Александр Посохов
Я писатель, ты поэт

Сукин сын

Случилось это лет двести назад в Москве. Старик один рассказывал, а ему другой старик, а тому третий и так далее вниз по счёту до тех самых времён. А теперь я вот рассказываю.

Приходит, значит, Пушкин к издателю со своей исторической драмой «Борис Годунов», а тот ему от ворот поворот.

– Да она сейчас даром никому не нужна, – не прочитав ни строчки, кроме названия, сказал издатель. – Делать тебе нечего было в ссылке, вот ты и марал бумагу. Лучше бы фермерством занялся в своём Михайловском. Представляешь, утром сходил в курятник, снял яички, пожарил на сальце с лучком, прикольно же.

– Какой ещё курятник, сударь! – возмутился великий поэт. – Это же Борис Годунов!

– И что? – равнодушно отреагировал издатель и, повернувшись к своему писарю, спросил: – Ты знаешь, кто такой Борис Годунов?

– Нет, – ответил тот. – Ельцина знаю, а других не знаю. Дворника, правда, нашего раньше так ещё звали. А теперь у нас другой дворник.

– А нового дворника как зовут? – спросил издатель.

– Абдулбашир, – ответил писарь.

– Вот видишь, – обратился к автору Годунова издатель. – Человек делом занят, улицы подметает, листья жёлтые в чёрный мешок складывает, а тут ты со своими листочками. Оставь их, если не жалко, он их тоже в мусор выбросит.

– Вы что тут с ума сошли! – снова возмутился Пушкин. – Яйца, сальце, Ельцин, Абдулбашкир!

– Абдулбашир, – поправил его писарь.

– Тем более! Вы можете мне объяснить, почему отказываете печатать Годунова?

– Повторяю, – сказал издатель. – Ни драмы, ни трагедии, ни стихи, прости господи, никому сейчас не нужны. Интернет, дело другое, блогеры там разные, ютубы, подкасты. Понял?

– Я русский человек! – гордо заявил Пушкин. – Я народный язык понимаю. И даже предпочитаю его литературному. А объединение их считаю своей заслугой.

– Ты мне голову не морочь, – перебил его издатель. – Какой ты русский, разобраться ещё надо. Чернявый шибко и кучерявый. А у таких денежки водятся. Если заплатишь, мы тебе не только Годунова твоего напечатаем, но и чёрта лысого.

– Я же автор! – в который уже раз возмутился Пушкин. – Это вы мне должны заплатить за мой труд, а не я вам.

– Ага, раскатал губы. – вставая из-за стола, произнёс издатель. – Я вижу, мужик, с тобой бесполезно иметь дело. Ты же ничего не соображаешь. Убирайся-ка ты подобру-поздорову.

– Позвольте, любезный, – засопротивлялся, было, поэт.

– А я говорю, проваливай отсюда, – повторил свой приказ издатель. – А то охрану позову.

Последнее, что услышал Александр Сергеевич, закрывая за собой дверь, это как издатель сказал писарю раздражённо о посетителе: «Привязался же, сукин сын!»

«Так вот, оказывается, кто я, – подумал Пушкин. – Надо Вяземскому сообщить».

* * *

Илья и боты

Илья,

Себя давно

Поэтом представляя,

Смотрел в окно,

Ворон считая.

И размышлял: «Кто я

По методу работы,

Сова иль жаворонок?» Боты

Сушились тут же на окне.

И говорят они вдруг тихо, сухо:

«Не птица ты, Илья, а муха.

Летаешь с нею наравне,

От койки и окна – к буфету,

А от буфета – к туалету».

* * *

Несчастные

Суббота. Сижу, думаю. Стук в дверь. Открываю.

– Давай! – предложил Вадим, показывая бутылку коньяка. – Выходной же.

– Это у вас выходной. А у нас, писателей, самый что ни есть рабочий день.

– Да какой ты писатель! – махнул бутылкой сосед, чуть меня не задел, и на кухню без спроса прошёл. – Баснописец несчастный. Куда ты рюмки прячешь? И закуску доставай.

– Ну, ты нахал! Я же тебе объяснял, что у Крылова 236 басен, а у меня 118, ровно половина. Мне пахать и пахать ещё.

– Да кому нужны твои басни! – скорчив брезгливую рожу, сказал Вадим. – Вон артист один сбежал из России, так его басни читают. А ты сидишь тут, в центре Москвы, и о тебе никто ни сном ни духом не подозревает.

– Господи, ну сколько раз тебе повторять, что это не басни! Артист этот и себя и жанр позорит. Сам по себе злобный стишок не может быть басней. Басня, она, как такса.

– Какая ещё такса? – удивился Вадим и налил.

– Собака, которая со времён древнего Египта не изменилась. Те же уши и тот же хвост. Других собак скрещивали, преображали, а такса сохранилась в первозданном виде. Вот так и с басней, которую можно сотворить только, как басню. А этому учиться надо и особый дар иметь.

– Да брось ты, поехали! Дай мне сюжет, и я завтра принесу тебе готовую басню, – заявил вдруг Вадим, опрокинув первую рюмку.

– Ладно, запоминай. Допустим, пьяный кабан завалился на муравейник. Насекомые в панике. И тут один храбрый муравьишка кричит, что залезет сейчас на дерево и спрыгнет на кабана. Смотрите, хвастается заранее, как я ему хребет перешибу. Понял?

– Понял, – ответил Вадим и снова налил. – А мораль?

– Сам думай. Всё просто же.

– А как назовём мой шедевр?

– А как заблагорассудится. Главное, не бойся, пиши смело. Любые твои иносказания я пойму правильно.

– Что значит, правильно?

– Ну, вот есть у меня такая басня, например. В ней судят льва за то, что он убил шакала, который, мечтая прославиться, напал на него.

– И что?

– А то, что получаю я на эту басню гневный отзыв от одного молодого человека. Какой, дескать, нормальный шакал на льва нападать будет. Дебил он, что ли!

– И что?

– А то, что басню нельзя воспринимать буквально. У того же Крылова журавль сам свой нос к волку в пасть суёт. И про ворону он пишет, что она сыр во рту держала. А никакого рта у вороны нет. Понял?

– Понял.

– Или вот ещё пример. Написал я недавно басню про медведя, который порядок наводит. Заключение там такое. Когда порядка нет в своём краю, а ты решил вдруг навести его везде, то это значит, что нигде.

– И что?

– А то, что один, тоже молодой читатель, высказал мнение, что за такую басню меня точно посадят.

– Не пудри мне мозги! – отрезал Вадим и опять налил. – А то и меня вместе с тобой посадят.

Допивал он бутылку уже без моего участия. Я после двух рюмок отказался. Потому, что сто девятнадцатая басня давно томилась в компьютере, ожидая своего конца.

Воскресенье. Сижу, думаю. Стук в дверь. Открываю.

– Давай! – предложил Вадим, показывая бутылку коньяка. – Выходной же.

– Ты басню сочинил?

– Про таксу, что ли?

– Нет.

– Про кабана?

– Нет.

– Про льва?

– Нет.

– Про шакала?

– Нет.

– Про ворону?

– Нет.

– Про медведя?

– Нет.

– Про тебя?

– Нет.

– А что, оригинально, басня про баснописца!

– Да при чём здесь я! Ты же про муравья обещал написать.

– А зачем? – удивился Вадим. – Ну какой нормальный муравей на кабана прыгать будет. Дебил он, что ли!

– Всё ясно. И у тебя, значит, с иносказаниями проблема. Но ты над моралью-то хоть подумал?

– Какая ещё мораль! – воскликнул Вадим. – Все морали давно… профукали, выражаясь без рифмы. Нам, айтишникам, она ни к чему.

– Да какой ты айтишник! Программист несчастный. Откуда вы только берётесь такие?

– Какие?

– Без художественного мышления.

– Из будущего мы, – улыбнулся Вадим. – А ты из прошлого.

* * *

Я – Графоман!

Я – Графоман!

Как граф Толстой или Донцова,

Как все великие. Поэтому я снова

Сижу за письменным столом

Над кнопками перед экраном.

Ложь и обман,

Что лучше быть козлом,

Чем графоманом.

Кто просто блеет и жуёт,

Тот дольше смерти не живёт.

Мне ж умирать всегда не время:

Поскольку вечно думать надо,

Какое слово подобрать,

Пока Пегас не перестал летать.

А что до званий, то награда

Уж то вполне, что я и есть

Бессмертное писательское племя,

В одном строю с Донцовой и Толстым.

Известным стать таким

Любому может выпасть честь.

Не в графоманстве дело,

Его в подлунном мире нет.

Пишите, братья, обо всём и смело,

Берите штурмом интернет!

* * *

Визит драматурга

В кабинет исторического просветителя вошёл некто, сходу представившийся начинающим драматургом. Хотя возраст его прямо свидетельствовал о том, что не только начинать, но и заканчивать ему чего-нибудь было уже категорически поздно. В руках он держал тощий пожухлый портфель времён послевоенных пятилеток.

– Меня зовут Пантелеймон Будуаров, – пылая тлеющим взором, закончил представлять себя вошедший.

– Садитесь, пожалуйста, чай, кофе? – вежливо предложил просветитель.

– Я сяду. А всё остальное потом. Дело не терпит отлагательств.

– А что случилось?

– Как что! Целое поколение потеряли. Они же ничего не знают.

– Кто они?

– Молодёжь, форменные невежды! Спрашиваю, кто такой Ленин? Они глаза таращат.

– Да, с молодёжью у нас проблемы. А я-то чем могу помочь?

– Не притворяйтесь. Вы же учёный, бывший министерский чиновник, у вас награды, звания, связи. Я недавно по радио вас слушал. Очень даже забавно вы там про одного полководца рассказывали. Из крепостных да сразу в генералиссимусы. Не пойму только, на кой чёрт ему эти Гималаи сдались!

– Вы о Суворове, что ли? Так он не был крепостным. И не Гималаи, а Альпы.

– Тогда все были крепостными.

– Нет уж, позвольте! – хотел было защитить историческую правду просветитель.

– Не позволю! – властным тоном прервал его Пантелеймон Будуаров. – Потому, что вы ничего не делаете, а я сделал.

– Любопытно. И что вы такого сделали?

– Я написал пьесу. Вот здесь она, в этом портфеле. Пьеса так и называется Великий Ленин. Вы ведь знаете, что он великий?

– Подозреваю.

– Так вот. Я хочу, чтобы вы помогли мне толкнуть мою пьесу в молодёжь. То есть поставить её во всех театрах страны и загнать туда всё подрастающее поколение.

– А пьесу-то хорошую написали?

– Естественно, как говорят у нас в Пензе.

– Так вы из Пензы?

– Ну что вы, упаси Бог. Это такая фишка для непринуждённой беседы.

– А пьесу по источникам писали?

– Обижаете. Как нам реорганизовать Рабкрин наизусть выучил.

– Что вы говорите! А вы можете в кратких словах рассказать содержание пьесы?

– Пожалуйста. Знаете ли вы, что в 1917 году Ленин был в Шушенском?

– Припоминаю.

– И вот, когда он там с Крупской чалился, выражаясь красноречиво, в это время из Израиля в Ленинград прилетел Троцкий.

– Ужасно! А куда же ЧК смотрела?

– Ну, голубчик, уж вам-то следовало знать, что ни ЧК, ни КГБ, ни ФСБ тогда не было. Всей правоохранительной системой заправлял кто? Ну, думайте, думайте.

– Неужели? И тогда тоже!

– Факт. Он и расправился с Троцким.

– А Ленин тут при чём?

– Так это же Владимир Эдмундович шарахнул по Зимнему из Катюши.

– Это Дзержинский Эдмундович. А Ленин Ильич.

– То-то я смотрю, отчество у него какое-то неродное.

– А из чего он шарахнул, простите? – решил уточнить название грозного орудия просветитель, хотя ему и так уже было всё ясно.

– Расцветали яблони и груши, – тихо запел драматург. – Ну, догадались? Потом вместе споём. Очень крутая песня, как говорят у нас в Жиздре.

– Так вы из Пензы или из Жиздры?

– Из Жиздры. А в Пензе пусть черти живут.

– А революцию-то Ленин как совершил?

– Элементарно! Набрал кредитов в Сбере под поручительство Берии и совершил.

– В каком ещё Сбере? Его тогда не было!

– Ошибаетесь, товарищ. А история ошибок не прощает, как говорят у нас в Сызрани.

– И в Жиздре, значит, тоже пусть черти живут?

– Пусть.

– А как это Троцкий из Израиля прилетел, если тогда такого государства ещё не было?

– Как же вы далеки от народа! Может, где-то его и не было, а у нас оно всегда было.

– А на чём он прилетел?

– На иранском беспилотнике.

– Зачем?

– Чтобы Ленину помешать.

– А-а, понимаю. Троцкому нужна была революция во всём мире, а не только в России?

– Ничего вы не понимаете. Политика тут ни при чём. Тут у меня в пьесе жуткая любовная интрига. Троцкий был холериком, а Ленин сангвиником. Но влюблены они были в одну женщину из подсобки, то ли в Ашане, то ли в Леруа Мерлен.

– А что, сто лет назад эти магазины тоже были?

– В истории ничего нового нет, как говорят у нас в Нижнем Тагиле. Но черти там не выживут, даже не надейтесь. В Сызрани ещё кое-как, а там им хвосты накрутят.

– Да чёрт с ними! Интрига-то ваша как разрешилась?

– Проще пареной репы. Он, ну вы понимаете о ком я, повязал Троцкого на проспекте Сахарова и выслал его куда, ну?

– Неужели в Нижний Тагил?

– Правильно. После чего Ленин мог встречаться один, без сопровождения демона революции, с кем угодно и где угодно, даже на Красной площади рядом с Мавзолеем.

– А Крупская как же?

– А та днями просиживала в смартфоне и ничего не замечала.

– Вот что хотите со мной делайте, но ни о каких смартфонах в те времена даже не слыхивали. Но пьесу вашу мы всё равно толкнём, куда надо. Обещаю.

– Не обещайте деве юной, как говорят у нас на Арбате.

– Кстати, а где рукопись? – спросил исторический просветитель. – Вы мне даже не показали её.

– Какую рукопись? – успел вымолвить начинающий драматург и повалился набок. Хорошо, кресло было глубокое.

Помощница просветителя вызвала скорую. Приехали быстро. Пока приводили старого человека в чувство, проверили его портфель. Никакой пьесы там не оказалось. Зато нашли социальную карту москвича и персональное приглашение от «Московского долголетия» в танцевальную группу. По ним и определили, что никакой он не Пантелеймон Будуаров, а просто Пётр Бурлаков.

– Два в одном, – поделился с хозяином кабинета доктор. – И склероз и деменция. Ему же сто лет почти. Но вы не волнуйтесь, мы сами доставим дедушку домой в целости и сохранности.

* * *

Свети, Поэт!

Не тот, кто в драке всем назло

Идёт на арматуру,

Герой. Их много полегло

Случайно, спьяну, сдуру.

Куда труднее долго жить,

Все муки и напасти

Терпя. И не хотеть добыть

Ни золота, ни власти.

И не сгорать, как факел, нет.

Пугает тьму святая

Свеча. Она в тебе, поэт.

Свети, мой друг, не тая!

* * *

Стихоплёт

Лето в разгаре. Субботнее утро. Выходим из подъезда погулять в лесочке. Таких лесочков на окраинах Москвы почти не осталось. Навстречу соседка с чумазой болонкой.

– Здравствуй, Маша! – приветствуем её, не собаку, конечно. А жена ещё и спрашивает. – Чего-то вы сегодня рано?

– А у меня часы остановились в полночь, – отвечает Маша.

– Часы у неё одни, что ли? – с удивлением произнесла жена, когда дверь в подъезд плотно захлопнулась.

– Действительно, – согласился я с законным недоумением жены. Хотя точно знал, сколько часов у соседки. И правильно воспринял её зашифрованное сообщение о том, что она очень ждёт меня сегодня в двадцать четыре ноль-ноль. Будто в одной разведшколе учились. Но я и о жене не забыл.

– Ты помнишь, что у нас сегодня день любви? – строго спросил я. – Раз в неделю вынь да положь.

– Помню, – ответила жена. – Куда от тебя денешься. Только ты мне частушки свои пошлые в этот день не читай по дороге, пожалуйста. Ненавижу поэзию низкого уровня.

– Постараюсь, – пообещал я и тут же гордо продекламировал:

Может, я и стихоплёт

Никому не нужный,

Но частушка так и прёт

Вырваться наружу.

– Пусть прёт, я не против, – согласилась жена. – Лишь бы не пошлая. Ну и бюст у Машки! Везёт же дурочкам. Пока молодая красиво, конечно. А в старости как выглядеть будет?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.