Игорь Лисицын
Мобилизованные. Всё закончится быстро

Мобилизованные

Всё закончится быстро

Пролог

Декабрь 2022

Мы стояли с Тёмычем под мелким противным дождём на грязной дороге. Купол огромного дерева прикрывал нас ветвями с вялыми листьями, но вода капала с них на наши капюшоны, а вокруг ещё зеленела мокрая трава. Был декабрь.

В наших внутренних карманах лежали завернутые в полиэтиленовые пакеты военные билеты и клочки бумаги с телефонами близких.

Мы остановились под деревом, и нас загораживал от улицы трехэтажный дом без окон, смотревший пустыми чёрными проёмами в пустоту мутного декабрьского дня и заросший вокруг колючим кустарником.

Хотелось остаться наедине с собой хотя бы на некоторое время.

Слово «свобода» ещё помнилось, хотя уже покрылось медным зелёным налётом, и скоро оно совсем пропадёт, растворяясь в эволюции военного атавизма. На смену ему придут другие слова: «мужество», «честь» и «отвага». Слова из другой реальности, сейчас ещё нами не понятые и также покрытые налётом зелёной меди, как старая пятикопеечная монета.

Время перемен заставило нас поверить в необратимость этих слов. И разделило нас на две реальности. Но это была всё та же, наша реальность.

Мы пока только начали добиваться блеска этой монеты слов, пытаясь тереть её об свой валенок, но вскоре война предложит нам кусок шерсти и пасту ГОИ. И эти слова заблестят у нас на груди медалями и орденами.

А сейчас, чтобы почувствовать «свободу», мне нужно было выпить банку пива и постоять в тишине со своим другом, с которым мы пока не были готовы к такой скорой эволюции.

Тёмыч пил энергетик. Он был моложе меня почти на 15 лет и алкоголь не жаловал. Я же, наоборот, не понимал энергетик. Но это никого из нас не раздражало. Познакомились мы с ним ещё на «боевом слаживании» и сблизились. Из всех мобилизованных я предпочёл общаться именно с ним.

Тёмыч, рубаха-парень, сразу всё о себе рассказал, и я понял, что ему можно доверять. Хотя мы были с ним совсем разные. И не только по поколению. Тёмыч не уживался ни в одном коллективе, он его тяготил. У меня же был опыт руководства большим коллективом. Тёмычу не везло в личной жизни, и он только недавно женился в 35 лет, найдя себе жену с 2 детьми.

– Да ну и ладно! – махал рукой Тёмыч, вызывая у меня безграничное уважение.

Сам я был к тому времени уже в разводе и в новых отношениях. А детей у меня никогда не было. О чём сейчас, я как раз, нисколько не жалел.

Тёмыч работал подсобным рабочим на свежем воздухе, стриг кусты, косил газоны, пилил старые ветки деревьев, облагораживая город. Я же работал инженером на серьёзном предприятии.

Мобилизация объединила и скинула всё это, уже не нужное здесь, оставив только родственные души и людей, которым можно доверять.

Тёмыч хотел домой! К своей новой жене, с которой он успел прожить только месяц, к своей работе на свежем воздухе, подальше от горлопанов-сослуживцев и командования, отдающего приказы. Он не верил, что это всё ещё надолго.

– Как думаешь, Игорян, когда всё это закончится? – спросил он у меня с надеждой.

Я смотрел в проём безглазого дома, где на улице города Макеевка, под Донецком, раскачивался баннер: «С Новым 2023 годом!» – и молча отхлебнул из банки.

– Я думаю, что всё закончится быстро! – сам себе ответил Тёмыч, так и не дождавшись от меня ответа.

Начало

Февраль 2022 года разрезал время надвое. Прозвучали слова – тяжёлые, как приговор: «демилитаризация», «денацификация». Вслед за ними рухнул привычный шум цифрового мира – «сломались» социальные сети. Звёзды, словно испуганные дети, стали выкладывать в свою ленту чёрные квадраты, не ведая, что прежние правила отменены и неприкасаемых более нет. Вскоре после одного такого поста в небытие канул самый рейтинговый ведущий Первого канала – живое подтверждение новых правил.

К лету официальная картина мира стала напоминать калейдоскоп, где осколки правды не складывались в целое. Ранение корреспондентки под Киевом в прямом эфире, скупые сводки с фронта, где тщательно избегали главного слова – «война».

Реальность менялась на глазах. Исчез «Макдональдс», с «АвтоВАЗа» ушли французы. Даже на нашем предприятии случилась диверсия – чешские партнёры удалённо вывели из строя собственное же оборудование.

Повседневность трещала по швам: перестал работать GPay, был заблокирован Facebook, по телевизору призывали искать предателей.

И на фоне этого – самое прекрасное лето в моей жизни. Небо было бездонным и ясным, и будущее виделось таким же безоблачным. Я наивно полагал, что конфликт вскоре сойдёт на нет и стороны договорятся. Но всё только начиналось.

Осень принесла новый язык. Словосочетание «частичная мобилизация» подняло в небо самолёты, уносивших за рубеж тех, у кого были деньги и заграничные паспорта. Я смотрел на это бегство с недоумением: зачем? Лишь потом до меня дошло – им было всё равно. Они боялись.

В то время ещё работал YouTube. Там вышла сумасшедшая серия «Масяни», чья откровенная пропаганда перечёркивала всё, что было дорого в старом, «прикольном» мультике. Появились ролики о Мариуполе и «Азовстали», страна услышала про

«Ахмат» и «Вагнер». Исчез Netflix, на который я всё никак не решался подписаться – теперь этот выбор был сделан за меня.

Родились новые символы: лаконичная и угрожающая Z, лозунг «Своих не бросаем!», образ бабушки с алым знаменем. Экономику призывали встать на «военные рельсы».

Проснулись военкоматы. Не проснулись – их растолкали. Как сонный часовой, заснувший на посту и внезапно разбуженный окриком командира, система заморгала, раскрыла рот от ужаса и начала метаться, раздавая повестки всем подряд.

Меня с работы тоже направили в военкомат, пообещав оплатить смену. Обещание сдержали. Я вернулся оттуда с повесткой – билетом в иную реальность. Трудовой договор был приостановлен, выплаты получены. Вечером должны были состояться проводы. Я ломал голову, как сообщить об этом родным.

Они восприняли новость с тихой стойкостью, за один вечер собрав мне самый необходимый скарб. К шести утра мне предстояло явиться на сборы в театр «Колесо» – горькая ирония в названии, которое вдруг обрело зловещий смысл. Мы просидели остаток вечера на кухне, за столом, импровизируя наши скромные проводы в новую, неизвестную жизнь.

Проводы

Вслепую пушка лупит, наотмашь шашка рубит

И ворон большекрылый над битвою кружит

А пуля знает точно, кого она не любит

Кого она не любит – в земле сырой лежит! – хрипел в моем телефоне Летов.

– Давай выпьем, проводы всё-таки! – поднял я рюмку, немного убавив звук.

– Да как тебя вообще мобилизовали?! – удивлённо воскликнул мой старый друг Алёша. – Ты когда позвонил, я же не поверил сначала!

– Это будет самый главный вопрос на протяжении всей моей службы! – догадался я. – Хотя, кроме него, есть ещё много других вопросов!

– По поводу? – заинтересовался друг Алёша, подцепив вилкой маслину из банки.

– Ну, например, что там произошло, если нас так резко посылают на передовую, мобилизовав всех подряд, не делая ни для кого исключений?!

– Да какая ещё передовая?! Никто вас в самый замес не не кинет! Ты пойми, линия фронта растянулась на сотни километров! Наши идут вперёд! Поэтому нужна территориальная оборона! Вот вас, запасников, и мобилизовали! Будете стоять на освобождённых территориях! – объяснил мне Алёша, подвигая к себе салат.

– И долго там стоять? – заинтересовался я.

– Не знаю… – сбился с мысли мой друг. – Не думаю, что долго. Ротацию обязательно проведут! Каждые три месяца положено! – уверенно закончил он, подцепив вилкой минтай в кляре.

– Знаешь, как я ощущаю эту ситуацию… – начал я.

– Да нет у нас никакой ситуации! – сразу перебил меня Алеша, размахивая уже куриной костью. – Всю ситуацию создали хохлы!

А у нас просто другого выхода не было! Поэтому сейчас всё идёт правильно и так как нужно! – закончил он, поставив точку.

– То есть в 49 лет, идти воевать – это правильно и мне это нужно? – я протянул ему салфетку.

– Ну, а что поделать, если Родина позвала? – вздохнул друг Алёша, дотянувшись рукой до бутылки водки.

– Ну, наливай тогда – за Родину! – согласился я.

Театр «Колесо»

Эта война началась для нас в пять утра, с тяжёлого похмелья – странного и горького пробуждения, которое не пожелаешь и врагу.

Площадь перед театром «Колесо» была полна людей. Мужчины, в расцвете лет, шли в армию во второй раз. Казалось, сама судьба над ними издевалась: они уже построили дом, вырастили детей, нашли покой – и вот снова. Этот кошмар, эта нелепица не укладывалась в сознании.

Рядом стояли их жёны и дети – застывшие, непонимающие. Они смотрели на закрытые двери театра, будто ждали, что вот-вот объявят: ошибка, всё отменяется.

Но движение у входа возобновилось.

– Пускают только по повесткам, без родных! – пронеслось по толпе.

Я наскоро обнял своих, перекинул рюкзак.

– Позвоню! – кивнул я, обернувшись.

Внутри нас встречали скучными, заученными фразами:

– Проходите в зал, занимайте любые места.

Я сел в центре, в кресле с потертым бархатом, готовясь к самому абсурдному спектаклю в жизни. Когда зал заполнился, к микрофону вышел сухощавый военком, а рядом с ним – одутловатый мужчина в штатском, с непроницаемым лицом силовика.

– Гарик Бульдог Харламов и Тимур Каштан Батрутдинов! – раздался из темноты зала наглый выкрик.

В зале раздались аплодисменты.

– Что?! – взъярился военком. – Кто-то ещё не протрезвел? Сейчас организуем вытрезвитель! Заберите его! – обратился он к полиции и кивнул в сторону крикуна.

Но зал ответил гулом недовольства, и несколько мужчин встали, преградив полиции дорогу. Полицейские растерянно замерли.

Военком тоже замер на мгновение, оценивая ситуацию. Затем, сменив гнев на подчёркнутую строгость, объявил:

– Проверка по списку. Я называю фамилию – вы откликаетесь.

Нескольких человек не оказалось.

– Отсутствующих найдём, – сухо заметил военком. – За ними уже выехали.

Зал на это ответил смешками и хохотом.

– Хватит шутить! Теперь всё серьёзно! – попытался он придать себе суровости военком.

Но зал лишь зашумел с новой силой.

Военком устало махнул рукой:

– Автобусы ждут. Едем в Рощинский, в часть…

Вдруг он резко обернулся к помятому, испитому мужчине, который пытался что-то сказать:

– Вам что-то нужно?

– Да! – прохрипел тот. – Почему меня забрали? Мне сорок восемь лет!

Я усмехнулся.

– У меня перед глазами список, – холодно ответил военком. – Я знаю, сколько тут кому лет. Но нам нужны люди. Где взять столько мужчин до тридцати пяти? – Он неестественно улыбнулся, как плохой актёр, и широко обвёл зал рукой. – Пришлось призывать вас!

– Браво! – крикнул кто-то с галёрки.

Но военком уже не реагировал.

Мы выезжали из ворот театра под оглушительные аплодисменты родных. И вдруг я с пронзительной ясностью осознал: мы – как актёры, покидающие сцену под рукоплескания. И оттого вспомнились мне последние аплодисменты, что провожают в вечность.

– Мёртвых актёров провожают аплодисментами, – тихо сказал я в наступившей тишине.

Колупаевка

Был такой посёлок под Самарой в несколько дворов. В начале 30-х годов там разместилась воинская часть. А в 60-х уже были танковая учебная и мотострелковая части. Обучали там танкистов для службы в Восточной Германии.

В 90-х Германия объединилась, и на месте Колупаевки возник проект «Черноречье», куда и вывели большую часть Западной группы войск. Строительство жилья для военнослужащих финансировалось по договору правительством Германии. А в начале нулевых Черноречье переименовали в посёлок Рощинский со статусом «военный городок закрытого типа».

В 2022 году в Рощинский подъехали два первых автобуса с мобилизованными из Тольятти. Рощинский к такой работе военкоматов не был готов. Мобилизованных с области свозили в часть и высаживали у забора.

Из окон автобусов мы наблюдали горящие в лесополосах костры и разбитые палатки. Очевидно, люди уже успели в них переночевать. Но не разбегались, чего-то терпеливо ожидая.

И речь идёт не о плохой организации в части, а о том, что такое большое и внезапное количество людей сразу и одновременно принять было невозможно. Рощинский пустовал. Весь его основной личный состав уже выполнял боевые задачи там. Для охраны порядка и организации выдачи обмундирования с законсервированных, на случай войны, складов были привлечены молодые курсанты Сызранского вертолётного училища, срочно переброшенные в Рощинский. Также на охране порядка была разведрота.

Всех военнослужащих, включая пенсионеров, также привлекли. Всем прибывшим мобилизованным нужно было переписаться, пройти проверку, у них отобрали алкоголь, усмирили буйных, одели, обули, выдали вещмешок, плащ-палатку, флягу и котелок с солидолом.

Насколько чётко была организована работа, я понял, когда вышел со склада на улицу, уже переодевшись в новую форму и неся в руках комплект зимней одежды. На улице нас ждали палатки с представителями банка, которые тут же выдали всем зарплатные карточки. Банк работал даже быстрее военных. Такая вот примета времени!

Нам повезло: нас заселили в кубрики по четыре человека! На кроватях уже было бельё, и можно было спокойно отдыхать. Завтра нас всех ждала новая жизнь!

Город

– Артём! – протянул мне руку любопытный, небольшого роста парень с большими внимательными глазами.

– Игорёк! – пожал я ему ладонь в ответ.

Познакомились мы в очереди на склад за шапками-ушанками. Тёмычу тогда не нашли шапку нужного размера и выдали большего. Она у него немного свисала на брови, но на голове держалась. После примерки мы их больше не носили никогда. Тактические флисовые шапки оказались и удобнее, и практичнее.

На боевое слаживание нас отправили в родной город. И поселили через улицу от многоэтажки, где прошло всё моё детство и юность.

Ощущение, что произошёл сдвиг нашей реальности в другую сторону, испытали тогда все мобилизованные. Слишком быстро всё это случилось! Чувство, что этого не должно было быть в этой жизни, возникло уже давно. Но пока тебя это не коснётся лично, ты так и будешь плыть по течению, не понимая, в какой именно день наша реальность свернула не туда. Такие мысли посещали меня, когда я смотрел на свой дом с крыши наших казарм, потихоньку выходя ночью покурить в ночной тишине с видом на свою улицу.

«– Виновата ли я? Виновата ли я? Виновата ли я, что люблю?!» – пели в моем детстве родители, собираясь на праздники с родственниками в том доме, на который я сейчас смотрел. Тогда ещё были живы и здоровы бабушки и был жив отец. Мы жили с сестрой в одной комнате и ни в чём не нуждались, и всё, что нужно, у нас было. Отец с матерью, не знавшие войну, но имевшие героев-родителей, воспитали нас с сестрой правильно и верно. А дед, дошедший в штурмовиках до Берлина, и бабушка, прожившая очень непростую жизнь, были самыми добрыми людьми на свете. Их медали и ордена, аккуратно спрятанные в комоде, всегда поражали меня и заставляли ими гордиться! Как они воспитали своих детей – наших родителей, – говорить излишне. И детям победителей они дали всё. А наши родители это всё отдали нам! И они, и мы думали, что дальше всё так и будет!

Мы все ошиблись! В какой-то момент наша реальность свернула не туда, и мы очнулись уже в другом мире.

Ну не так уж и плох этот новый мир! – подумали мы, внуки героев. И довели этот новый мир до абсурда! Сейчас из дома моего детства в окно смотрела мать и, конечно же, не могла видеть огонёк моей сигареты на крыше казарм.

А я обиделся на родной город. Не понимал, почему он мобилизовал на войну именно меня или вот Тёмыча. Я имел больше 30 лет стажа на заводе, а это честный труд во благо города и страны! Алкаши, не знающие, куда себя деть, как пили, так и пьют до сих пор. Почему мы? Почему так? Я разрывался от вопросов и не находил ответа. Зачем я там нужен в 49 лет? На мясо что ли? Не дождетесь! Я был зол и думал, что как только всё закончится, я уеду отсюда! Не прощу!

Но я простил.

Боевое слаживание

Жёны мобилизованных осознали ситуацию примерно через две недели, когда их мужья так и не вернулись, а главным вопросом у детей стал вопрос: «Где папа?».

Своевременное заявление Путина о ежемесячных выплатах мобилизованным немного сгладило ситуацию. Решили подождать денег и дальнейшего развития событий. Раз уж муж не на фронте, а в городе, да ещё и получает такие деньги, можно потерпеть несколько месяцев. К тому же разрешили увольнения, и обстановка немного разрядилась.

Отпускать домой с ночёвкой начали ближе к декабрю. А пока с 15 до 18 часов можно было уйти в увольнение.

Штат полка постепенно пополнялся: появились командиры взводов и замполиты из числа мобилизованных офицеров. Вспоминали армейскую дисциплину, заново учились ходить строем и каждый день заполняли кипы бумаг, которые потом теряли и переписывали снова.

Начались долгие утренние построения на плацу – иногда с поднятием флага и парадными приветствиями, а иногда просто так, без чёткого плана.

Появился командир полка и его заместители. Наконец-то командование стали узнавать в лицо. Постепенно определился и план занятий.

Например, ползание вдоль забора по траве считалось тактической подготовкой. Курение возле спортивных снарядов – физической. А несколько часов в учебном классе, проведённые в полной тишине, назывались теоретическими занятиями.

На полигоны нас начали возить позже, с первым снегом, который выпал в ноябре. Тогда же договорились с городской администрацией о выделении автобусов. Полигоны находились далеко, и транспорта для такого количества людей не хватало.

А пока развлекались как могли. Слушали речь замполита о мировой обстановке – в целом и понемногу обо всём. Выступление завершилось видеороликом его собственного производства, который показали в клубе.

Это была нарезка из TikTok, которую он постоянно ставил на паузу и комментировал. Заканчивалось всё песенкой в исполнении двух девиц.

– Всю ночь, наверное, качал видосики и монтировал этот ролик! – предположил Тёмыч.

– Ага, а речь только под утро написал, да и то не закончил! Пришлось импровизировать! – поддержал я.

В том же клубе по выходным показывали фильм «Лучшие в аду». Я любил кино и пришёл посмотреть. Картина оказалась жёсткой и оставила тягостное впечатление. Других фильмов, кстати, не показывали.

Вскоре у нас сменился командир роты. Вместо бестолкового щуплого лейтенанта Лёхи, который не угодил командиру полка, пришёл Буйвол.

Мы постепенно узнавали друг друга. Выявились алкаши, паникёры, психи, тихушники и вруны. Со всеми приходилось уживаться и срабатываться. Привыкали к ночному храпу, однообразию дней, строевой ходьбе, командам и общему туалету.

Привыкание шло с переменным успехом – не обходилось без драк, пьяных истерик и обид в очереди на увольнение.

Наше будущее всё больше обрастало слухами, и мы уже не понимали, чему верить. А дела на фронте ухудшались, и я морально готовился к отправке, хотя никто толком не знал, что с нами будут делать. Суды области засыпали заявлениями о незаконной мобилизации. Писали даже те, у кого не было никаких законных для этого оснований. Отсеялись больные и многодетные. Но были и нюансы. Если жена была беременна третьим ребёнком, то это основанием для увольнения не считалось! По факту, у тебя пока только двое детей! Если у тебя трое детей уже есть, но один живёт с бывшей женой – это тоже не основание! У тебя сейчас двое детей! Воспрянувшие было духом такие отцы опять приуныли.

На полигоне Тёмыч впервые взял в руки автомат, а я – гранату. Стрельбы и метание гранат стали проводить часто.

Командование нанимало каких-то сомнительных военных инструкторов, которые проводили с нами занятия, пока у них не заканчивались деньги. В крайний раз они попросили оплату уже лично от нас – мол, если хотите продолжения занятий.

Куда делись все армейские инструкторы, оставалось загадкой.

Эти же «спецы» сняли с нами клип – с наложенной музыкой, кадрами с дрона и крупными планами. Имитация наступления по заснеженному полю до окопов «противника», затем оборона этих же окопов. Музыка затихала при выстрелах и возобновлялась, когда мы бежали в тройках.

Я в том «бою» запутался в колючей проволоке и упал. Никто не предупредил, что под снегом есть «колючка»!

Клип с нашей ротой они загрузили на YouTube, а мы разослали его родным. В общем, они сделали себе рекламу, причём самым наглым образом!

Попадались и другие инструкторы – ещё более странные, непонятно откуда взявшиеся. Но были и из «Вагнера». Медик оттуда толково объяснял, как укомплектовать аптечку и действовать в полевых условиях.

Примеры он приводил крайние:

– Вот ему оторвало ногу! – показывал он на бойца. – Смотрите, что делать! – и демонстрировал приёмы на «раненом».

– А что с ногой? – тупили мобилизованные.

– Что с ногой?! – не понимал медик.

– Ну, оторванную-то куда девать?

– А! Можешь взять с собой, потом ему отдашь!

Городская и областная администрация обеспечивала нас всем, по их мнению, необходимым. Однажды привезли грузовик лопат и ломов. Устроили день выгрузки и доведения инструментов до ума. Лопаты нужно было прикрутить саморезами к древку и наточить. Ломы, все в солидоле, мы скинули в кучу.

Лопаты – очевидно, для окопов, а ломы – если земля замёрзнет. Таскали мы этот скарб аж до Воронежа, а потом они благополучно потерялись.

Кроме того, нам выдали спальники и рюкзаки. Спальные мешки были неплохие, а рюкзаки – обычные гражданские. В итоге они все порвались. Были ещё шапки, термобельё, нитки с иголками и прочая мелочь.

Те, кто утверждает, что всё приходилось покупать за свои деньги, – безбожно врут!

Кстати, духовную поддержку нам тоже обеспечивали – мобилизованный поп иногда проповедовал на плацу с трибуны. Человек в чёрной рясе под боевыми знамёнами смотрелся дико, но таково было время.

Вообще, по моим наблюдениям, если перед строем выходит поп – всё плохо. Не хочу оскорбить верующих сослуживцев – это просто личные наблюдения. Да и появляются они перед строем не просто так.

В знак благодарности администрации наше командование решило прогнуться и пригласило мэра. Для этого на плацу выстроили весь полк со всеми выданными вещами. Если что-то не помещалось на человеке, оно лежало рядом. Наглядная демонстрация: «У нас всё есть!»

Мэр прибыл в сопровождении двух дам и мальчика в очках. Даже не взглянув на мобилизованных, он демонстративно отвернулся, поговорил с командованием и уехал, не сказав своим землякам ни слова. Тем, которые только вчера работали на благо города и области. А сейчас стояли на плацу уже второй час, дожидаясь его появления.

Понять его можно: он сделал для нас всё, что мог. Теперь пусть Минобороны заботится. Понять – можно. Но осадочек остался.

– Ave, Caesar! – негромко сказал кто-то при появлении мэра.

– Идущие на смерть, приветствуют тебя! – ответил я вслух, вспомнив сериал «Спартак. Боги арены».

Постепенно приближался день отправки. Хотя обещали, что уедем только после Нового года, этого не случилось. 16 декабря 2022 года нам объявили: едем в ДНР.

День отправки

В нашем детстве не было фильмов ужасов. Зато в кинотеатрах шли картины о войне – без всяких возрастных ограничений. А вот фильмы о любви были под запретом «до шестнадцати». Так и вышло: до шестнадцати нам было позволено смотреть на смерть, но не на любовь.

Помню, как в детстве посмотрел в кинотеатре «Чёрную березу» – про танкистов. Ни один хоррор не произвёл на меня такого впечатления. Я до сих пор не решаюсь пересмотреть его. Брежневский культ Великой Отечественной пришёлся как раз на мои годы. Говорят, до того о войне предпочитали помалкивать – слишком уж велика была национальная трагедия. Но Партия решила иначе: героев – увековечить, а лозунг «Никто не забыт и ничто не забыто!» – сделать одним из главных. Тогда-то, в моём детстве, и зазвучали голоса гениальных писателей-фронтовиков, явив миру и «Василия Тёркина».

– Кто там? – спросил я, услышав звонок в дверь.

–Это я, Гена! – отозвался за дверью одноклассник.

Я отодвинул замок и распахнул дверь. На пороге стоял Генка с книжкой стихов. На мой немой вопрос он, сияя, прочёл вслух:

«—Хорошо же! —

И тогда-то,

Злость и боль забрав в кулак,

Незаряженной гранатой

Тёркин немца— с левой – шмяк!

Немец охнул и обмяк…»

Он залился счастливым смехом, полный мальчишеского восторга. Представима ли сегодня такая картина? Третьеклассник, настолько впечатлившийся стихами, что бежит с книгой через два этажа, чтобы поделиться этим с одноклассником! Я эти строки уже знал, но, чтобы поддержать друга, тоже рассмеялся. Довольный Гена удалился.

Тогда же, в третьем классе, я взял в библиотеке «Повесть о настоящем человеке». Мне не хотели её выдавать – мал ещё, – но я настоял. Прочёл за одну ночь и навсегда понял, каким должен быть человек.

В те годы вышло множество военных экранизаций. Что-то я недопонимал в силу возраста, а чего-то – боялся. Во всех фильмах были самолёты с белыми крестами. Их появление в кадре не сулило ничего хорошего. Мне снилось, как они летят на наш дом, и чем ближе их гул, тем сильнее сжимался от страха комок в горле. Позже, на войне, я часто вспоминал этот сон.

Вместе с нами, мобилизованными, прибывшим в город на боевое слаживание, прилетела огромная стая ворон. Птицы мешали спать, их карканье будило по утрам. Ворона – дурная примета. А огромная стая – уже не знак, а прямое предупреждение. Очень хотелось пересчитать их и сравнить с численностью нашей роты, чтобы узнать остаток.

Пятнадцатого декабря нас отпустили домой – сообщить новость об отправке и побыть с близкими до утра. Сколько жён попадало в обморок, услышав это, – не знаю. Свою я подхватил и как мог успокоил. Под утро мы обнялись на прощание. Теперь – надолго. Настал день отправки.

Поезд в Новошахтинск

На вокзал мы приехали ночью. В темноте нашли свой состав и вагон. К вагону подогнали грузовик, забитый вещами. Ломы и лопаты от городской администрации тоже привезли. Забили ими тамбур до самого потолка. Потом мы их успешно потеряли, и слава богу! А тогда у проводницы вагона случилась истерика. Так ведь нельзя грузиться – лопатами блокировать тамбур, ломами загромождать проходы! Она, выходит, лучше нас знала, как ехать на войну.

Седой, на всякий случай, схватил её за жопу.

– Маньяк! – заорала проводница и заперлась в моём купе. Больше мы её не видели.

В толкотне погрузки мы с Тёмычем разминулись и расселись по разным местам.

Рядом со мной устроились молодые Кащей и Узбек. Прибившийся к ним Гермес залез на верхнюю полку. В медицине он не соображал совсем, но на гражданке работал на фармацевтическом заводе. Этого хватило, чтобы стать у нас штатным медиком.

Позже, когда взвод попадёт под Работино, Гермес и Кащей погибнут. Узбек попытается вытащить тело Кащея и будет ранен.

А пока мы ехали вместе, в одном плацкарте. Всё пространство внизу было завалено их вещами. Накануне они стащили со склада ящик тушёнки – и правильно сделали! Сухпай нам почему-то не выдали. Да и загрузили так, что достать его было невозможно. Выдали по буханке хлеба на весь плацкарт. Вот тогда-то украденная тушёнка и пригодилась. В довершение всего Кащей угостил всех бутылкой рома.

За стенкой от нас ехали «алкаши»: Большой, Седой, Айтишник и Француз. Пятым был Старый – тот самый потрёпанный жизнью мужичок, что спрашивал в военкомате, зачем его забрали в сорок восемь лет.

Самый умный и самый молодой из них был Айтишник. В алкаши его записали случайно; он сам выбрал эту компанию и во всём их поддерживал. Взводный Виталик подозревал, что главный среди них как раз Айтишник. За ним по пятам следовала его жена; она и сейчас неслась за поездом на машине. Уехала бы и за линию фронта, но это было уже не так-то просто.

Большой был классический «скуф»: с большим пузом, скверным характером и массой тараканов в голове. Почему-то считал себя мудрецом и охотно делился своим «опытом», хоть его об этом никто и не просил.

Старый был его коллегой. Выглядел он на все семьдесят, хотя ему было лишь сорок восемь. Как он пил – комментарии излишни.

Седой – деревенский хмырь, мнивший себя неотразимым. В своём посёлке работал пожарным. Был суетлив и бестолков.

Француз получил свой позывной из-за фамилии, созвучной с «Ришелье». Мутный тип, страдавший алкоголизмом. Помню, как он кидался с ножом на взводного Виталика, а потом два дня скрывался в Макеевке. Где он сейчас и что с ним, я не знаю.

В следующем плацкарте сидели два самарских интеллигента, зоотехник и тракторист с позывным Дизель. У зоотехника была жена, беременная третьим ребёнком, и он очень надеялся «соскочить». На полигоне под Воронежем он сбежал домой. Взводный Виталик долго ему названивал, матерился. Тот вернулся и уехал под Работино. Дальнейшая его судьба мне неизвестна.

Самарские интеллигенты попали туда же. Что с ними теперь, живы ли – не знаю. Пробовал писать – без ответа.

В соседнем плацкарте ехали Тёмыч, Лёха-Пулемётчик и Гитарист. У последних двух мозги были детские. Как их вообще призвали – загадка! По-моему, они и сами не очень понимали, что происходит.

Под Работино Лёха первым «затрёхсотился». Его отправили в госпиталь, и больше мы его не видели. Судьба Гитариста мне тоже неизвестна.

В конце вагона ехали наш взводный лейтенант Виталя с замполитом и замкомвзвода. Последний тогда здорово напился – будто предчувствовал, что будет дальше. Таким пьяным мы его ни разу не видели. Позже, в Спартаке, он наступит на мину и потеряет ногу, а Виталя уедет со взводом в Работино.

А наш поезд на третий день прибыл под Новошахтинск.

1444

В Японии цифра 4 звучит так же, как слово «смерть». Поэтому там официально распространена тетра фобия, то есть боязнь цифры 4. Например, в лифтах её нет на кнопках этажей, в больницах не найти палату № 4, и не выпускают номера машин с этой цифрой.

Номер полка самарских мобилизованных – 1444 – выглядит так, будто по одной четвёрке досталось каждому батальону. А ведь единица в Японии пишется так же, как у нас знак «минус». Правда, тогда это никому не пришло в голову. У нас боязни цифры 4 нет, разве что не принято отмечать сорокалетие – и окружающие обязательно об этом напомнят. Вряд ли это суеверие как-то связано с Японией.

А вот в нумерологии число 1444 часто связывают с необходимостью брать на себя ответственность как за себя, так и за других. Оно может указывать на то, что наступает время взросления и роста, когда от человека ждут большего. Все эти японские предсказания смерти и нумерологические пророчества о новом этапе взросления для 144-го полка мобилизованных в недалёком будущем полностью оправдались. Но это было лишь первое из испытаний, с которыми ему пришлось столкнуться.

Страх, что страшный сон сбудется, называется ларватофобией. У большинства мобилизованных, прошедших срочную службу, она присутствовала в небольшой степени. Всем им снилось, что их снова призывают в армию. Этот сон был навязчивым и внезапным. Он повторяется с разной периодичностью. Просыпаешься в страхе, растерянный и удивлённый. Потом вспоминаешь, что тебе уже скоро пятьдесят, и горько усмехаешься. Такие истории о сне, в котором ты снова в армии, я слышал много раз.

Мобилизация подобна ретроспективной интерпретации: когда мозг подгоняет детали сна под реальные события. И это ощущение не покидает на протяжении всей службы.

Панофобия, или боязнь всего (плохих предчувствий), прокатилась по всей стране после объявления СВО. Сейчас, наверное, она в той или иной степени осталась только у мобилизованных.

Страх потерять любимого человека называется лародофобией. Основания для такого страха у мобилизованных, отсутствующих дома не первый год, остаются до сих пор.

Танатофобия – это фобия, связанная со смертью во всех её проявлениях. Для её развития у мобилизованных есть все условия. Ноциофобия (или альгиофобия) – это боязнь боли как таковой, и она может быть связана со страхом пыток, поскольку они подразумевают причинение боли. Тут и комментировать нечего.

Медицина придумала объединённый психологический термин – ПТСР (посттравматическое стрессовое расстройство). Почему-то считается, что ПТСР возникает уже после войны. Но что делать с тем, что происходит с психическим и психологическим здоровьем солдат прямо сейчас, во время службы? Военные медики нередко рекомендуют спирт в качестве панацеи. А то, что творилось в головах у мобилизованных бывшего 144-го полка, – это уже их личная тайна и трагедия.

Граница миров

Эшелон остановился в чистом поле. За полем виднелись дома. Мы жгли костры, пытаясь согреться.

– Пойдём найдём магазин и узнаем, где мы находимся. – предложил я Тёмычу, указывая на постройки вдали

–Пойдём! – согласился Тёмыч.

Магазинчик мы нашли. Купили пирожки, сигареты и выяснили у продавщицы, что это город Новошахтинск. Название нам ни о чём не говорило.

–А далеко до Ростова? – спросили мы, пытаясь хоть как-то сориентироваться.

–Ростов?! – вытаращила на нас глаза продавщица. – Да, отсюда далеко!

Оказалось, что граница была совсем рядом.

Через границу нас перевозили на «Уралах». Это была наша первая поездка в кузове, где мы чуть не задавили друг друга. Какое-то время я сидел на Старом. Он стоически меня терпел, понимая, что мне деваться некуда. А ему – и подавно. Мы пытались «перетряхнуться», чтобы найти удобнее положение, но от этого становилось только хуже. В тот день мы на собственном опыте поняли, что такое настоящая давка.

«Лишь бы не сдохнуть, задавленным своими же!» – думал я, уже не в силах пошевелиться и медленно затекая.

За ночь «Уралы» остановились всего один раз. Мы выпрыгнули из кузова, чтобы размять затекшие конечности. Обратно лезть никто не хотел, но пришлось.

Первым истерику закатил Гитарист. Обезумев от давки и дискомфорта, он закричал:

–Есть у кого что пожрать?! Есть?! Дайте пожрать!

Кто-то передал ему пачку галет. Он быстро вскрыл её и принялся жадно есть.

«Сейчас попросит пить», – мелькнуло у меня в голове. Галеты были очень сухими.

–Дайте попить!!! – сразу же завопил Гитарист.

Бутылка с водой прилетела в него, ударившись о каску.

И Гитарист заплакал.

–Да чтоб тебя! – не сдержался я. – Хохлы за это ответят!

Старый, на котором я сидел, затрясся от смеха. За ним затрясся весь кузов. Гитарист выдохнул и замолчал.

Под утро мы наконец прибыли на место. Выбравшись из кузова и побросав свои вещи на землю, мы огляделись. Перед нами стояло здание ПТУ. Мимо по дороге спокойно проезжали машины с украинскими номерами.

Страх

Что такое страх? Что мы знали о нём до мобилизации?

Приснился страшный сон с твоими фобиями, где ты умираешь от того, чего боишься больше всего. Просыпаешься в своей постели и несколько минут лежишь, осознавая, что это всего лишь сон.

Или вдруг нахлынет беспокойство за родных. Разыграется фантазия: а вдруг с ними случится что-то непоправимое? И ты останешься один. Как ты переживешь это одиночество? Это страх?

Нет. Это фантазия.

Первый день в школе. Я, первоклашка, с букетом астр, в перешитой мамой форме, с ранцем и рыжим мешком для сменки, зашёл в здание. В классе нас надолго не задержали, скоро отпустили по домам.

А я захотел в туалет. Все школы строились так, что даже первоклашка мог найти, где он. Зайдя внутрь, я почувствовал удушливый табачный дым и увидел разрисованные ручкой стены и кабинки. Я остолбенел на входе, глядя на растрескавшееся окно – в него, судя по следам, кидали металлические шарики. На потолке были подпалины от сгоревших спичек. Воняло хлоркой и канализацией.

Вот тогда я ощутил страх. Страх от того, что детство закончилось так нелепо – в школьном туалете. Но это был не страх, а испуг.

– Не бойся никого! Ты же не трус! Трусом быть плохо! – вспомнил я, как отец, глядя на меня сверху вниз, на карапуза в майке и трусиках, совершенно серьёзно меня воспитывал. – Ничего не надо бояться, запомни!

–Я никого не боюсь, потому что я очень смелый! – заявил я, поняв, чего ждёт от меня родитель.

–Вот и молодец! Так всегда и говори! – глядя на меня сверху, улыбнулся отец.

Здесь никто не говорит: «Я боюсь!» или «Мне страшно!». Здесь говорят: «Мне стремно!». Стремно из-за страха.

А что такое страх? Это то, за что стыдно. Стыдно, что ты трус! А мы не трусы! Отцы нас воспитывали одинаково. Нам стремно из-за страха, но мы не знаем, что это такое.

В тебя летит снаряд. Ты сидишь, укрывшись в блиндаже со своим командиром и сослуживцами, и понимаешь: каждые десять секунд – и эти могут стать твоими последними. Ты оглядываешься по сторонам и замечаешь, что никто не кричит от страха. Не орёт, как в кино: «Мы все умрём!». И не убегает в панике из блиндажа.

–Сейчас, через десять секунд, будет ещё один прилёт! Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять… … Пошёл!

Молчит командир. В тишине чиркнула зажигалка… Свист снаряда, который летит к тебе…

– Я ничего не боюсь, потому что я очень смелый! – вспоминаю я и смотрю наверх, в потолок, куда мы накидали палок и елок для маскировки. Сверху мне улыбался отец.

Заброшка. Декабрь 2022 года

– Шо, хлопцы, прикупляйтесь? – встретил нас на рынке любопытный дед. – Вы откуда будете?

–Из Тольятти! – ответил Тёмыч.

–Ого! – удивился дед. – А у нас тут баня есть! Большая!

–Где? – заинтересовался я.

–На шахте! – ответил дед и объяснил, как её найти.

– Ну вот, Тёмыч, баню мы нашли! – обрадовался я. – Жизнь налаживается!

Наш взвод во главе с Виталиком расположился в заброшенном доме в районе Холодная Балка, в Макеевке. Этот дом мы нашли сами. Сначала командование разместило нас в местном ПТУ, где мы в невероятной тесноте прозябали сутки, ночуя на холодном кафельном полу. Потом нас перебросили в Холодную Балку и предложили в качестве дислокации Дом культуры. Но и там мест уже не было.

Вокруг ДК стояли ряды одноэтажных квартирных домов. В каждом было примерно по пятнадцать комнат-квартир. Один из таких домов пустовал. В одной из квартир жила семья, но, по нашим ощущениям, они тоже были тут чужими.

–Да, занимайте комнаты, – сказали они. – Только двери вскрывайте сами. Ключей нет.

Мы с Тёмычем заняли небольшую комнату с одним окном и исправно работающей печкой. В комнате стояли стол и стулья. Была пустая гардеробная, куда мы повесили свою броню и каски, и шкаф, полный чужих вещей. На стене висел календарь за 1987 год. Кроватей не было, поэтому спали на полу. Мне удалось раздобыть толстый утеплитель, и получилось довольно сносно. Свет мы провели сами – как раз за проводами и лампочками мы и ходили на рынок, где и встретили того самого деда.

На нашей печке можно было готовить, но я предпочитал ходить на обед к полевой кухне, которая стояла за Домом культуры. Готовили там отвратительно, но с хлебом и чаем – сойдёт. Завтракал я на рынке, покупая пиво и пирожки, а на ужин брал вино в ближайшем ларьке.

Мобилизованные из нашей роты, глядя на нас, тоже заняли соседние заброшенные дома. По утрам бойцы уезжали на маршрутке в Макеевку, а к вечеру возвращались по своим углам, звеня бутылками в пакетах.

Так и проходили дни. Мы ждали каких-то распоряжений, но пока нас никто не трогал, и мы жили относительно спокойно. Совсем скоро должен был наступить Новый год, а на завтра мы запланировали поход в баню.

Баня и сим-карты

В баню мы пошли через день. Шахта, где она располагалась, стояла под горой. Нас встретила проходная с белыми колоннами и огромными арочными окнами. На крыше не хватало лишь красной звезды и надписи «Слава КПСС», как на старой фотографии, которую я потом нашёл в сети. Теперь шахту украшало только её название: «Шахта Холодная Балка».

В душе была горячая вода! Это в Макеевке стало большой роскошью из-за повреждённого водопровода. В помывочную начали заходить шахтёры, и на их чёрных от угля лицах ярко белели глаза.

«Нам ли стоять на месте! В своих дерзаниях всегда мы правы», – напевал я под струями горячей воды.

Обратно мы шли чистые и выбритые. Трудно было поверить, что на дворе конец января, – погода больше напоминала весеннюю.

–Тёмыч! – вдруг вспомнил я. – Пацаны в Макеевке брали себе сим-карты на Главпочтамте. Давай и мы съездим!

– Конечно, погнали! – встрепенулся Тёмыч. – Жена меня совсем потеряла, позвонить не могу.

Российские симки здесь не работали от слова «совсем». Поэтому нужна была местная сим-карта.

У меня симка уже была: я купил её случайно на отдалённой почте, которую тогда ещё не нашли наши мобилизованные. Потом симки кончились везде. А салонов связи здесь просто не существовало!

Активировать местную симку оказалось не так-то просто! Нужно было купить карточку пополнения, стереть защитный слой, чтобы получить код, отправить смс, а в настройках телефона вручную прописать параметры от провайдера и активировать тариф ещё одним кодом.

Для молодого поколения это был тёмный лес! Я и сам с трудом вспоминал, что к чему.

«Читал книги про "попаданцев" в прошлое?» – спросил я Тёмыча, копаясь в настройках его телефона.

Тёмыч что-то невнятно пробормотал в ответ, не найдя подходящих слов.

«Ну вот, готово! Звони жене!» – я вернул ему аппарат.

По дороге назад Тёмыч рассказал мне свой сон, где он переписывается с женой по телефону. А тем же вечером я познакомился с нашими соседями – бойцами из пятой роты: Жуком, Студентом, Маэстро и Князем. Мы просидели с ними полночи; пара ящиков пива расположила к приятному общению.

Смерть и шампанское

Тридцать первого декабря 2022 года мы с Тёмычем зашли в магазин хозяйственных товаров в Макеевке.

–Давай купим фужеры для шампанского и гирлянду! – предложил я.

Тёмыч удивлённо на меня посмотрел.

–Создадим себе новогоднее настроение! Будет, что вспомнить! – объяснил я.

–Ну, давай, – усмехнулся он.

Напротив, через дорогу, стоял местный бело-голубой супермаркет. Войдя внутрь, мы оказались в зелёно-пиксельном море мобилизованных, которые сновали туда-сюда с шампанским и мандаринами в тележках. Они подолгу стояли у полок с алкоголем, разглядывая, как огни гирлянд отражаются в стекле бутылок, или изучали витрины с продуктами.

–Парни, не забудьте проверить чеки на кассе! – вдруг сказал нам какой-то боец. – Мне в прошлый раз пару банок красной икры приписали, которые я не брал.

Нагрузив тележку бутылками и закусками и тщательно проверив чеки, мы вышли на улицу. Уже смеркалось, и мы направились домой.

Наш взвод жарил шашлыки на заднем дворе. Одна бутылка «Саперави» стала валютой для обмена на солидную порцию мяса. Наш стол выглядел вполне достойно, хотя праздновать Новый год в старом заброшенном доме было странно, и мне верилось в это с трудом.

Зайдя к нам в комнату, взводный Виталик окинул взглядом ряд бутылок на столе, заметил гирлянду и съязвил:

–А снежинки на окна почему не наклеили?

По традиции в одиннадцать вечера мы проводили Старый год, выпив по бокалу шампанского и закусив мандаринкой. Новый год у нас дома, в Самарской области, уже наступил, и мы позвонили родным по видеосвязи. Те, сидя за своими праздничными столами вдали от нас, были в приподнятом настроении, но волновались и ждали новостей.

Наконец и наш местный Новый год настал. Мы хлопнули пробкой шампанского в потолок и подняли фужеры:

–С Новым годом!

–С новым счастьем!

А через минуту мы все вошли в историю.

Наш второй батальон был уничтожен ракетным ударом по макеевскому ПТУ. Родные и близкие бойцов внезапно, на полуслове, потеряли с ними связь. Кто-то ещё продолжал говорить по телефону, уверяя, что всё будет хорошо, и не понимая, что говорит уже в пустоту.

Сохранилась групповая фотография, которую кто-то отправил за несколько минут до трагедии: все они, сидя за большим столом, машут руками – живые и здоровые.

По стечению обстоятельств нашу роту в последний момент вывезли оттуда. Просто сдёрнули с почти обжитого места, погрузили ночью в машины и привезли сюда, в Холодную Балку. Для всех в том училище не хватало места: всё свободное пространство – коридоры, лестничные пролёты – было занято спальниками. Кому повезло, те устроились под лестницами.

Если мы и слышали той ночью дальние разрывы, то не придали им значения. Ночная стрельба здесь была обычным делом, и мы уже успели к ней привыкнуть.

Тёмыч разговаривал с женой. Новый год в разлуке давался им нелегко. Я, прихватив с собой коньяк, пошёл поздравить Князя, Жука, Маэстро и Студента. Я застал их в разгаре веселья вместе со старшиной – дядькой чуть моложе меня по внешности.

Старшина показался мне излишне серьёзным, но гостю с коньяком был рад!

–А что будешь делать, если попадёшь в плен? – неожиданно спросил он меня.

–А что нужно делать? – переспросил я.

–Не знаю. Сейчас посмотрим! Давай! – махнул рукой старшина.

В тот же миг меня скрутили и крепко привязали к стулу. Надо мной стоял старшина с ножом в руке.

–Правый глаз или левый? – заорал он, размахивая лезвием. – Не слышу!

Стоявшие за его спиной парни смотрели на эту сцену добрыми и любопытными глазами, в которых не было ни капли злобы.

«Вот же дебилы!»– мелькнуло у меня в голове.

–Давай левый! – сказал я вслух.

–Ну всё, хорош! – Князь отодвинул старшину и отвязал меня, хлопнув по плечу. – Вот так всё и будет.

Мы помолчали. Я поморгал левым глазом.

В самый разгар веселья в дверях возник Тёмыч. Его появлению удивилась вся шумная компания.

–Ты кто, воин? – обратился старшина к Тёмычу.

–Кореш! – представился тот.

–Это что, твой позывной?

–Господа! – перебил я. – Позвольте представить! Это мой друг и земляк! Позывной «Кореш»! У нас есть повод выпить за знакомство!

–Ну и чего ты там стоишь, земляк? – кивнул старшина Тёмычу. – Проходи. Присаживайся. Наливай!

… – После войны приезжай на Новый год в Макеевку! – Князь повис у меня на плече.

–Зачем? – удивился я.

–Мы договорились, что все встретимся здесь после войны, на Новый год, – объяснил Жук.

Первое января

Голос Тёмыча донёсся откуда-то сверху, и эхо разлетелось в моём черепе: —Игоряяян!!! ПРОСЫПАЙСЯ!!!

Зачем просыпаться? Мы не спали всю ночь, и лишь под утро я рухнул в свой спальник. —Тёмыч, сколько времени? – спросил я, с трудом разлепив один глаз. – Уже вечер! Восемь часов! Собирайся! – не унимался он.

– Объясни толком, я ничего не понимаю, – проворчал я, переворачиваясь на полу в спальнике.

–Всех срочно собирают в ДК с вещами! – взволнованно пояснил он.

– А может, нам не ходить? Мы же болеем, – не сдавался я. —Ты что, Игорян?! Это приказ комполка! «Приказ сверху – это серьёзно!» – пронеслось у меня в голове.

Поднявшись, я, кряхтя, свернул спальник и принялся собирать рюкзак. Тут я вспомнил про лимонад в шкафу! Спрятал его вчера, зная, что сегодня он очень пригодится. Распахнул дверцу – на месте! Уф… Вроде полегчало.

–Игорян, дай попить! – Тёма протянул ко мне свою чуть дрожащую руку. —У тебя был лимонад?! Я чуть не сдох! – возмутился Тёмыч.

–Вчера спрятал его в шкаф и чуть не забыл! Так, а где мой автомат? – оглянулся я.

–Вот он! Броник надел? Это твоя каска?» – крутил я в руках каску, стараясь рассмотреть размер. —Ты готов? Ну тогда пошли! – Пошли! Ой, как хреново-то… – простонал я, еле переставляя ноги под тяжестью рюкзака, брони и полной разгрузки. На шее болтался автомат.

Мы вышли на улицу. В кромешной темноте зажгли фонари, освещая дорогу под ногами. Уже стемнело, но у ДК было необычайно многолюдно, словно в день выборов. Только у этих «избирателей» были такие лица, будто Сатана был их кандидатом. ДК шахты «Холодная Балка» был построен в стиле «сталинский ампир» – с высокими колоннами, карнизами и горельефами на фасаде, изображавшими тружеников. Правда, всё было покрашено в какой-то запылённый голубой цвет. Широкие деревянные двери, обитые железом, были выкрашены в более казённый, ярко-синий цвет.

Раньше ДК стоял пустой и заброшенный, его двери были наглухо заперты. Электричества не было, фасад и задние лестницы осыпались. Деревья и сорняки густо разрослись по всему периметру, кроме главного входа, перед которым лежала асфальтированная площадь. Когда-то здесь работала большая библиотека. В сухом хранилище на полках всё ещё стояли сотни советских книг в отличном состоянии. Через несколько дней всё это сгорит и исчезнет под обломками после вражеского «прилёта». ДК содрогнётся, но устоит, оставшись с пробитой крышей. Тогда, к счастью, обойдётся без жертв.

Напротив входа я заметил небольшую группу «избирателей», распивавших на лавочке пиво; их автоматы были прислонены рядом. «Они, что, покупают души за бутылку пива?» – возмутился я про себя.

–Тёмыч! – оглянулся я, но за мной никого не было. «Игорян!» – Тёмыч махал мне рукой, уже стоя на крыльце у входа. —Я пошёл БК получать!

– Ладно, иди! – крикнул я ему в ответ и направился к своей цели.

В ДК, помимо личного состава, размещался наш склад боеприпасов и продовольствия. После ночного разгрома ПТУ боеприпасы раздали нам, а остальное теперь готовили к перевозке. Вместе с нами. О судьбе нашего второго батальона мы уже знали, но понять и принять это ещё не могли – нас там не было, мы этого не видели. Понимание придёт позже, как и осознание того, что мы сами могли там остаться. Так, видимо, изначально и задумывалось командованием.

Приблизившись к «нечисти», я разглядел, что пьют они не пиво, а вино! А вино – это уже святое! Моя никчёмная душа была спасена!

–У вас случайно не кагор? – спросил я, подходя к лавочке. —Желаете причаститься? – мне тут же протянули бутылку. – С Наступившим, парни! – благодарно кивнул я. —Причащаемся? – раздался сзади знакомый голос. —Святое дело! Обернувшись, я встретился взглядом с нашим командиром взвода Виталиком!

–Сильно не налегай, сейчас поедем! – коротко бросил он. Виталик выглядел осунувшимся.

–К чему такая спешка? – спросил я, ощущая внутри разливающееся блаженство. —Первого января всех будить – грех! С лавочки мне согласно закивали.

– Все грехи нам заранее отпущены министерством обороны, – цинично хохотнул Виталик.

«Надо найти Тёму!» – вспомнил я. «Что-то он долго».

– Игорян! Когда ты успел?! – Тёмыч будто из ниоткуда возник из темноты, в полной экипировке, обвешанный магазинами.

– Сейчас за нами «Уралы» приедут, и будем грузиться! – объявил он всем.

– Подсадишь меня в кузов? – попросил я.

–Я наши рюкзаки приму и место забью!

– Конечно, пошли! —Подожди, сейчас сестре позвоню! – вспомнил я, набирая номер.

—Прощай, сестра! – неожиданно для себя вырвалось у меня. Нас увозят! Куда – не знаю. Может, больше не увидимся.

– Что ты несешь?!» – возмутилась сестра. – Всё будет хорошо. Позвони потом.

– Постараюсь! Ну всё, Тёмыч, лезем в кузов!

…—Игоряяян!!! ПРОСЫПАЙСЯ!!!

Это всего лишь дурной сон! Снова эхо в черепе от голоса Тёмыча и какой-то посторонний шум…

–Игорян, приехали!

Спартак

Ловко спрыгнуть из кузова у меня не получилось. Тёмыч подал мне руку и поставил на ноги.

– Пересадка, парни! – вдруг заорал мне в ухо Буйвол, не замечая меня в темноте. – Сейчас придут «уазики». В один грузим вещи, а в другие садимся сами!

– Обосраться можно! – отшатнулся я от его крика.

– Вам нашли дом, мы сейчас едем туда! – кричал нам Буйвол уже с переднего сиденья машины.

Вскоре фары осветили дорожную стелу на перекрёстке.

–«Спартак»! – прочитал я вслух. – Какой-то детский лагерь, что ли?!

Машины встали.

–Выгружаемся! Забираем свои вещи и заходим в дом! – скомандовал Буйвол.

Дом был жутким. Белые стены с тёмными, забитыми окнами, заросли мёртвого винограда и чёрные птицы на чуть провалившейся крыше. Высокий забор с пробоинами от осколков. Ночью наше новое жилище выглядело так, что все фильмы ужасов не смогли бы передать и половину этой атмосферы. Входить внутрь не хотелось, но пришлось.

Внутри было ещё хуже: мокрые стены и потолок, покрытые чёрной плесенью, лужи на полу. Воздух пропитало ощущением полной катастрофы. Даже бомжи не стали бы здесь жить!

– Я, наверное, достиг самой крайней точки дна! – поделился я с Тёмычем своим «достижением», расстилая в луже плащ-палатку.

Тёмыч, как обычно, замешкался, и место рядом со мной занял «Киркоров» – солдатик небольшого роста, полный и неуклюжий. Его унылые глаза с тяжёлыми веками, густые брови и прилизанные чёрные волосы дополнялись большим острым, чуть крючковатым носом и совсем маленьким подбородком. Очевидно, такая особенность строения лица позволяла ему храпеть не по-человечески. Такого храпа я себе представить не мог! Когда храп прерывался, он начинал кричать во сне, а иногда – петь. За это я и прозвал его Киркоровым. Его реальный позывной был уже не важен.

Вот он, один из настоящих ужасов войны: каждую ночь в тёмном, заброшенном доме с чёрной плесенью и заколоченными окнами ты просыпаешься под песню «Киркорова» на востоке Украины. Прониклись?

Как-то мне даже пришла в голову идея записать весь этот концерт на память. Но, немного подумав, я решил, что такая память мне совсем не нужна.

– Да чтобы ты сдох! – пожелал я ему на третью ночь.

–Да в натуре! – тут же согласились со мной из темноты.

Только я уснул, кое-как абстрагировавшись от храпа, как меня тут же растолкали.

–Твоя очередь заступать в караул! – сказал часовой. – Мы по часу стоим, начали с вашей комнаты! Через час разбудишь вот этого! – он ткнул пальцем в сторону Киркорова.

«Ну хоть какой-то позитив! С удовольствием разбужу, а сам лягу спать», – подумал я, собираясь на смену.

Заступив на охрану, я вышел на улицу осмотреться. Внезапно резкий звук пулемётной очереди разорвал тишину ночи.

–Да ну нахрен! – мелькнуло у меня в голове, пока я забегал обратно в дом. – Что там смотреть? Вот же нам нашли местечко!

Утром наш замкомвзвода подошёл ко мне с радостной новостью.

–А я с бабой познакомился! – похвастался он. – Тут недалеко подразделение ДНР живёт. Она у них связистка и повариха. Приглашала всех на обед и ужин!

Это была отличная новость. Проблема с питанием стояла остро: продовольствие никто не взял, мы доедали своё. У меня в рюкзаке была одна банка тушёнки, а у Тёмыча – и того пусто.

К концу дня, осмотрев ближайшие дома, я нашёл два целых стула со спинками и половину дивана. Спать в луже больше не хотелось.

В гараже я наткнулся на дневник, который вёл предыдущий хозяин дома. Даты стояли за 2012-2013 годы – самое начало войны. Судя по записям, он был человеком среднего возраста с каким-то мелким бизнесом. Он описывал, как прошёл его день, как отмечал праздники с друзьями и коллегами, иногда переключаясь на бытовые и личные отношения, упоминая некую Ларису. Было там и одно упоминание о визите Путина в Киев в 2012 году. В целом дневник оказался довольно скучным.

Через несколько дней к нам вернулся Буйвол. Он показал карту местности и сообщил, что нашёл короткую дорогу на позиции.

–Дорога эта заминирована! – уточнил он. – Мне нужны «кошки» и один человек!

Забрав с собой замкомвзвода, Буйвол уехал на разминирование.

Через два часа нам сообщили: «Замкомвзвода подорвался на мине!»

–Живой?! – опешил я.

–Живой. Ногу потерял.

–Похоже, будем искать другую дорогу на позиции, – вздохнул я.

В следующий раз Буйвол появился только на Рождество.

Городские цветы. Детство мобилизованного

Отец приехал в город из деревни. За ним последовали мать и я. Он устроился на завод, а мать – учителем физики в вечернюю школу.

На заводе нам дали комнату в коммуналке на три семьи. Нам повезло: две другие семьи были такие же приезжие, поэтому мы быстро нашли общий язык. В коммуналке царила гармония, смешиваясь с плачем маленьких детей – нас.

Наши матери тогда уже ходили беременными нашими сёстрами. С их рождением родители рассчитывали на собственное жильё – и не ошиблись. Советская власть не обманывала. Наша семья получила «однушку» на первом этаже пятиэтажки. Затем, с рождением сестры, завод добавил нам ещё две комнаты в новом доме. Из окон было видно кукурузное поле и лес на горизонте.

Из-за переездов я сменил несколько школ, а сестре повезло больше – она окончила всего одну. Вокруг же в то время была сплошная грязь и новостройка. Ни фонарей, ни дорог – только торчащая из земли арматура. Жители сажали под окнами саженцы, а стройка во дворе затянулась на десятилетия. На месте кукурузного поля вырос новый квартал.

Пока возводили первую пятнадцатиэтажку, я успел получить по ушам от экскаваторщика за игру в котловане; бегал от милиции, прихватив с стройки дверные цепочки и защёлки; терял обувь в свежем цементе. На чёрных смоляных трубах я выжигал слово из трёх букв, используя материну увеличительную линзу из школы. Потом отец справедливо надрал мне уши с вопросом: «Написать на трубах больше нечего?!» Кто меня сдал – не знаю до сих пор. Но я усвоил урок и впредь предпочитал писать «Rock» и «AC/DC». Вы поняли.

Нашим любимым развлечением было «скалолазание» – мы карабкались на застывшие горы земли, насыпанные экскаватором, и выбирались из котлованов, не боясь сорваться вниз. Мы бегали на огороды, где жильцы сажали картошку, выкапывали её, жгли костры и пекли картошку на углях.

Мы искали в новостройках монтажные патроны и взрывали их всеми способами, жгли селитру и кидали в костёр лампы. Вскрывали двери лифтов и катались на крыше кабины, а потом всем кварталом хоронили раздавленных детей. На такое решались не все, особенно после похорон.

Популярна была игра в «танкистов». В первом варианте несколько человек забирались в огромную бетонную трубу, а остальные швыряли в неё булыжниками. Когда камень попадал прямо по тебе, по трубе разносилось резкое эхо – ощущения незабываемые и очень страшные. Смысл был в том, чтобы не показать свой страх.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.