Сергей Гор
Дежавю: Ошибка реальности

Глава I. О пользе горизонтального положения в эпоху упадка.

Я вообще не люблю вставать. Раньше не любил вставать рано. Потом – поздно. Теперь я мудр: лучше не вставать вовсе. Мир как-нибудь справится без меня.

В тот майский день, когда реальность ещё держалась на вере в светлое будущее, а телевизор служил окном в мир, а не порталом в ад, в городе V зазвонил телефон. Он трезвонил настойчиво, нагло выдёргивая меня из сладостной неги сна.

Или это казалось так после бессонной ночи?

– Сейчас… Аллё… – нащупал я пульт от телека, как археолог древний артефакт. Была, знаете ли, такая традиция – впитывать ужас вместо завтрака.

Экран мигнул, словно подмигивая. Вместо стандартной порции новостей, рекламы и адреналина – на экране появился он.

Брюнет в чёрном костюме. Пристальный взгляд. Смотрит не в камеру – а сквозь неё.

В меня.

– Алекс, – голос звучал недовольно, будто его владельца заставили ждать у чёрта на куличках. – Ты опять не берёшь трубку. Тебя предупреждали. Предупреждали же. Животное.

Животное – это только первая фаза.

Он наклонился к экрану, будто собирался вылезти наружу.

– Подними трубку.

Изображение дёрнулось, поплыло. Я тупо уставился на пульт в руке.

– Беру, – пообещал брюнету и наконец взял трубку.

– Аллё? – спросил тишину.

– Встречаемся в четыре, – ответили с той стороны.

Телефон, мерзавец, всегда знает, как испортить утро.

– Сам – животное… – пробормотал я, с трудом разжимая веки. – Наши люди в это время спят, а пробуждаются лишь после заката.

В дни минувшие, когда буйные обитали в палатах, а не в парламентах, и мир ещё не вошёл в штопор, из ящика лились ядерный пепел и стабильность. В такие моменты я начинал сомневаться, что жизнь прекрасна и удивительна.

Я застрял, как сорванный лист в паутине мироздания, и пялился в стену. Там не было ничего. И это успокаивало.

На экране, тем временем, мельтешил костюм. В нём – брюнет.

Не тот.

Другой.

Он излучал столько харизмы, что мог бы заряжать от неё телефоны. Его лицо внушало доверие, как вывеска Сбербанка, а глаза обещали бессмертие – ну, хотя бы на следующие сто лет. Он возрождал веру в светлое будущее, лил бальзам на израненные инфляцией сердца и исцелял души на расстоянии. С такими талантами – да в Думу, но кто ж его пустит? Приходилось собирать пятаки с другого дерева, на котором растут рейтинги.

– Всем известно, что прошлого уже нет, а будущее ещё не наступило, – ванговал он. – Но память на уровне клеток, – ведущий глубокомысленно поднял палец, словно хотел проткнуть небо. На миг его голос стал чужим, будто память говорила сама, без посредников. – Убеждает – что ни днём единым…

Тут он загрустил на полуслове – задор исчез, и дар убеждения испарился. Харизма иссякла, он завис на миг, а после – и пропал вовсе.

Трудно вещать, когда тебя вырубили. Коуч без микрофона – как шаман без бубна.

Даже Патриарх, если его обесточить на словах «Братья мои», становится просто бородатым дядей в странной шапке.

А истории про клеточную память – оставим публике легкомысленной, способной верить британским учёным на слово, а не лбам своим, многоопытным, оставившим следы не на одной бетонной стене.

Увольте.

В такой юношеской уверенности счастливо пребывал и наш герой.

Пока…

Глава II. День 404.

В один из тех майских дней, когда жители северного королевства ликуют, словно им списали долги, по шумным улицам города V торопился молодой человек. Звали его Алекс, и он спешил, как участник забега с призом в миллион.

Солнце слепило глаза. Обезумевшие стрелки часов скакали, как акции на бирже, а впереди – заторы, толпы и две сплошные. На циферблате было уже почти четыре, а такси всё ещё ползло в пробках, как атеист – на исповедь.

С помощью чёрта, шайтана и знакомого гаишника Алекс всё-таки добрался до храма паломничества – ТРЦ «Молодёжный».

Снаружи – плещутся народные гуляния: гармошки, флаги и прочая демократия.

Внутри – священный алтарь потребления: модели на стенах вместо икон, бренды в роли причастия и ангелы-маркетологи с флаерами.

Хоть до лета оставался почти месяц, но молодая поросль уже уверенно распускалась по городу, как реклама на фасадах – рано, ярко и без стеснения.

Из каждого кафе, с каждой скамейки, из-под каждого солнечного блика прорастали девичьи бёдра, локти и плечики – символы весеннего ритуала пробуждения.

Сидя на стульчиках, они болтали невесть когда успевшими забронзоветь икрами и разгоняли заботы.

Загорелых ног много не бывает – это аксиома, ради которой Пифагор отдал бы последний треугольник. Их соблазнительные формы – лучшее лекарство от суеты.

И спешить уже некуда, и незачем. Проведёшь здесь пару часов – станешь экспертом по женским изгибам. Сможешь читать судьбу по глубине декольте, безошибочно предсказывать будущее и забирать синюю руку в «Битве экстрасенсов».

Ещё через час наблюдений ты будешь готов писать трактаты о влиянии географии на длину ног и женскую красоту – и стать ведущим «Очевидного невероятного»

Видели этих девушек? Их юбки ещё не дотягивались до бёдер, но уже опускались ниже пупка. Вчера – восьмиклассницы в школьной форме, а сегодня – колдуньи, способные заворожить мир. И мир отдаст им всё и правильно сделает, для чего же ещё Бог создал эту страшную силу?

Попав в мир прекрасного, Алекс вдруг ощутил, как его планы рассыпались в прах, обнажив простую истину: можно не достигать, а просто быть. Хотя бы до заката.

– Удивительно, как Всемогущий додумался до этого совершенства. Попробуй слепи такое из котлеток, капризов и гречки… А оно ещё ходит, стучит каблучками и манит тайнами. Тайны намекают на чашечку кофе, букет роз и бокал маргариты.

Если бы Вий увидел эти мини-юбки – он бы не опустил веки, а приклеил их к бровям суперклеем.

Если бы Пушкин заглянул в этот бар – он отменил бы дуэль, заказал «Black Russian» и начал строчить: «Вишня. Сладкий реванш».

Если бы Достоевский увидел эти дьявольские вырезы – он бы:

А. Сжёг «Преступление и наказание».

В. Выпустил бестселлер «50 оттенков Петербурга».

С. Умолял жандармов расстрелять его у стенки – не милосердия ради, а спасения человечества для. Лишь бы его романы перестали калечить душевное здоровье и заражать поколения вирусом русской хандры.

Впрочем, бар не вместил бы всех наших классиков – апостолов тоски и безнадёги.

Лишь один трезвомыслящий айтишник подытожил:

– Мир – это симуляция. Но ноги в нём – настоящие.

Ведь всё, о чём мечтает мужчина, глядя на женские бёдра как на достижение мироздания, – это час приятного общения. Или два.

Алекс вздрогнул, будто его дёрнули за невидимую нить, оторвался от сладостных грёз и взглянул на старинные часы:

4:04.

– Какой час?! Меня ждут в четыре! – вырвалось у него. – Никогда не опаздываю, а вовремя – не могу, – и рванул на назначенную встречу.

Как вдруг…

Краем глаза заметил, как из ниши, скрытой тенью, на него наваливается нечто.

Огромное. Неудержимое. Беспощадное.

И отражение надвигающегося зла множилось в бесконечных зеркалах, выпирая из каждого из них.

Под конец священного дня недели, а именно – в пятницу.

Не в дремучих лесах и не в топях коварных, а в деловой части города V.

Лезло черт-те-что: лохматое, желтоглазое, чудовищное.

Не слон-лопоухий, а существо, никогда им прежде не виданное.

Но знакомое – по какому-то запредельному опыту.

И самое гадкое: оно уже подняло лапу, чтобы раздавить двуногого.

Как нередко случается с внезапно напуганными, Алекс впал в анабиоз и старался не стучать зубами слишком громко. «Может, пройдёт мимо?»

Ткань бытия исказилась – пространство размылось, как мираж в пустыне. Вокруг него появлялись и исчезали силуэты: девы в наушниках, торговые консультанты, манекены – но все они были посторонними и не видели того, что видел Алекс. Их движения замедлились, лица – стерлись, будто кто-то забыл дорисовать детали. Они напоминали старые фотографии – где все улыбаются, но никто не жив.

Время дрогнуло и зависло.

Стрелки замерли на 4:04.

Ошибка реальности.

Планы рухнули. Дыхание сбилось. Ноги отказали.

Алекс остолбенел и разучился дышать.

На него надвигалась беда. Готовая смять почти знаменитого диджея.

Не сон – не показалось.

Мозг кипел, пытаясь осознать происходящее.

Сердце отчаянно колотилось, словно пыталось сбежать из груди.

И тело хотело.

Но не подчинялась ни одна клеточка.

Тьма сочилась сквозь витрины, всасывая в себя реальность.

Стены качнулись. Зеркала искривились. Колонны дрогнули и не выдержали – поплыли, как плывет матрица, когда ты вдруг начинаешь вспоминать.

Он попятился.

Шумный холл. Майские юбки. Приторные запахи цивилизации – всё испарилось, будто кто-то нажал Delete.

Сцена оборвалась.

Начал грузиться новый эпизод.

Из другого времени.

Глава III. И наступило вчера.

Покрывало памяти всколыхнулось и разорвалось – как водная гладь от брошенного в неё камня.

Опасно копаться в прошлом.

Только копнёшь – и оно, как тень из шкафа, вылезает и начинает прикидываться настоящим.

Где-то прорвалась тонкая ткань времени, и человек – обычный, в целом приличный – провалился.

Не в детство.

Не в романтизированное советское прошлое.

А в эпоху допотопную.

Где главным трендом было: «Убей, пока не убили».

С отношениями исключительно натуральными – не испорченными диетой и Уголовным кодексом.

Увидел. Догнал. Прикончил.

Задолго до появления ООН, ВОЗ и прочих иродов.

Время перевернулось и скинуло парня сквозь хронологию, минуя спираль тысячелетий.

В период холодный, давно минувший – о котором археологи гадают сегодня на костях. Туда, где любопытных приносили в жертву богам плодородия.

Теперь он стоял среди пейзажа, в который забыли вписать город и прочие удобства. Среди первобытного беспорядка, где цивилизованный бетон заменён диким мхом. Воздух был наполнен ароматами – не привычными носу горожанина нотками кофе, бензина и чужого пота, а густым коктейлем из холода, страха и абсолютной неизвестности.

Ещё вчера пёстрая от весенних красок долина снова превратилась в тундру.

Недалеко серебрилась инеем лесная чаща, ниже темнел изгиб реки, а с высоты доносились гортанные крики птиц.

Настоящий рай для любителей экзотики и ЗОЖ.

И вдруг:

рёв → треск ломающихся кустов → топот.

О, да! Такие звуки мог издавать только Он – уверенный в собственной силе, неуязвимый… и ещё – смертельно оскорблённый.

Когда ледниковые ветры завывают в унисон, а шаманы роняют бубны от изумления – тогда и возникает Он: Великий Шерстистый Прокурор Каменного Века, бич Homo бракоделов.

– Ну вот, подкололи мы его своими копьями. А он – толстокожий, и наши приколы довели его не до вымирания, а до бешенства. Порвал сеть и разметал нас, как цыплят. Теперь вот – бежать. Хотя… нет, «бежать» – это слишком благородно.

Драпать.

Гордость – на помойку. Лес ближе, но река надёжнее. Вода хоронит не только концы, но и Их.

Кого?

Этих.

Они не любят глубины.

Их нельзя уговорить, подкупить или отвлечь криком другу. Их можно было лишь не встретить.

Алекс встретил.

Почему – Алекс? Кто такой – Алекс?

Меня зовут Бони.

Он стоял, опершись на копьё. Стоял неправильно, криво, чего уж там? Так стоят, когда догадываешься, что в этом мире ты уже немножко лишний.

Нога вывернута против природы – каждый шаг отдавался болью, словно пинок судьбы.

– Похоже, у моей истории будет скверный финал, – пробормотал он.

А начиналось-то всё удачно: загнали тушу в западню, набросили сеть, почувствовали вкус победы… Но кто ж знал, что земляки всегда рядом? И не просто земляки – желтоглазые.

Они не спорят. Просто подходят ближе.

Как водится, стадом.

Волосатые, замкнутые, уверенные в себе – им можно всё. Потому что прав не тот, кто прав, а тот, у кого мохнатая лапа. Угрюмо намекают, что случается с дерзкими, если задеть их волосатых сородичей.

С такими намёками трудно не согласиться.

Говорят, они медленно думают, но с их габаритами это даже плюс: если одним касанием лапы можно размазать врага по ландшафту, мысль – лишняя роскошь.

Секрет успеха: можешь не думать – не думай, просто дави.

Если на пути возникает что-то – это «что-то» исчезает.

При такой массе вам прощается многое, и ты всегда прав.

Тебе не нужно отращивать бороду, бешено таращить глаза и рычать сожителям по пещере:

– Ты кто такой? Я твою бабушку топтал!

Достаточно поднять лапу.

А лапа – это:

– тяжкое наказание из костей и нехороших намерений,

– крайне убедительный аргумент,

– инкарнация фатальности.

Её прикосновение – как божья санкция без права обжалования.

Лёгким движением она может избавить тебя от:

– вредных привычек,

– печени,

– вообще всего.

Умные люди при виде волосатой лапы сразу уступают дорогу или переходят к варианту:

А. Признать вину, извиниться и большенебуду.

В. Самоутилизироваться.

Такую реальность нельзя игнорировать. В любые времена. Иначе попадёшь в статистику.

Но отважные охотники никогда не сдаются.

Они доблестно…

Бегут.

И весьма бодро. Просто им не сказали, что обиженный мясной набор размером с хижину шагает быстрее, чем они бегут.

Глава IV. Как я невзлюбил гравитацию.

Выбравшись из западни, он слегка задел меня шершавым хоботом – и я неожиданно открыл для себя чудо полёта. Красиво, кстати, полетел… как в детских снах. Как Икар, только с более прозаичным финалом.

Но гравитация – эта старая сука – прервала свободный полёт и вернула меня на грешную землю.

При посадке колено хрустнуло и заскулило.

Я побежал. Петлял, как заяц. Так долго, как смог.

Но сейчас…

– Дотянуть бы до темноты…

Тело ещё пыталось изобразить боевой дух, но реальность вежливо поставила его на место:

– Теперь ты – зритель.

Земля под ним дышала. Он чувствовал, как старые корни говорят с ним на языке, который когда-то знал, но забыл.

– Видимо, сегодня вечером останусь без стейка. Глупая, падшая личность посреди этой белиберды – ну точь-в-точь старый Уг, который верил, что мир круглый, пока не упал с края скалы.

Все великие трагедии происходят от холода, голода и жадности. Даже динозавры не выдержали: заскучали, махнули на эволюцию хвостом и вымерли.

Он обречённо взглянул на приближающуюся тушу.

– Почему шаман не предупредил нас, что Желтоглазые в ярости такие резвые? – пронеслось в голове, где бушевал ураган. – Когда я напуган – несусь, не отставая от тени, но сейчас меня обгонит даже тюлень. Боюсь, времени на отращивание новой коленки у меня нет. Сегодня я рискую познать дзен и разочароваться в жизни постфактум.

Ещё вчера мы сидели у костра с Эми – тёплой, пахнущей дымом и ягодами. Она рассказывала о деде-шамане и тайнах, которые он открыл ей перед уходом в мир теней:

– Есть чудесные края, где даже зимой вода не превращается в лёд.

– Мы – продолжение своего рода, и память предков живёт в нас.

– Мы не умираем насовсем. Наши души возвращаются через много лун, только уже в другом образе.

– Если в полдень следовать за Солнцем, там, на самом краю земли…

Я не верил и смеялся, а совсем скоро меня не станет и я никогда больше не увижу её.

Дух воина испарился, словно пар на морозе, оставив лишь липкий страх и осадок фатализма.

«Всё к лучшему» – врут неудачники, заедая нужду корешками.

«Страдание закаляет» – вторит им эволюция, отбраковывая тех, кто поверил.

Сюрприз: страдание делает тебя слабым, дёрганным и крайне непопулярным.

Сегодня утром я ошибся ровно во всём. Не нужно было:

А. Вставать до рассвета.

В. Бежать за добычей.

С. А потом – от неё.

Не нужно было суетиться, жизнь и так удалась: лежишь под шкурой у костра – и ты уже хороший муж.

Но нет же…

Ночь была ужасной. Ещё вчера мы праздновали приход весны, а сегодня ночью в долину вернулся Дух Мороз. Я прятал нос под тёплую шкуру и думал:

«Силы небесные, ну вы чего? К чему этот тест на выживание?»

Дух-Смотритель предупреждал:

«Не твой день, останься».

Я был глух.

Зато поверил коварному бесу, шептавшему из складок медвежьей шкуры:

«Сегодня вечером пить будем вино… Иди на охоту. Не обращай внимания на женщин и сомнения – это для слабаков. Иди, нам нужна добыча».

Разве мог я подумать, что добычей стану я сам?

Лень – лучший телохранитель. Может уберечь вас от многих неприятностей. Лежал бы себе у костра, жевал вяленую рыбу и слушал байки Эми, как Великий Дух Вселенной подкидывает нам новые тела на разных витках спирали времени… Тепло, сытно и безопасно.

Не сложилось.

Звёзды в час моего рождения сложились так, что вместо спокойной жизни я оказался в шкуре того самого идиота, над которым потом будут смеяться у костра.

Встал → побежал → вляпался.

Я попытался увернуться от судьбы, но судьба – хитрая тварь – обитает на всех вариантах единовременно. Особенно если у неё бивни больше твоего роста.

– Ури, – прошептал охотник. – Я собирался бить рыбу в притоке Ури. Никакого риска. Шанс дожить до седых волос и рассказывать внукам, каким был дураком в молодости.

Но племя сказало: «Поторопись. Голод. Шаман предрекал ещё месяц стужи»

И я пошёл с ними на желтоглазого.

Теперь Он идёт за мной.

Удивительно, как быстро меняются роли, если не читать мелкий шрифт судьбы.

Спешка – лучший способ умереть первым.

Он застыл на заснеженном склоне, наблюдая, как через заиндевевшие кусты к нему ломится его смерть. Чем ближе – тем неотвратимее.

В два человеческих роста. Не считая массивной головы, которая явно не для размышлений.

Длинная бурая шерсть. Огромные бивни – материализованные аргументы в споре с естественным отбором. Каждый шаг мохнатых лап растаптывал надежду.

Только месть.

Только алгоритм:

Ты есть → тебя нет.

– Дураки – топливо эволюции, – пронеслось в его сознании. – А добряки и любопытные сгорают первыми.

Ему перевалило за двадцать – возраст, когда добытчик уже опытен, но ещё не стар. Мечта о тихой старости гасла, как последний уголёк в пепелище.

– Чуда не будет, – глаза обречённо следили за надвигающейся гибелью, а мысли текли, как река Ури – медленно, без напряжения и смысла.

И тогда в голове снова раздался её голос – мягкий, чуть усталый:

– Бони, ты опять прёшь против течения? Игнорируешь знаки. Мороз вернулся, скоро снег пойдёт. Какая, к Великому Духу, охота? Только бороду отморозишь. Останься, побудь со мной, ещё не поздно, – уговаривала она.

Он стоял на склоне, перед несущейся на него смертью. Под ногами скрипел снег.

Но в глазах – только её лицо.

Глава V. Почему я больше не пойду с мужиками на охоту.

Эми.

Шаманская внучка, свободная, как ветер с южных склонов. Когда она говорила, пространство вокруг стихало, будто духи прислушивались к её голосу.

– Бони, послушай и постарайся услышать. Нам нужно перебираться в тёплые края. Мы дойдём до побережья, до самой Бескрайней воды. Будем следовать за Солнцем по берегу так далеко, как сможем. Дед-шаман говорил: «Дух Мороз в тех краях бессилен и даже зимой вода не превращается в лёд. В тех местах можно купаться круглый год, а в море полно рыбы». Мы построим хижину на берегу и по ночам будем любоваться звёздами.

Он молчал. Потому что знал: это не план. Это сказка для детей у вечернего огня.

– Меня ждут, – ответил он, перемалывая её мечты, как жернова. – Чтобы загнать Желтоглазого, нужно восемь охотников. Зима выдалась лютой, запасы на исходе. Люди голодные, а голод – злее волка.

Она отвернулась:

– Ты понимаешь, что будет со мной, когда я останусь одна? Без твоей защиты?

Помолчала и, видимо, смирилась.

– Тебя не переубедить. Всегда был упрям, родился таким. И сейчас не слушаешь и мыслями уже не со мной. Так легли звёзды.

Если вдруг случится беда, помни: смерть – это просто смена оболочки. Шаг к новым перевоплощениям. Шаман сказал, что мы – лишь звёздная пыль и временно проявляемся в наших телах. Мы пришли со звёзд и уйдём туда. Пообещай, что встретишь меня там, в нашем новом проявлении.

Будто дубиной ударила. Не по голове, а по душе. С хрустом.

Потрясённый её словами, он замер у выхода, словно между двумя мирами: шаг назад – остаться с ней, шаг вперёд… шаг за грань бытия.

Эми подошла. Коснулась щеки.

Не как всегда.

Будто прощалась.

Лёгкое прикосновение, а в душе все перевернулось.

Он, боясь слабости, схватил копьё и решительно вышел из юрты.

Эми догнала, сжала его руки до боли. Это был не жест страсти – это был ритуал. Пристально посмотрела в глаза, будто прощалась и старалась запомнить навсегда.

Шёпотом, прямо в ухо:

– Найди меня. Сквозь время. Сквозь сны. Сквозь смерти.

Он хотел что-то сказать – про «вернусь и поцелую», – но было уже поздно.

Её ладонь резко толкнула его в спину – к поджидавшим охотникам, к тропе, к другой судьбе.

Когда обернулся – её уже не было. Только ветер трепал край войлока, закрывшего вход в юрту. И всё, что было до этого мгновения – тепло очага, запах трав и сама она, – осталось там.

Ему достались только ветер, тяжёлое предчувствие и охотничья тропа.

Он почувствовал кожей: эта история не закончится здесь. Не сегодня – и не в этом теле. И ощущения эти прицепились к душе, как репейник к одежде: не стряхнуть, не забыть.

Утром небо пахло жизнью.

Утром всё могло быть иначе.

Но не стало.

– Наши женщины навсегда останутся героями земель северных, – подумал он. – А мы…

Он посмотрел на руки: костлявые, натруженные – не для ласки, а для копий и верёвок.

– А мы просто идём дальше. Пора, меня ждёт племя. Им нужна моя помощь.

Неверный ответ.

Рассвело. Тени растаяли. Прятаться – негде.

– Лучше б я остался, – пробормотал он. – Потому что, нужен только ей.

Но племени нужна добыча. Не человек – трофей.

Трофей обычно тих и смирён, за исключением весны не буянит и строго придерживается диеты. Со стороны и не разберёшь, обижен он, голоден или сейчас уснёт.

Он – сыроед: жуёт упорно, с утра и до вечера, растет безудержно и в жареном виде тает во рту. Его не волнует завтра и суета: «Я – есть, и я всесилен. Я всесилен, потому что жру много и думаю мало».

Так думают большие, пока давят братьев меньших. Просто для репутации – чтобы знали.

Но даже у могучего божества имеется недостаток – понятие «пиршество с женщинами у костра» ему чуждо, и он совсем не желает умирать ради человеческих ценностей.

Сегодня у него прибавится ещё одна победа: наивный охотник с поломанной лапкой.

Бони когда-то тоже так думал. Он был охотником. Сильным. Умелым. Тем, кто решал, кому жить, а кому – стать трофеем. А теперь беспомощно стоял на склоне, как старая сосна перед бурей – корни ещё держат, но судьба предрешена.

Сегодня он стал трофеем.

«Сейчас желтоглазый откроет дверь в мир небытия» – его иллюзии таяли, как снег в солнечный день. – Я сделал неверный выбор, и отмороженной бородой уже не отделаюсь.

Он понял, что, даже если он снова родится кем-то в будущем, будет пить чай под деревом и размышлять, зачем вообще бегали за мамонтами, он всё равно не сможет объяснить себе, зачем тогда не остался, почему не выбрал тепло, женщину и звёзды.

Почему поверил большинству, этим идиотам из племени. Почему пошёл. Почему всё это вообще происходило. И самое странное – в глубине души ему вдруг стало всё равно.

Потому что когда дверь открывается – даже если это нога животного, наступившая на твою грудную клетку – ты внезапно осознаёшь:

Вот он – переход.

Безжалостный.

Но настоящий.

Желтоглазый близко. Топот его лап был не просто звуком – это был звук расплаты.

На ветку дерева, словно прокурор, заседавший вечерами на тёмных кронах, сел ворон – вальяжный, сотканный из сумерек, с глазами, как две бездонные чёрные дыры.

– Кар-р, – прокаркал он, озвучивая приговор.

– Дух Смерти принёс приговор, – охотник едва шевельнул побелевшими губами. – Ну что ж… Сейчас желтоглазый отправит меня на встречу с Великим Духом Вселенной. И не наступит новый рассвет. И не будет больше танцев у Священного Огня… Но я вернусь… Сквозь время. Сквозь сны. Сквозь смерти.

Мир стремительно сужался – до огромного лба, бурого меха и гипнотических глаз.

Один шанс – возможно, его последний «авось».

– Копьё, – мелькнула слабая надежда. – Если попасть в глаз….

Пальцы судорожно сжали древко.

Последний крик вырвался из горла, как хриплый протест против неизбежного, и копьё устремилось навстречу судьбе.

На миг весь мир замер.

Рёв → удар → тьма.

Глава VI. Разорванное время.

Тяжёлое дыхание.

Глухая вязкая тишина.

Он не знал, попал ли.

Не знал, победил ли.

И вообще: ещё жив ли.

Серость → муть → отблески.

Нечёткие очертания, будто кто-то рисовал реальность пальцем по запотевшему стеклу.

Туман. Дрожание воздуха. Стены, растекающиеся в жидкое зеркало, где отражалось что-то неуверенное. Возможно, он сам.

Алекс вдохнул резко и шумно, как человек, которому только что разрешили дышать.

Сердце колотилось, будто он только что финишировал на стометровке.

Шум. Музыка. Женский смех – приглушённый, словно из-за стены соседской вечеринки, на которую тебя не позвали.

Он вздрогнул. Очнулся.

Или решил, что очнулся. Что в сущности одно и то же.

Разбит. Совсем. Сердце колотится.

Мелькали силуэты, лица двоились.

Посреди зала из мрамора и шопоголиков стоял неожиданно повзрослевший парень. Перед ним тикали старинные часы.

4:04.

– Четыре ноль четыре… страница не найдена, – пробормотал он. – И день, похоже, тоже.

Его качнуло. Реальность пошла рябью, как слабый интернет. Где-то в груди дрожало эхо смысла пока не осознанного.

Алекс оглядывался, словно оказался здесь впервые. Всё выглядело… не так. Или ему казалось?

Он сбрасывал наваждение, как надоедливый спам, и соображал: почему судьба закинула его именно сюда – в этот храм потребления, где даже воздух пахнет навязанным кредитом.

– Я… в шопинг-центре… Сейчас вспомню: число, день недели, причину своего существования… У меня встреча в 4:00 с… Бони… Бони – это кто?

Святые угодники, ну почему, даже когда тороплюсь, я всегда опаздываю? Карма. Он окончательно пришёл в себя.

Рванул вперёд, по инерции пролетел несколько метров, но резкая боль в колене остановила его перед лестницей на второй этаж.

– Что значит «не поднимусь»? Откуда выросли эти свинцовые ноги и дикая одышка, – он с удивлением проверил сустав. – На месте. Чего ноешь?

Посмотрел на лестницу.

Ступень – как предвестие грядущего.

Подниматься – тяжело.

Оставаться внизу – бессмысленно.

Но выбора, как всегда, не было.

Он сделал шаг. Колено тянуло, сердце билось через раз.

– Я, возможно, выпал из сна. Или просто слегка умер. Но это точно не обычный день.

Он пытался понять, что изменилось с момента его входа в торговый центр, и почему он чувствует себя так, будто по нему проехал каток. В голове кипела каша из сумбурных мыслей и сцен из мира животных. Видимо, пересмотрел Discovery.

Оглянулся. Мир был… смазан, словно реальность потеряла разрешение.

И вдруг – картина.

Чингачгук с выдающейся грудью и суровым взглядом.

Льдины.

Аборигены с топорами.

– Льдины, море, охота… Мамонт?

Казалось, в холле похолодало. Алекс зябко поежился.

Хоть город V географически считался одним из самых южных городов королевства, но такой юг суровее иного севера.

Всплыли осколки.

– Мороз… юрта… борода…

Рёв → копьё → боль.

Его знобило. В голове звучала услышанная где-то фраза:

– «Мы есть продолжение своего рода, и глубинная память предков живёт в нас. Мы уйдем туда, где превратимся в свет».

Эми.

– Это ты? – спросил он пустоту.

В груди что-то дрогнуло.

– Превратимся в свет, – прошептал он, не столько вслух, сколько в пространство, где уже заканчивалась реальность и начиналась её тень. – Похоже, мне некуда больше спешить.

Голос дрожал, тело казалось чужим, а психика дала трещину.

– Мне выписали новую путёвку в жизнь. Но чувствую себя так, словно меня били китайцы разом.

Он вздохнул, будто в этот момент сдавал ключи от квартиры, которую выиграл в лотерею, но вдруг выяснилось, что выиграл не он.

– Ты всегда бежишь. Куда торопишься. Зачем? – пробормотал он, чувствуя, как внутри него скребутся ответы, но не решаются выйти наружу. – С детства пытаюсь обогнать время…

Последние полчаса растворялись, словно чернила в воде.

Он помнил вход, стеклянные двери… потом – треск. Обрыв.

– Только что произошло что-то важное. Что-то переломное. А я, вместо осознания чтогдекогда, пытаюсь затолкать эти мысли в самый дальний угол сознания – туда, где пылятся новогодние игрушки.

Что я делал в последние полчаса? Вход… помню. Дальше – провал. Будто кто-то вырезал кусок плёнки и вклеил туда кадры из Парка Юрского периода. Очень кстати, если учесть, что последний динозавр в моей жизни – это я сам, пытающийся вспомнить, куда дел ключи пять минут назад.

Он замер, ощущая под кожей липкий холод.

– Ладно, Саня, не паникуй. Ты просто… слегка потерял нить. Как обычно.

Но это была не просто забывчивость. Это ощущалось как дыра в реальности – чёрный квадрат Малевича посреди воспоминаний, вокруг которого кружились обрывки:

Треск. Вспышка. Чей-то крик – его собственный?

Он машинально потер виски.

– Если я отключился – где шишка? Если меня оглушили – где синяк?

В зеркале напротив его лицо выглядело бледным, но целым.

– Значит, всё ОК.

Ложь.

– Что, чёрт возьми, произошло? – он медленно провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стереть невидимую маску. – Я пересёк холл от двери до лестницы. Точка.

Нет.

Многоточие.

Что-то засело внутри – как заноза в мозгу. Колется при каждом движении мысли.

Ноет. Ждёт…

– Значит… нужно пройти этот путь снова, – его голос звучал странно отстранённо, будто это говорил кто-то другой. – Шаг за шагом. Может, если наступить на те же плитки, реальность даст сбой и выплюнет правду.

Глава VII. Чучело, коньяк и студентки.

Саня просветлел лицом, будто монах, внезапно осознавший, что нирвана – это просто хороший виски. Он направился к выходу.

Сделал первый шаг.

Холл вдруг стал чужим. Боковым зрением он уловил, как на него наваливается Зло. Лохматое, желтоглазое, огромное.

Он обернулся – и в его глазах отпечатался фрагмент первобытного ужаса.

Над головой – лапа. Как приговор.

Загнутые бивни.

Неотвеченные вопросы.

Шерсть бурая, длинная, но не от возраста – от минувших эпох.

Бежать? Поздно.

Он сжался, в ожидании неизбежного, опустив глаза.

Время замедлилось, как в дурном сне.

Обрывки воспоминаний очередями стреляли в мозг. Последнее, что он видел в прошлой жизни, – эту лапу над головой.

– Мы уже встречались… Ты догнал. Растоптал. Превратил в кровавое месиво. Сейчас снова испортишь стройную фигуру и заляпаешь сверкающие полы? Дежавю? – мелькнула мысль пока он стоял, парализованный страхом.

Но тут…

Взгляд упал на табличку:

«Мамонт шерстистый, найден…»

Буквы заплясали. В голове снова помутилось, и он схватился за угол ниши.

Реальность хрустнула и обновилась, как система после сброса настроек.

Контуры обострились.

Изображение стало чётче, цвета – глубже.

Воздух пах цифрой и комфортом.

Мир снова загрузился в HD, но что-то в нём явно не прошло апгрейд.

Это был пожилой мамонт.

Чучело. Прапрамамонта из прошлого.

Саня перевёл дух. Выдохнул. Медленно, почти уважительно.

Внутри стих шквал. Стало тепло, почти уютно, как у камина после третьей рюмки.

– Чучело, – понял он. – Боже, я же… почти обо…знался. Ты – дрянь волосатая, чебурашка лопоухая, бритвоклювый переросток. Это ты! Ты меня, тогда разда…

На него оглядывались.

Он осёкся, и поток ругательств перестал оскорблять эстетику торгового центра.

– А как же заснеженный склон? Костяная нога? Привиделись? – он растёр внезапно заболевшее колено и на всякий случай огляделся.

Просторный холл.

Бар.

Музыка.

Его отражение в зеркале: вдрызг трезвый, взрослый мужик с покрасневшими глазами. В глазах – блеск. Недобрый.

Нужен тайский массаж и рюмка коньяка. И взгляд подобреет, и небо станет голубее. Немного нужно, граммов сто.. Нет, двести.

Яженепьющий.

Галдели студентки в коротких юбчонках, открывая всю красоту под ними и бросая озорные взгляды. Пили эспрессо и жаждали продолжения.

И были в тех взглядах обещания лета и праздника. Колдуньи, что с них взять?

Кисть правой руки свело от напряжения. Она всё ещё судорожно сжимала нечто невидимое.

Он разжал пальцы.

В ладони – только тепло.

Как после чьей-то руки.

Или прошлой жизни.

Где-то на границах сознания дрожали, всплывая, осколки чужих воспоминаний – будто в голове забыли выключить чужое кино.

Он потерянно оглянулся.

И побрел в никуда, напрочь забыв, зачем прибыл в это место.

Просторный зал с мраморными колоннами рассыпался мерцающими отражениями, будто сам поддавался сомнению в собственной реальности. Каждый шаг отзывался эхом – не в зале, а где-то в черепной коробке, где хранились обрывки воспоминаний, которым не было места в этой жизни.

Иногда он останавливался, массировал ноющую ногу и думал.

Не об этой жизни.

О той.

Возможно – даже не своей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.