Андрей Граф
Тени Собора

Пролог: Падение

Холод. Он был первым, что пронзило Эллис Бреннан, когда массивные дубовые двери собора Святого Игнатия захлопнулись за её спиной, отсекая пронизывающий ноябрьский ветер с залива. Но этот холод был иным. Не просто отсутствием тепла от потухших печей в нефах. Это был холод камня, впитавшего за два столетия молитвы, отчаяние и нечто… неуловимое. Холод склепа. Холод, который пробирал до костей сквозь тонкое осеннее пальто и заставлял съёжиться, хотя в огромном, полупустом пространстве собора воздух казался неподвижным.

Она стояла у самого входа, втягивая запах старого дерева, воска и пыли – сладковато-терпкий аромат времени и веры, который всегда немного кружил ей голову. Сегодня голова и без того шла кругом. От усталости после долгой дороги в Хейвен-Рок. От нервного напряжения перед новым началом. И, главное, от вины. Глухой, гнетущей вины, что она здесь, в этом величественном, чужом месте, а её дочь, Лиза…

Эллис резко встряхнула головой, отгоняя накатывающую волну горя. Нет. Не сейчас. Не здесь. Сегодня – только о Лизе. Только хорошее. Только светлое.

Её взгляд инстинктивно потянулся вверх, к высоким стрельчатым окнам, где слабый ноябрьский свет окрашивал витражи в приглушённые, мрачноватые тона. Святые и ангелы в свинцовых переплётах казались призрачными, недобрыми стражами в наступающих сумерках. Потом взгляд упал ниже – на центральный неф, где группа школьников слушала экскурсовода. Среди них – пятнадцатилетняя Лиза. Её солнышко. Всё, что осталось после краха брака и бегства от прошлого.

Лиза слушала невнимательно, вертела в руках смартфон, потом подняла голову, уставившись куда-то ввысь – на хоры или на резные капители колонн. Эллис поймала её взгляд. Лиза улыбнулась – быстрой, смущённой улыбкой подростка, которого мама пришла «контролировать» в первый же день в новой школе. Эллис ответила ей, помахала рукой.

Всё будет хорошо, малышка. Начнём заново. Вместе.

Именно в этот миг она это почувствовала. Не холод. Нечто иное. Густое, тяжёлое, как ртуть. Давление. Оно исходило не откуда-то конкретно, а отовсюду сразу – от почерневших каменных плит пола, от тёмных деревянных скамей, от массивных колонн, уходящих в сумрак сводов. Давление тишины – но не святой, благоговейной, а… выжидающей. Настороженной. Как будто само здание затаило дыхание.

Шелест одежды школьников, бормотание экскурсовода – все звуки внезапно показались Эллис неестественно громкими, вторгающимися в эту гнетущую, вязкую тишину. По спине пробежали мурашки. Беспричинная тревога сжала горло.

– Мама, смотри! – крикнула Лиза, внезапно оживившись. Она указала куда-то вбок, на боковой неф, где над одним из приделов нависал старинный, украшенный резьбой балкон. – Там ангел! Совсем маленький, в листве!

Лиза сделала шаг вперёд, отрываясь от группы. Её лицо светилось любопытством и восторгом первооткрывателя. Она всегда была такой – импульсивной, влекомой красотой и тайной.

Эллис хотела крикнуть: «Осторожно! Не отходи!» – но голос застрял. Это было глупо. Просто балкон. Просто дочь, увлечённая новым местом. Её собственная нервозность передавалась ребёнку.

Она сделала глубокий вдох, пытаясь унять бешеный стук сердца.

Хватит, Эллис. Возьми себя в руки. Это всего лишь старый собор. Красивый. Загадочный. Но просто камни и дерево.

Лиза подошла к балюстраде, отделяющей придел от нефа, и встала на цыпочки, стараясь разглядеть резного ангела в каменных джунглях готики высоко над головой. Свет из узкого окна падал на её светлые волосы, делая их похожими на нимб. Эллис невольно улыбнулась. Какое счастье – видеть эту живость, этот интерес после месяцев мрака и слёз.

Звук начался тихо. Словно где-то далеко скрипнуло старое дерево под тяжестью времени. Но это был не просто скрип. Это был низкий, протяжный стон. Как будто балкон над Лизой… вздохнул.

Эллис замерла. Звук повторился – громче, отчётливее. Теперь это был скрежет, словно огромные невидимые зубы впивались в балку. Экскурсовод замолчал, нахмурившись. Несколько школьников тоже подняли головы.

– Лиза! – вырвалось у Эллис. Голос звучал чужим, сдавленным в гнетущей тишине собора. – Отойди оттуда! Сейчас же!

Лиза обернулась, удивлённая паникой в голосе матери.

– Что? Мам, я просто…

Это было последнее, что она успела сказать.

Скрежет превратился в оглушительный, чудовищный грохот. Не просто обвал – это звучало как взрыв. Как будто само нутро собора разверзлось. Каменная пыль взметнулась облаком. Огромная резная консоль, державшая угол балкона, вырвалась из стены с треском ломающейся кости. Весь балкон – этот ажурный, казавшийся невесомым шедевр столяров позапрошлого века – накренился с ужасающей, неотвратимой медлительностью. На мгновение он завис в воздухе, как падающая карточная пирамида, и Эллис увидела лицо дочери снизу.

Полное непонимания. Потом – чистого, животного ужаса. Лиза вскинула руки – не для защиты, а словно пытаясь ухватиться за воздух. Её рот открылся в беззвучном крике.

– НЕЕЕЕТ!

Крик Эллис разорвал тишину, смешавшись с визгом школьников и ревом обрушивающегося камня и дерева. Она бросилась вперёд, спотыкаясь, не видя ничего, кроме того пятна света, где только что стояла её дочь. Её ноги словно вросли в каменные плиты. Каждый шаг давался с нечеловеческим усилием, будто воздух вокруг стал липкой патокой. Время растянулось, стало густым и вязким.

Она видела, как тяжёлые дубовые перила балкона, украшенные виноградными лозами, ломаются, как спички. Видела, как обломки штукатурки и резных фигурок падают вниз градом. Видела, как Лиза, маленькая и беззащитная на фоне этого каменного хаоса, делает последний, отчаянный шаг назад – прямо под основную массу рухнувшей конструкции.

Удар. Глухой, страшный, сотрясший древние плиты пола. Звук падающего тела, перебитый хрустом. Нечеловеческий. Звук, который Эллис Бреннан, проработавшая семь лет медсестрой в хосписе, слышала слишком часто. Звук ломающейся жизни.

Пыль заволокла всё. Густая, белая, удушающая. Она впивалась в глаза, в горло. Эллис, закашлявшись, пробивалась сквозь неё, как сквозь кошмарный туман. Школьники кричали, метались. Экскурсовод орал что-то в телефон. Но для Эллис мир сузился до одного места – до груды щебня, пыли и обломков тёмного дерева там, где секунду назад стояла её девочка.

Она упала на колени, не чувствуя удара о камень. Руки сами начали разгребать обломки, не обращая внимания на царапины, на занозы. Её пальцы наткнулись на что-то мягкое. Ткань. Куртка Лизы. Синяя – пуховик, который они купили на распродаже перед переездом.

– Лиза! Лиза, держись! Мама здесь! – её голос был хриплым, срывающимся на визг. Она рвала обломки штукатурки, отшвыривала осколки резного дерева. Пыль смешивалась со слезами, образуя на лице грязные потоки. Она увидела светлые волосы. Часть лица. Глаза были закрыты. На щеке – алая царапина, яркая, как мазок краски на фоне белой пыли и синевы куртки. Из уголка губ струилась тонкая струйка крови.

– Лиза! Солнышко! Открой глаза! Пожалуйста!

Она прижала ладонь к щеке дочери. Кожа была ещё тёплой. Но слишком неподвижной. Слишком… безжизненной. Эллис нащупала тонкую, хрупкую шею, ища пульс. Её собственное сердце колотилось так бешено, что она не могла почувствовать ничего другого. Никакой пульсации. Только тишину под пальцами. Глухую, бездонную тишину.

– Дыши! – закричала она, наклоняясь, пытаясь сделать искусственное дыхание. – Лиза, дыши! Пожалуйста!

Но губы дочери не отзывались. Грудь не поднималась. В глазах Эллис поплыли чёрные пятна. Отчаяние, острее любой физической боли, пронзило её насквозь. Она собрала безвольное тело дочери на руки, прижала к себе, качаясь на коленях посреди руин и пыли. Её плач был беззвучным, сотрясающим всё нутро. Горло сжал тугой, невыплаканный ком. Она прижимала к себе самое дорогое, что у неё было, и чувствовала, как тепло уходит. Как жизнь истекает сквозь пальцы – вместе с кровью на синей куртке.

Вокруг засуетились люди. Прибежал кто-то из служителей собора. Послышались сирены скорой помощи, доносящиеся с улицы. Но Эллис ничего этого не видела, не слышала. Её мир сжался до холодного камня под коленями, до тяжёлой, неподвижной ноши на руках и до всепоглощающей, оглушающей тишины. Тишины, которая воцарилась внутри неё самой. Тишины, которая всегда теперь будет звучать в её ушах громче любого крика.

Тишины смерти.

И сквозь эту тишину, сквозь пелену пыли и боли, ей почудилось нечто. Не звук. Ощущение. Как будто огромный, невидимый рот где-то в самых недрах собора – под этими плитами, под этим алтарём – на миг приоткрылся… и с наслаждением втянул в себя вырвавшийся с последним вздохом Лизы тёплый, яркий сгусток жизни. И снова сомкнулся, насытившись. Оставив после себя лишь ледяной, беспросветный холод и эхо обрушения, затихающее в тёмных углах сводов.

Эллис Бреннан сидела на коленях, прижимая тело дочери, и не плакала больше. Она смотрела в пыльную мглу, где ещё недавно висел балкон, и в её застывших, ничего не видящих глазах отражалась лишь бездонная чернота утраты.

И тень.

Огромная, холодная тень собора Святого Игнатия, накрывшая её навсегда.

Глава 1: Смотрительница

Холод в Хейвен-Роке был иным. Он не просто кусал кожу, как в Бостоне; он проникал глубже, в кости, в душу, словно сам воздух был пропитан ледяной, соленой тоской Атлантики. Эллис Бреннан стояла на гранитных ступенях Собора Святого Игнатия, дубленка плотно застегнута, воротник поднят против ноябрьского ветра, рвущегося с залива Пенобскот. Ветер свистел в узких улочках городка, гоняя потемневшие от влаги листья кленов и вороша крыши домов, выкрашенных в унылые, выгоревшие оттенки – серый, голубой, грязно-бежевый. Воздух пах рыбой, водорослями и… чем-то еще. Гнильцой? Застоем? Грустью, как сказала Лиза в тот первый, роковой день. «Пахнет рыбой и грустью, мам».

Год. Целый год прошел с тех пор, как этот готический исполин из темного гранита, устремивший острые шпили в хмурое небо Мэна, как каменные пальцы, сжимающие облака, забрал у нее дочь. Эллис сжала руки в карманах. Время не залечило. Оно лишь наложило тонкую, хрупкую пленку рутины поверх зияющей раны. Пленку, которую малейшее воспоминание – запах воска, скрип дерева, вид резного балкона – рвало безжалостно, выпуская наружу гной вины и отчаяния. Вины за то, что не удержала, не предвидела, не крикнула громче. За то, что привела Лизу сюда.

Собор нависал над ней, мрачный и неумолимый. Окна-розы, лишенные солнечного света, смотрели на мир пустыми, слепыми глазами. Гигантские дубовые двери главного портала казались вратами в иной мир – мир склепа, вечного холода и тишины, той самой, что воцарилась после последнего хруста костей Лизы под обломками. Эллис вдохнула спертый воздух, смешанный с запахом моря, и ощутила знакомое давление в висках. Оно начиналось здесь всегда – густое, тяжелое, как будто само здание затаило дыхание и выжидает. Как будто камни впитывают не только молитвы, но и отчаяние, страх, самую суть боли.

«Миссис Бреннан?»

Эллис вздрогнула, резко обернувшись. За ней стоял невысокий, сухонький мужчина лет шестидесяти в аккуратной темной куртке и шапочке-ушанке. Его лицо, изборожденное сетью морщин, было серьезным, но не недобрым. Темные, внимательные глаза смотрели с осторожным сочувствием. Отец Дэниел Кэссиди. Настоятель. Тот самый, который бледный и растерянный, пытался что-то бормотать о Божьей воле, пока санитары уносили завернутое в черный пластик тело ее ребенка.

«Отец Дэниел», – выдавила она, пытаясь придать голосу твердость. Он протянул руку в шерстяной перчатке. Эллис машинально ответила на рукопожатие. Его пальцы были удивительно сильными для такого тщедушного телосложения.

«Просто Дэниел, пожалуйста. Мы здесь не особо формальны, – он попытался улыбнуться, но улыбка получилась напряженной, не дотягивающей до глаз. – Рад, что вы решились. И благодарен. Найти смотрителя… человека, который согласится жить здесь, после…» Он запнулся, смущенно покашлял в кулак. «После случившегося, было непросто».

«После того, как здесь погибла моя дочь», – четко произнесла Эллис, глядя ему прямо в глаза. Пусть знает. Пусть все знают. Она не пришла сюда забыть. Она пришла сюда, потому что забыть не могла. Бежать от этого места было все равно что бежать от самой себя, от призрака Лизы, который, она знала, навсегда останется бродить в этих каменных стенах.

Тень боли мелькнула на лице священника. Он кивнул, не отводя взгляда. «Да. После этого. Простите. Я… я часто нахожусь здесь один. И иногда…» Он махнул рукой, словно отгоняя назойливую мысль. «Неважно. Пройдемте? Покажу ваше жилище и расскажу об обязанностях. Они несложные, но требуют присутствия».

Он достал из кармана огромную связку старомодных железных ключей, звенящих, как кандалы, и подошел к меньшей, боковой двери, встроенной в гигантское дубовое полотно главного портала. Скрип ключа в замке прозвучал оглушительно громко в тишине пустынной площади. Дверь отворилась с неохотным стоном, выпустив наружу волну спертого, холодного воздуха – того самого знакомого запаха старого дерева, воска, пыли и камня. Запаха склепа.

Эллис заставила себя сделать шаг вперед. Переступить порог. Холод, встретивший ее внутри, был знакомым. Тем же самым, что пронизал ее год назад. Он обволакивал, проникал под одежду, цеплялся за кожу. Не просто отсутствие отопления. Это был холод сырости, веками впитываемой толстыми стенами. Холод места, куда редко заглядывает солнце. И что-то еще… Густое. Тяжелое. Давление. Оно вернулось сразу, как только дверь захлопнулась за их спинами, отсекая слабый дневной свет и вой ветра. Тишина здесь была не просто отсутствием звука. Она была материальной, вязкой, как масло. Давила на барабанные перепонки.

Собор внутри казался еще более грандиозным и одновременно более угрожающим, чем снаружи. Длинный центральный неф уходил в полумрак, где едва угадывался алтарь. Высокие стрельчатые окна пропускали скупой серый свет, окрашивая пространство в холодные, унылые тона. Пылинки медленно танцевали в редких лучах. Колонны, мощные, как стволы древних деревьев, подпирали высокие, теряющиеся в тенях своды. Эллис невольно подняла глаза туда, где когда-то висел злополучный балкон над боковым приделом. Теперь там зияла пустота. Стена была заново оштукатурена, но заплата выделялась неровным, более светлым пятном на потемневшем камне. Как шрам. Как незаживающая рана на лице собора. Эллис быстро отвела взгляд, чувствуя, как подкатывает тошнота.

«Ремонт сделали быстро, насколько смогли, – тихо сказал отец Дэниел, следуя за ее взглядом. Его голос, обычно спокойный и размеренный, здесь звучал приглушенно, будто его поглощала каменная громада. – Но… полностью восстановить прежний вид невозможно. Балкон был уникальной работы. Середина XIX века». Он вздохнул. «И, честно говоря, бюджет прихода… он скромен. Собор требует постоянного ухода, а прихожан все меньше. Хейвен-Рок потихоньку умирает, как и многие такие городки».

Он повел ее вдоль нефа, его шаги гулко отдавались под сводами. Эллис шла следом, ее собственные шаги звучали неуверенно, чужими в этой гулкой тишине. Она старалась не смотреть на то место у балюстрады бокового придела, где нашла Лизу. Но взгляд предательски скользил туда. Каменные плиты там выглядели так же, как и везде. Никакой отметины. Никакого напоминания. Только в ее памяти это место было навсегда залито алым на фоне белой пыли и синей куртки.

«Обязанности несложные, но важные, – отец Дэниел заговорил снова, словно пытаясь заполнить гнетущую тишину. – Открывать собор утром, часов в семь. Проветривать, но осторожно – сквозняки вредны и фрескам, и дереву. Подметать полы – только мягкими щетками и вениками, никаких современных пылесосов, они царапают камень и поднимают древнюю пыль, которая оседает потом на все поверхности. Протирать пыль со скамей, подсвечников, статуй. Следить за восковыми свечами – вовремя менять, убирать натек. Особое внимание – на статую Девы Марии в левом нефе. Она деревянная, полихромная, XV век, чудом уцелела при пожаре в старой часовне. Наше сокровище. Чистить только сухой мягкой тканью. Раз в неделю – легкое увлажнение специальным раствором, я покажу».

Они миновали пустые ряды темных дубовых скамей. Эллис заметила, как ее отражение искажается в полированных поверхностях, становясь вытянутым, призрачным. Воздух становился еще холоднее по мере приближения к алтарю.

«По вечерам – закрывать. Проверять все двери, окна на хорах. Гасить все светильники, кроме ночника у алтаря. И…» он замедлил шаг, понизив голос почти до шепота, «…иногда, особенно ночью, могут быть… звуки. Скрипы. Шорохи. Старое здание. Дерево дышит, камень оседает. Ветер гуляет в башнях. Не пугайтесь. Это нормально».

Не пугайтесь. Эллис вспомнила тот зловещий скрежет, предшествовавший обрушению. «Нормально». Она сжала губы, не отвечая. Страх здесь был не от скрипов. Он витал в самом воздухе. Шел от этих стен, впитавших слишком много. От этой давящей тишины, в которой каждый звук отдавался эхом, как в гигантской могиле.

Отец Дэниел свернул в узкий проход за алтарем, ведущий вглубь здания. Здесь было еще темнее, пахло сыростью и старыми бумагами. Он остановился перед неприметной деревянной дверью, снова загремел ключами.

«Вот ваше пристанище. Скромно, но все необходимое есть. Раньше здесь жил звонарь, потом – несколько лет пустовало».

Дверь открылась. Эллис шагнула внутрь, ожидая чего-то вроде каморки. Но пространство оказалось просторнее, чем она думала. Небольшая гостиная с низким потолком, обшитая темными деревянными панелями. Камин – настоящий, кирпичный, с кованой решеткой. Старый, но крепкий диван, обтянутый потертым плюшем. Стол, пара стульев. Книжные полки, пустующие. Дверь в соседнее помещение – спальню, как предположила Эллис. И еще одна дверь – вероятно, в крошечную кухню или ванную. Одно окно, высокое и узкое, выходило во внутренний дворик собора, заросший бурыми сорняками и заваленный старыми, почерневшими от времени каменными блоками. Света оно давало мало.

«Вода есть. Горячая – бойлер на кухне, но греет медленно. Отопление – камин и вот этот монстр». Отец Дэниел похлопал ладонью по радиатору под окном. Он выглядел древним, чугунным, покрытым слоями краски. «Греет, как умеет. Главное – не простудиться. Здесь всегда сыровато. Ванна маленькая, но есть. Туалет. Холодильник. Плита газовая. Книги…» он оглядел пустые полки, «…если захотите, в библиотеке прихода найдется что почитать. В основном, конечно, богословское, но есть и классика».

Эллис молча осматривалась. Место было… приемлемым. Чистым, несмотря на пыль в углах и паутину под потолком. Уединенным. Отрезанным от мира толстыми стенами. Как келья. Или как камера. В ней поселится ее горе. Ее вина. Ее призраки.

«Спасибо», – тихо сказала она. Ей хотелось, чтобы он ушел. Хотелось остаться одной. С этим холодом. С этой тишиной. Со своей болью.

Отец Дэниел, казалось, почувствовал это. Он достал из кармана куртки два ключа – большой железный и поменьше, современный. «Большой – от боковой двери, в которую мы вошли. Малый – от этой квартиры. Главный вход открывается только для служб и экскурсий, ключ от него у меня. Вам туда обычно незачем». Он положил ключи на стол. «Продовольственный магазин – «Харбор Март» – в пяти минутах ходьбы, вниз по Хилл-стрит. Аптека там же. Моя контора – в том флигеле через дворик, видите?» Он кивнул в окно. «Обычно я там с девяти до трех. Если что срочное – стучите или звоните. Номер телефона на столе, под аппаратом».

Он замялся, глядя на нее с тем же осторожным сочувствием. «Эллис… Миссис Бреннан… Я знаю, как это… тяжело. Для вас. Возвращаться сюда. Если передумаете… если станет невмоготу… никто не осудит. Понимаете?»

Она кивнула, не в силах говорить. Понимала ли он? Мог ли кто-то понять этот ад, в котором она жила? Этот постоянный внутренний диалог: Почему я не схватила ее? Почему не закричала громче? Почему повела в этот проклятый собор? Вина грызла изнутри, как червь.

«Спасибо», – повторила она, на этот раз чуть громче.

Он вздохнул, поняв, что разговора не получится. «Ладно. Осваивайтесь. Завтра с утра начнете?»

«Да».

«Удачи вам, Эллис». Он повернулся и вышел, мягко прикрыв за собой дверь. Звук щелчка замка прозвучал оглушительно громко в маленькой гостиной.

Она осталась одна.

Тишина обрушилась на нее с новой силой, но теперь это была не гулкая тишина нефа, а более тесная, домашняя. Тишина одиночества. Она подошла к окну. Дворик был мрачным колодцем между высокими стенами собора и приходского флигеля. Камни, трава, ржавая железная решетка колодца (настоящего, как она заметила) – все в бурых, унылых тонах умирающей осени. Ничего живого. Ни птицы, ни кошки. Только ветер шевелил сухие стебли сорняков.

Эллис обернулась, окидывая взглядом свою новую келью. Ее чемоданы стояли у стены, жалкие символы старой жизни, которую она пыталась оставить позади. Бегство от воспоминаний? Нет. Это был побег к эпицентру взрыва. Она приехала сюда, чтобы быть ближе к последнему месту, где Лиза была жива. Где она улыбалась. Где она сказала: «Мама, смотри!»

Глупая, мазохистская идея. Но другой у нее не было. Работа в хосписе после смерти Лизы стала невозможной. Каждый умирающий пациент был напоминанием. Каждый тихий стон – эхом ее собственного крика отчаяния. Друзья… друзья разбежались, не зная, как с ней общаться, как лечить ее незаживающую рану. Муж… бывший муж, Марк, растворился в новом браке и новой жизни где-то в Калифорнии еще до трагедии. Он прислал денег на похороны. И открытку. «Соболезную. Марк». Все.

Она была одна. Совершенно одна. И это место, этот холодный каменный мешок при соборе-убийце, казалось, было именно тем, чего она заслуживала. Местом для отбывания пожизненного приговора.

Чтобы не разрыдаться, Эллис занялась делом. Распаковала чемоданы. Разложила скудные пожитки по полкам и в шкаф в спальне. Спальня оказалась крошечной, с узкой железной кроватью, тумбочкой и еще одним окном во все тот же дворик. Она повесила единственную фотографию – Лизу, смеющуюся, на пляже в Нью-Джерси, за два года до смерти. Солнечная, живая. Совсем не та, какой Эллис нашла ее под обломками. Она поставила фотографию на тумбочку. «Вот мы и дома, малышка», – прошептала она, касаясь пальцем холодного стекла рамки. Ответом была лишь тишина.

Вечер наступил быстро. Серые сумерки за окном сменились густой тьмой. Эллис разожгла камин, следуя инструкциям отца Дэниела (дрова были сложены в нише у двери). Огонь оживил комнату, отбросив на стены пляшущие тени. Тепло, слабое, но ощутимое, начало бороться с вездесущим холодом. Она согрела на плите консервированный суп, съела его, почти не ощущая вкуса, сидя за столом и глядя на пламя.

Тишина за стенами квартиры была абсолютной. Казалось, весь огромный собор замер, затаился, прислушиваясь. Эллис ловила себя на том, что сама задерживает дыхание, стараясь не нарушить эту хрупкую, зыбкую тишину. Шорох пламени в камине, тиканье дешевого будильника на кухне – эти звуки казались дерзким вторжением.

Она встала, решив осмотреться. Взяв мощный фонарик, подаренный отцом Дэниелом («На всякий случай. В закоулках темно»), Эллис вышла из своей квартиры в узкий, темный коридор. Луч фонарика выхватывал из мрака грубые каменные стены, низкие сводчатые потолки. Воздух был ледяным, пахнущим плесенью и вековой пылью. Она медленно двинулась вперед. Коридор делал поворот, потом еще один. Двери. Одни заперты наглухо, другие вели в подсобные помещения – кладовку с тряпками и ведрами, крошечную комнатушку с сантехническим люком в полу (Подвал, – подумала Эллис с содроганием), помещение, похожее на старую ризницу, с пустыми шкафами и голыми вешалками.

Она вышла в боковой придел собора. Луч фонаря скользнул по знакомым очертаниям скамей, статуй в нишах, барельефов. Здесь было еще холоднее. Ее дыхание превращалось в пар. Она намеренно не направляла свет туда, где упал балкон. Но ее ноги сами понесли ее туда. Как мотылька на огонь.

Она остановилась в нескольких шагах от злополучного места. Луч дрогнул в ее руке, выхватив из мрака участок отштукатуренной стены – тот самый шрам. И плиты пола под ним. Ничего. Ни следов, ни призрачного пятна. Только камень. Холодный, безмолвный, равнодушный.

Почему? – мысль ударила, как нож. Почему она? Почему здесь? Почему тогда? Вопросы, на которые не было и не будет ответов. Вопросы, которые грызли ее каждую ночь.

И вдруг… давление усилилось. Воздух стал гуще, тяжелее дышать. Эллис почувствовала, как волосы на затылке медленно встают дыбом. Это был не страх воспоминаний. Это было нечто иное. Чувство присутствия. Острое, неоспоримое. Чувство, что за ее спиной, в кромешной тьме нефа, кто-то стоит. Кто-то огромный. Незримый. И смотрит. Смотрит на нее холодным, бездушным взглядом.

Она резко обернулась, вскинув фонарь. Мощный луч прорезал тьму, выхватывая колонны, пустые скамьи, дальнюю стену с распятием. Никого. Пустота. Но чувство не ушло. Оно висело в воздухе, как статический заряд перед грозой. Тяжелое. Враждебное. Голодное.

«Кто здесь?» – ее голос сорвался на шепот, тут же поглощенный гулкой тишиной. Ответа не было. Только эхо ее собственного испуганного дыхания.

И тогда она услышала это. Слабый звук. Не скрип и не шорох. Это был… стон. Низкий, протяжный, полный нечеловеческой тоски. Он донесся не откуда-то конкретно. Казалось, он исходил из самих камней. Из холодного воздуха. Из темноты над ее головой. Стон длился несколько секунд, затих, и повисла еще более зловещая тишина.

Эллис замерла, вцепившись в фонарь так, что пальцы онемели. Сердце колотилось, как птица в клетке. Старое здание. Дерево дышит. Камень оседает. Ветер. Слова отца Дэниела вертелись в голове, но звучали пустой, утешительной ложью. Этот стон не был похож на скрип дерева. В нем была осознанность. Живая, страдающая, злая.

Тишина сгущалась, становясь невыносимой. Давление нарастало, сжимая виски. Эллис почувствовала внезапный, иррациональный ужас – ужас того, что тьма сомкнется вокруг нее, поглотит, как поглотила Лизу. Она отшатнулась, спина ударилась о каменный выступ стены. Боль пронзила спину, но это был ничтожный укол по сравнению с паникой, захлестывающей ее.

Она развернулась и почти побежала обратно по боковому приделу, в знакомый узкий коридор, к своей двери. Луч фонаря прыгал по стенам, создавая безумные, мечущиеся тени. Ей чудились движения в темноте – краем глаза, на границе света. Фигуры? Лица? Она не останавливалась, не оглядывалась. Ее дыхание стало частым, прерывистым. Она влетела в свою квартиру, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, дрожа всем телом.

Тишина здесь, за дверью, была иной. Домашней. Нарушенной только треском дров в камине и бешеным стуком ее сердца. Но чувство присутствия… оно не исчезло полностью. Оно осталось там, за дверью. В соборе. Огромное. Древнее. И теперь оно знало, что она здесь. Знало и… обратило на нее внимание.

Эллис медленно соскользнула по двери на пол, обхватив колени руками. Она сидела так долго, прислушиваясь к тишине за дверью и к тишине внутри себя – тишине, где больше не звучал смех ее дочери. А в ушах все еще стоял тот протяжный, нечеловеческий стон, доносившийся из самой глубины камня. Стон голода. Стон пробуждающейся тьмы.

Глава 2: Первая Тень

Утро в Хейвен-Роке пришло серым и мокрым, точно выжатая тряпка. Дождь, начавшийся еще ночью, стучал по крыше пристройки монотонным, унылым перебором. Эллис проснулась от этого стука и от стужи, пробиравшейся сквозь тонкое одеяло. Камин погас, и тепла от древнего радиатора под окном не хватало даже на то, чтобы отогреть воздух в маленькой спальне. Она лежала, укутавшись, слушая, как дождь бьет по стеклу, а ветер гудит в башнях собора – низкий, протяжный звук, напоминающий вчерашний стон, но лишенный его жуткой осознанности. Просто ветер. Просто старые камни.

Но в памяти всплывало другое. То чувство присутствия. Тяжелое, голодное. И тот стон. Не ветра. Не дерева. Он стоял у нее в ушах, как навязчивый звон. Эллис зажмурилась, пытаясь убедить себя: Стресс. Нервы. Горе. Галлюцинация на грани срыва. Логично. Разумно. И совершенно не работало. Потому что страх, который она испытала, был слишком физическим. Слишком реальным. Как запах озона перед ударом молнии.

Она заставила себя встать. Холодный линолеум обжег босые ступни. Тусклая лампочка под потолком едва разгоняла полумрак. На тумбочке улыбалась Лиза с пляжа. «Доброе утро, малышка», – прошептала Эллис, касаясь холодного стекла. Боли не было. Была огромная, зияющая пустота. Она привыкла к ней. Как привыкают к ампутированной конечности – фантомная боль иногда накатывала, но в основном было просто… отсутствие.

Она натянула теплый свитер, толстые носки, спустилась в гостиную. Камин требовал растопки, но не хватало духа копаться в золе. Включила конфорку плиты, поставила чайник. Пока вода грелась, подошла к окну. Дворик был залит дождем. Серые стены собора плакали темными потоками. В углу, под навесом, виднелась куча старых, почерневших от сырости каменных блоков – видимо, остатки от какого-то давнего ремонта или разрушения. На них, как на гигантских могильных плитах, скапливались лужи. Мрачное, унылое зрелище. Пахнет рыбой и грустью. Слова Лизы снова отозвались эхом.

Чай немного согрел изнутри, но не прогнал внутренней стужи. Эллис взглянула на часы – семь двадцать. Пора. Ключи от боковой двери и квартиры лежали на столе, тяжелые и холодные. Она взяла их, ощущая нелепый вес ответственности. Смотрительница. Смотрительница собора, убившего ее дочь. Ирония была горькой, как полынь.

Открыть дверь в коридор было испытанием. Вчерашний страх вернулся, как приступ тошноты. Она глубоко вдохнула, повернула ключ. Скрип замка прозвучал оглушительно в тишине квартиры. За дверью – все тот же узкий, темный проход в каменных объятиях собора. Запах сырости и пыли ударил в нос. Холод пробирал сразу же.

Эллис зажгла свет – тусклые лампочки под сводами коридора лишь подчеркивали мрак. Она двинулась к боковому входу. Шаги гулко отдавались в тишине. Чувство, что за ней следят, не покидало. Спину ломило от напряжения. Она дошла до массивной дубовой двери, отперла ее. Резкий порыв ветра с дождем ворвался внутрь, заставляя ее поежиться. Распахнула дверь настежь, как и говорил отец Дэниел, для проветривания, и вернулась обратно, в относительное тепло коридора. Теперь надо было ждать.

Она решила начать с уборки бокового придела. Того самого. Мазохизм? Возможно. Но она должна была это сделать. Должна была пройти мимо того места и не смотреть. Не позволять прошлому парализовать себя каждый день. Это была ее работа.

Она нашла кладовку. Запах тряпок, мыла и старой древесины. Взяла ведро, мягкую щетку на длинной ручке, большую, хорошо впитывающую тряпку из микрофибры (отец Дэниел снабдил ее приличным инвентарем). Налила в ведро воды из крана в углу – вода текла ржавая, потом чистая, но ледяная. Добавила немного специального моющего средства для камня с легким запахом цитруса, который перебивал запах тлена.

Неф собора в сером утреннем свете, просачивающемся сквозь грязные витражи, казался еще более гнетущим и заброшенным, чем вечером. Дождь барабанил по крыше, создавая монотонный, почти гипнотический фон. Эллис начала с дальнего конца придела, методично подметая мягкой щеткой пыль и песок, занесенные ветром и ногами редких посетителей. Пыль поднималась облачками, заставляя ее кашлять. Она работала медленно, сосредоточенно, стараясь думать только о движениях щетки, о рисунке на камне. Не о Лизе. Не о вчерашнем стое. Не о чувстве, что из темноты алтаря за ней наблюдают.

Подошла к злополучному месту. Сердце забилось чаще. Она упрямо опустила взгляд на плиты перед собой. Подмела. Протерла влажной тряпкой. Камень под тряпкой был холодным и шершавым. Никаких следов. Никакой памяти. Только камень. Она перевела дух, почувствовав легкое головокружение. Справилась. Прошла мимо. Не сломалась.

«Доброе утро, миссис Бреннан».

Эллис вздрогнула так сильно, что чуть не выронила тряпку. Она резко обернулась. В проходе между скамьями стоял отец Дэниел. Он был в черном плаще, капюшон накинут на голову, с плеч стекала вода. Его лицо казалось еще более осунувшимся и усталым, чем вчера.

«Отец Дэниел… Вы меня напугали».

«Простите», – он снял капюшон, провел рукой по мокрым седым волосам. «Привык двигаться тихо. Как первое утро? Не замерзли?»

«Немного», – призналась Эллис, чувствуя, как дрожь пробегает по спине – теперь уже не только от холода. «Место… студеное».

«Да уж. Вечный холодильник», – он попытался улыбнуться, но улыбка получилась кривой. «Я к вам по делу. Сегодня в десять – похороны Олдена Грира. В приделе Святой Анны. Вы не могли бы проследить, чтобы там было все готово? Скатерть на столик для урны, свечи… я потом сам их зажгу. И чтобы печка там работала. Олден… он был одним из последних старейшин. Людей придет немало, несмотря на погоду».

«Конечно», – кивнула Эллис. Она слышала это имя – Олден Грир. Старый рыбак. Умер от пневмонии, как шептались две женщины у «Харбор Март», где она вчера купила суп и хлеб. «Я все сделаю».

«Спасибо. И…» он замялся, покусывая нижнюю губу. «После вчерашнего… вы ничего? Не слышали? Не чувствовали?»

Вопрос повис в холодном воздухе между ними. Эллис увидела в его глазах не просто вежливый интерес. Там был страх. Настоящий, глубокий страх, который он пытался скрыть под маской заботы.

«Нет», – солгала она быстро, слишком быстро. «Все было тихо. Просто скрипы. Как вы и говорили». Она не хотела выглядеть сумасшедшей в его глазах в свой первый рабочий день. Не хотела давать ему повод пожалеть о своем решении.

Отец Дэниел внимательно посмотрел на нее, будто проверяя правдивость слов. Потом кивнул – с облегчением? С разочарованием? «Хорошо. Очень хорошо. Ладно, я пойду. Много дел». Он повернулся и зашагал прочь, его мокрый плащ шуршал по каменному полу. Шаги быстро затихли в направлении алтаря.

Эллис осталась одна. Слова «Олден Грир» и «похороны» висели в воздухе, добавляя новый слой тяжести к и без того гнетущей атмосфере. Смерть. Она всегда была рядом – сначала по работе, потом в личной трагедии. Теперь – здесь, в этом холодном соборе, она снова напомнила о себе ритуалом прощания.

Она закончила уборку в боковом приделе, стараясь не думать о старике Грире, и направилась в придел Святой Анны – небольшое, полукруглое помещение за алтарем, с собственным крошечным алтарем и несколькими рядами скамей. Здесь было чуть светлее – окна выходили на восток, и серый утренний свет пробивался сильнее. Она включила электрическую печку-тепловентилятор, поставленную в угол – она загудела, испуская слабый поток теплого воздуха. Разложила на маленьком столике темно-бордовую бархатную скатерть. Достала из шкафа в стене высокие белые свечи в тяжелых латунных подсвечниках, расставила их симметрично. Все просто. Механически.

Когда она поставила последний подсвечник, дверь придела скрипнула. Эллис обернулась. В дверях стоял мужчина. Высокий, грузный, лет шестидесяти, в мокром от дождя плаще поверх полицейской формы. На голове – фуражка с козырьком, с которого стекала вода. Лицо широкое, обветренное, с тяжелой челюстью и умными, усталыми глазами, которые сразу оценили помещение и ее саму. Шериф. Том Харди, как представился ему отец Дэниел вскользь вчера.

«Миссис Бреннан?» – голос у него был низкий, хрипловатый, как у человека, который много курит или много кричит. И то, и другое казалось вероятным.

«Да», – подтвердила Эллис.

«Том Харди. Шериф». Он не стал протягивать руку, лишь слегка кивнул. «Смотрю, готовитесь к Олдену. Хороший был мужик. Кряжистый. Жаль». Он снял фуражку, вытер лысину платком. «Отец Дэниел говорил, вы теперь у нас смотрителем. После…» Он запнулся, и в его глазах мелькнуло то самое сочувствие, смешанное с неловкостью, которое Эллис видела уже десятки раз. «После вашей беды. Соболезную».

«Спасибо», – ответила Эллис автоматически. Она ждала вопроса. Обычного, глупого вопроса: «Зачем вы вернулись сюда?» Но шериф, похоже, был не из любопытных. Или слишком хорошо воспитан.

«Место у нас тихое, – сказал он, оглядывая придел. – Обычно. Но старые стены. Много чего видели. Иногда…» он помолчал, выбирая слова, «…иногда кажется, что стены помнят. И напоминают». Он посмотрел прямо на нее. «Если что – стучите. Или звоните. Мой номер у Дэниела есть. Не стесняйтесь. Особенно по ночам». В его словах не было намека на галантность. Была простая констатация факта и предложение помощи. И что-то еще… Предупреждение?

«Вы… часто тут бываете? По ночам?» – не удержалась Эллис.

Харди хмыкнул, коротко и сухо. «Иногда. Обход делаю. Особенно после того, как подростки пару лет назад устроили тут свинарник после вечеринки. Да и…» он махнул рукой, «…слухи. Старухи болтают. Говорят, тут призрак монаха бродит, или ангел плачет. Чушь собачья, конечно. Но народ пугается. А испуганные люди – глупые люди. Глупые люди – проблемы для шерифа». Он надел фуражку. «Ладно, не буду мешать. Удачи вам, миссис Бреннан. Держитесь».

Он вышел так же неожиданно, как и появился, оставив после себя запах мокрой шерсти, табака и чего-то еще – решительности? Прагматизма? Эллис осталась стоять у столика с подсвечниками, слушая, как его тяжелые сапоги стучат по каменному полу нефа, удаляясь к выходу. Его слова «стены помнят» отозвались в ней странным эхом. Помнят ли они крик Лизы? Хруст костей? Ее собственный вопль?

К десяти часам в приделе Святой Анны стало на удивление многолюдно. Пришли человек тридцать – пожилые мужчины и женщины с лицами, вырезанными ветром и солью, в темной, поношенной одежде; несколько человек помоложе, но с той же печатью усталости и тяжелого труда. Все говорили тихо, перешептывались. Воздух быстро наполнился запахом мокрой шерсти, дешевого одеколона и гвоздики. Эллис стояла у входа в маленькую ризницу придела, стараясь быть незаметной, выполняя роль призрака-смотрителя. Отец Дэниел, облаченный в темные ризы, говорил у алтаря о вечном покое, о милосердии Божьем, о жизни Олдена Грира – честной, трудной, достойной. Его голос звучал ровно, успокаивающе, но Эллис видела напряжение в его плечах, в сжатых губах.

Она смотрела на скорбящих, на их согбенные спины, на морщинистые лица, на руки, скрюченные артритом и годами тяжелой работы на море. Видела гроб, покрытый темной тканью. Смерть. Опять смерть. Она знала ее так хорошо. Ее холодное прикосновение. Ее безмолвный финал. Она видела, как плачет пожилая женщина в первом ряду – наверное, жена. Как мужчина средних лет (сын?) сжимает кулаки, стараясь сдержать слезы. Обычное горе. Человеческое. Понятное.

И вдруг… ее взгляд зацепился за мужчину, стоявшего чуть в стороне, почти в тени у стены. Он был не похож на рыбаков. Высокий, худощавый, лет пятидесяти, в дорогом, но мятого вида твидовом костюме и очках в тонкой металлической оправе. Его лицо было бледным, аскетичным, с острым носом и впалыми щеками. Темные глаза за стеклами очков были невероятно живыми, почти горящими, и они не смотрели на гроб или на священника. Они с жадным, нездоровым интересом осматривали сам придел, скользили по стенам, по сводам, по алтарю, как будто он искал что-то. Арчибальд Кроу. Краевед. Историк. Странный тип, как сказал о нем вчера отец Дэниел. «Одержим собором. Как черт ладаном».

Но не он привлек ее внимание в первую очередь. Эллис смотрела на старушку, сидевшую на скамье прямо перед ней. Очень пожилая, сгорбленная, в черном платье и такой же черной шали. Ее руки, покрытые темными пятнами, судорожно перебирали четки. Лицо было изрезано глубокими морщинами, как карта страданий. Она не плакала. Она сидела совершенно неподвижно, уставившись в пространство перед собой. И вот на нее… на нее Эллис смотрела, и ее охватило странное ощущение. Не жалость. Не сочувствие. Что-то иное. Физическое. Как будто воздух вокруг старушки стал гуще. Темнее.

Эллис моргнула. Потом снова. Но ощущение не исчезало. Наоборот, оно усиливалось. Ей показалось… нет, она увидела… что вокруг старушки, особенно у ее ног и вокруг скрюченной спины, сгущается какая-то тень. Не просто тень от слабого света. Это было нечто иное. Более плотное. Абсолютно черное. И оно… пульсировало. Словно живое. Словно дышало. Оно не имело четких очертаний, расплываясь по полу и стене за спиной женщины, но его присутствие было осязаемым. Зловещим. Эллис почувствовала легкую тошноту и головокружение. Она отвела взгляд, протерла глаза. Усталость. Недостаток света. Стресс.

Она заставила себя снова посмотреть на старушку. Тень была все там же. Темная. Пульсирующая. Как грязное масляное пятно на сером камне. Но еще страшнее. Эллис почувствовала холодный пот на спине. Сердце забилось чаще. Она оглянулась по сторонам. Никто, казалось, ничего не замечал. Все смотрели на отца Дэниела, слушали его слова. Никто не смотрел на тень у ног старушки. Только она.

Старушка вдруг пошевелилась. Она медленно, с трудом подняла голову. Их взгляды встретились. Глаза старушки были мутными, почти белесыми от катаракты. Но в них не было страха или удивления. Было… принятие? Глубокое, бездонное усталость? Она слабо, едва заметно покачала головой, как будто предостерегая Эллис. Или отвечая на ее немой вопрос. Да, я знаю. Я вижу. Или это показалось? Потом старушка снова опустила голову, уставившись в свои четки.

Эллис отвернулась. Ей нужно было выйти. Немедленно. Воздух в приделе стал спертым, тяжелым. Она прокралась назад, в маленькую ризницу, прислонилась к прохладной каменной стене, закрыла глаза. Она дышала глубоко, пытаясь унять панику. Галлюцинация. Истерика. Последствия травмы. Разумные объяснения. Но почему тогда воспоминание о той тени вызывало такой физический ужас? Почему она чувствовала ее холод?

Церемония закончилась. Эллис слышала, как люди стали расходиться, тихо переговариваясь, как задвигали скамьи. Она заставила себя выйти, помогать отцу Дэниелу убирать подсвечники, складывать скатерть. Ее руки дрожали. Она избегала смотреть в ту часть придела, где сидела старушка. Но краем глаза видела – место пустое. Старушка ушла. И тень… тени не было. Только мокрый след от капель с зонтика на камне.

«Вы в порядке, Эллис?» – спросил отец Дэниел, замечая ее бледность и дрожь. «Выглядите… нехорошо».

«Просто устала. Первый день», – пробормотала она. «И… атмосфера».

Он кивнул, не споря. «Да. Похороны всегда тяжелы. Особенно старых друзей. Идите отдохните. Остальное я сам доделаю».

Она не стала спорить. Вышла в неф. Большая часть людей уже разошлась. У выхода стоял Кроу, тот самый историк. Он что-то оживленно говорил отцу Дэниелу, жестикулируя тонкими, нервными пальцами. Эллис прошла мимо них, не задерживаясь, устремившись к своей боковой двери и желанному уединению квартиры.

Весь день она провела в странном оцепенении. Делала мелкие дела по дому – мыла посуду, пыталась читать старую потрепанную книгу из приходской библиотеки («Жития Святых» – не самый подходящий выбор), разжигала камин. Но мысли возвращались к той тени. К ее абсолютной черноте. К пульсации. К глазам старушки. Что это было?

К вечеру дождь усилился, превратившись в настоящий шторм. Ветер выл в башнях, как стая голодных волков. Собор стонал и скрипел на все лады, но теперь эти звуки казались Эллис почти успокаивающими после того, что она увидела (вообразила?) днем. Она сидела у камина, завернувшись в плед, и смотрела на пламя, пытаясь сжечь в нем образ пульсирующей черноты.

Внезапный стук в дверь заставил ее вздрогнуть. Негромкий, но настойчивый. Кто в такую погоду? Отец Дэниел? Она встала, подошла к двери. «Кто там?»

«Шериф Харди, миссис Бреннан». Голос за дверью был глухим от ветра.

Она открыла. Шериф стоял на пороге, сняв фуражку. Его плащ был мокрым насквозь, вода стекала с него на каменный пол коридора. Лицо было серьезным, усталым.

«Войдите, пожалуйста. Прошу». Эллис отступила, впуская холод и запах шторма.

«Не надолго. Просто сообщить…» Он вошел, но не стал идти дальше в квартиру, остался в коридоре. «Старушка Мэйзи. Мэйзи Келлер. Она была сегодня на похоронах. Вы ее, наверное, видели».

Эллис почувствовала, как ледяная рука сжимает ее сердце. «Да. Видела».

«Так вот… Она не дошла до дома. Спустя час после службы. Ее нашли в переулке за аптекой. Сердце, видимо. Врач скорой подтвердил. Случилось быстро, говорят. Не настрадалась».

Эллис стояла, не двигаясь. Шум шторма за стенами, гул ветра в коридоре – все смешалось в оглушительный гул в ее ушах. Перед глазами снова встала пульсирующая черная тень у ног старушки. Пульсирующая… как остановившееся сердце. Она почувствовала, как ее собственное сердце замерло на мгновение, потом забилось с бешеной силой.

«Миссис Бреннан? Вы в порядке?» Голос шерифа звучал издалека. «Вы бледны как полотно».

«Я…» Эллис сглотнула ком в горле. «Просто… жаль. Она выглядела такой… хрупкой».

Харди внимательно посмотрел на нее. Его умные, усталые глаза казались видящими насквозь. «Да. Хрупкой. Но крепкой духом. Мэйзи знала, что конец близок. Говорила соседке на прошлой неделе – «Чувствую, тень моя тяжелеет». Старые люди иногда такое говорят». Он надел фуражку. «Ладно, не буду вас задерживать. Спите спокойно. И запоры проверяйте. Шторм – не время для незваных гостей».

Он ушел. Эллис заперла дверь, прислонилась к ней спиной. Дрожь пробегала по всему телу, неконтролируемая. Она подошла к окну в гостиной, глядя в темный, залитый дождем дворик. В отражении стекла она видела свое лицо – бледное, с огромными, полными ужаса глазами.

«Чувствую, тень моя тяжелеет».

Тень. Пульсирующая. Черная. Тень смерти.

Это не было галлюцинацией. Она это видела. Видела знак. Предвестник.

Она подняла дрожащую руку, коснулась холодного стекла. За ее спиной, в огромной, темной пустоте собора, сквозь вой ветра и стук дождя, ей снова почудился низкий, протяжный стон. Но на этот раз он звучал не тоскливо. Он звучал… удовлетворенно. Словно что-то огромное и незримое во мраке нефа протяжно выдохнуло, насытившись. Еще одной порцией. Еще одной тенью.

Эллис зажмурилась, но образ пульсирующей черноты у ног старушки Мэйзи стоял перед ней ярче любого пламени в камине. И она поняла, что холод в этом соборе шел не только от камней. Он шел из самой глубины. От того, что пряталось там. И оно только что получило то, что хотело. Оно кормилось. И теперь… теперь оно знало, что она тоже его видит.

Глава 3: Дар или Проклятие?

Слова шерифа повисли в маленькой гостиной, как ядовитый туман. «Чувствую, тень моя тяжелеет». Они эхом отдавались в черепе Эллис, сливаясь с завыванием шторма и тем низким, удовлетворенным стоном, который, ей чудилось, все еще вибрировал в камнях собора. Не галлюцинация. Не истерика. Она видела. Черную, пульсирующую тень у ног Мэйзи Келлер. И теперь старушка мертва. Сердце. Быстро. Не настрадалась.

Холод, пробиравший до костей, казался теперь не просто физическим. Он шел изнутри, из самой сердцевины ужаса. Эллис схватилась за спинку стула, чтобы не упасть. Отражение в окне – бледное лицо с огромными, дикими глазами – смотрело на нее, как лицо незнакомки, застигнутой на месте преступления против здравого смысла. Она прижала ладони к вискам, пытаясь выдавить образ. Но он был намертво впаян: абсолютная чернота, живая, дышащая, пожирающая свет. Тень смерти. Ее дар? Ее проклятие?

Она зажмурилась, втягивая воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. Разум лихорадочно искал якорь. Стресс. Огромный, неподъемный стресс после потери Лизы. Переутомление. Давление этого места… Возможно, редкий неврологический синдром? Мигрень с аурой? Но аура – это вспышки света, геометрические фигуры, а не… не это. Не пульсирующая чернота, точно предсказывающая смерть. «Нет, – прошептала она в тишину, нарушаемую лишь треском дров и воем ветра. – Нет, это было реально».

Сон не приходил. Она ворочалась на узкой железной кровати, прислушиваясь к голосам собора. Скрипы балок превращались в предсмертные стоны. Шум дождя – в шепот множества голосов на незнакомом, гортанном языке. Ветер в башнях выл тоской заблудшей души. А за всем этим, глубже, ощущалось то самое присутствие. Огромное. Дремлющее. Но уже не спящее. Оно знало, что она видела. Знало и… интересовалось.

Под утро, в сером, бессонном полусне, к ней пришли первые видения. Обрывки. Вспышки. Она стояла в крипте собора – низком, сыром помещении. Сводчатый потолок давил. Воздух пах землей, плесенью и… железом? Кровью? В тусклом свете факелов мужчины в грубых, темных рясах с капюшонами высекали что-то на камнях пола. Символы. Странные, угловатые. Их инструменты звенели с резким, пронзительным звуком. Один из монахов поднял голову. Капюшон сполз, открывая изможденное, исступленное лицо с горящими глазами. Его губы шевелились. Только ощущение – панического ужаса и безумной решимости. Потом его взгляд устремился вниз, в темный провал в центре крипты, затянутый решеткой. Оттуда веяло таким холодом, что Эллис проснулась, дрожа, с криком, застрявшим в горле.

Она сидела на кровати, обхватив колени. Запах плесени и крови казался реальным. Звон зубила – физическим гулом в ушах. Видение было настолько ярким, осязаемым, что не оставляло сомнений – не просто сон. Воспоминание камней. Пропитанное ужасом.

День начался в тумане усталости и страха. Эллис механически выполнила утренние обязанности: открыла боковую дверь (холодный, влажный воздух снова пах морем и… грустью), прошлась мягкой щеткой по плитам нефа. Она избегала места под шрамом и места, где сидела Мэйзи. Но теперь тени мерещились везде. В углах, под скамьями. Она ловила себя на пристальном вглядывании в очертания, ища зловещую пульсацию. Паранойя? Или пробуждающаяся чувствительность?

Она решила действовать. Разумно. Научно. Если галлюцинации – нужен врач. После обеда, когда дождь превратился в моросящую изморось, Эллис натянула плащ и вышла на Хилл-стрит. Воздух был сырым и холодным, небо – низким, свинцовым. Городок казался вымершим. «Харбор Март» встретил звонком колокольчика и пристальным взглядом тучной женщины за прилавком – миссис Геллерт.

«Миссис Бреннан! Доброе… то есть, как там у вас в Соборе? Не замерзли?» – голос был громким, но с натянутой вежливостью и нездоровым любопытством. Глаза бегали по лицу Эллис.

«Тепло одеваюсь», – сухо ответила Эллис, взяв корзинку. Она чувствовала на себе взгляды двух покупательниц. Шепоток. Слово «Собор» и «та трагедия».

«Аптека у нас хорошая, – продолжила миссис Геллерт, словно прочитав мысли. – Доктор Элвей принимает до трех. Он хоть и молодой, но толковый. Если что… беспокоит». Она многозначительно кивнула.

Эллис кивнула в ответ, чувствуя краску стыда. Весь городок, наверное, считает ее полусумасшедшей. Она набрала необходимое. И, после секундного колебания, положила большую упаковку обезболивающего. На случай «аур».

Аптека «Хейвен Эйд» пахла лекарствами и стерильностью. За стойкой – молодой человек в белом халате, с усталыми, но добрыми глазами. Доктор Элвей был и фармацевтом.

«Чем могу помочь?» – спросил он, взглянув на покупки и таблетки.

Эллис запнулась. «У меня… бывают зрительные нарушения. Странные тени. На фоне стресса. После… потери».

Доктор Элвей нахмурился. «Опишите, пожалуйста. Что именно видите? Вспышки? Искры? Туннель? Искажение?»

«Тени, – твердо сказала Эллис. – Очень темные. Пульсирующие. Вокруг… людей».

«Пульсирующие тени», – повторил он, делая заметки. «Мигрень с аурой может давать зрительные феномены, но пульсация… не совсем характерно. Стресс, мощный триггер. Бессонница? Тревожность?»

«Да».

Он осмотрел ее глаза. «Глаза в порядке. Физически. Рекомендую попробовать эти таблетки при приступе – снимают спазм. И… отдых. Настоящий. Возможно, поговорить с психологом. В Портленде есть хорошие». Он написал название и номер. «Стресс – коварная штука. Не игнорируйте, миссис Бреннан».

Она поблагодарила, чувствуя себя обнадеженной и опустошенной. Он верил ей? Нет. Видел изможденную женщину с травмой. Прописал таблетки и психолога. Разумно. Логично. Бесполезно против пульсирующей черноты, реальной и страшной.

Возвращаясь, она увидела его. Арчибальда Кроу. Он стоял у ограды кладбища, рассматривая старую плиту. В помятом твидовом костюме, без плаща, казался нелепым под дождем. Его пальцы водили по выбитым буквам. Эллис хотела пройти, но он поднял голову. Глаза блеснули голодным интересом.

«Миссис Бреннан! Собор открывает вам свои тайны?»

Эллис остановилась. «Пока только скрипы и холод, мистер Кроу».

Он коротко засмеялся – сухим, безрадостным звуком. «Скрипы – голоса прошлого. Холод – дыхание времени. А иногда… и нечто большее». Он подошел ближе, запах старой бумаги и камфоры ударил в нос. «Вы же чувствуете, не так ли? Давление этого места. Его… вес».

Вопрос был прямым. Слишком. Эллис насторожилась. «Старые здания всегда имеют свою атмосферу».

«Атмосферу?» – Кроу усмехнулся. «Святой Игнатий – не просто «старое здание». Он – узел. Точка силы. И точка заточения». Он понизил голос. «Монахи-строители знали. Возвели его не только во славу Божию. Но и как тюрьму. Для того, что не должно было выйти наружу».

Ледяная игла прошла по позвоночнику Эллис. Его слова эхом отозвались в видении – монахи, символы. «Что вы имеете в виду?»

Кроу оглянулся. «Сущность. Древняя. Голодная. «Тишина». «Голод». «Жнец». Питается… конечностью. Отчаянием. Энергией перехода. Заточена здесь, под алтарем. Веками. Ритуалами. Символами. Верой». Пауза. Его взгляд впился в Эллис. «Но тюрьмы ветшают. Ритуалы забываются. Вера… ослабевает». Кивок в сторону заплаты. «А некоторые события… могут быть не просто трагедией. Могут быть… трещиной в фундаменте».

Эллис почувствовала, как земля уходит из-под ног. «Трещиной? Вы о… гибели моей дочери?»

Кроу не отвечал прямо. Лицо окаменело. «Собор жив, миссис Бреннан. Чувствует. Реагирует. Притягивает тех, кто… чувствителен. Кто может видеть скрытое». Его взгляд стал пронизывающим. «Вы ведь видите, да? Тени? Темные, тяжелые тени на людях?»

Откровенность шокировала. Эллис отступила. «Я… не знаю…»

«Не лгите!» – голос резко повысился, стал истеричным. Он схватил ее за руку выше локтя. Пальцы – костлявые когти. «Я вижу страх! Узнавание! Вы Виделица! Как брат Элиас! Как те, кто сторожил Порог!»

Эллис вырвала руку, сердце колотилось. «Вы сумасшедший! Отстаньте!»

Он не удерживал. Стоял, тяжело дыша, глаза пылали фанатизмом. «Сумасшедший? Возможно. Но я изучаю этот собор тридцать лет. Знаю его тайны. Знаю его боль. И знаю – он выбрал вас. После… события. Открылся. Дал вам Дар. Или Проклятие? Зависит от вас». Пыл сменился ледяной сдержанностью. «Когда будете готовы узнать правду… настоящую правду о гибели вашего ребенка… приходите. Архивы открыты для избранных».

Он развернулся, растворился в серой пелене дождя. Эллис стояла, прижимая пакеты к груди. Дрожала. Этот пугающий человек знал. О тенях. О Сущности. Считал ее… избранной? Жертвой?

Вечером она не могла есть. Слова Кроу, взгляд Мэйзи, кошмар о монахах крутились в голове. Она чувствовала себя загнанной в угол. Разумный врач – стресс. Сумасшедший краевед – избранница зла. Кому верить?

Она сидела у камина, огонь не гнал внутреннего холода. Шторм стих, сменившись мертвой тишиной. Давление усилилось, грузом на плечах. Она чувствовала, как «оно» – Тишина, Голод – бодрствует. Прислушивается.

Внезапно взгляд упал на фотографию Лизы. Смеющаяся, солнечная. Сквозь ужас прорвалась волна чистой, неистовой боли. Не вины. Не страха. Просто боли от утраты. Эллис схватила рамку, прижала к груди, сжавшись на полу. Рыдания вырвались – тихие, глухие, сотрясающие тело. Она плакала о дочери. О сломанной жизни. О несправедливости.

Плач измотал. Слезы притупили страх, оставив опустошение. Она поднялась, поставила фотографию. Нужно было отвлечься. Сделать что-то реальное. Вспомнила крипту. Видение. Монахи. Символы. Провал.

«Безумие, – прошептала. – Идти туда. Сейчас. Одна». Но рациональные аргументы рухнули. Ей нужно было знать. Проверить.

Она взяла мощный фонарь. Его вес придал тень уверенности. Нашла старый ключ – вероятно, от крипты. Сердце бешено колотилось, но решимость была сильнее. Она должна понять.

Коридор за квартирой погружен в кромешную тьму. Луч выхватывал грубую кладку, низкие своды, паутину. Воздух становился ледяным и сырым. Запах плесени усиливался. Она нашла неприметную дубовую дверь, окованную железом. Замок скрипнул. Дверь открылась с тяжелым стоном, выпустив волну ледяного, спертого воздуха, пахнущего землей и… древностью. Склепом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.