Ида Пресс
Исполнитель желаний

История дикой степи

Уже к концу июня степь стала желтолицей, а ведь ещё недавно изумрудный её покров радовал взоры табунщиков, в начале весны приехавших в эти дикие места. В предрассветные часы земля дышала в полную силу, наслаждаясь не ушедшей ещё негой ночи и предчувствуя оглушительный дневной зной. Так и было: сначала от земли поднимались в воздух струйки пара, а затем трава пригибалась, чтобы хоть немного удержать от испарения капли росы на стеблях. Травяной покров колыхался, тревожимый лишь слабыми порывами утреннего ветерка и снующим туда-сюда мелким степным зверьём, спешащим в последний час перед иссушающим зноем добыть себе пропитание. Всё живое в степи предчувствовало мёртвую тишину долгого летнего дня. Иногда казалось табунщикам, что они застряли в безвременье, что сама история людская обходит их степной приют стороной, – настолько тиха и неподвижна становилась степь в дневные часы. Но это была иллюзия.

В августе 1237 года Бату-хан с огромным войском монголов и кипчаков подошёл к великой реке Итиль. Уже была пройдена большая часть пути к землям урусутов, и хан повелел сделать большой привал в степи.

– Будем варить шурпу и пить кумыс,– сказал он приближённым начальникам туменов и нукерам из личной сотни. – Кто знает, когда еще мы сможем отдохнуть. Пошлите по отряду из каждой тысячи в степь, пусть пригонят для пира жеребцов и баранов из половецких кочевий. Тех, кто не захочет отдать скот и подчиниться мне, убейте.

Никто не удивился ханскому приказу. По правде сказать, это было в те времена обычной практикой, – ведь воины отважного Бату не были пастухами, их дело было жить, сражаться и погибать ради ханской славы и власти, а остальное житейское относилось к мелочам походной жизни. Вечно голодных нукеров не нужно было уговаривать искать пищу. К вечеру в степи загорелись тысячи костров, и к аромату горьких степных трав примешался запах варёного мяса. Вернулись все посланные отряды, и только сотня однорукого багатура Сундэ пропала,– не вернулся ни один человек из его отряда.

Ночью из степи пришли четыре чёрных от пыли нукера, повалились в ноги начальнику тысячи и завопили о несчастье, постигшем их товарищей. Они зашли за курганы к югу от великого караванного пути и поскакали к долине, показавшейся им обитаемой. Проехав полдня, они не встретили ни одной живой души, даже степные лисицы и сурки не повстречались им на пути.

Всадники спустились в низину у смрадного оврага. Их мучила жажда, но никто – ни кони, ни люди- не решился пить жёлтую тухлую воду. Нукеры спешились и повели лошадей под уздцы. Лощина, где они оказались, показалась им мёртвой и зловещей. Они пошли по каменистому берегу, не надеясь уже повстречать здесь живую душу и помышляя только о возвращении в лагерь. Гнилой ручей, питавший овраг, сделал вдруг крутой поворот в сторону каменной пещеры. На её пороге сидел мальчик, одетый в богатое персидское платье. Нукеры подошли поближе и увидели, что это был не мальчик, а безобразный карлик, с лицом таким же зелёным, как тина в овраге. Он не мигая посмотрел на них, и холод наполнил сердца воинов.

– Оставьте коней у входа и проходите внутрь, – приказал карлик. – Долго же я ждал вас! Вам оказана великая честь – я приглашаю вас на ужин. Вы наедитесь здесь до конца ваших жизней, а кому повезёт, – старик зло захихикал,– тот возвратится домой и расскажет близким об этом вечере.

Никто из нукеров не отважился спросить у карлика, кто он и что он делает один в этом пустынном месте. Они прошли в пещеру. Жилище карлика оказалось холодным гротом. В глубине его был виден крутой подъём из каменных ступеней, заканчивавшийся совершенно отвесной стеной, которая уходила вниз на бог весть какую глубину. Вдалеке, где-то у края подъёма, был слышен шум, как будто великан с грохотом швырял в бездну камни. Карлик поманил нукеров, и они пошли за ним по каменной лестнице. Они едва различали силуэты идущих впереди товарищей, – в пещере была непроглядная тьма. Неожиданно карлик остановился и отпрянул в сторону. Три нукера, шедшие следом за ним и так внезапно потерявшие его из виду, шагнули вперед и с криком упали в бездну, а карлик, вынырнувший из мрака, оглядел сбившихся в кучу на краю пропасти воинов и загнусавил:

– Не будем думать о них. Если они были храбрецами, Сульдэ уже принял их, и они вечно будут пребывать в его летучей рати, не видимой для живых. А если они лишь жалкие трусы, тем более не стоит их вспоминать! Их слабые тени будут блуждать по берегу сонного ручья, в тоске по живым и не принятые мёртвыми. Даже последняя степная крыса не позавидует им. А сейчас я приглашаю вас на ужин. Ведь вы, конечно, голодны.

Сказав это, старик ринулся на стоящих ниже нукеров, и те в ужасе побежали вниз по лестнице. Скудные отблески мерцающего света, шедшего из глубины грота, временами выхватывали их фигуры из мрака, создавая огромные тени на стенах, и пещера от этого казалась еще призрачней и ужасней.

Посредине грота нукеры едва разглядели каменный круглый стол, по-восточному низкий. Поверхность его была гладкой и блестящей, словно зеркало. Ровный свет, шедший от него, приковал взгляды нукеров, и они, как зачарованные, окружили стол и уставились в его мерцающую волшебным огнём столешницу. Четырём из них не хватило места за столом, и они встали позади товарищей. Вот чудесный свет вспыхнул особенно ярко, и нукеры, стоявшие позади всех, увидели, как зеркало стало пожирать отражения тех, кто имел несчастье взглянуть на него. В немом ужасе они наблюдали, как одновременно с отражениями исчезают и сами смотревшие в зеркало: оно медленно поглощало их головы, руки, и они, ещё живые, исступленно вопили, видя, как живьём съедает их адский свет. Нукеры, оставшиеся невредимыми, сумели оторваться от жуткого зрелища и в полном беспамятстве ринулись к выходу из пещеры. Карлик злобно кричал им вдогонку, что они не уйдут от него, но те его не слышали, – ноги сами понесли их к дороге, ведущей в степь, вон из зловонной лощины. Никто из них не помнил, как прибежал в лагерь.

Выслушав рассказ нукеров, начальник тысячи рассвирепел.

– Значит, багатур Сундэ, которого сам Бату назвал своим братом, погиб от рук какого-то урода, прячущегося от людей?– спросил он.

– Это так, наш господин, – ответил один из нукеров.

– Ни одно из слов, которые я услышал от вас, не может быть правдой. Вы, собаки, просто бросили свою сотню, а затем лишились коней и оружия, – наверное, свора таких же, как и вы, трусливых бродяг напала на вас в степи и отобрала всё. А теперь вы в страхе за свои жалкие жизни всё свалили на какого-то карлика! А ну-ка,– тысячник обратился к двум дюжим нукерам своей охраны,– взять этих псов, отрезать по уху и дать сотню палок каждому! Если подохнут, туда им и дорога, – мне не нужен безлошадный сброд!

Тысячник ожидал, что после его слов эти четверо завоют в один голос, как это обычно происходило с теми, кого приговаривали к подобному наказанию. Но, вопреки его ожиданиям, нукеры лишь молча понурили головы и вздохнули, как показалось тысячнику, с облегчением. Ничего подобного он никогда не видел в своей жизни. Хан задумался на минуту, а затем спросил нукеров, отчего же они не воют и не просят у него пощады. Тогда один из них встал с коленей, вышел вперёд, почти поравнявшись с ханом, и, глядя прямо ему в глаза, сказал:

– Я видел, как мёртвое отражение пожирает живого человека, и этот человек кричал так, что и покойники, будь они там, встали бы из своих могил. Я видел, как смерть ест жизни моих товарищей. Неужели ты думаешь, мой начальник, что после такого меня испугают какие-то палки и отрезанное ухо? Да прикажи ты сейчас меня повесить, мне всё равно будет лучше тех, кого сожрали заживо!

Его товарищи согласно закивали головами и стали просить хана поскорей наказать их, чтобы боль на время затмила их жуткие воспоминания. Тысячник решил, что эти лживые собаки, видимо, накурились в степи сонной травы, а сейчас наплели ему про то, что привиделось им в их воспаленных от дурмана головах. Но не могло же всем четверым привидеться одно и то же! К тому же никто из сотни, кроме этих оборванцев, не вернулся в лагерь. Как бы там ни было, а без злого духа здесь не обошлось. Тысячник решил отпустить всех четверых с миром, обязав их достать лошадей к началу переправы через Итиль.

Вскоре вся разноплемённая орда Бату переправилась через реку и пошла на Рязань. Они разграбили множество русских городов, встречая где смятение русских, а где и отчаянную их смелость и готовность погибнуть за свой дом, изумлявшие татар. Четверо нукеров, избежавших смерти в убежище карлика, сражались отчаянно, с каким-то холодным исступлением, чем заслужили смешанное с неосознанным страхом уважение своих товарищей.

Они словно искали смерти, но та не брала их. Под Козельском один из них кинулся на копья русских, и татары, засевшие в осаде за холмами, с замиранием сердца ожидали увидеть воздетое на острия копий его мёртвое тело. Но случилось невероятное – ни одно копьё не угодило в него, и он живым и невредимым очутился у стен города. «Он сын злого духа, – шептались после боя нукеры,– или сам Сульдэ дал ему защиту, потому что ни один человек не избежал бы смерти, окажись он на его месте». Сам же герой ходил мрачнее тучи и на вопросы товарищей о причинах своего отчаянного поступка не отвечал, лишь мотал головой и клял вполголоса какого-то урода, оставившего ему жизнь.

«Ты остался жив – радуйся!– говорили ему. – Хан наградит тебя за твою храбрость».

И в самом деле, тысячник дал ему за отвагу хорошего коня и кольчугу убитого русского дружинника, но этот щедрый подарок не обрадовал странного нукера. До самого окончания похода в земли урусутов не раз ещё он проявлял отчаянную смелость, но всегда оставался невредим. Удача в бою словно шла за ним, и он вернулся домой с четверкой подаренных ханом коней, в богатой одежде и со славой лучшего конника тысячи.

Дома доблестный воин повёл себя еще более странно, чем в походе. Он обзавёлся тремя молодыми женами, но семейной жизни как будто был не рад, несмотря на ласку и заботы своих юных красавиц. Соседи втайне завидовали его благополучию, а он ходил угрюмый и вечно чем-то недовольный. С родными он бранился по каждому пустяку, детей, которых у него народилось семеро, не баловал отеческой заботой и частенько даже поколачивал. Дети стали избегать сварливого и скорого на расправу отца и после каждой очередной взбучки бежали в слезах к своим матерям, вопя на всё кочевье, что в их родителя вселился бродячий дух.

Родители несчастного нукера всё же жалели его, рассказывая соседям, что он не в себе от всего пережитого в походе. И действительно, он вёл себя всё более странно. Часто он стал уходить один к далёким курганам и там проводил два-три дня; это повергало домочадцев в неописуемый ужас. Что он там делал, никто не знал. Однажды Ильдар, младший его сын, мальчик ласковый и приветливый, попросил отца взять его с собой к курганам.

– Не возьму, ступай к своей матери, а лучше займись лошадьми, – буркнул ему нукер мрачно.

– Отец, не отказывай мне,– одному ведь там жутко, а я боюсь за тебя, – умолял мальчик.

– Ступай, говорю тебе! И не хнычь напрасно! Я не желаю тебе своей судьбы, пусть урод только из меня высосет жизнь, а ты живи, как живут все!– прокричал он сыну с яростью и в гневе хлестнул его плетью по руке.

Мальчик взвыл от боли и обиды и побежал прочь от отца, крича ему на бегу, чтобы отныне он не смел называть его сыном и что не родился ещё на свет человек глупее его.

Когда Ильдар скрылся из виду, отец сел на землю, уставился бессмысленным взглядом себе под ноги и зарыдал. Волна безнадёжной тоски захлестнула его, и он впервые за долгие годы дал волю слезам, не сдерживая себя.

– Мой любимый сын назвал меня дураком,– говорил он сам себе сквозь слёзы. – Пусть так! Лучше будет, если он вовсе забудет меня!

Нарыдавшись, он встал, отряхнул пыль со своего нарядного чапана и пошёл в сторону курганов. С той поры никто его не видел.

Прошли годы, и люди стали постепенно забывать дикого своего соседа, пропавшего без вести. Шаман, живший отшельником неподалёку от улуса, однажды ушёл в дальнее кочевье к больному табунщику. Вернувшись, он рассказал людям, что табунщик умер от невиданной болезни. Этот несчастный будто бы увидел у подножия курганов странного всадника. Табунщик подъехал поближе, чтобы рассмотреть его, и остолбенел от ужаса. Всадник смерил его мёртвым взглядом, стегнул плетью коня, и тот понёс своего седока в сторону холмов, окутанных предрассветным туманом. Табунщик клялся и божился, что чем дальше от него удалялся призрачный всадник, тем огромнее он казался, как будто бы тень, отбрасываемая им в блеклом свете луны на землю, увеличивала в размерах его самого.

В беспамятстве табунщик вернулся домой, слег и, едва дождавшись шамана, испустил дух. Но перед смертью он успел рассказать шаману о своём видении.

– Это наш Тенгиз,– зашептались люди, когда шаман закончил свой рассказ. – Точно, это он, пропащая душа! Искал покой на этом свете, но и на том не нашёл его.

Шаман, услышав эти разговоры, вдруг страшно рассвирепел.

– Дурачьё вы несчастное!– заорал он на своих соплеменников. – Будь моя воля, поотрезал бы всем вам ваши глупые языки! Это не какой-то там Тенгиз, а сама чёрная чума объявилась, и если вы не прекратите болтать попусту, она приберёт всех вас, уж не сомневайтесь. Расходитесь сейчас же, и если я услышу от кого-нибудь из вас хоть слово про мёртвого всадника – берегитесь! Хан сдерёт с вас живых шкуру, а я не скажу ни слова в вашу защиту.

Угрозы шамана подействовали, и кочевники в страхе разбежались по улусу. Степь, покрытая ярким ковром молодой травы, в одно мгновение помертвела в глазах людей, испуганных страшным предзнаменованием. Первыми пришествие чумы заметили мальчишки, помогавшие родителям пасти табуны. Они разглядели в густой траве мёртвых лисиц и крыс. Сначала их было немного, но к концу недели степь стала напоминать огромный могильник под открытым небом,– так много лежало в ней мёртвых животных. В первое утро после полнолуния задул восточный ветер. Он нагнал в степь тучи бурого песка и земли, и от зелёного степного покрывала за час ничего не осталось – всё покрыл густой пыльный слой, укрывший останки мелких зверей. Когда же буря затихла, люди с облегчением вздохнули, но никто из них ещё не знал, что дышат они уже отравленным чумой воздухом. Вскоре безжалостное поветрие добралось и до них. Чума без разбора выкосила всё степное кочевье, не пощадив ни ханского рода, ни простых табунщиков. Край вольного ветра на долге годы обезлюдел. Даже птицы сторонились его, и лишь изредка мёртвую тишину степи нарушали тревожные крики сокола или чёрного ворона, по неосторожности или незнанию залетавших в это убитое место.

Чума ринулась во все стороны от погубленного кочевья, выискивая места, где было особенно многолюдно и грязно. Таких мест, по правде сказать, в то время было предостаточно, – кому было какое дело до чистоты и соблюдения нехитрых правил, которые смогли бы уберечь неразумных и просто несчастных от дуновения смерти. В зловонных китайских городишках, граничивших со степными улусами монголов, было чуме где разгуляться. Эти городки населял в основном всякий сброд, желавший вольной жизни или прятавшийся от властей. Они не ценили жизнь вообще, убивая по поводу и без повода, грабили залётных купцов с немногочисленной охраной и одиноких контрабандистов, которые останавливались на ночлег в дешёвых постоялых дворах, пропитанных от потолка до земляных полов разнообразными оттенками человеческой и животной вони. Убивал этот сброд легко и быстро, тут же напивался и счастливо засыпал на полу в притонах или же просто под открытым небом, благо ночи в летнюю пору здесь были тёплые. Кто же из этих бродяг, преступников и беглых солдат мог знать, что невидимая стража дьявола лучше всяких властей знает своё дело! Многие из них уже не просыпались. Живые ещё бродяги лениво обходили их трупы, не обременяя себя утомительной пустой работой по преданию земле остывших тел вчерашних своих собутыльников, – они полагали, что крысы и псы, вечно голодные, лучше них справятся с этой задачей. И вправду, уже к вечеру от трупов ничего, кроме костей, не оставалось, и вечно пьяные балаганы, наполненные до предела человеческими отбросами всех мастей, продолжали свой жуткий пир, как будто и не видели они смерти товарищей своих неизвестно от чего.

Набравшаяся сил чума торжествовала и понеслась на всех парах на запад, в богатые людьми и животными страны. Внутреннего Китая ей было уже мало, – что там брать ещё, кроме старых доходяг, которые сами вот-вот помрут если не от чумной горячки, то от простого голода. Все здоровые ещё нестарые крестьяне в ужасе удрали на юг, подальше от зловонных мест, остались только те, кто не мог даже простым шагом уйти от всепожирающей заразы. Чума захватывала уже земли урусутов и придунайские области, устремляясь с бешеной скоростью к западным и северным окраинам континента. Люди, скот, дикие звери – всё пожиралось ею, всё исчезало в дымке времени, не давая отпора, потому что ещё раньше заразы поглощалось страхом, животным ужасом, который парализовал лучше и быстрее змеиных укусов. Ужас порождал своих чудовищ, которые тоже требовали пищи, и вот уже в некогда сытых городах Европы запылали костры, вознося к Создателю чумные бараки и курганы, собранные из трупов.

Кто радовался этому карнавалу смерти? Вороны, крысы, бродячие псы, – радость их была недолгой, и внезапная полнобрюхая сытость от мертвечины так же внезапно прекращалась предсмертными корчами, сопровождаемая диким визгом и почти человеческим плачем.

На исходе 1300-го года отряд уйгуров забрёл в мёртвую степь, чтобы собрать верных Орде конников для похода в полночные страны. Ни одна живая душа не встретилась им, зато уйгуры увидели множество белевших в высокой траве людских скелетов в истлевшей одежде. Уйгуры ужаснулись дикости степняков, оставивших мертвецов без погребения, повернули коней на восток и умчались прочь. Через два дня бешеной скачки они встретили верблюжий караван торговцев-арабов, тащившийся в самом хвосте огромного войска ордынцев. Уйгуры заговорили с братьями по вере про дикое место в степи, но арабы лишь качали головами и тихо о чём-то перешептывались между собой. Старик-араб сказал перепуганным уйгурам, чтобы они забыли навсегда увиденное в мёртвой степи.

– Это место должно быть забыто всеми,– сказал он так спокойно, как будто услышанное ничуть не удивило его.

– Но почему же?!– вскричали сердито уйгуры. – Ответь нам, старик, что за шайтан так зло посмеялся над нами?

– Часто тот, кто знает мало, живет счастливей мудреца, – ответил старик. – А имя того, кто так напугал вас, я не скажу. Аллах велик, но человек слабей своих желаний, и где ему тягаться с тем, кто питается ужасом. Забудьте всё и будьте счастливы.

Уйгуры решили, что старик не в своем уме, раз несёт такую чушь, но всё же благоразумно согласились меж собой забыть увиденное. Так убитая степь с её призраками была забыта людьми на столетия, и больше никто не нарушал её покой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.