# Ловец кошмаров

Валентина Владимировна Белякова

В сплетениях гигантского ловца снов Палочник обретает вторую жизнь, полную рок-н-ролла, новых друзей, любовных приключений и… пространственно-временных аномалий.

Ловец питается мыслями и эмоциями людей, создавая внутри себя таинственное измерение. Тем временем в реальном мире проблемы подступают к Палочнику и его друзьям со всех сторон. Негатив накапливается, а место силы перерождается в смертельную ловушку – Ловец Кошмаров.

«Ловец кошмаров» – это «Никогде» для тех, кто вырос в эстетике панелек.

Вайбы нулевых и десятых годов, музыкальная драйвовая атмосфера, авторский мир, крепкая дружба и обретение семьи.

Иллюзорный мир Ловца воплощает желания героев. Только у желаний не всегда положительный исход.

Роман начинается со студенческой повседневности и романтики, постепенно разбавляется мистикой и продолжается в глубинах сюрреализма и хтони.

Измерение «Петель» Ловца Кошмаров, в котором стираются границы между реальностью и бредом, нарушаются законы времени и пространства, заинтригует любителей лиминальных пространств и dream core вайба. А его обитатели – симулякры, выросшие из фантазий и потаённых страхов множества людей, напоминают SCP-объекты.

Иллюстрация на обложке Карины Мид.

Охотники за мирами


© Беляков В., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

## Глава 1. Моя кара

В то утро я даже не посмотрел на неё. Вернее сказать, не посмотрел даже на неё. Не стал отыскивать взглядом вечно всклокоченную шапочку чёрно-красных волос среди передних парт, а тупо уставился в свой конспект. Больше всего мне хотелось просто поспать, но для этого я бы предпочёл оказаться в своей постели. А как только попаду домой, буду мечтать сбежать. Порочный круг.

Наушники разрядились ещё в автобусе, и я их вытащил, но все звуки аудитории (кваканье голосов, шарканье ног, скрип стульев по полу) доносились как будто издалека.

– Выглядишь хреново.

Я подпрыгнул на неудобной скамье и едва успел поймать ручку, покатившуюся к краю парты.

– Прости…

– Прости? – Судя по голосу, она удивилась.

Я и раньше не раз слышал вблизи её голос: в столовой, в раздевалке, в толпе на выходе из аудитории. Негромкий, хрипловатый, как будто ворчливый или немного простуженный, для меня этот голос был бежевого цвета, пах разогретым на солнце деревом и гвоздикой и имел температуру около тридцати семи градусов. Как тело. И сейчас я растерялся, потому что впервые она обращалась ко мне.

– Это не претензия. Я к тому, что по тебе будто асфальтоукладчик проехал.

– А обычно не так?

Глупый вопрос. Чтобы знать, как я обычно выгляжу, нужно регулярно на меня смотреть.

– Обычно не асфальтоукладчик. Максимум газонокосилка.

Я рискнул поднять взгляд. Из-за её небольшого роста наши лица были почти на одном уровне. Мне нравилась её привычка поднимать одну бровь удивлённой дугой, а вторую требовательно хмурить: не лицо, а сплошной вопросительный знак.

– А ты обычно выглядишь, как будто хочешь улететь в своё драконье гнездо.

Уж не знаю, зачем я это сказал. Но, видимо, слова пришлись ей по вкусу, потому что в тёмно-серых глазах зажглись смешливые искорки.

– И затащить туда на растерзание какую-нибудь невинную жертву, да? Чего ты так напрягся? Да, я замечаю, когда ты пытаешься просверлить взглядом дыру в моём затылке. Или виске. Смотря где мы сидим на лекциях. Это сложно не заметить.

Она не дала мне вставить очередное нелепое «прости». Ободряюще улыбнулась, как всегда, когда мы случайно встречались взглядами.

– …А сегодня ходишь как зомби не первой свежести.

– Не выспался. Да и тяжёлый выдался день.

– Тяжёлый день последние пару месяцев, видимо. – Она помолчала несколько секунд. – Понимаю, что лезу не в своё дело. К тому же сейчас явно не время и не место допытываться… Но если захочешь поговорить и сходить кое-куда развеяться, можем встретиться после четвёртой пары у главного входа.

– Что? Сходить? Я…

Я десятки раз воображал этот момент, строил планы и продумывал окольные пути, но уж точно не ожидал, что она сама меня куда-то пригласит. В чём подвох?

– Уверен, моё имя ты слышал на перекличках, но называй меня Кара. Это моё единственное условие.

– Хорошо… Кара. А у меня, к сожалению, нет никакого прозвища.

– Не загадывай, может, и будет. Но пока на ум приходит только Зомби.

Она погрузила руки в карман огромной толстовки почти до середины предплечий, развернулась на пятках и, не сказав больше ни слова, вернулась на своё место на три ряда ниже.


Я опасался, что Кара сразу начнёт расспрашивать о причинах моего подавленного состояния, усилившегося в последние недели, но она будто забыла о причине нашей сегодняшней встречи. Или это был всего лишь повод? Подозрительно, конечно, но я рад хоть какому-то разнообразию в алгоритме «учёба – подработка – дом».

– Будешь?

Из бездонного кармана чёрного пуховика Кара извлекла открытую банку энергетика. Пахнуло химозными ягодами. Обычно я не пью энергетики (предпочитаю кофе), поэтому сам себе ни разу их не покупал, но сейчас был явно не в том состоянии, чтобы отказываться. К тому же приятно осознавать, что она тоже пила из этой банки.

– Так куда мы идём? – спросил я, сделав несколько длинных глотков и поёжившись: весна выдалась промозглой, а теперь и внутри у меня тоже стало холодно.

– Туда, куда стоит водить грустных друзей, чтобы немного развеялись. «Паучий подвал» знаешь?

– Нет… Это что, бюро ритуальных услуг? Звучит не очень радужно.

– Это бар, кафе, клуб… Место, где играют андерграундные группы. Он и правда в полуподвальном помещении, но всё не так жутко, как звучит.

Кара сбавила шаг, взглянула на меня из-за красной пряди, рваным контуром обводящей лицо.

– Мы там тоже играем. Классное место, правда.

– Ты играешь в группе?! – восхищённо выдохнул я.

– На ударных. Ну-ну, не делай такое лицо – уверена, всё не так круто, как ты вообразил.

– Теперь я мечтаю это увидеть!

– Если сегодняшний вечер свободен, то мечта сбудется через пару часов. Приятно слышать. Пока у нас каждый зритель на счету. – Тон оставался чуть ворчливым, но я готов был биться об заклад, ей действительно приятно.

– Только я… Никогда не ходил в бары. И я не пью. Вообще, – спохватился я и постарался, чтобы последние слова прозвучали твёрдо.

– Жаль, конечно. Но пить и необязательно, думаю, тебе всё равно понравится. Тем более это недалеко.

Я бы не назвал полчаса на автобусе «недалеко», да и потом мы плутали по улочкам, которые мне не удалось запомнить. С каждым поворотом улицы становились у2же, дома – обшарпаннее, дорога пестрела лужами и выбоинами.

– Наверное, этот бар не пользуется популярностью?

– Те, кому надо, легко находят «Подвал», – загадочно ответила Кара.

## Глава 2. «Паучий подвал»


Мы наконец остановились у двери, в два слоя покрытой разнообразными потёртыми наклейками: от лейблов неизвестных рок-групп до анимешных стикеров и подозрительных QR-кодов. Над дверью красовалась небольшая вывеска с мультяшным тарантулом в разноцветной паутине, больше похожей на вязаную салфетку.

– А почему он «паучий»? – спросил я немного напряжённо.

– Эту историю тебе лучше расскажу не я, а те, кто его так окрестил.

Кара нажала на кнопку звонка и подняла голову, чтобы показать лицо камере, притаившейся под вывеской. Дверь тут же открылась. Короткая пологая лестница вела в тускло освещённое приглушённым тёплым светом помещение, размеры которого нельзя было оценить навскидку.

Мне сразу пришлись по душе мягкие диваны и кресла-мешки, длинная лакированная стойка с маленькими полочками по сторонам, стеллажи с книгами и необычными вещицами, разделявшие «Подвал» на отдельные зоны. У меня дома не хватало подобного уюта. Наша квартира словно до сих пор ждала настоящих жильцов и терпела нас с мамой только из вежливости.

Старый рок-н-ролл ненавязчиво доносился из колонок возле маленькой сцены, не заглушая голоса. Кроме нас с Карой в «Паучьем подвале» было человек пять. Проходя мимо бара, Кара поздоровалась с девушкой за стойкой:

– Привет, Рин, – и пояснила мне: – Это Си2рин, одна из владелиц бара.

– Здравствуйте. – Я выдавил улыбку, и Сирин улыбнулась в ответ, хотя в её тёмно-карих глазах затаилась настороженность.

Да и вся её хрупкая фигурка выглядела напряжённой, как у птички, готовой вспорхнуть. Пёстрая рубашка с широкими рукавами, острый нос с горбинкой и натурально-рыжие волосы, короткие и всклокоченные, как пёрышки, усиливали ассоциацию с пернатыми.

– Тебе как обычно? – обратилась она к Каре.

– Да. А он не пьёт. И не спал сегодняшнюю ночь, а возможно, и несколько предыдущих.

– Поняла. – Сирин коротко кивнула и принялась колдовать над бутылочками и бокалами своими миниатюрными сухими руками.

Прежде чем отойти, я заметил, что её пальцы с коротко остриженными ногтями осыпаны веснушками почти так же щедро, как лицо.

– Кара, совсем забыл, у меня сейчас напряжёнка с карманными деньгами… – вполголоса начал я.

– Я угощаю, – перебила она тоном, не терпящим возражений.

Кара уверенно направилась к одному из столиков, и я последовал за ней, пытаясь разглядеть всё одновременно и при этом не споткнуться. За столиком сидели двое: невысокий тощий парень, как будто одолживший всю одежду у кого-то гораздо крупнее его, так что она висела на нём мешком, и суровый здоровяк, бритый почти наголо, с какими-то стилизованными рунами на футболке и в огромных берцах. Ну только белых шнурков не хватает. Перед здоровяком стояла полупустая кружка пива размером с небольшое ведро. Перед помятым любителем оверсайза – стакан с чем-то прозрачным (даже не принюхиваясь, я догадался, что это не вода).

– Здорово, Грифон, похоже, вам тут весело. – Кара протянула невысокому руку для пожатия, и он потряс её с энтузиазмом. – Только постарайся не ужраться до концерта, чтобы не как в тот раз.

– Не душни, Кара, это первый и последний.

Я не понял, что он имел в виду – случай или стакан.

– Это Грифон, басист нашей группы, – сказала Кара, обращаясь ко мне.

Я не знал, как представиться Грифону: казалось, настоящее имя будет звучать неуместно. Поэтому немного потянул время:

– А как, кстати, группа называется?

– Мы пока думаем, но черновое название – «Депрессивное бессознательное».

– В каких жанрах играете?

– Постпанк, постхард-кор, альтернативный метал, да хер его знает, короче, что придумается, то и играем, – философски ответил Грифон, чуть сощурив круглые глаза жёлто-карего оттенка.

– А почему именно «Грифон», можно спросить?

Он открыл было рот, но Кара опередила:

– Голова помойного голубя, тело драного кота.

– Кара, блин, – возмутился Грифон и дёрнул головой. Как голубь.

– А я Слэм, – вклинился в разговор здоровяк, тремя чудовищными глотками отправив в себя почти пол-литра пива, – ударник «Вербного потрясения». Кара, что за палочника ты привела?

– Палочника… – задумчиво повторила Кара, – ну да, пусть будет Палочник.

– Будем знакомы, значит. – Слэм с усмешкой протянул мне огромную руку.

Я пожал его лапищу, чувствуя, что мои пальцы вот-вот захрустят. Потом обменялся рукопожатием с Грифоном, его рука оказалась холодной и чуть влажной. Большинство ногтей обводила тёмно-красная каёмочка запёкшейся крови от сорванных заусенцев. Хотя Грифон широко улыбался, показывая желтоватые зубы, мне показалось, что я ему не понравился.

– Ещё в «Бессознательном» играют Курт, он же Серый, и Радуга, – рассказывала Кара, пока мы скидывали куртки в кучу и рассаживались.

– Серый – наш гитарист, вокалист, секс-символ и маскот – фронтмен, в общем. Радуга – вторая гитара, иногда синтезатор. Надеюсь, сегодня они не опоздают.

– Кара, твой мартини с тоником, – раздался глубокий, как море, голос у меня над ухом. Как будто мягкая и мощная волна ударила в бок. Голос пах морской солью и спелой пшеницей.

Подняв голову, я увидел огромный бюст, затянутый в мужскую рубашку, широкие плечи и круглое, как луна, лицо, обрамлённое светлыми косами. Настоящая женщина-викинг. Она неожиданно кротко улыбнулась и протянула Каре бокал. Рукава рубашки были закатаны, поэтому я невольно раcсмотрел руку, державшую бокал: под гладкой бледной кожей и внушительной жировой прослойкой угадывались развитые мышцы. К плечу уходила татуировка, позволяя увидеть под рукавом только золотисто-зелёный рыбий хвост. «Коня на скаку остановит, к победе драккар поведёт» – почему-то промелькнуло у меня в голове.

– Спасибо, Уна. Палочник, это Ундина, вторая владелица «Паучьего подвала».

– А я Палочник, очень приятно. Уютный у вас бар, – осмелел я и сам протянул Уне руку.

Уж не знаю, у кого было крепче рукопожатие: у неё или у Слэма. Но Ундина не внушала чувство угрозы. То ли дело было в мягких чертах светлобрового лица и открытой улыбке, то ли в спокойных движениях, исполненных плавной грации, как у ламантина в своей стихии.

– Очень приятно. Для тебя Рин сделала чёрный тоник с лимоном, мятой и пряностями.

Я поблагодарил, но с некоторым недоверием поглядел на тёмную жидкость в высоком прямом стакане. Пузырьки отчаянно цеплялись за кубики льда, но потом всё же уносились к поверхности, и только некоторым удавалось спрятаться под листочком мяты и не лопнуть.

– Ну что, за рок? – вскинулся Грифон, произнеся слово «рок» так, будто в нём минимум три буквы «к».

– За рок! – хором согласились Кара и Слэм и протянули бокалы к центру стола.

Я чокнулся со всеми, и пришлось пить. Терпкий кисло-сладкий коктейль мне неожиданно понравился. Он был будто «про меня», вместил долгие ночные прогулки в наушниках, холодные вечера на качелях, темноту и тишину балкона, горькие запахи парфюма, которые остаются надолго после ухода людей и смешиваются в какофонию запахов… Как Рин это удалось? Может быть, у неё тоже некая форма синестезии? Или просто научилась чувствовать настроение и характер клиентов за время долгой работы в баре? Я свежим взглядом окинул напитки людей, сидевших со мной за одним столом, и попытался произвести обратную операцию: по содержимому бокалов, подобранному Рин, угадать что-то об их личности. Но отвлёкся на разглядывание Кары, которая через голову стянула толстовку и закинула ногу на ногу, явно чувствуя себя здесь вольготно, не то что на учёбе.

Хлопнула входная дверь, и все головы на секунду повернулись к ней.

– Се-еры-ый! – завопила вдруг Кара, протиснулась мимо меня и быстро протопала к лестнице. Тяжёлые ботинки оставляли рельефные грязные следы. – О, и Радуга с тобой!

В «Паучий подвал» спустились несколько человек: высокий парень в ярко-жёлтой дутой куртке и с модно зачёсанными серебристо-серыми волосами, девушка в жемчужно-розовом, похожая на пухлое облачко, и ещё человек пять разношёрстного народа. Первых двоих у подножия лестницы обняла Кара и указала на наш столик. Пришлось потесниться.

– Курт. Или Серый, – представился сероволосый, не дожидаясь, пока нас познакомит Кара.

Под его яркой курткой оказалась чёрная рубашка с красным галстуком, которая отлично подчёркивала его спортивное телосложение. Глаза у него были такие же серые, как у Кары, почти в тон к явно крашенным волосам. Интересно, его поэтому прозвали Серым? Или это производное от имени? Может, всё-таки настоящее имя – Курт? Я решил, что лучше спросить, чем гадать.

– Не, Курт – это тоже прозвище. В честь Кобейна.

– Потому что… Восходящая рок-звезда? – предположил я.

– Если бы! – рассмеялась Кара. – Я этого раздолбая с детства знаю. Лет в десять он на спор постриг себе карешку под Кобейна и обесцветил. Волосы потом клоками вылезали. И с тех пор он Курт.

– Два месяца ходил весь плешивый, – сообщил Курт-Серый заговорщицким полушёпотом.

Кажется, это последний раз, когда я слышал, чтобы он говорил тихо.

– А ты, я так понимаю, Радуга. Я Палочник.

– Как ми-и-ило! – протянула Радуга, снимая светло-розовую шапочку с помпоном.

И как только она не запачкала свой светлый наряд в грязе-снежном мартовском месиве. Под шапочкой оказалось облако золотисто-персиковых волос, а под курткой – весёленький и легкомысленный полосатый свитер. Пока что я представить не мог, как эти четверо будут смотреться на сцене!

– Вижу, ты уже приняла свою микстуру от боязни сцены, – Радуга кивнула на напиток Кары, – а Грифон уже превысил литраж… Ну что, пойдём готовиться?

– Ещё звук настраивать, – заметил Серый, – ладно, Палочник, ты пока отдыхай, скоро увидишь нас в блеске славы!

– Ну да… Ты пока тут… – поспешно согласилась Кара. – Ничего?

– Всё в порядке, – заверил я. Хотя знал, что без знакомых буду чувствовать себя не в своей тарелке.

Посетители всё прибывали. Никакой афиши о выступлении «Депрессивного бессознательного» я не заметил, но люди явно знали, на что шли. Наверное, из анонсов в соцсетях. К Слэму подсели трое: красивая молодая женщина с длинными чёрными волосами, обвешанная бусами и браслетами, как новогодняя ёлка; кудрявый смуглый паренёк, который ни секунды не мог усидеть неподвижно и говорил быстро и сбивчиво; и меланхоличный молодой человек в джинсовой куртке с нашивками и с волосами, свалянными в разноцветные дреды. Видимо, остальные члены его группы (как там она называлась… «Потряси вербу»?). Между ними сразу же завязался оживлённый разговор.

Я заскучал и продолжил рассматривать интерьер бара (клеёнки с рисунком паутины, проволочные и пластмассовые паучки на полках, страницы из энциклопедии с пауками, приколотые кнопками к стенам), изредка вылавливал взглядом Кару или Курта, суетящихся на сцене и около неё. Усталость прошедших ночей плавно навалилась на плечи, заставив откинуться на высокую спинку дивана. Тут же мой затылок наткнулся на что-то маленькое и твёрдое. Я с удивлением повернул голову и увидел грязно-белую вещицу, свисавшую до самой спинки дивана на толстой нитке. Взял её в руки, вгляделся… И с удивлением понял, что сжимаю в пальцах маленький позвонок. «Кошачий, наверное, или кроличий», – машинально подумал я, прикинув размер. И только потом удивился: кто и зачем подвесил позвонок к потолку бара?! Проследив взглядом за цветастой ниткой, я чуть не уронил стакан.

Как высокий человек, я редко поднимаю голову вверх и рассматриваю потолки, если нет непосредственной угрозы удариться головой о притолоку. И, похоже, зря, потому что изучение «Паучьего подвала» следовало начинать именно с потолка. Он оказался заметно выше, чем я представлял, и оставался в тени, так как основное освещение располагалось на стенах и балках примерно на метр ниже его. Похоже, именно поэтому не бросалась в глаза чудовищная конструкция из ниток, пряжи, шнурков, верёвок и проводов, формировавших причудливые многослойные переплетения. Эта «паутина» не имела чётких границ, забрасывая отдельные отростки во все уголки потолка. О симметрии тоже говорить не приходилось, но прослеживалась некая внутренняя ритмика: равномерно встречались небольшие оплетённые обручи с более-менее правильным концентрическим узором нитей внутри. Правда, далеко не всегда обручи имели правильную круглую форму.

И, разумеется, особые акценты создавали вещицы, вплетённые в сеть. Многие из них были неподвижно закреплены, некоторые свисали, а отдельные почти касались голов посетителей, как позвонок на нашем диване. При беглом рассмотрении я успел заметить кучу бусин всех цветов и размеров, ракушку, наушники, чайный пакетик, презерватив, точилку для карандашей… И ощерившуюся осколками «розочку» из бутылки. Последняя, к счастью, достаточно далеко от меня.

– А это… Что за херня? – потрясённо спросил я, ни к кому конкретно не обращаясь.

Несмотря на шум в баре (людей к этому моменту стало ещё больше), меня услышал Слэм.

– Сам ты херня! – Он толкнул меня в плечо, чем привёл в чувство, но чуть не спихнул с дивана. – Палочник, ты чё? Это ж Ловец!

Сказал как о чём-то само собой разумеющемся. Как будто в ЛЮБОМ баре половину потолка занимает хтонический ком из десятков километров ниток, да ещё и с вплетённой в него барахолкой!

– В смысле ловец снов или типа того?

– Верба, поясни человеку за Ловец, – обратился Слэм к черноволосой.

Девушка перегнулась через него и облокотилась на стол, заглянув мне прямо в глаза. Я никак не мог определить её возраст: по гладкой загорелой коже лица и рук Вербе можно было дать двадцать два – двадцать четыре. Но тёмно-карие, почти чёрные глаза казались окнами в таинственное древнее измерение. Я почти ожидал, что она заговорит глубоким грудным голосом на давно забытом языке. Верба имела с ловцом на потолке нечто общее: кулоны на бусах и браслетах, фенечки с бусинами, вплетённые в гриву чёрных волос. Когда она наклонилась ко мне, одна из бусин забавно брякнула по столешнице, и наваждение развеялось. Девушка заговорила, и голос действительно оказался глубоким, но ничего потустороннего в нём, конечно, не было.

– Ловец снов – это индейский амулет, который защищает владельца от кошмаров. Ловец в «Паучьем подвале», конечно, необычно большой. Но людей сюда приходит много, и кошмары у многих внушительные. Он уже несколько лет их впитывает.

Метафизика меня не впечатляла, но в качестве рекламного хода идея хороша. Создать достопримечательность из ничего – наверняка это Рин додумалась.

– Рин и Уна сами его плетут?

– Они тоже участвуют, разумеется. Но каждый посетитель «Подвала» может добавить в Ловец что-то значимое для себя. А он взамен заберёт то, от чего хочется избавиться.

– В каком смысле «заберёт»? – насторожился я. – Типа погасит задолженность по кредиту или похитит вредную тёщу?

– Не в физическом плане. Хотя кто знает… – Она загадочно улыбнулась, и глаза на секунду вновь превратились в тёмные омуты. Интересные тут эффекты освещения.

Верба вновь села прямо, и я на секунду залюбовался её профилем: высокий лоб, нос с аккуратной горбинкой, благородно изогнутые тонкие губы. Похоже, она из тех, кто верит в Таро, гороскопы, нумерологию, вуду и прочий фэншуй. Отчасти я поддался её обаянию, но не воспринял рассуждения Вербы всерьёз. Наверняка у них какая-нибудь фолк-рок-группа, вот она и старается не выходить из образа. Или, может, владелицы бара подговорили её «просвещать» впечатлительных новичков. Надо будет спросить у Кары, что она думает про эту штуку.

Я допил свой коктейль и продолжил рассматривать Ловец. Нити переплетались настолько густо, что иногда казалось, будто они шевелятся. Может, и правда покачиваются от сквозняка. Или там уже завелись жуки. Будет неприятно, если жирный таракан упадёт в чьё-нибудь пиво…

Слева от меня и чуть сзади в Ловец был вплетён маленький серебряный колокольчик. Благодаря ему я заметил, что нити в том районе и впрямь сильно раскачиваются – тараканам даже компанией такую тряску не произвести. Может, там мышь или крыса запуталась? Колокольчик наверняка заливался звоном, но я не мог слышать его из-за шума в баре, и этот диссонанс действовал на мозг очень неприятно. Я опустил голову, чтобы не видеть колокольчик, но он продолжал прыгать перед внутренним взором, и его звон напоминал тонкий, беспомощный крик потерявшегося в лесу ребёнка.

У меня всегда так: если уж засело в голове, то не отпустит. Я выделил взглядом группу волокон, которые дёргались сильнее всего, и проследил за ними взглядом. Они уходили в дальний угол зала, где два стеллажа располагались слишком близко, чтобы втиснуть между ними столик. Группа «Вербное потрясение» оттеснила меня на самый край дивана, так что не пришлось ни через кого перелезать. Чтобы не привлекать лишнего внимания, я аккуратно лавировал между столиками, лишь иногда поглядывая наверх.

Угол, возле которого стояли стеллажи, явно был меньше прямого и походил на архитектурную ошибку. Ещё больше усиливала это впечатление глубокая ниша, куда почти не проникал свет. Дно ниши образовывало широкую полку, на которой лежали коробки с настольными играми, воздушными шариками и прочей мишурой для мероприятий. Сверху свешивался пыльный рваный тюль, похожий на ошмётки паутины. Похоже, «Паучьему подвалу» не помешает генеральная уборка! Несколько шнурков и ниток сплетались в нелепый канат, уходивший в темноту ниши. И за него кто-то дёргал. Я прислушался, но не уловил ни звука.

– Кто там?

Никто не откликнулся, дёрганье на секунду прервалось, но потом возобновилось с новой силой. Поскольку подойти вплотную не позволял хлам на полу, я опёрся пальцами о край ниши, встал на цыпочки и наклонился в темноту, вытянув шею и напрягая зрение и слух. Сначала различить ничего не удалось, только слабый шорох дёргаюшихся нитей.

Но вдруг шорох прекратился, и на меня уставились глаза. Их было пять: два сверху и три снизу. Они слегка светились в темноте: верхние – золотисто-жёлтым, а нижние – жёлто-зелёным. Верхние уставились огромными зрачками прямо на меня, а нижние будто остекленели.

## Глава 3. Депрессивное бессознательное


Я даже не успел ничего подумать, удивиться, испугаться, прежде чем существо прыгнуло на меня.

С высоким вскриком я отшатнулся от ниши, что-то чёрное и весьма тяжёлое ринулось из неё, всколыхнув тюль, оттолкнулось от моей груди и скакнуло на шкаф. Сделав шаг назад, я поскользнулся на чём-то, издавшем металлическое дребезжание, и сел прямо на пол. Кто-то подбежал ко мне сзади и положил руку на плечо, вновь заставив вздрогнуть.

– Не ушибся? – Это оказалась Рин, владелица бара.

– Несильно… – ошарашенно ответил я, провожая взглядом катящуюся по полу железную миску. У неё на боку чем-то вроде лака для ногтей была выведена надпись. – Та-ран-ту-ла? – попытался разобрать я.

– Тарантелла, – поправила Рин, убрав свою птичью лапку с моего плеча, – когда мы с Уной её только нашли, то действительно назвали Тарантулом. Но потом киса подросла и оказалась девочкой, так что пришлось придумать новое имя.

– Киса…

Тарантелла – жирная косматая чёрная кошка – подозрительно пялилась на меня со шкафа большими круглыми глазами. Двумя, разумеется. Три нижних были нарисованы у неё на ошейнике светящейся краской.

– Но мы обычно зовём её Тарахтелкой, – с улыбкой продолжала Рин, помогая мне подняться. Тонкая веснушчатая рука оказалась на удивление сильной, – за то, что громко мурчит.

Мне с трудом верилось, что это чудовище способно мурчать, а тем более громко.

– Советую найти себе место поближе, – тихо сказала Рин, неожиданно наклонившись ко мне. – Каре будет приятно увидеть, что ты слушаешь. Если, конечно, у неё будет время поднять взгляд: сегодня «Бессознательное» играют две новые песни, так что будет жарко.

– Вряд ли я найду свободное место, – я оглянулся на столики и тесный танцпол, – но это и хорошо, много людей пришло.

– В «Паучьем подвале» место всегда найдётся. Для тех, кому оно нужно, – серьёзно ответила Сирин.

Я кивнул, но в душе усмехнулся. Милый девиз для кафе-бара, но он больше подходит какому-нибудь братству или ордену в фэнтези. Хотя это неплохо, когда владельцы так горят своим делом. Что забавно, место и правда нашлось: столик на одного сбоку от сцены, совсем близко. Встань, сделай пару шагов, протяни руку – и сможешь дать пять Радуге. Если, конечно, впереди не вклинится несколько подпрыгивающих тел.

Мне было трудно понять, что заставляет людей выходить на тесное пространство перед сценой, толкаться локтями и скакать. Раньше я ни разу не был в таком заведении. Должно быть, просто алкоголь в их крови требует движения.

«Дорогая, потанцуем?» – «Отстань, убери руки, я иду спать!» – «Алкоголь в крови требует движения». – «Вот и двигай отсюда подальше! Ты отвратителен… Отпусти, отпусти, поставь меня! Ты пугаешь сына!»

Я потряс головой, прогоняя отвратительные воспоминания. Только сейчас я почувствовал, как здесь воняет перегаром и потом, – и почему мой нос не уловил этого раньше? Знакомая вонь: она звучит как хриплый, слишком громкий голос, она сальная и колючая, как щетина. Я осознал, что хочу уйти. Немедленно. Каре скажу, что вспомнил о делах, что резко заболел, да что угодно.

За секунду до того, как я решился встать и пойти за курткой, «Депрессивное бессознательное» вынырнули из неприметной боковой двери на сцену. Свет резко стёкся в одно яркое пятно, погрузив углы зала в темноту (по крайней мере, непривычным к полумраку глазам было ничего не разглядеть).

Серый, в своей строгой чёрной рубашке и состоявших из кастомных дыр джинсах, резко шагнул на самый край сцены. Его галстук при этом мотнулся флагом, языком пламени, красной тряпкой тореадора. Он ударил по струнам, и звук прошил меня до костного мозга. Оказывается, я сидел совсем рядом с одной из двух больших колонок, поэтому казалось, что от музыки вибрирует каждая клетка в организме.

Мне тут же стало наплевать и на запах, и на духоту, и на назойливые голоса, и на тела в некомфортной близости от меня.

Ударили барабанные палочки: «Раз. Два. Раз-два-три-четыре». Я перевёл вгляд на Кару… И пропал.

Хотя она не сменила одежду и даже не накрасилась на выступление, внутреннее преображение сделало её едва узнаваемой. Кара светилась изнутри, хотя выражение лица можно было назвать яростным. Руки летали без устали, и растрёпанная голова с чёрно-алыми волосами моталась в такт музыке. Из-за алых прядей по обе стороны от лица казалось, что оно освещено жарким костром. Или даже что костёр пылает внутри Кары и вырывается через музыку. Я почти видел в сосредоточенных серых глазах отблески пламени.

«Сожги меня», – пронеслась в голове непрошеная мысль.

Мир вне освещённого пятна перестал существовать. Теперь была только яростная электрогитара Курта, которой вторила электрогитара Радуги – выше и чище. Бас Грифона делал музыку глубже, заставлял нервы вибрировать, как от подземных толчков. Звук бас-гитары я воспринимал скорее всем телом, чем ушами. Вокал Курта – не низкий, но и не слишком высокий, с лёгким расщеплением, собирал песню воедино и отправлял моё сознание в неведомые дали, в космос. Но при этом сохранялось ощущение, что поют именно про меня, про мою жизнь. Что если бы я был талантлив, то сам бы сочинил эту песню. Правда, слов я почти не разбирал из-за шума, который поднялся в зале.

Ударные Кары служили скелетом песни, задавали форму, гнали вперёд. Они были её пульсом и дыханием. И мне хотелось жить вместе с ней, бежать, как за огромным космическим существом – к свободе, к счастью… Или к безумию?

Я и сам не заметил, как встал и оказался прямо перед сценой среди танцующих людей. Как поймал их ритм. В первых рядах явно собрались приятели участников «Бессознательного», можно сказать, их первые фанаты, поэтому они знали все слова. Я никогда не умел ни танцевать, ни петь и поверить бы не смог, что буду добровольно делать это в общественном месте. Но тело, похоже, решило за меня. Один раз послушав припев, в следующий раз я уже выкрикивал его наравне со всеми. Хитрый мозг, оказывается, ещё не разучился быстро запоминать информацию, просто ждал особого случая.

Время теперь измерялось только песнями. Через семь-восемь песен мне стало слишком жарко. Я снял толстовку, протолкнулся обратно к своему столику и оставил её на спинке стула. Теперь мой запах, очевидно, не лучше, чем у остальных, но он больше не кажется неприятным. Как и случайные прикосновения незнакомцев и незнакомок. Наоборот, когда мы толкались плечами, когда чьи-то длинные цветные волосы хлестнули меня по лицу, когда я помог споткнувшейся девушке подняться, почувствовав жар и мягкость её тела, меня охватила эйфория. Нервная система была взвинчена до предела, так что хотелось подпевать до хрипоты и прыгать, прыгать, прыгать, как будто иначе взорвёшься.

Я даже не испугался, когда кто-то огромный и тяжёлый сбил меня с ног. Не почувствовал боли. К тому же несколько пар рук почти сразу подняли меня на ноги. Подняв взгляд, я на секунду встретился глазами с Карой, и мурашки побежали по спине под намокшей футболкой, по рукам, ушам и затылку. Продлился наш зрительный контакт недолго: «Депрессивное бессознательное» не терпело больших перерывов между треками.

Они сыграли все песни, которые сочинили – их пока было двенадцать, – и пару каверов. Потом ещё две песни на бис. За этот вечер я совершил движений больше, чем на всех парах по физкультуре за последний год, но ни капли не устал. Только дыхание сбилось, но у меня было время восстановить его во время медленной песни, пока я топтался в обнимку с незнакомой девушкой, которая – о чудо – сама ко мне подошла. По окончании песни она снова растворилась в толпе, а я подумал, удастся ли так же потанцевать с Карой, когда в следующий раз будет выступать другая группа. В том, что я приду в «Паучий подвал» снова, сомнений не возникало.

Когда выступление кончилось, четвёрка сошла со сцены в зал и вскоре смешалась с посетителями. Перед этим Серый сказал несколько слов: поблагодарил слушателей, ещё раз представил участников группы и призвал подписываться на «Депрессивное бессознательное» в социальных сетях. Рин на минуту вышла из-за стойки и напомнила о коробке для донатов, декорированной под увитый паутиной почтовый ящик. Я видел, как несколько человек положили туда деньги, но не смог присоединиться – карманные кончились ещё на прошлой неделе.

В ушах всё ещё стучало, но постепенно я выходил из транса. В голове и в мышцах чувствовалось приятное опустошение. Я заозирался, ища глазами Кару, но первым увидел Курта: его всклокоченная серебристая голова возвышалась над окружающими. Четвёрка уже облюбовала себе столик. Поскольку его никто не занял, я предположил, что они всегда там сидят и большинство посетителей об этом знает. Преодолев робость, я подошёл к ним. За столиком «Депрессивного бессознательного» как раз остался свободный краешек дивана: прямо рядом с Карой. Сбоку от меня, повернув стул спинкой вперёд и лихо оседлав его, сидел Грифон.

Как только сел между ними, я сразу ощутил жар тел, услышал дыхание, не успевшее успокоиться. Кара и Радуга перекидывались шутливыми фразами, и их голоса были необычно высокими и звенящими. Персиковые волосы Радуги слиплись от пота и походили теперь скорее на влажную сахарную вату, чем на закатное облачко, а у Кары на голове получилось гнездо пьяной вороны. Но мне всё равно было сложно оторвать взгляд от прилипших к лицу алых прядей, раскрасневшихся щёк, лихорадочно блестящих глаз.

– Грифон, тебе хватит отвёртки. Отвертел себе уже всё что можно. Делись!

Кара протянула руку через меня, ловко выхватила у Грифона высокий запотевший стакан и поднесла к губам под его громкое возмущённое «Э-э-эй!». Она выпила коктейль длинными, жадными глотками, словно это был просто апельсиновый сок. Только сейчас я заметил, как сильно дрожат её руки. Пока Кара деловито суетилась перед выступлением, я и не догадывался, как она волнуется, но теперь пережитое эмоциональное напряжение дало о себе знать. Сделав пару медленных вдохов, она откинулась на спинку дивана и немного стекла вниз, словно все кости в теле размягчились. Я хотел сказать ей про музыкальные дали, про бегущее космическое существо и тысячу тугих пружин, обнаружившихся в моём теле, и уже открыл рот, но смог выдать только:

– Ты была… крута.

– Спасибо, – Кара произнесла это почти шёпотом, но я понял, что сказал именно то, что нужно, – тебе самому-то полегчало?

Я прислушался к своим ощущениям. За время концерта я даже успел забыть, от чего мне должно было полегчать. А это многого стоит.

– Определённо.

– Можешь ещё рассказать Ловцу, что тебя так доконало. А в следующий раз что-нибудь принести и оставить в нитях.

– Зачем? Ты прямо серьёзно к этому относишься?

– Я… – Кара на секунду задумалась. – Это местный прикол. Локальный мем, арт-терапия или традиция – называй как хочешь. Если чувствуешь, что это не твоё, то не стоит и пытаться.

А ведь она смотрит, запрокинув лицо, прямо на Ловец – понял я. Высматривает то, что сама там оставила? Или просто ищет ответ на что-то в переплетении нитей?

– И как ему рассказать, словами, что ли? Пробурчать себе под нос или послать телепатически? – усмехнулся я, тоже поднимая голову.

Прямо надо мной, прошитая шнурком, покачивалась карточка из какой-то настольной игры. На карточке был нарисован большой белый знак вопроса. Забавное совпадение. Может, Кара специально подгадала?

«Ну, что тебе рассказать, чудо? – подумал я и тут же ощутил на вспотевшей голове дуновение сквозняка. Карточка медленно повернулась, и на обратной стороне показался рисунок: асимметричное чёрное пятно на белом фоне. Клякса состояла как бы из двух вытянутых частей, расположенных под углом друг к другу и соединённых тонким мостиком. Похоже, как будто одна человеческая фигура держит на руках вторую, поменьше. И из-за того, что вращалась карточка, они тоже кружились в пьяном тошнотворном ритме. Кружились, и кружились, и кружились…


«…Потанцуем?» – «Поставь меня, поставь, дышать трудно!» – «Алкоголь в крови требует движения». – «Вот и двигай отсюда подальше! Ты пугаешь…»

Домашний халат развевается, как флаг, топот крупного мужчины похож на глухие барабанные удары. Столкновение ноги с цветочным горшком: цветок падает на пол, с хрустом ломая стебель, а тапочка улетает в раковину. Раздаётся плеск. Но почему-то это несмешно.

Вращение останавливается, мама рывком отстраняется и отбегает в угол кухни. Она прошлась по земле из горшка, поэтому оставляет грязные следы.

«Совсем с ума сошёл. Что ещё сломаешь?» – «Что захочу. Может, эту хрень? Она всегда меня бесила».

Неуклюжим, глупым, злым движением он опрокидывает на пол заварочный чайник в виде домика. Звон. Ароматическую свечку. Звон. С силой дёргает за штору. Треск.

Я хочу уйти, очень хочу. Но не могу пошевелиться.

«Ещё что-нибудь?» – Спокойствие в её голосе горькое, как самый опасный в мире яд.

«Может, твоё сучье лицо?!»

Гранёный стакан летит мимо её головы, мимо моей головы… К моей он был гораздо ближе. Позади взрывается об стену. Именно взрывается, разнося в клочья мой мир. Кто хранит в стаканах водородные бомбы?

Я наконец-то бочком прокрадываюсь к двери, разворачиваюсь и бегу, не чуя ног. Останавливаюсь только в своей комнате, задвинув щеколду двери и забравшись с ногами на кровать, и тут замечаю, что за мной тянется дорожка кровавых следов.

Почему-то первой моей мыслью было, что кровь оставило нечто, бежавшее за мной. Оно успело проскользнуть в дверь и теперь сидит вместе со мной в постели. Онемение всего тела сменилось крупной дрожью. И только тут я обратил внимание на жгучую боль в стопе. В глубоком порезе торчал продолговатый осколок стекла. К счастью, он вошёл вдоль, иначе представить страшно, как глубоко мог воткнуться.

Мысли метались в лихорадочном тумане. Задержав дыхание, я медленно вытянул осколок и долго рассматривал рану, боясь, что внутри могли остаться его части. Кровь заливала простыню, и перед глазами, от периферии к центру поля зрения, пополз белый шум. Каким-то образом я догадался сорвать с подушки наволочку и перевязать стопу так туго, как только мог. После чего в изнеможении лёг, чувствуя, как тёплое кровавое пятно переходит с простыни на футболку и липнет к спине, слыша два кричащих друг на друга голоса, словно из другого измерения.


Карточка повернулась. Двойное пятно похоже на бутылку, из которой в стакан переливается струйка жидкости. Ну да, всё началось не в тот самый вечер восемь лет назад, а гораздо раньше. И постепенно усугублялось.

Карточка повернулась. Это снова два человечка. Может быть, они лежат в постели? Что их соединяет?

Карточка повернулась. Это я и моя тень. Длинная-длинная чёрная тень, отбрасываемая фонарём. Кругом ночь, я иду по знакомому парку в наушниках. Не хочу возвращаться домой.

Карточка повернулась. И снова. Между пятнами, словно издеваясь, мелькал знак вопроса. Хватит спрашивать, пожалуйста, хватит. Потому что я не могу не показывать, но и показывать тошно. Я как кошка, которая пытается выблевать комок шерсти. Или, скорее, целый клубок пряжи.

Зачем она вам, эта гадость, товарищ Ловец, неужто в себя вплести? Зачем вы хотите, чтобы я вывернулся наизнанку? Или я сам этого хочу?

Нет. Не хочу. Не тяните!

Не тяните.

Нити, нити, нити, нити…


– Эй, эй, Палочник! Приём! Земля вызывает Палочника!

Кто-то легонько хлопал меня ладонью по щекам.

– Что ты вошкаешься?! Вот так надо!

Хлёсткая пощёчина и правда привела меня в чувство. Правда, пока непонятно, в какое.

– На, выпей. – Лицо Серого склонилось надо мной.

Серебристые волосы торчали дерзкими иглами. Это ж надо таким смазливым родиться. Девчонки, наверно, сами в гарем записываются…

– Оно алкогольное? Не буду, – ответил я, с трудом ворочая языком.

– Считай, что это анестезия. – Лицо Серого сменилось лицом Кары.

Я глупо улыбнулся, и между приоткрытыми губами таки влили несколько глотков горького напитка. Он будто не хотел попадать в желудок и цеплялся за глотку когтями. Чтобы как следует откашляться, пришлось сесть ровно. Голова наконец начала проясняться.

Сфокусировав взгляд, я увидел, что над столом прямо передо мной свешивается тонкая бечёвка. Посмотреть наверх я не рискнул, поэтому просто подумал, обращаясь к верёвочке: «Осколок ещё у меня. Я сохранил его в качестве напоминания. Мысль уловил, так что в следующий раз принесу его тебе. Если обещаешь больше так не делать!»

## Глава 4. «Вербное потрясение»


Я сидел перед открытым «Вордом» и пялился в пустой лист. Реферат нужно закончить к понедельнику, а я ещё даже не начал. Впрочем, есть ещё завтрашний день. Так что дайте мне хоть какой-нибудь повод, и я буду прокрастинировать. Хоть самый ничтожный. Любой.

Квакнуло новое уведомление.

«Го сегодня в “Паучий”? ВП играют. Вход бесплатный», – это Кара.

За эту неделю я разговаривал больше, чем за последние полгода суммарно. Мы садились вместе на лекциях, пару раз сходили гулять – погода как раз налаживалась, – посидели на фуд-корте, где я проел последние карманные. Ещё и проблемы со сном ушли (жаль, что ненадолго). Если бы у меня спросили, я бы сказал, что о большем и мечтать нельзя, но в глубине души снова хотел посетить «Паучий подвал». А один, без приглашения Кары, зайти бы туда не решился. Возможно, я бы даже не смог его найти. И дело даже не в топографическом кретинизме, просто я ещё не стал для него своим человеком.

«Пойдём, – написал я, не раздумывая, – во сколько?»

«Начало в 11, но можно прийти пораньше».

Это немного остудило мой пыл. Мама считает, что одиннадцать вечера – как раз подходящее время для меня, чтобы быть дома. А если я припрусь среди ночи, ещё и напитавшись алкогольными ароматами от моих новых друзей… Хотя сама она не ночевала дома уже двое суток – мне будет что предъявить.

Наверняка нашла очередного хахаля. Значит, квартира вот-вот заполнится громким басом, мужскими рубашками размера ХL, косматой бородой с застрявшими крошками и стонами по ночам. А через пару недель, от силы месяцев, всё закончится скандалом. На это время я был бы не прочь хоть насовсем поселиться в «Паучьем подвале». Только вряд ли Сирин и Ундине понравится эта идея. «А как бы к ней отнёсся Ловец?» – всплыл в голове неожиданный вопрос.