зачем?». Зачем оставаться в мире, который встречает тебя равнодушием?

Но я осталась. И окунулась в теплую ванну детства. Я была Папиной Принцессой. Его любовь обволакивала, как запах свежеиспеченного торта. Помню сонное утро, кухню, пропитанную ванилью. Он, в заляпанном мукой фартуке, сиял: «Доченька, у тебя же день рождения! Торт пеку!» И руки, подхватившие меня, и кружение, и счастье, такое острое и чистое, что врезалось в память навсегда. Он был дальнобойщиком. Я обожала тайком ждать его ночных возвращений, притворяясь спящей. Он крался, оставлял под подушкой сюрприз – диковинку из дальних стран, целовал в лоб. А я, зажмурившись крепче, уже мчалась в мечтах к утру.

Вот она, первая сказка. Первое обещание: мир прекрасен, если в нем есть Он. Его подарки под подушкой стали наркотиком надежды. Кто же знал, что эта сказка научит меня верить в иллюзии?

Мама ждала его с той же трепетностью. Первая любовь, еще со школы. Я родилась от их юношеской страсти, их «непорочного зачатия» – так они шутили. Желанная. Папа мечтал о дочке.

Детство часто омрачали больные уши. «Глухой будет», – пугали врачи. Я много времени проводила одна. Моими пациентами становились плюшевые звери. Я лечила их нежно, без уколов. Твердо знала: буду доктором. Но каким? Не таким, который причиняет боль, а каким-то другим.

Этот вопрос висел в воздухе моего детства, как неразгаданная загадка: «Какой врач лечит, не делая больно?» Я не знала тогда, что ищу не специальность, а способ исцелять мир. И себя.

Потом в садике появилась Она. Новая уборщица. Статная, красивая, чужеродная. Детское чутье насторожилось. Я подбивала малышню кататься по ее свежевымытым полам. Хотелось сделать ей больно. Позже поняла – папа ее знает. Забирая меня, он мило болтал с ней. Я молча наблюдала. Дети чувствуют фальшь кожей. Моя «война» с ее полами была первым бунтом против грядущего предательства. Неосознанный крик: «Я здесь! Не заменяй меня!»

А потом он встал на колено. Не передо мной. Перед мамой. С цветами. Говорил что-то о другой любви, о разводе. Я видела это. Не плакала. Не кричала. Внутри вдруг стало тихо и… высоко. Я словно смотрела на них сверху.

В тот миг во мне умерла девочка. Родилась не по возрасту взрослая душа, понявшая простую страшную вещь: даже самые близкие – не боги. Они просто люди. Слабые. Заблудшие. И их выбор причиняет боль.

Папа ушел. Создал новую семью. У меня родился брат. Через год папа уехал в Германию, потом в Австрию. Я осталась с ожиданием. Мама рассказывала, как он, забирая Ее сына из моего садика (где Она теперь работала нянечкой), проходил мимо, не узнавая меня. Я этих моментов не помню. Память стерла боль, оставив лишь жгучую потребность: стать Лучшей, Достойной, Доказать.

Вот он, корень. Рана «невыбора». Сначала при рождении (не хотела выходить), потом – моим королем (не взяли с собой). Доказывать, что достойна любви, стало моим невидимым крестом. Сколько сил на это ушло!

Был момент, когда он хотел забрать меня в Австрию. Мне тринадцать лет. Мама против. Его новая жена испугалась. А я верила. Тайком бегала к нему в гости. Наблюдала. Впитывала. Его новая жизнь: он у плиты, Она – лунная соната при свечах. Красота. Изящество.

Я училась у источника своей боли. Как алхимик, пыталась превратить горечь отвержения в золото вкуса, стиля, понимания «правильной» жизни. Ирония? Да. Но это спасло меня.

Мой мир не рухнул. Его скрепляли мамины сестры – четыре волшебницы. Одна учила меня сервировать стол. Другая оживляла старое немецкое пианино. Вечера при свечах, общие песни – время замирало. Третья была путешественницей и сказочницей. Они стали моими феями-крестными, дававшими волшебные дары: видеть красоту в обыденности, чувствовать музыку жизни, верить в чудеса. Их магия противостояла хаосу развода.

А мама… шила. Днем – завод. Вечера и ночи – под стук машинки. Дом гудел от голосов заказчиков. Я засыпала под этот гул. «Никогда не буду этим заниматься!» – клялась я.

Судьба – великий насмешник. Годы спустя я стала дизайнером одежды. Ткань, игла, форма… Знакомо? Бог громко смеялся, возвращая меня к истокам. Но теперь это был МОЙ выбор. Моя магия. Возможно, шитье стало моим способом залатать разорванный мир?

Папа уехал. А я ждала. Он врывался, как принц на белом коне, – холеный, с французским коньяком. Нес истории о чудесах. Я слушала, затаив дыхание. Завидовала. Но меня снова не выбирали. «Страшно», – говорили. Он обещал: «Скоро приеду!» Он врал. А я верила. Ждала.

Цикл: обещание – вера – ожидание – обман, – замкнутый круг моей юности. Почему я не могла разорвать его? Потому что вера в него была последней нитью к той папиной принцессе из детства. Отпустить веру означало похоронить ее окончательно. Я не была готова.

И вот однажды, в такой его приезд, решалась моя судьба: куда идти после школы. Я знала: в медицинский. Стать Врачом. Тем самым, который лечит, но не причиняет боли. Я всю жизнь искала, как называется этот доктор, с тех пор как лечила мишек. Это было МОЕ. Единственное, что родилось во мне само, без папиных сказок. Мой собственный огонек. Моя попытка на вопрос «зачем?» ответить – лечить.

Папа задал один вопрос: «Скажи, если я сейчас порежу руку, кровь хлынет… Тебе будет приятно на это смотреть? Хочешь ли видеть такое всю жизнь?» Я представила. Кровь. Стынущие пальцы. Отвращение. «Нет», – прошептала я себе. А он, ловя мой сломленный взгляд, вещал: «Врачи – нищие. Иди на бухучет. Считать чужие деньги – вот это надежно!»

Я предала себя. Предала маленькую девочку с плюшевым пациентом. Предала свой огонек. Пошла считать чужие деньги. Почему? Потому что папа был последним принцем в рушащемся мире моих сказок. Потому что я хотела быть достойной его одобрения. Потому что не знала, как называется тот доктор, который лечит не тело, а душу. Кто же он: психиатр? психолог? волшебник? Надо ли вообще искать свое признание через социальные роли и статусы? Или, может, ответ был ближе, чем я думала, – в нитках и ткани, в создании красоты, которая тоже лечит? И главное – как я, в конце концов, нашла путь назад к себе, к той девочке, которая знала правду?

Сад, школа и язык сердца

Детство… Помню ли я дружбу? Настоящую, звонкую, как колокольчик во дворе? Была одна. Ленка. Солнечный человечек, с которым, казалось, рука об руку можно пройти хоть через всю жизнь. Судьба раскидала нас, мы стали редко видеться, но тепло ее присутствия осталось тихим угольком в душе, готовым разгореться при встрече. Ленка научила меня вкусу жизни. Буквально. Я ненавидела детсадовскую кашу: клейкую, безликую. Брезгливо морщилась от запаха кислых щей. А она… Она ела. С таким блаженством, с таким азартом! Глаза ее сияли, ложка летала, а я, завороженная, думала: «Неужели в этом теплом новом вкусе есть то, что скрыто от меня?» И я стала пробовать. Медленно, осторожно, отодвигая предубеждение. Сперва крошечный комочек каши. Потом капельку щей. И – о чудо! – мир раскрылся новыми гранями. Каша оказалась нежной подругой утра, а щи – бодрящим праздником на языке. Ленка преподала мне первый урок: не спеши отворачиваться от нового. За непривычной оберткой может скрываться дар. Жизнь, как тарелка щей, часто кажется кислой с первого взгляда, но стоит разрешить себе попробовать – откроешь целую вселенную вкусов, интересов, возможностей. Мы расстались с Ленкой в пять лет. Переезд. Новый садик.

На новом месте дружба не сложилась. Зато сложился бунт. Тихий час был моим личным вызовом. Спать, когда вокруг столько интересного? Меня наказывали. Сажали в чулан, темный, без окон, пахнущий пылью и старыми матрасами. Другие бы плакали. Мне же там нравилось. Это было мое тайное убежище. Однажды закрыли не одну, а с двумя такими же «бунтарями». Это был лучший тихий час! Мы прыгали на матрасах, шептались, смеялись в кулак – маленькие повстанцы в царстве темноты. Воспитатели, поняв, что чулан для меня награда, придумывали иные кары. Что именно – стерлось из памяти. Важнее другое: уже тогда во мне жило упрямое семя свободы. И темнота не пугала – она давала пространство для моего света. Позже, чтобы облегчить маме жизнь (она бежала с работы, спотыкаясь от усталости), меня, шестилетку, отпускали из садика одну. Тогда это было возможно. Мир дышал иначе – вольнее.

В том садике я встретила Таню, искру из дома напротив. Озорная, своевольная, родная душа. А потом пришла школа. И Разлука. Первого сентября я плакала не от радости – от горя: нас с Таней развели по разным классам. Праздник знаний ощущался как наказание одиночеством. Какой праздник, если рядом нет Танюхи? Впереди маячило что-то непростое, чужое.

Моя первая учительница, Галина Игоревна, была изящна, как фарфоровая статуэтка. Говорила тихо, никогда не кричала. Но страх перед ней сковывал меня по рукам и ногам. На вопросы я отвечала молчанием, даже зная ответ. Горло сжимал невидимый обруч. Я растворялась. Становилась прозрачной. Однажды маму вызвали на собрание. Три часа говорили о каждом ребенке. Обо всех, кроме меня. Мама вернулась взбешенная, разбудила меня среди ночи: «Три часа! Про всех! А про тебя – ни слова!» Она подошла к Галине Игоревне: «Что скажете о моей дочери?» Учительница пожала плечами: «А что сказать? Ее нет. Я ее не замечаю. Как будто ее нет в классе». Меня. Не. Замечали. Я была призраком. Тихим, послушным, неосязаемым. Получив нагоняй, я впервые осознала жгучую стыдливость своего существования. Школа не стала для меня домом, учеба давалась тяжело. Я ненавидела это место. Ненавидела всем нутром. И придумала себе спасение – болезнь. Опытная «симулянтка» (одиночество научило меня многому), я виртуозно нагревала градусник о батарею, встряхивала его до нужных цифр, лишь бы не ходить туда, лишь бы не чувствовать себя невидимкой в толпе.

Отношения с одноклассниками? Ни тепла, ни вражды. Нейтральная территория. Я наблюдала. Они наблюдали. Пока в третьем классе Наташа, наша локальная богиня с вьющимися косами и покоренными учителями, не решила устроить большую игру. Она влюбилась в девятиклассника. Чтобы приблизиться к нему (старшеклассникам было запрещено ходить на наш этаж), Наташа придумала хитрый ход: всем девочкам нашего класса выбрать по мальчику из его класса, написать их имена на значках и носить эти значки. Всеобщее помешательство должно было прикрыть ее личный интерес. Мой внутренний бунтарь взревел. Зачем мне чужое имя? Зачем мне играть в чужую влюбленность? Зачем подчиняться Наташиной прихоти? Я отказалась. Чисто. Ясно. «Нет». Ответом стал бойкот. Глухой, беспощадный. «Пока не нацепишь значок – ты пустое место». Они сдержали слово: не разговаривают со мной до сих пор.

Дальше начался настоящий кошмар: мои тетради летали в окно, учебники всплывали в унитазе, пенал находили в мусорном баке. Каждый школьный день заканчивался слезами. Каждый путь домой – рыданиями в подворотне. Ненависть к школе, к этим стенам, к этим девичьим глазам, полным жестокого любопытства, росла, как чертополох на заброшенном поле. Откуда брать силы? Я не знала.

Был еще один удар – по само́й моей жажде познания. Английский. Как я его ждала! Моя тетя, историк, говорила на нем свободно, учила меня с упоением. Но тетя учила живому языку: песням, шуткам, историям. Школа требовала сухих правил и зубрежки. И встретила меня… криком. Учительница, вооруженная громадной деревянной указкой (ее стук по столу звучал как выстрелы), орала на меня с порога. За мой неправильный акцент? За мою нешкольную фразу? Непонятно. А я не выношу крика. Это как ножом по стеклу. Я захлопнулась, как раковина. Знала ответ – молчала. Не знала – тоже молчала. Вызов родителей, слезы, стыд. Любовь к языку умерла от ударов указки и воплей. Позже я пыталась возродить эту любовь, но барьер – стена страха и отторжения – был слишком высок. Только спустя годы я поняла: это был не урок английского. Это был урок языка сердца. Урок того, как слышать музыку души за словами, видеть правду в глазах, чувствовать боль или радость сквозь любые барьеры. Я не знаю английский, но я понимаю англичан. Не знаю немецкий, но слышу немцев. Помню одну историю с немцем, женихом моей подруги. Мы остались вдвоем на кухне, я пекла блины, а он говорил, говорил, говорил потоком непонятных звуков. Я просто смотрела ему в глаза, слушала интонацию, ловила дрожь в голосе. Когда подруга вернулась, я сказала: «Твой жених сильно болен. Спина. Надорвался, поднимая что-то тяжелое. Ему очень больно». Она остолбенела: «Ты не знаешь немецкого! Как?!» Я просто услышала его. Сердцем. Слова не нужны, когда душа кричит о боли. Слушайте сердцем. Глазами. Мимикой. Жестами. Это универсальный язык. Конечно, знать слова прекрасно. Но истинное понимание рождается глубже. Иногда молчание слышнее крика.

Что же осталось мне от школы? Ненависть к девичьей стае, их мелким играм и сплетням. Непонимание, о чем с ними говорить. Их мир казался мне чужим, натянутым, фальшивым. Спасение пришло оттуда, откуда не ждали – от мальчишек. С ними было просто, искренне. Они не требовали масок. Подскажут, если что. Дай списать – пожалуйста. Погонять мяч во дворе? Да легко! Овраги, потаенные тропы, смелые вылазки – это было мое. Я дышала полной грудью. Но эта дружба имела цену: я так и не научилась говорить на девчачьем языке. Став старше, я чувствовала себя чужаком в женском кругу. Не знала, как подступиться, о чем болтать. Подруг не было. Только мальчишечья вольница да тихое, давнее эхо Ленкиного смеха. Куда же ведет эта тропа одиночества и бунта? Как невидимка из первого класса научилась светить так ярко? И где таится корень этого дара – слышать без слов? Все дороги ведут глубже – в чащу взросления, где меня ждали новые уроки, новые предательства и первая, опаляющая душу, любовь…

Выбранный папа, Чита и ледяное чудо

Мне было восемь, когда в нашу с мамой жизнь постучалась перемена. К маме присматривалось немало мужчин, искренне желавших ей счастья. Жили мы скромно: мясо на столе было редкостью. А я его обожала, особенно нежную печенку и жареную кровянку, ароматную и темную. И вот появился Он, директор мясокомбината. Звучит внушительно, правда? Узнав о моей страсти, он начал являться к нам с горами мяса: целыми связками печени, румяными рулетами. Но душа моя кричала: «Нет!» Он был настолько чужим, неприятным, что однажды, открыв ему дверь, я прямо сказала: «Зачем приперся?» – и захлопнула ее перед самым его носом. Никакие деликатесы не могли пересилить это чувство. Я готова была есть хлеб с водой, лишь бы не видеть его рядом с мамой. Были и другие кавалеры: забавные, певучие (один даже на балкон забирался с гитарой!). Но этот запомнился. Тихая мышка из школы нашла свой голос – не для уроков, а для защиты своего маленького мира. Даже маминым подружкам порой доставалось, если очень утомляли. Я честно говорила: «Я устала, пожалуйста, идите». Невежливо? Возможно. Но искренне.

А потом случилось чудо. Был канун Нового года. Я вышла из ванной, завернутая в полотенце, и замерла: в прихожей висели незнакомая мужская шинель и фуражка. Сердце екнуло: страх? любопытство? Я зашла на кухню. Мама хлопотала у плиты, а на табурете сидел Он – крупный, видный мужчина с добрыми, смеющимися глазами. «Мама, вытри голову, пожалуйста», – попросила я. «Дай-ка я!» – весело предложил незнакомец. «Ох, как давно я не вытирал голову дочке!» И во мне что-то дрогнуло. Я доверчиво подошла, протянула полотенце. Его руки были большими и теплыми, движения – нежными. Он бережно промокнул мои мокрые волосы. В тот миг что-то щелкнуло. Доверие. С этого дня он стал частым гостем.

Пока мамы не было, мы с ним озорничали. Устраивали «морские сражения» – выливали воду на пол и гоняли тряпками, как швабрами-штурвалами. Шили смешных тряпичных мышек (мама их дико боялась!) и прятали, чтобы она вскрикнула от неожиданности. В доме поселились смех, легкость и какое-то детское соучастие. Мама лишь удивленно качала головой. Прошел месяц, и я поняла: хочу называть его не дядей, а Папой. Подошла к маме, обняла: «Мамочка, моя любимая… Я хочу, чтобы он был моим папой. Позволь мне звать его отцом». Так я выбрала себе Папу. Сердцем.

У него была большая семья: трое взрослых детей, отец и мать. Мои родные бабушки уже ушли (одну я совсем не помнила), дедушка-летчик жил далеко. Я так мечтала о настоящей бабушке! О той, что печет пироги, хранит секреты, пахнет ванилью и добротой. И вот она появилась! Моя новообретенная бабушка была источником света! Я ходила за ней хвостиком. Она была волшебной рукодельницей, ее пальцы танцевали с нитями макраме. Сколько чудесных панно мы сплели вместе! Картины из узелков и фантазии. Сейчас, глядя на модные плетеные абажуры и сумки, я улыбаюсь: бабушка научила меня этому языку узлов и красоты задолго до трендов. А по пятницам – священнодействие! Бабушка пекла пироги, собирая всю нашу разросшуюся семью за одним столом. Тепло. Тесно. Сытно. Я обрела не только папу, но и целый мир родных душ.

Через месяц родители поженились. Я была их свидетелем – важная и счастливая. А позже узнала: отец не крещен. И я покрестила его: стала крестной матерью собственного отца. Такой вот круговорот души в семье. Он был военным, и вскоре пришел приказ – переезд в далекую Читу. Мама, к удивлению, согласилась быстро. Сперва уехал он, а потом мы: наши пожитки в контейнере, а мы с мамой на крыльях самолета.

Чита. Год в казарме. Единственные женщины на весь гарнизон – мама да я. Жизнь, как в кино! Меня возили в школу на военном грузовике. Баня и душ? Роскошь! Мылись как могли. Готовили чаще на костре: газ и свет были ненадежными друзьями. Маленькая плитка, верные псы да солдаты – наши соседи, защитники и учителя жизни. Вечера под гитару, их «коптерка» (секретная фотолаборатория!) и мое первое нечаянное знакомство со взрослыми фильмами (ой, это наш секрет!). Было дико, вольготно, по-походному весело. Меня даже чуть не украли – предлагали выкуп стадом баранов! Время было яркое, как вспышка магния.

Потом нам дали квартиру с видом на конюшню и тучей мух. Но какая разница?! У меня впервые в жизни была своя комната! А за окном – лошади! Моя душа запрыгала от счастья. Чита приняла меня как родную. Люди здесь были другими: открытыми, прямыми, без городской шелухи. Меня полюбили просто за то, что я есть. Мы лазили по подвалам, ходили в настоящие походы. Нашли старый железобетонный завод, источник «сокровищ»: серебрянки, селитры… Научились делать свою «взрывчатку» (о, юные химики!). А на озере у меня было свое место силы. Я строила там шалаши – целые дома из веток и мечтаний. Тащила туда лоскутки, баночки, цветные стеклышки – создавала уютный мир, где мне было легко дышать. Мой островок свободы и творчества.

Однажды зимой мы с друзьями пошли за чем-то для рыбок (за чем – не помню) на замерзшие болота. Мороз под 40, как водится. Все перебрались через промоину на речке. Я прыгнула и поскользнулась. Ушла под лед. Прямиком в студеную воду в тяжеленной шубе (по самые пятки!), в шапке. И не испугалась. Совсем. Я успела увидеть подводный балет: как медленно шевелились водоросли, как проплывали мимо серебристые рыбки. Это было завораживающе красиво. Страха не было. Пустоты я не ощущала. И вдруг толчок. Неведомая сила, мощная и нежная, будто большая теплая рука, вытолкнула меня из глубины. Я вылетела из полыньи, как пробка, и встала на ноги на твердый берег. Никто не помогал. Чудо. Мы шли домой еще полчаса. Я мокрая до нитки, ледышка на ветру. Минус 40. И не заболела: ни кашля, ни чиха. Этот миг стал для меня вечным напоминанием: когда кажется, что погружаешься во тьму, что выхода нет, – вдруг приходит та самая Сила. Она выталкивает тебя к свету, к жизни, шепча: «Иди, дорогая. Тебе еще идти. Ты нужна здесь». Я много раз вспоминала это ледяное чудо в моменты отчаяния. Оно давало мне веру.

Потом отец тяжело заболел, пришлось вернуться в Брянск. И – о, горькая ирония судьбы – снова в ту же школу, в тот же класс. Сердце сжалось. Мы умоляли: другую школу, другой класс. «Нельзя», – был ответ. Мои старые «друзья» встретили меня продолжением старой игры. Но я была уже другой, повзрослевшей. Увидев Наташу, ту самую богиню с косами, я заметила: она стремительно теряла зрение. Операции, пропущенные годы учебы… Отличница, мечтавшая о золотой медали, еле-еле вытянула на тройки. Жизнь ее сложилась трудно – я слышала, что последние годы были для нее темными. Ее боль мне не доставила радости. Нет. Были грусть и странное чувство: ничто не проходит бесследно. Как будто невидимые весы что-то уравновешивали. Только теперь, спустя годы, я понимаю глубже: Наташа, причинившая столько боли, была мне учителем. Жестким, безжалостным, но учителем. Ее душа согласилась сыграть эту трудную роль, чтобы моя душа закалилась, научилась стоять, нашла свою силу не для других, а для себя. Ее душа служила моему росту через боль, унижение, слезы. Я прожила, переварила, переосмыслила этот опыт. То, что казалось невыносимыми страданиями, стало фундаментом. Мы все – души в странной, сложной школе Земли. И иногда самые трудные встречи и есть самые важные уроки Любви в своем неочевидном обличье.

Лагерь, подруги и бег под дождем

Первые настоящие подруги пришли в мою жизнь благодаря настойчивости дедушки Миши. Он буквально упросил меня поехать в спортивный лагерь. Я долго упиралась, но сдалась – и как же я благодарна ему теперь! Подхожу к автобусу и впервые в жизни чувствую себя маленькой. Не по годам – по сути. Дедушка определил меня к девчонкам-пловчихам. Они выходили из автобуса, как стая длинноногих цапель или юных амазонок: высокие, статные, уверенные. И среди них я со своим нескладным ростом. Случилось чудо: я почувствовала себя как дома. Рядом с Иринкой, которая тогда уже была под два метра и несла свою высоту с королевским достоинством, мой рост вдруг перестал быть проблемой. Он стал просто фактом. Как цвет волос. Там, среди этих сияющих девушек, я впервые по-настоящему училась принимать свое тело – без стыда, без попыток спрятаться. Они были моим живым зеркалом, отражавшим не недостатки, а норму – разную, свою.

Время в лагере пролетело на одном дыхании. Это были золотые дни! Ранние пробежки к озеру (официально – на тренировку, неофициально – на тайное купание голышом!). Первые робкие дискотеки под треск пластинок. Виталик, который однажды ночью показал мне Млечный Путь, и от этого сердце забилось как сумасшедшее. Первые неуклюжие танцы, когда ноги путались, а щеки горели. И смех! Этот хрустальный, беззаботный смех! Помню, как учили Иринку целоваться… на спелых помидорах! Мы ржали до слез, до боли в животе, и мир казался бесконечно добрым и простым. Возвращение в город после смены оставило сладкую грусть, но именно тогда начали сходиться звезды моей женской вселенной.

По цепочке знакомств, как по волшебным камушкам, я вышла к ним – к моим девчонкам, к моим подругам. Две Ксюшки. Мои боевые, верные, родные. Чуть старше меня – одна на год, другая на два – они стали моим компасом, щитом и самым теплым уголком души. Наше знакомство с одной из них было похоже на сцену из кино. Поздний вечер. Дискотека закончилась. Надо было успеть домой к 11 – строгие родители! Автобусы не ходили, а такси не наш вариант. И мы побежали. Босиком. Под теплым летним дождем. По мокрым ступеням бесконечной лестницы. Бежали параллельно, не зная друг друга, только чувствуя родной ритм чьих-то шагов рядом. Обгоняя, оглядывались и ловили ответную улыбку сквозь струи дождя. Мы бежали сквозь ночь и воду, как две дикарки, поймавшие один ветер. И когда финишировали у наших домов (оказалось, жили напротив!), остановились, перевели дух, и сквозь смех выдохнули: «Привет!» Мы успели. Мы были мокрыми, счастливыми, и наши души давно знали друг друга. Знакомство? Нет. Узнавание. Как будто мы вспомнили друг друга после долгой разлуки. Так началась не дружба – началось родство. Длиною в 35 лет.

В этом родстве с Ксюшками было все: огонь страстей и жарких споров, где каждая отстаивала свою правду до хрипоты; вода – чистые слезы откровений, взаимной боли и той поддержки, что омывала раны, как теплый летний дождь; медные трубы – наши первые победы над собой и миром, громкие и тихие, которые мы праздновали вместе, и горечь разочарований, что делили пополам. Это была не просто дружба. Это была территория безусловного принятия. Мы абсолютно разные! Отличаемся характерами, судьбами, взглядами на жизнь. Но всегда находили не точки соприкосновения – находили глубинный резонанс. Как струны одного инструмента, настроенные в унисон, мы звучали каждая по-своему, но вместе создавали гармонию. И, как это ни парадоксально, тогда, в юности, наши сердца обладали особой зрелостью. Мы умели прощать. Не просто забывать, а понимать мотив, видеть боль за поступком, и отпускать обиду, как осенний лист. Мы умели слышать не только слова, но и тихий шепот души, паузы между фразами, дрожь в голосе. Мы берегли наше тепло, наше доверие, наше священное «племя» как самый нерушимый обет. Сердца были открытыми алтарями, а не крепостями.

Подруги были моими сестрами не по крови – по духу. Моими ангелами-хранителями, чей внутренний компас всегда знал, где я заблудилась, еще до того, как я сама это осознавала. Моей живой совестью, которая шептала: «Стоп. Подумай. Это ты?» – когда я готова была свернуть не туда. Моими самыми строгими и безмерно любящими учителями. Они знали меня наизусть. Знают. Часто лучше, чем я сама. «Ты действительно этого хочешь?» – их вопрос, заданный вовремя, спасал от многих ошибок. Будучи младшенькой, я находилась под их крылом, не давящим, а защищающим. «Куда лезешь, сорвиголова? Осторожнее!» – и я, конечно, периодически вляпывалась по полной программе (мой фирменный стиль!), но знала железно: их руки всегда рядом, чтобы подхватить, их плечи, чтобы выплакаться, их смех, чтобы развеять стыд. Были слезы? Были. Обиды? Конечно. Но мы владели искусством восстановления. Мы садились друг напротив друга, смотрели в глаза – иногда сквозь слезы – и проговаривали. До самой сути. Без утайки. Без оправданий. Слушали, не перебивая. И прощали не потому, что надо, а потому, что сама связь между нами была дороже любой правоты. Это прощение было не одолжением, а естественным актом любви, как вдох и выдох. Оно очищало, а не хоронило обиду под спудом.

Мы растили друг друга, как садовники создают нежный, но стойкий сад. Поливали доверием, обрезали ложь и претензии, пропалывали недопонимание. Мы были друг для друга зеркалами, отражающими не только лицо, но и душу со всеми ее тенями и светом. В этом отражении можно было увидеть правду, какой бы горькой она ни была, потому что мы знали: зеркало любит тебя любую.

Многое изменилось с годами. Жизнь развела нас по разным дорогам, наложила свои отпечатки, подарила новые роли. Но эти 35 лет не просто срок, это живой организм нашей связи. Драгоценная нить, сотканная из тысяч мгновений: доверительных шепотов до рассвета, безумного смеха под дождем, молчаливого понимания взглядов, крепких объятий в горе и радости. И той юношеской мудрости, которая научила нас главному: слушать не ушами, а сердцем. Мы догадывались тогда, что люди приходят в нашу жизнь неслучайно. Каждый челочек – учитель, посланный душе для роста. Мои Ксюшки были одними из самых важных мастеров. Они показали мне, как светить не в одиночку, а отражаясь в родных душах и умножая свет, как чистейшие озера того далекого лагеря множат отблески солнца. Они научили тому, что настоящая сила в уязвимости перед тем, кому доверяешь безгранично, и что родство по духу – это вечный дом, куда можно вернуться, даже если ты заблудился на краю света.

Первый учитель любви, или как Бог носил меня на руках

Он вошел в мою жизнь не просто мужчиной. Он вошел как Вестник. Как живое доказательство того, что Творец держит меня на Своих руках: бережно, нежно, с бесконечной заботой. Спустя годы мне открылись глубокие смыслы его миссии. То, что в юности казалось просто встречами, увлечением или даже игрой (как он сам настаивал: «Не воспринимай меня всерьез!»), оказалось священной подготовкой. Божественным планом, исполненным с такой мудростью и любовью, что душа до сих пор согревается этим светом. Он был тем садовником, что терпеливо, год за годом, взращивал почву моего сердца, искалеченного прошлым, чтобы однажды на ней расцвела настоящая Женщина. Та, что умеет Любить. Прежде всего – себя.

Первая Любовь. Чистая, как утренняя роса. Я еще не знала, что это она. Меня просто магнитом тянуло к нему. Он учился в институте в другом городе, я заканчивала школу. Мои недели крутились вокруг четверга – дня его приезда. Пятница, суббота, воскресенье – три маленьких вечности счастья. Мы не всегда могли быть вместе – у него был свой бурлящий мир, но каждая встреча была откровением. Он был для меня целой вселенной, безбрежной, манящей. Он много рассказывал, учил, даже помогал писать конспекты (о, эта его забота!). Я смотрела на него снизу вверх, почти как на божество. А он все твердил свое: «Не воспринимай меня всерьез». И я верила или старалась верить. Говорила себе: «Да, просто весело проводим время», но сердце знало другое.

Его великий дар: он решил, что станет моим первым. Но не просто «лишит девственности». Нет. Он задумал посвящение, глубокое, осмысленное, бережное. Подготовка длилась годами: он разговаривал, бесконечно объяснял, открывал тайны мужской и женской природы. А потом принес две книги: отпечатанные на печатной машинке «Записки 99 проституток» и «Исповеди мужчин». Это был не шок. Это было потрясение души.

Книга Женщин: истории проституток. Не о грязи, а о голоде души. Они писали, что мужчины приходят к ним не за сексом. Они приходят за пониманием, которого нет дома. За безусловным принятием, за возможностью быть собой – слабым, странным, уязвимым – без страха осуждения. За честностью мгновения, за которой не последует упрек. «Заплатил – и ты свободен быть тем, кто ты есть. Здесь тебя не осудят».

Книга Мужчин: исповеди тех, кто ходил к проституткам. Мужчины подтверждали: да, мы идем не за телом. Мы идем за тем, чего не получаем в «нормальной» жизни: чтобы просто обняли и погладили по голове, как ребенка; чтобы выслушали молча; чтобы позволили быть слабым; чтобы не задавали лишних вопросов; чтобы не притворяться сильным. И главное: почему они не могут попросить этого у своих жен? Страх. Страх непонимания, осуждения, разрушения иллюзии. «Как я скажу ей, что хочу просто полежать у нее на коленях? Она подумает, что я ненормальный!»

Эти книги стали моей первой университетской ступенью в познании Любви и Человека. Они перевернули всё. В них не было пошлости – была голая правда человеческого одиночества и жажды принятия. Их тайком читали мои родители (обнаружив, уносили в туалет по очереди!), потом друзья. Для взрослых, семейных людей это было шокирующим откровением, а для меня —ключом к пониманию того, что стоит за поступками, изменами, молчанием. Что в основе всего – простая, жгучая потребность быть любимым и принятым без условий. Он дал мне этот ключ. Осознанно. Как фундамент для моей будущей жизни как женщины, партнера, человека.

Он ждал. Терпеливо. Мы познакомились, когда мне было 13, а ему 20. Он ждал мои 17 лет. Четыре года нежной, бережной заботы. Он ухаживал, как за редким цветком, оберегая мою хрупкость, лелея доверие. «Я об этом никогда не пожалею», – сказал он о моменте, когда станет моим первым. И он сдержал слово. Я тоже.

Летний вечер. Дождь стучит по крыше. Окна в пол распахнуты в ночь. Звучит Dire Straits… Он превратил комнату в храм: лепестки роз, мягкий свет, чистая красота момента. Он бережно взял меня на руки, как драгоценность, и перенес на застеленное ложе. Это не был «секс». Это был священный акт перехода от девчонки к Женщине. После – теплая ванна, смех, шепот, ощущение целостности и благодарности. Тело знало: это было правильно. Сердце пело: это было с любовью. Душа ликовала: это был дар. Переход совершился красиво, нежно, с бесконечным уважением к моей сути. Моя благодарность ему за этот путь к себе безгранична. Он открыл дверь в мое женское достоинство.

Его главный урок. Мы никогда не говорили «я тебя люблю». Не строили воздушных замков совместного будущего. Но одна фраза, которую он вбил мне в сердце и душу, стала моим внутренним столпом:

«Научись любить себя».

Вот что было его истинной миссией. Не стать моим мужем, не обладать, а научить меня главному – самоценности. Я часто думала потом: он как будто воспитывал меня для себя, вкладывая в меня идеалы женщины, которую мечтал встретить: любящей, понимающей, честной, настоящей. Женщины-любовницы, подруги, хранительницы очага души. Он заложил в меня этот идеал не как требование мира, а как зерно моей собственной сути. Прочный, красивый фундамент, на котором я потом строила себя.

Прощание. Помню вечер у него дома. Его мама играючи вытирала пыль вокруг нас, напевая, а потом бросила ледяную фразу: «Сын, тебя ждет большое будущее. У тебя будет много дел. Зачем тебе рядом красивая жена? Чтобы всю жизнь переживать, где она и что делает?»

Молния. Разряд. Социальная пропасть, о которой я интуитивно знала, но которую не хотела видеть, стала явной. Ей нужна была «невеста с высшим образованием» (мне-то 16!). Мои робкие внутренние оправдания («Я обязательно поступлю!») были бы смешны. Дело было не в дипломе. Дело было в достойной партии для ее сына, а я – дочь простой швеи. Я поняла: его мир – не мой мир. Это было горько, но честно. Мы и правда были из разных галактик: семь лет разницы тогда казались пропастью.

Удар. Пришел его друг: «Не переживай сильно… К нему приехала невеста».

Боль. Острая, режущая, как стекло в сердце. Я любила его безумно, безоглядно, всем существом. Но в этой худенькой девочке уже жила мудрость, которую он же и взрастил. Мудрость принимать выбор другого. Мудрость отпускать. Мудрость желать счастья, даже если оно не с тобой.

Мы встретились случайно: я, он, его избранница. Нелепый разговор на лавочке. Я смотрела ему в глаза и отпускала. Без истерик. Без сравнений. Без упреков. Боль резала, как льдина в груди. Мир казался слепым и несправедливым: «Как?! После всего: его слов, его заботы, его „научись любить себя“ – он выбирает другую?!» Первая волна чувств была – предательство. Горькое, обжигающее. Хотелось кричать. Рвать на себе волосы. Обесценить всё, чему он научил. Обозлиться на него, на мужчин, на всю эту игру под названием Жизнь. Но в той худенькой девочке, которую он же и взрастил, уже горел тихий, но непоколебимый светильник. Тот, что он сам зажег своими книгами, разговорами, бережностью.

И я подумала: «СТОП. Не спеши хоронить свет в темноте обиды. Вспомни! Мир всегда справедлив. Даже когда режет до кости. Особенно – тогда. За болью всегда скрыт рост. За „несправедливостью“ – защита. За „предательством“ – освобождение для чего-то большего, что ты пока не видишь. Всё, что происходит, – самое лучшее для тебя. Доверься. Не дай злости ослепить тебя!»

И я выдохнула. Позволила боли быть, не заглушая ее злобой, не проклиная его или судьбу. Я просто прожила ее. Плакала тихо. Чувствовала каждый осколок разбитого сердца. Но не позволила им искалечить доверие к жизни. Потому что где-то в глубине знала: этот удар не конец света, а дверь. Та самая, которую он помог мне найти в себе. Дверь к новой версии меня. К свободе, которую я еще не осознавала.

Отпуская его, я не предавала себя. Наоборот, я училась видеть свет там, где он не очевиден. В этой щемящей пустоте после него. В этом горьком выборе другого. В молчаливом «прости» на лавочке. Где же тут свет?!

– В том, что он свободен. И я тоже.

– В том, что он не обманул. Всегда говорил: «Не воспринимай меня всерьез». Это была его честность.

– В том, что его уход – щит от мира, где я была бы недостаточной для его статуса, где его мама ломала бы меня ежедневно.

– В том, что он подарил мне целую вселенную мудрости (книги, уроки любви к себе!), но не сделал меня своей вещью. Отпустил, когда пришло время. Как истинный учитель.

Это и есть высшая справедливость. Не та, что тешит эго, а та, что растит душу. Боль была удобрением, а темнота – черноземом, где проросли семена моей будущей силы.

Злость – это лишь слепой прожектор, выхватывающий тень и кричащий: «Смотри, как всё ужасно!». А свет тихий. Он требует мужества: погасить крик обиды, отключить прожектор злости и вглядеться в темноту. И тогда – о чудо! – ты начинаешь различать золотые нити замысла. Узоры, которые плетет сама Жизнь, оберегая тебя. Заботу Творца, что носит тебя на руках даже через эту боль, чтобы ты не сломалась, а расцвела.

«Не обидеться, не обозлиться, а учиться видеть свет там, где он неочевиден!» Он научил меня и этому. Самому главному.

Мама ждала срывов, но я выплакала боль тихо. А потом подняла себя, как барон Мюнхгаузен, за косичку из болота отчаяния. «Окей. Жизнь продолжается. Спасибо за этот бесценный опыт. За школу любви и отпускания».

Позже, входя в новые отношения, я с улыбкой поднимала руку: «Свободная касса!» Я научилась не присваивать любовь. Любить свободно. Отпускать с благодарностью.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.