# Покой летящего воланчика

Ольга Одинцова

Когда в школу приходит новый учитель литературы, ничто не предвещает слишком больших перемен. Но для застенчивой десятиклассницы Ольги Черкасовой эта встреча становится началом невероятного пути: от тайного увлечения писательством и личных зарисовок до лауреата престижных конкурсов.

Ольга, двоечница по химии, но прирожденная писательница, получает подарок судьбы: литературу ведет педагог, который не просто преподает по программе, а раскрывает сердца. Под его чутким руководством мир девушки меняется: первые наброски превращаются в осмысленные произведения, сомнения уступают место вдохновению, а самый незаметный голос начинает звучать громче всех, обретая мощь, способную тронуть души.

Повесть о взрослении, первых победах и болезненных поражениях, о цене таланта и силе настоящего наставничества. Это книга о тех, кто рискует сердцем, отдавая хрупкие плоды творчества на растерзание критикам, и о том, как через восстание духа пролегает дорога к признанию.

> Не бойтесь прощаний. Прощание необходимо для новой встречи. И встреча вновь, спустя мгновения или жизни, предопределена для тех, кто является друзьями.

> Ричард Дэвид Бах

ДИСКЛЕЙМЕР:

Все имена и события в произведении вымышлены, любые совпадения с реальными людьми, живыми или мертвыми, случайны.

## НОВЫЙ УЧИТЕЛЬ

Светлый класс заливало солнцем ранней осени. Листья на деревьях всё ещё шелестели зеленью, не успев состариться к середине сентября. Зато я уже успела поболеть пару недель дома, заработав отит. А когда вышла на занятия в школу, одноклассники не заметили моего присутствия. Ровно так же, как никогда не замечали отсутствия.

За первой партой второго ряда сидела моя подруга Настя. Ну как подруга… Она общалась со мной, пока никто не видел. По диагонали от нее, всегда позади, за третьей партой третьего ряда сидела со скучающим видом я. Моя голова раскалывалась от шума балбесов нашего десятого «В».

Звонок давно прозвенел, но учителя всё не было. Конец академического часа неумолимо приближался, а урок мировой художественной культуры никак не хотел начинаться. Но вот в класс вошла заведующая учебной частью Ирина Евгеньевна и объявила, что наша учительница заболела, а потому заменять её будет…

– Антон Ильич, проходите, пожалуйста, не стесняйтесь! – подозвала завуч кого-то из-за двери.

В класс вошёл высокий мужчина в костюме кофейного оттенка. Я поразилась, как он был похож на Чехова! У учителя были светлые волосы, голубые глаза и широкая улыбка. За круглыми очками в тонкой оправе сиял его смеющийся, лукавый взгляд.

– Антон Палыыыыч! – крикнул Колыванов, и класс засмеялся. Рассмеялся и сам Чехов. Видимо, не только я заметила сходство.

– Дети, тихо! – прикрикнула завуч. – И не Антон Павлович, а Антон Ильич!

– Да, мне тоже нравится этот писатель, Колыванов! – с улыбкой ответил Антон Ильич на выпад ученика.

Они что, уже знакомы? Я ткнула локтем соседку по парте.

– Да это же наш новый учитель литературы Антон Ильич. Ты болела и всё пропустила! Нас с ним уже познакомили. Он с каждым из нас уже познакомиться успел, – важно ответила Лизка Васильева, – он классный!

Я почувствовала себя неловко. Снова как отщепенец узнаю обо всём последней. Да ещё и выходит так, что только меня одну-единственную новый учитель не знает, как зовут. К груди подступало волнение.

Тем не менее урок начался, как только завуч оставила учителя один на один с нашим классом.

– Как вы уже знаете, я вовсе не учитель МХК, однако на замену кроме меня некого было поставить. Надеюсь, вы потерпите меня пару уроков. А пока поделюсь тем, что знаю сам, надеюсь, вам будет интересно.

– Мы хотим, чтобы вы остались! Не хотим никого другого! Можно вы будете все уроки искусства заменять? – зашумел класс в восторженном неистовстве.

Да что это за учитель такой, что все в него срочно влюбились? – недоумевала я, внимательно вглядываясь в его глаза, пытаясь понять, что это за человек. Он поймал мой пристальный взгляд. Я тут же отвела глаза в сторону.

На вид учителю было лет около сорока пяти, впрочем, я никогда не могла точно определять чей-то возраст на глаз, а потому он мог быть и старше. Антон Ильич обезоруживающе улыбался. Вероятно, он принадлежал к тому типу людей, что чувствуют себя в своей тарелке в абсолютно любом месте. Эта удивительная способность всегда была предметом моей зависти, поскольку сама я жутко стеснительна и застенчива.

Тем временем класс разговорился с Чеховым, из-за чего тот стал рассказывать нам о содружестве русских композиторов «Могучая кучка», над этим названием все, конечно же, посмеялись. Мне удалось уловить, что он, как настоящий учитель, незаметно для всех направил наше общение в нужное русло в соответствии с темой нашего сегодняшнего урока по мировой художественной культуре. В самом начале учебного года нам озвучивали примерные даты изучения тем. Именно эту я ждала особенно – в моей тетради сегодняшнее число было обведено красным фломастером.

– А давайте я поставлю вам мою самую любимую композицию Мусоргского! – воскликнул учитель. – Кто скажет мне, как она называется, поставлю пять. А теперь закрываем глаза и слушаем внимательно… Только давайте договоримся: до конца музыкальной дорожки никто не говорит ответ, иначе не засчитаю. И не подсказываем!

Я огляделась. Глаза закрыли все, даже белобрысый Колыванов. В классе впервые, насколько я помню, воцарилось повальное доверие учителю, от этой мысли можно было свихнуться, настолько это поразило меня. Наверное, он пользуется методом гипноза. Антон Ильич вопросительно посмотрел на меня и поднёс ладони к глазам. Его жест и меня заставил закрыть глаза. Я смутилась.

Послышался щелчок компьютерной мыши, и из колонок, стоявших на краю учительского стола, полилась музыка… Мне представилось раннее утро. Я почувствовала, как моё тело расслабилось. Кругом словно налетели маленькие пташки, а в глаза попадали блики от водной ряби. Послышался плеск реки, звон колоколов и блеск куполов вдали… Конечно, я узнала её. Я прекрасно знаю эту дивную мелодию…

От этой мысли и приятного чувства неотвратимой победы, я заулыбалась и открыла глаза. И увидела, что Антон Ильич тоже улыбается и смотрит на меня, опершись запястьями на учительский стол. Он всё понял. Кивнул мне и аккуратным, мягким жестом, словно сказал: «Тихо, подожди ещё немного, пока все не закончат слушать». Я кивнула в ответ. Закрыла глаза и ещё раз глубоко вдыхала, словно свежий воздух, полной грудью музыку, которая тёплым светом разливалась в моей душе. Ощущение, что он всё ещё смотрит на меня, не покидало.

Когда звуковая дорожка подошла к концу, в классе воцарилась тишина. Одноклассники вопросительно переглядывались и пожимали плечами, пока меня распирало от важности.

– Ну, что вы мне скажете? – произнёс Антон Ильич, с игривой улыбкой отойдя от учительского стола.

Я ещё раз мысленно пощупала тишину класса руками, чтобы убедиться в её прочности. Взяла побольше воздуха в лёгкие и, будучи в полной уверенности, что меня сейчас никто не перебьёт, произнесла:

– Это «Рассвет на Москве-реке» из оперы «Хованщина».

Мой голос всё же предательски нервно дрогнул во время ответа.

– Как вас зовут, товарищ знаток? Кажется, мы не были представлены друг другу прежде? – спросил Антон Ильич, обращаясь ко мне под смешки одноклассников. Он приблизился ко мне, чуть прислонился к краю парты Колыванова и буднично скрестил руки на груди.

– Ольга Черкасова. Да, меня не было на прошлой неделе, болела… – быстро промямлила я, чувствуя неловкость.

– Приятно познакомиться, – вкрадчиво произнёс учитель, внимательно всматриваясь в меня. – Итак, ответ верный. Это действительно «Рассвет на Москве-реке» Модеста Мусоргского!

Раздался чей-то короткий смешок, но всё же гул класса затих. Они думали, что я ошибусь.

– Ставлю вам пять, как и договаривались. Жаль, что правильный ответ знает всего лишь один из тридцати, – разочарованно подытожил Антон Ильич, медленно возвращаясь к учительскому столу. Он раскрыл журнал, провёл над ним шариковой ручкой и остановился в конце списка – аккурат рядом с моей фамилией появилась заветная оценка.

Класс приуныл.

– Ладно, с этим разобрались. А что насчёт вас, ребята? Может, и в вашем классе есть те, кто пишет музыку сам? – учитель почувствовал, что мысли ребят нужно перевести в другое русло, чтобы немного приободрить.

– Это у нас Колян! – сказал Колыванов, кивая на «однопартийца». Сосед улыбнулся.

– О, ну-ка, интересно! В музыкальную школу ходишь?

– Хожу.

– Что сочиняешь?

– Да так… всякое, – смутился парень.

– Он обалденную музыку пишет! Ну чё ты, Колян? – поддерживал друга Колыванов.

– Продемонстрируешь нам при случае? – подмигнул Антон Ильич.

– Договорились. Можно на следующем уроке? – деловито уточнил Коля.

– Да, давай на следующем. Я предоставлю тебе время, чтобы ребята познакомились с твоим творчеством. Страна должна знать своих героев!

Колян кивнул. Хотя он и стеснялся ребят, выступать для него было делом привычным, он часто разъезжал по музыкальным конкурсам, однако в школе почему-то редко доводилось выступать.

– Вот мы и нашли один талант, уже кое-что! – произнёс довольным тоном Антон Ильич.

– А у нас ещё это… писатель есть! – воскликнул Колыванов.

Не может быть! Неужели кто-то ещё пишет в классе, кроме меня? На уроках русского языка за сочинения постоянно хвалили только одного человека, и это всегда была я.

– О, а вот это уже совсем интересно! По моей части. Кто же этот человек? – оглядел с интересом ребят Антон Ильич. Даже тех, что имели привычки пригибаться на задних партах в попытке создать иллюзию невидимок.

– Олька Черкасова, – ответил Колыванов.

Моё сердце ухнуло. Откуда они могли узнать? Я боялась поднять глаза, потому что понимала, что снова встречусь взглядом с учителем. Не слишком ли для одного занятия? Я никогда не любила привлекать к себе чересчур много внимания, тем более со стороны преподавателей. По классу пробежал шорох, состоящий из шёпота и вопросов: «Да ладно?! Черкасова – пишет?!» и «Ага, я как-то в соцсетях её тексты увидел, обалдел!»

– Колыванов, ну какая же это Олька? Настоящая Ольга и никак иначе. Даже не Оля, имей уважение к автору, – усмехнулся Антон Ильич.

– Чё это? Как по мне, так Олька и Олька, никакой разницы особенной не вижу, – фыркнул Колыванов.

– А вот я вижу, Колыванов. Вижу. И характер виден. Ольгин, – резко завершил Антон Ильич, коротко бросив внимательный взгляд на меня, и закрыл классный журнал. Я не успела заметить, как на доске появилось записанное домашнее задание. Прозвенел звонок. Одноклассники попрощались с учителем и рванули со своих мест на перемену.

– Николай, не забудьте о том, что пообещали классу!

– Хорошо, Антон Ильич!

На выходе из класса учитель окликнул меня.

– Ольга, задержитесь на минутку.

Настя бросила на меня и местного Чехова непонимающий взгляд, и побежала дальше.

Класс опустел, в нём остались только я и Антон Ильич. Он искал что-то под классным журналом, приподнимал тетради, наконец, отыскав какую-то листовку, протянул её мне:

– Ваша классная руководительница сказала мне, что вы недурно пишете, поэтому хочу предложить вам поучаствовать в этом литературном конкурсе. Здесь указан объём принимаемых работ и темы. Посмотрите, пожалуйста, на досуге, время ещё есть.

Так вот оно что! Вот кто меня сдал. Выходит, он знал заранее обо мне и моём хобби? Неужели и наше знакомство было его продуманным сценарием урока? Я кивнула ему в ответ, впрочем, особого азарта Антон Ильич во мне не увидел. И, наверное, не мог – он не смотрел на меня, а продолжал что-то бесконечно перекладывать на учительском столе.

– Я могу идти? – решила уточнить.

– Да… До свидания! – не отрываясь от тетрадей ответил учитель. – Впрочем, подождите. Не могли бы вы принести мне что-то почитать из ваших произведений?

Я покраснела. Мои плечи опустились. Читать свои тексты я и родителям не даю… А тут целый учитель, ещё и малознакомый. Тем не менее мне снова пришлось молча кивнуть. Почему я никак не научусь говорить слово «нет»?

– Отлично. Может, вместе и выберем текст, который можно будет отправить на конкурс?

– Хорошо, я принесу завтра.

– А я помогу подкорректировать, если что. Ну, бегите на урок, сейчас будет звонок. У меня пока окно.

Не заметив, как прошла перемена, я опрометью бросилась из класса на следующий урок, опоздав сесть на своё место. Химоза снова принялась кричать на меня, это стало уже традицией – по поводу и без. Вызвала к доске и поставила очередную двойку. С химией отношения были сложными. Так сказать, постоянный бракоразводный процесс. Вызубривая теорию на пять, я никак не могла научиться решать задачи. Учительница выявила это быстро, поэтому сперва мучила меня у доски теорией, а затем заваливала мой хороший ответ задачами. Так средняя оценка по ненавистному предмету вырисовывалась в сплошной «кол». В конце урока химоза радостно вызвала моего отца в школу. Как она любит – при всех.

«Вот это позор…», – подумалось мне. Ни разу за десять лет учёбы никого из моих родителей не вызывали. Что ж, всё всегда бывает в первый раз.

Но самым важным стало для меня не это. Я продолжала думать о текстах, которые мне предстояло принести новому учителю. Меня слегка бросало в дрожь, поскольку было непривычным, чтобы кто-то отзывался о моём творчестве. Но эта же мысль и подстёгивала появившийся азарт узнать о качестве своих текстов, тем более от человека, который напрямую, как мне показалось, связан с миром литературы.

Придя домой, я первым делом схватила ноутбук. Нужно было просмотреть тексты и выбрать те, которые не так стыдно показать. Первый, второй, третий…

«Нет, это слишком личное. А вдруг ему вообще не понравится то, что я пишу? А что он обо мне подумает? Так, стоп. Нужно изменить мышление: не обо мне, а о моих текстах, в них ведь есть лирический герой, и это не я… Впрочем, кого я обманываю? Конечно же, он подумает, что эта краснеющая неловкая десятиклассница пишет о себе. Ладно, накидаю на флешку подборку, а там пусть сам выбирает. Мне ещё алгебру решать…»

Первым уроком следующего учебного дня была – о, да! – литература. Мой класс снова занимался обожанием нового преподавателя. Надо признать, он действительно гораздо лучше нашей русички. А ещё смешной и с отличным чувством юмора… Впрочем, не об этом.

– Ольга, принесла? – заговорщически спросил Антон Ильич, впервые незаметно перейдя со мной на «ты». Но я заметила. И это словно сразу нас сблизило, особенно на фоне того, что со всеми остальными он продолжал на «вы». Как будто его «ты» ещё нужно было заслужить.

– Да, конечно, вот, – сказала я, протянув флешку.

– Отлично, пока будете выполнять задания, я посмотрю.

– Там, возможно, будет много…

– Да? Ну, значит, я задержусь, – пожал плечами Антон Ильич, улыбнулся и начал урок. Он обратил внимание класса на задание, написанное мелом на доске его довольно мелким и местами подпрыгивающим почерком.

– Что у вас за дела со Стерховым с первого дня знакомства? – шепнула мне Лиза и как-то странно усмехнулась, сощурив свои тёмные глазки.

– Чего? С кем? – не поняла я.

– С кем, с кем! С ним! – кивнула Лиза на Антона Ильича.

Так я узнала его фамилию. Чехов оказался Стерховым, совпавшим с фамилией великого русского писателя всего на четыре буквы. Стерх – это ведь краснокнижный белый журавль. Точно, таким он и был: стройный, статный, в чём-то даже по-своему грациозный.

«А красивая фамилия. Ему идёт», – отчего-то подумалось мне. Моя фамилия с Чеховым совпадала тоже на четыре буквы, прикинула я. Это жонглирование буквами и странный рой мыслей прервали уже традиционные «умные» выкрики Колыванова в тему (и не очень) урока. Антон Ильич попросил класс приступить к заданию.

Я переживала за тексты, которые были на флешке. Она прямо сейчас подключалась к учительскому ноутбуку. Я увидела, как Антон Ильич открыл первый текст и начал читать. Вся его фигура словно сгруппировалась и целиком погрузилась в мои зарисовки.

Он… улыбнулся, глядя в экран? Мне не показалось?

В момент пробегающих неспокойных мыслей учитель резко повернулся ко мне, вероятно заметив мой любопытный и вместе с тем тревожный взгляд на себе и спокойно прошептал: «Пиши, пиши» и кивнул на мою тетрадь. Я тут же опомнилась, ведь он давал нам задание, которое я прослушала. Пришлось спрашивать Настю, но я толком ничего не поняла, кроме того, что страницы заданий указаны на доске. Вмиг я будто оглохла. Интересно, он действительно замечает, когда я на него смотрю?

«Не могу успокоиться, пока мои тексты на экране его ноутбука. Что он скажет?» – я никак не могла собраться с мыслями.

После урока Антон Ильич собрал наши тетради и вновь подозвал меня к себе.

– У вас какой следующий урок?

– Физкультура. Но у меня освобождение, так что я не занимаюсь.

– Тогда задержись, пожалуйста, я успел прочитать часть твоих текстов. Я поговорю с учителем физкультуры.

Задержавшаяся в дверях Лиза, пропустившая одноклассников вперёд, хитрыми глазами посмотрела на меня. Ничего хорошего её взгляд мне не сулил.

– Лиза, вы что-то хотели? – заметил Антон Ильич замешкавшуюся девушку.

– А, нет-нет, я хотела подождать Черкасову… – разулыбалась Васильева.

Я вопросительно посмотрела на Лизу. Вот номер, не ждала меня никогда, да и мы не то чтобы дружили. А тут вдруг такой живой интерес проснулся.

Мой взгляд перехватил Стерхов и, кажется, тоже понял, что что-то не так.

– Лиза, идите, мы с Ольгой будем разбирать тексты для конкурса, это может занять время. Кто у вас ведёт физкультуру? Передайте учителю, что Черкасова у меня задержится, я позже к нему подойду.

– Хорошо… – завистливо промямлила Лиза и исчезла.

– Садись, – выражение лица Стерхова сменилось со строгого на добродушное, он приставил ещё один стул к учительскому столу. – Мне очень понравились твои тексты, у тебя действительно есть талант! Столько лирики, меланхолии, эмоций, образности… Правда, я поражён. Ты большая молодец. Я кое-где знаки препинания подправил, но в целом у тебя особых проблем с этим нет. Ты уже подумала, какие тексты, по твоему мнению, было бы лучше отправить на конкурс?

Что-то заболело в области лопаток. Это начали прорастать крылья? Его слова меня окрылили настолько, что я не могла сдерживать улыбку, а слово «спасибо» казалось невероятно глупым, чтобы его говорить, оно словно застряло в горле от волнения. Нужно было отвечать на вопрос, а мой мозг отказывался думать. В общем, «спасибо» я так и не произнесла.

– По заявленным темам, наверное, лучше всего первый и третий подойдут… – проговорила я, всё ещё смущаясь комплиментам в свой адрес (или как там, не в свой, а в адрес текстов. Лирический герой, будь он неладен!).

– Согласен с тобой. Мне тоже они показались наиболее сильными и подходящими к тематике конкурса. Ты не будешь против, если я отправлю их организаторам? Если пройдёшь во второй этап, нужно будет приехать на очередной отбор, там будет другое задание: потребуется написать текст по заданной теме за четыре часа. Точно хочешь участвовать?

Эх, вот уж не думала, что я такая азартная.

– Точно! – выдала я.

– Отлично! Прежде никогда не участвовала в конкурсах?

– Нет, даже не знала, что такие есть.

– Тогда с почином! Я рад, что в нашей школе есть такие таланты, буду держать за тебя кулачки, – обезоруживающе улыбнулся Стерхов. Он кажется таким добродушным. Ему идёт улыбаться. В голубых глазах играют искорки.

– Спасибо. Правда, я совсем не уверена, что пройду дальше…

– Не опускай руки раньше времени! Да и если не пройдёшь, то ничего страшного не случится, ты попробовала, приобрела новый опыт. Конкурсы – штука удивительная. Порой в них побеждает совсем не тот, кто должен бы. И проигрывает, кстати, тоже. Помни, что это не повод переставать творить.

Я посмотрела на Стерхова и улыбнулась. Мне было так приятно получить поддержку от учителя… А не просто от какой-нибудь Насти, которая вечно какую-то ерунду читала на переменах. Антон Ильич стал первым, кто не смеялся над моими текстами, над романтическими образами, которых я всегда стеснялась, и лирикой, которая всем казалась такой несовременной. Кажется, он тот человек, которому можно доверять. К тому же Стерхов сразу ко мне хорошо отнёсся. На душе стало как-то очень легко. Чувство одиночества в творчестве, да и не только в нём, начало отступать.

– Ну всё, беги на физкультуру, а то ваш учитель, наверное, ругается сейчас на меня, – произнёс Стерхов, формируя тетради параллельного класса в аккуратную ровную стопку.

– Антон Ильич… извините, я…

– Что случилось? – он внимательно заглянул в мои опущенные от неловкости глаза.

– Моя тетрадь пустая. Я не выполнила ваше сегодняшнее задание…

Стерхов засмеялся.

– Понятно. Я так и подумал, – он перебрал пачку тетрадей и вытащил мою. – На, держи. Дома напишешь, завтра отдашь, скажешь, что забыла сдать её мне сегодня.

Учитель хитро улыбнулся и подмигнул мне. Я засияла, радостно закинула тетрадь в рюкзак, кивнула и, окрылённая, опрометью выбежала из класса, направившись в спортивный зал. Я снова была не в силах отблагодарить его из-за собственной застенчивости, которая в такие моменты вставала комом в горле.

В коридоре я влетела прямо в старосту, ту самую Лизу Васильеву, которой до всех есть дело, и для этого достаточно длины её носа.

– Черкасова, чего носишься? Чуть не снесла меня!

От резкой остановки что-то хлопнуло об пол. Я посмотрела под ноги и оглянулась – мой рюкзак был не закрыт, видимо из-за моей невнимательности.

– Что ты здесь делаешь? – почему-то спросила я Лизку.

– Твоё какое дело? В учительскую физрук послал. Что… ты не сдала задание по литературе? – спросила Лиза, подняв мою предательски упавшую тетрадь с пола вперёд меня. Я почувствовала, как тревожность заставляет мои щёки бледнеть, затем пылать.

– Отдай мне, я тороплюсь успеть на физру, – могла лишь буркнуть я, протянув руку.

Лиза раскрыла тетрадку и увидела пустые строки под сегодняшней датой.

– Ты что, не выполнила задание?! И даже не удосужилась записать его! Ну и дела, Черкасова! С ума сошла? Да-а-а, я и не представляла, что ты можешь такое выдать! Влюбилась что ли? – странно хихикнула староста.

Резким движением я выхватила из её рук тетрадь. Староста округлила глаза.

– Ты что делаешь? Совсем больная?! – крикнула Лиза вслед мне, убегающей в спортзал.

Тем же вечером, переделав все домашние задания, включая то, которое пообещала Стерхову, я села за ноутбук и начала писать новый текст под впечатлением этого дня. Из меня снова полились образы, метафоры, эмоции… Я писала и вспоминала улыбающееся лицо и поддерживающие слова учителя, которые так придавали мне сил и мотивировали.

Так много и так увлечённо за присест я ещё не сочиняла. Было ощущение, что кто-то диктует мне целые фразы, предложения, а я только записываю. И получалось что-то удивительное, новые тексты казались мне вовсе не моими. Они лились легко, получались цельными, в них чувствовалась уверенность, а необычные идеи сочетались с глубокими смыслами. Да, они наверняка были не идеальны. Я печатала абзац за абзацем, как одержимая, полностью осознав, что могу это делать; более того, имею полное право, основанное на таланте, продолжать то, чем я лишь баловалась под неодобрительные возгласы родителей.

Кстати, о родителях. Когда они пришли с работы домой, естественно, сразу же принялись по очереди журить меня за химию в воспитательных целях. Папа был в большей степени недоволен лишь тем, что ему придётся отпрашиваться с работы, чтобы прийти ко мне в школу по такой унизительной причине, но меня всё же не ругал. Он знал, что я, как и он в своё время, не собиралась связывать свою жизнь с химией, поэтому отнёсся к вызову как к занятному приключению.

Ночью я не могла уснуть и ждала наступления утра, чтобы скорее прибежать в школу и сдать письменное задание Стерхову. А ещё мне жутко хотелось поделиться своим новым текстом.

Наутро в школе я появилась как никогда рано. Кабинет литературы ещё был закрыт. Я села на банкетку в коридоре в ожидании учителя, прислонившись к холодной стене, отчего по спине пробежали мурашки, и я поспешила отпрянуть, чтобы не простудиться. С лестницы послышались шаги. Потом послышался голос Антона Ильича и звон связки ключей.

С кем он говорит? Чёрт, только не…

Староста шла с ним, прижимая к груди классный журнал. Вот припёрлась же она с утра пораньше! Как мне незаметно отдать ему тетрадь?

– О, Ольга! – увидел меня Стерхов и словно подпрыгнул, затем открыл ключом дверь класса. – Заходи, конкурс надо обсудить. Хорошо, что ты пораньше пришла.

Фу-у-х, гора с плеч. Васильева хмыкнула, приподняв бровь, но ушла.

– Спасибо, что сказали про конкурс, а то она бы от меня не отстала, – проговорила я на выдохе и бросила рюкзак на стул за первой партой перед учительским столом.

– Старосты, они такие, – улыбнулся Антон Ильич и зажёг свет, а потом выключил, когда понял, что день предстоит вполне солнечный и так будет даже лучше. – Я уж не стал, конечно, при ней спрашивать о задании, которое ты вчера не удосужилась сделать.

Мне стало неловко, но учитель тут же добродушно рассмеялся, и я вновь расслабилась. Однако всё же поспешила достать из рюкзака тетрадь и распечатанный текст, который написала вчера. Стерхов тут же выхватил и то, и другое у меня из рук и удивлённо воскликнул:

– Это то, что я думаю? Ты принесла мне почитать свой новый текст? – Антон Ильич просиял и тут же принялся читать, приняв свою любимую позу – облокотившись об учительский стол.

Как он понял, что я принесла новый текст? У меня настолько огромные синяки под глазами? Чёрт, надо было их как-то замаскировать. Теперь подумает, что я всю ночь напролёт сочиняла, лишь бы быстрее к нему прибежать показывать…

Антон Ильич потянулся к органайзеру с канцелярскими принадлежностями на столе и выхватил зелёную ручку, чтобы по пути править несовершенства.

– Послушай, могу я пока оставить его у себя? Хочу подробнее вчитаться, потом обсудить с тобой детали, которые можно будет отредактировать.

– Да, конечно, без проблем. Я специально для вас распечатала…

«Что я несу? Специально для ва-а-ас… А ну остановись!»

– У тебя какой первый урок?

– Химия.

– Тогда иди, готовься. На днях тебя учительница костерила в учительской.

От стыда мне захотелось напялить скафандр и улететь на Марс, но я лишь покорно кивнула, медленно взяла рюкзак за лямку и побрела к выходу из класса.

– Кстати, англичанка за тебя заступалась. Просила учительницу химии хотя бы тройку тебе поставить. Да, представляешь, так и сказала: «Черкасова химиком не будет, у неё способности к языкам и литературе, оставьте её в покое». А та отказалась. Нет, мол, дело принципа. Ну, ты не раскисай. Держись!

С этими словами в ушах я побрела на свою очередную еженедельную смертную казнь, состоявшую из химических элементов, валентностей и унижений. Наше глупое расписание было составлено так, что первым уроком сегодня была химия. Так что училка не преминула воспользоваться возможностью в очередной раз уколоть меня:

– Черкасова! Отец-то придёт сегодня?

Я кивнула ей в ответ. Какой же у неё мерзкий голос!

После уроков приехал папа. Я встретила его, и когда мы шли с ним через весь коридор к кабинету химии, то чувствовала на себе презрительные взгляды всей школы. Мне казалось, что все только и думали о том, какая Черкасова двоечница.

Я открыла старую деревянную дверь кабинета и просунула голову. Химоза заметила меня и пригласила нас войти. Она выглядела менее спесивой, чем обычно, когда я сижу на её уроках. Вот что отец животворящий делает!

Мой папа, стройный и симпатичный брюнет в сером костюме с отливом сел перед её учительским столом. Она будто не знала, с чего начать. Я впервые видела её отчего-то растерянной, а не грозным диким буйволом. Догадывалась, наверное, что я делилась с родителями тем, какими словами она бросается в мой адрес, поднимая меня на смех перед всем классом. И что алкоголиками нас всех считает. Это мою-то семью! У нас одна подаренная кем-то на родительскую свадьбу бутылка вина годами пьётся и всё никак не кончится. Было обидно.

Тем временем, их тихий разговор таки начался. Химоза пыталась донести до папы мысль о том, как же я бедная, с колом по химии буду жить свою жизнь. Не просчитав валентности! Нет, можно, конечно, в жизни делать всё что угодно, но такого!.. Это возмутительная, непростительная наглость!

– Ну вы понимаете, она не собирается химией заниматься… У неё сейчас главное английский, русский, литература… Она гуманитарий.

– Так, ну и что же, теперь химией не заниматься?.. У вас самого-то есть образование? – резко и панибратски спросила химоза. Она явно представляла его в своих в мыслях не в деловом костюме, в котором он к ней наведался, а в синей рабочей робе с огромным гаечным ключом в измазанных чёрных руках. Впрочем, я и в этом особой проблемы не видела.

– Ну да, а как же, есть кое-какое… – подыграл ей папа, будто нехотя отвечая. Он сидел в уверенной позе, нога на ногу, блестящий носок его начищенных туфель играючи покачивался вверх-вниз.

– Какое же? Что окончили? – поймалась она на крючок, припав к учительскому столу всей грудью.

– Институт международных отношений, – таким же скучающим тоном парировал папа. Я стояла у дверей, чтобы никто не вошёл, но сама давилась от смеха.

Химоза икнула от ужаса и откинулась на спинку кресла, не ожидая такой подставы. Разговор переставал быть томным.

– Ну так, значит, вы… Образованный человек, и наверняка вам пригодилась химия? – пыталась продолжить свою мысль химичка.

– Да, действительно, помню-помню, как-то было дело, пригодилась… – медленно закивал папа, делая вид, будто что-то старательно пытается вспомнить.

– Ну-у? И что же? – химоза выглядела так, будто сейчас взорвётся, она ещё сильнее припала к учительскому столу, как к последнему спасительному плоту.

– Кроссворды как-то в юности разгадывал, элемент из четырёх букв вписал.

Учительница вновь откинулась на спинку кресла, тяжело выдохнув. Она была повержена. После пары минут тишины она удручённо произнесла:

– Ладно, бог с вами… Пусть хотя бы на тройку выучит!

– Пусть, – кивнул папа, встал и распрощался.

Я всё это время стояла в дверях, и чувствовала, как разволновалась. Когда мы вышли, слёзы всё же брызнули из глаз. Наконец-то это мучение закончилось. Да, не насовсем, но позор остался позади. Папа ушёл, а я так и стояла в коридоре. Вскоре послышался знакомый звон связки ключей. Мимо проходил Стерхов. Увидев меня в таком плачевном состоянии, он остановился и подошёл ко мне:

– Что такое? Что с тобой случилось? Кто-то обидел?

Я молча кивнула на дверь кабинета химии.

– Ах, ну понятно. Родители приходили?

Снова кивнула.

– Удалось о чём-то договориться?

Помотала головой. Стерхов усмехнулся:

– Ну, я не удивлён. Крепись.

Он подбадривающе похлопал меня по плечу, и я тут же выпрямилась. Вспомнила о том, что мы должны были обсудить тексты.

– Думаю, сейчас не лучшее время, тебе нужно успокоиться. Давай завтра начнём?

Так и случилось: со следующего дня и в течение нескольких недель на больших переменах мы с Антоном Ильичом обсуждали мои тексты. И старые, и новые. Он давал развёрнутые комментарии на каждый из них, отмечал положительные стороны произведений (а называл он их именно так, и у меня в голове никак это не укладывалось и не хотело становиться в один ряд подходящих названий для моих зарисовок) и говорил, что можно поправить. От него я спокойно воспринимала критику и вечерами правила работы, чтобы сделать их лучше. Мне хотелось, чтобы учитель оценил мои старания. Чтобы тексты стали ещё лучше. Мы много общались, работали над моими сочинениями, и навык писательства постепенно становился всё лучше и лучше. Меня подстёгивало то, что ему нравились мои тексты, он видел в них нечто, чего не видела я сама.

## СООБЩНИКИ

На перемене ко мне подбежала Настя:

– Представляешь, слух пошёл, что наша русичка не вернётся!

Новость меня ошарашила, но отчего-то мне стало радостно. Значит, Антон Ильич останется с нами до конца учёбы.

– Почему? – всё же поинтересовалась я.

– Якобы какой-то конфликт с дирекцией, но я не верю в это, она ведь хорошая, – выдохнула Настя. – Теперь мне непросто будет на русском. Она же меня жалела и ставила оценки часто выше, чем должна была. А Антон Ильич мне кажется довольно строгим…

Я не могла понять, почему Стерхов показался ей строгим. Но, возможно, она, как обычно, стесняется новых преподавателей.

– Да всё нормально будет, он добрый и классный, вот увидишь! – я подбодрила одноклассницу, приобняв за плечо, и она мне улыбнулась.

Буквально через полчаса Настя смогла убедиться в этом лично – день оказался богат на необычные происшествия, через призму которых мой класс, да и я сама, смогли увидеть Стерхова с новых сторон.

На уроке литературы мы писали сочинение по Обломову. В напряжённой рабочей тишине урока, под скрип и стук шариковых и гелиевых ручек, Антон Ильич прохаживался вдоль наших рядов. Через некоторое время я увидела, что он остановился около Колыванова и наклонился над ним, глядя в его тетрадь.

До меня донёсся тихий вопрошающий голос Стерхова:

– Что, каратистов рисуешь?

Узнаю Колыванова. Ничего не поменялось в нём с начальной школы. Все напряглись и ждали, что учитель сделает замечание или начнёт ругаться. Но Антон Ильич продолжал с интересом разглядывать линии эскиза. Потом он быстрым шагом прошёлся до учительского стола, схватил красную ручку и вернулся обратно к подростку.

Я уверена, что весь класс мысленно готовился хоронить нашего Колывашку. Но произошло нечто неожиданное. Антон Ильич так же тихо, как и в прошлый раз, сказал:

– На вот, возьми мою красную ручку, раскрась пояс. Пусть хотя бы у одного из них такой будет!

Класс тихо и весело переглянулся.

– У тебя тоже сейчас украли сердечко? – мечтательно спросила меня Настя.

– Ну вот, а ты мне не верила! – шепнула я ей. – Говорила же – классный!

А позже мы пошли на геометрию, где должны были писать самостоятельную работу, к которой, к своему удивлению, я была неплохо готова. Редкий случай, когда я целиком понимала тему и готова была решать задачи на отлично. Поэтому я уверенно вошла в класс Карины Витальевны в полной готовности кинуть рюкзак за свою предпоследнюю парту у окна, как вдруг увидела… За последней партой среднего ряда сидел Стерхов со стопкой каких-то документов. Увидев меня, он весело подмигнул и спросил:

– О, у вас урок?

Я улыбнулась в ответ и кивнула, затем уселась за парту и достала двойные листочки. Настя, сидевшая передо мной, вновь пожаловалась на свою девичью память и попросила у меня один. Для меня новостью это не было, так что я автоматически выдала ей листочек, едва она успела договорить фразу до конца.

– Ну понятно, Ольга, почему у тебя то пять, то два! – сказал мне Стерхов.

Я смутилась от того факта, что он знал мои оценки. Моя учёба по алгебре и геометрии всегда была нестабильной. Тем не менее, поддержать беседу хотелось, и я спросила:

– Почему же?

– За последней партой сидишь.

– Но она же предпоследняя! – рассмеялась я. Он подошёл ко мне, взял из моего пенала карандаш и вернулся обратно.

– За тобой всё равно никто не сидит.

Ну всё, плакала моя пятёрка. Теперь точно буду отвлекаться.

Класс расселся, радостно здороваясь с Антоном Ильичом и с непосредственностью попутно узнавая, что он тут делает. Я посмотрела по диагонали от себя на заднюю парту, где и сидел Стерхов, и услышала, что он помогает Карине Витальевне с оформлением каких-то отчётов. Колыванов крутился около Антона Ильича, что-то весело рассказывал ему про новую песню Коли. Стерхов шутил с ним, и атмосфера радости обуяла всех ребят. Они смеялись, а я отчего-то волновалась.

Карина Витальевна начала урок:

– Здравствуйте, 10-й «В»! Вы помните, что я просила к сегодняшнему занятию принести двойные листочки? Пишем самостоятельную работу.

Класс зашелестел тетрадями. Естественно, половина успешно забыла про листочки, а другая половина делилась с друзьями заботливо приготовленными запасными.

– Ой, а у нас ведь в следующий понедельник из-за праздника пропадают с вами аж два урока! Это очень плохо! – качала головой-капустой Карина Витальевна, вглядываясь в календарь и поправляя круглые очки на пухлом лице.

– И две литературы. Безобразие! – услышала я тихий и наигранно-возмущённый голос Стерхова и повернулась назад к нему. Он заговорщически улыбался, глядя на меня. Я прыснула со смеху. Карина Витальевна сделала нам обоим замечание, и нам стало ещё веселее. Было чувство, что мы два другана-двоечника на последних партах. И это было так незабываемо классно!

– Раздаём листочки с вариантами, от окна первый, рядом второй и чередуем! – строго сказала учительница геометрии.

Я получила свой второй вариант, хотя сидела одна и вполне могла бы выбрать первый. Но мне хотелось быть ближе к тому, кто продолжал позади меня сыпать добрыми шутками шёпотом в адрес учительницы или моих одноклассников. В конце концов Карина Витальевна ещё раз сделала нам обоим замечание, и меня пробило на хохот, который я пыталась спрятать в ладонь.

Когда я наконец решила две из трёх задач своего варианта самостоятельной работы, то услышала, что кто-то стучит пальцами по парте, явно пытаясь привлечь к себе внимание. Я обернулась. Стерхов тут же перестал и картинно пожал плечами, осмотрелся, мол, кто это тут стучит? Затем принял серьёзный вид и шутливо указал рукой на мой двойной листочек, сказав:

– Пиши!

## ЛИТЕРАТУРНЫЙ КРУЖОК

Обучение писательству для меня не ограничивалось разговорами о текстах в школе. Какой-то внутренний двигатель нёс мои ноги в библиотеку, я набирала стопки самых разных книг по литературному мастерству, запоем штудировала их. У меня появилась мечта – написать книгу и издать её. Не просто писать в стол, это перестало быть интересным. Мне захотелось заявить о себе по-настоящему! Побеждать в серьёзных литературных конкурсах и премиях и, конечно же, написать великий роман. В мечтах я уже представляла, как пишу посвящение учителю – человеку, который поверил в меня и мой талант. Тому, кто искренне помог мне и поддержал.

В одно из посещений библиотеки мой взгляд остановился на ярком листке на доске объявлений: набор в литературный кружок под руководством Аристарха Олеговича Ребрика, публикующегося современного поэта и преподавателя словесности в известном вузе. Занятия проходили в зале редкой книги каждую субботу в 17 часов. На моём лице появилась улыбка, и мне захотелось рассказать об этом Антону Ильичу. Но я так и не успела – на неделе он часто был очень занят, а суббота наступила стремительно.

К пяти часам вечера я подошла к месту, где должны были собраться участники литературного кружка. И когда они пришли, я поняла, что все присутствующие гораздо старше меня, кроме блондинистого парня, который оказался старшеклассником в сопровождении своей учительницы литературы. Выглядело это комично: создавалось ощущение, что она буквально за руку привела его приобщаться к высокому искусству. Я тут же представила, как если бы я пришла с Антоном Ильичом на подобное собрание литераторов. Кажется, это выглядело бы не так смешно. Хотелось бы надеяться.

К нам подошёл мужчина среднего роста с пышными седыми взъерошенными волосами, узкими профессорскими очками, поверх которых он посмотрел на меня лукавыми, но какими-то обесцвеченными глазами. На вид ему было около шестидесяти. А может, и пятьдесят. Вероятно, это и был поэт Ребрик.

Все присутствующие поздоровались с ним, а он обратился ко мне:

– Кажется, вы у нас впервые на занятии?

– Да, – чуть съёжившись, ответила я.

– Тогда будем знакомы, Аристарх Олегович, – представился лектор. – Прошу, проходите в зал. Позже вы нам расскажете о себе, и мы познакомимся ближе.

Все участники литературного кружка прошли в небольшую квадратную комнату, где за стёклами размещались фолианты, и расселись вокруг старинного деревянного стола, располагавшегося по центру.

– Раз вы у нас впервые, давайте вы пока понаблюдаете за тем, как проходят наши занятия, как мы общаемся и работаем, а потом постепенно перейдём и к вам.

Я улыбнулась и кивнула. Пока всё шло неплохо.

– Татьяна, какие стихи вы приготовили нам сегодня? – уважительно обратился Аристарх Олегович к молодой женщине с туго собранными в хвост тонкими тёмными волосами, ниспадавшими на блёклую водолазку непонятного цвета.

Все вокруг меня зашелестели маленькими прямоугольными бумажками. Я еле разглядела на них строчки, напечатанные мельчайшим шрифтом. Вероятно, это были стихи. Я начала нервничать, потому что, естественно, ничего не приготовила на занятие.

Татьяна начала читать свои стихи. Я приготовилась внимать. И тут… Она словно рубила топором слова. Это было жутко. Её стихотворение сплошь состояло из случайного набора слов, рифмы вовсе не наблюдалось. Какие-то сплошь «консервные банки», «железо» и «пистолеты». Я не могла уловить мелодию и красоту произведения, а смысла и подавно, как ни пыталась. Аристарх Олегович сосредоточенно смотрел куда-то поверх очков, сощурившись. Он выглядел как сомелье, который пробует на вкус очередной напиток маленькими, осторожными глотками. Я пыталась разглядеть его эмоции… Что он скажет сейчас Татьяне на её ужасные стихи? Каким будет его профессиональный поэтический вердикт?