Денис Старый, Валерий Гуров
Барин-Шабарин 4

Глава 1

Михаил Семёнович Воронцов приехал в Пятигорск. Этот небольшой городок для него был словно глоток свежего воздуха после всей той тягостной атмосферы Кавказа. Утончённый, привыкший к совершенно иному образу жизни, к роскоши, к власти, наместник императора на Кавказе сильно тяготился своим назначением.

Состояние духа имперского вельможи осложнялась ещё тем пониманием, что он определённо не может ничего толкового сделать на своём посту. Когда государь Николай Павлович назначал князя Воронцова наместником на Кавказе, император, как и многие, был уверен, искренне желал, чтобы в том регионе, наконец, установился порядок, прекратились все эти бесчинства, связанные с нескончаемыми войнами с горцами.

В империи, на самом деле, было не так, чтобы сильно много чиновников, которые готовы были ехать хоть на край света, если только государь скажет это сделать. Воронцов был из таких, для которого служба всегда оставалась главным ориентиром в жизни.

Мало было людей в империи, которые могли бы похвастаться таким удачным опытом администрирования, управления, как у Михаила Семеновича Воронцова. Он сделал почти невозможное, когда из новороссийских губерний создал регион, в который стремятся ехать, где многие хотят купить землю или дом. Он сотворил, по мнению государя, чудо. Вот повторения подобного чуда император и ждал от князя, наделяя его необычайными полномочными правами на Кавказе.

Не понимали в России специфику региона… Много наделали ошибок, а еще и зевали, когда турки, не без помощи англичан, снабжали Шамиля оружием. Куда только смотрело Третье Отделение?

Михаил Семёнович Воронцов, когда ехал в Тифлис, был искренне уверен в своих силах, что ему удастся сделать то, чего не удалось сделать его предшественнику, генералу Ермолов. Ведь Воронцов вёз на Кавказ цивилизацию, добро, даже деньги, архитекторов, учителей, строителей. Он был готов искать точки соприкосновения, договариваться со всеми этническими группами, горцами, с кем угодно, лишь бы только исполнить волю государя. Воронцов прекрасно понимал, что, если ему удастся замерить Кавказ, то он вновь попадает в Петербург и будет играть одну из главных ролей при государе.

Но для этого нужно было закончить войну, причём, не поражением, а соглашением, которое устроило бы и государя, не позволило бы обвинить князя в уступничестве. Ведь с высот красивых особняков на Миллионной улице в Петербурге возмущаются, почему до сих пор на Кавказе идет эта возьня.

Более того, Михаил Семёнович встретился на Кавказе с тем, с чем ему в большей степени приходится разбираться, тратить силы, время, государственные и свои личные средства. Очень много в регионе случалось катаклизмов, с последствиями которых не так легко быстро справляться. То землетрясение пройдёт, то оползень, дороги очень часто, порой и не без помощи непримиримых горцев, засыпает камнями. Так что впервые за всю свою чиновничью деятельность, блистательный князь Воронцов встретился с такими препятствиями, которые его, уже опытного чиновника и царедворца, ставили в тупик.

Более того, Михаил Семенович сперва и вовсе отказывался признавать специфику Кавказа, что тут прежде всего уважают силу и слово, за которым должна стоять сила оружия и характера. Он не хотел действовать столь жёстко, как и его предшественник, а еще и приятель, оппонент в спорах о силе цивилизации и просвещении.

Генерал Ермолов мог выселить целую деревню только лишь из-за того, что в этом поселении скрывали бандитов-горцев, или даже что они останавливались там, но жители вовремя не донесли об отряде непримиримых. Генерал мог поступать и ещё более жёстко. Так, что когда даже мелкие факты просачивались, то в Петербурге сыпались оскорбления в сторону Ермолова. Вот только при нем редко какой отряд горцев, даже непримиримых, беспредельничал, уважали русского генерала, который всегда исполнял свои угрозы и обещания, как жестокие, так и миролюбивые.

Однако, если у какого-нибудь путешественника была записка от Ермолова, в которой предписывалось горцам не трогать этого человека, то даже самые упертые опасались что-либо делать и уходили не солоно хлебавши. Подобные записки от Воронцова просто игнорируются. Кавказ чувствует, что у Михаила Семёновича не хватает жёсткости, чтобы за каждой запиской стояли конкретные, порой, очень жестокие, кровавые, а цивилизованные действия.

Но все может измениться в ближайшее время. Наконец, получилось удачно начать операцию по вытеснению войск Шамиля из дагестанских аулов, прежде всего рядом с Дербентом. Там находились продовольственные базы шамилевцев, там же и пастбища для их коней и скота, женщины и дети. Через Дербент шло немало контрабанды, которая снабжала обмундированием и оружием Шамиля и его вождей отрядов. Вот и рассчитывал Воронцов отсечь горцев от их баз. Да, горец в горах может долго выживать, но не большим числом, и ни в современных условиях ведения войны, когда постоянно нужно пополнять запасы пороха и оружия.

– Ваша светлость, позвольте выразить вам глубочайшее уважение! – говорили прохожие, когда Михаил Семёнович Воронцов направлялся в свой дом в Пятигорске.

Он приветливо кивал всем прохожим, прекрасно понимая, что такое столпотворение дворян в достаточно раннее утро, связано ни с чем иным, как со слухами о приезде самого Воронцова.

Далеко ещё не все списывали Михаила Семёновича, считая, что, как минимум, он один из богатейших людей России. А тот факт, что после неудачного Кавказского наступления тремя годами ранее, государь не изволил отправить в отставку Воронцова, даже наделяя его княжеским титулом «с именованием светлости», говорил о том, что в Петербурге ни в коем разе не намерены предавать опале славного Михаила Семёновича Воронцова.

Князь шёл по небольшой аллейке, старался быть любезным, даже нескольких дам одарил комплиментами. Своё резюме, как человека открытого, даже для солдат, не говоря уже о дворянстве, Воронцов поддерживал исправно.

Пришлось прибыть в Пятигорск. Выписанный из Европы глазной врач наотрез отказывался ехать в Тифлис, тем более, когда на Северном Кавказе вновь начались интенсивные боевые действия. А с глазами у князя все хуже, он рисковал ослепнуть в ближайшие годы. И вот тогда точно… все.

– Фёдор Петрович Пален уже гостит у меня? – спросил Воронцов у управляющего домом в Пятигорске. – И доктор где?

– Так и есть, ваша светлость, господин Пален, два дня как прибыли. Глазник тут же, велите отправить за доктором? – говорил управляющий, услужливо подавая руку Михаилу Семёновичу.

Князь чувствовал себя не важно. Начинающаяся слепота, от которой уже даже плохо спасали очки, накладывала свои отпечатки и на привычках князя, и на тот этикет, который был принят в его домах. Вот и сейчас управляющий помогал взбираться на крутые ступеньки дома своему господину. В иной ситуации Воронцов мог бы и сам, без посторонней помощи, зайти в дом. Но сейчас он казался крайне болезненным. Все же некоторое пребывание в лагерях русских войск, начинавших новый виток Кавказкой войны, давали о себе знать. Не тот возраст был у князя, чтобы в сырости, да под ветрами долго находиться.

– Глазного лекаря после позовешь. А пока пригласи ко мне господина Палена, – повелел Воронцов, направляясь в свой кабинет.

Всё-таки Михаил Семёнович был хозяином дома, да и по статусу, и по своему титулу. Это к нему должны приходить, а не он к кому-то ходить. И даже, несмотря на то, что Пален, член Государственного Совета Российской империи, был далеко не самым последним человеком государства, именно ему надлежало первому подойти к своему покровителю. Воронцов зашёл в кабинет, окинул взглядом массивные полки, на которых в изобилие стояли книги. Большего библиофила, чем Воронцов, в России нет, а князь хочет сделать так, чтобы в будущем по этому показателю никто не смог с ним соревноваться.

– Ваша светлость! Я очень рад с вами встретиться, – сказал Фёдор Петрович Пален, заходя в кабинет к Воронцову.

– Не поверите, друг мой, насколько же я рад вас встретить. Хочется, порой поговорить с человеком из столицы, – сказал Воронцов, и, набравшись мужества, встал и сам подошёл, обнимая своего гостя.

Воронцов не лукавил, он действительно был очень рад увидеть того человека, который может принести с собой важные сведения из Петербурга. Пален был и остаётся верным соратником князя. Именно Воронцову Федор Петрович обязан своим продвижением и тем, что не только занимает почётное место члена Государственного Совета, тем, что так же играет немалую роль в новороссийских губерниях. В том числе, он, не без помощи Воронцова, владеет обширными землями в новороссийском регионе. А при Воронцове цена на землю в Новороссии от тридцати копеек за десятину выросла уже до десяти рублей, и продолжает расти.

Но, дело даже не в этом, почему Пален остаётся верным соратником и одним из проводников влияния Воронцова при дворе. Просто ему невыгодно, даже опасно примкнуть к какой-либо из других группировок. Александра Ивановича Чернышева Пален откровенно недолюбливает, к Третьему отделению также не питает особых любовных чувств, Нессельроде кажется Фёдору Петровичу и вовсе пустым болтуном. Так что и выбора особого не было, к какой партии примыкать, кроме как держаться за Воронцова.

– Ну-с, милостивый государь, сперва давайте по делу, – сказал Воронцов, усаживаясь в непривычное для себя кресло во главе большого стола.

Редко в последнее время Михаил Семёнович бывает в Пятигорске, также в других городах, кроме Тифлиса, Кутаиси. Он и вовсе здесь, так как уже началась масштабная операция по вытеснению горцев из ряда аулов под Дербентом. Для Воронцова было важно, чтобы он, если и не командовал войсками, то, по крайней мере, находился рядом с театром военных действий, чтобы иметь возможность оперативно реагировать на те или иные события или изменение обстановки. Пятигорск не был сильно ближе, чем Тифлис к Дербенту, но тут уже почти что Россия, нет того гнетущего ощущения постоянной опасности.

– Ваша светлость, боюсь, что новости вас сильно не обрадуют, – Пален развёл руками в жесте сожаления.

– Что? Государь всё же решил меня передать опале? Но под Дербентом мы наступаем и из двух аулов горцев уже выбили, – Воронцов связывал любые неудачи теперь только со своей службой на Кавказе.

– Это очень хорошо. Я поздравляю вас с успехом, – сказал Федор Петрович Пален и замолчал, так как слуга принёс вино, а то, что должно было прозвучать, касалось только ушей князя. – Но боюсь, что дело в ином.

– Вы слишком много боитесь, Фёдор Петрович, – усмехнулся Воронцов.

– Увы, но время диктует нам страхи. А вино из ваших виноградников? – спросил Пален.

– Непременно. Но изготовляли мои французы, – сказал Воронцов, лично наливая себе и гостю гранатового цвета напиток. – Оно недурственное.

– Как и всё, что производится на ваших виноградниках, – поспешил польстить Воронцову и его гость.

Мужчины отпили немного вина, покатали напиток по нёбу, от удовольствия хмыкнули, но быстро оба резко посерьёзнели.

– Итак. Рассказывайте! – сказал Воронцов, отставляя бокал с вином чуть в сторону.

– Ваш ставленник в Екатеринославской губернии, господин Яков Андреевич Фабр, бывший ранее вашим помощником…

– Фёдор Петрович, неужели вы считаете, что я настолько вышел из ума, что не помню того деятельного господина, который был у меня долгое время помощником? Прошу вас, по существу! – потребовал в нетерпении Воронцов.

К Якову Андреевичу Фабру князь относился, как может относиться наставник своему любимому ученику. Ранее, сорок четвертого года, пока Воронцову не было велено отправляться наместником на Кавказ, именно Фабру поручалось огромное количество дел, которые Яков Андреевич с честью и начинал, и заканчивал. Воронцов ценил подобное рвение по службе, хотя и отмечал для себя, что Фабр не был бойцом, которого можно было бы поставить в первые ряды в своей политической группировке.

Именно потому, что Яков Андреевич Фабр мог быть деятельным, но не конфликтным, не строил интриги и позволило считать фигуру помощника Воронцова, как компромисс между различными политическими силами. Вот и получилось договориться, что Фабр становится во главе Екатеринославской губернии, при этом не участвует ни в каких тайных и коммерческих делах, которые могли быть и были в этой одной из богатейших губерний Российской империи.

Михаил Семёнович Воронцов слушал рассказ, подмечая для себя, что словосочетание «барин Шабарин» звучит, как каламбур. Вот только улыбаться не было никаких причин. Всё, что происходило в Екатеринославской губернии Воронцов принимал, как объявление войны. Той, политической, в ходе которой так же бывает льется кровь и ломаются судьбы.

– Так кто же? Чернышов или Орлов играет против меня? – в какой-то момент Воронцов прервал рассказ Пален.

– Имел со мной разговор, перед самым моим отбытием в Пятигорск. Он просит не вмешиваться, – стыдливо потупив глаза, говорил Федор Петрович Пален. – Предлагает смириться с потерей губернии.

– Неслыханная дерзость! – воскликнул Воронцов, приподнялся, но ощутил резкую боль в коленных суставах, вновь плюхнулся в кресло.

Пален сделал вид, что не заметил болезненного состояния своего покровителя.

– Понятно, что Чернышов через Министерство внутренних дел сцепился с Орловым с его Третьим Отделением. И, как оказалось, в Екатеринославской губернии творились такие непотребства, кои могут сильно ударить по Чернышову… И по Фабру, значит и по вам, – Пален несколько заискивающе посмотрел на своего покровителя. – Ваша светлость, может, благоразумным будет и вовсе ничего не делать? Пускай собаки погрызут друг друга!

– Федор Петрович, если сочтут, что я настолько слаб и неспособен ответить, что даю каждой собаке себя укусить, то и вас, и меня, и всех тех людей, кои смотрят на меня, всех, эти собаки загрызут. Они же, что Орлов, что Чернышов, пусть и в годах уже, но власть почуяли свою не так давно. Оттого их зубы острые, им закрепиться в стае нужно, – Воронцов залпом выпил бокал с вином.

Всё же пребывание на Кавказе оставляет свои отпечатки, когда даже сиятельный аристократ, ставящий всегда в край угла этикет, так невежественно пьёт вино.

– Оно и понятно, ваша светлость, министр внутренних дел Лев Алексеевич Петровский начал дело Петрошевского по поручению Александра Ивановича Чернышова. Это удар и по Орлову, и по всему Третьему Отделению, и по вам. Там же задевают многих людей от культуры, к коим вы благосклонны, – Пален развел руками. – Очень смелый ход.

– Да, Чернышову смелости не занимать. Теперь можно поднимать все связи, всё моё покровительство людям от культуры и литературы. Туда же можно и Гоголя приписать, и Глинку, и многих иных, – задумчиво сказал Михаил Семенович Воронцов.

Наступила продолжительная пауза, в ходе которой князь размышлял, а его гость пристально наблюдал за реакцией своего покровителя, стараясь выкинуть малодушные мысли из головы.

«Может уже пора думать о будущем? Если Воронцова свергнут с политического Олимпа России, то, как тогда поступят со мной?» – гнал от себя мысль Фёдор Петрович Пален.

– Вы упоминали о дворянине Алексее Петровиче Шабарине. Чей он человек? Чернышова? Это вполне было бы логичным. Но не верю я, что какой-то молодой повеса, не имеющий ни чинов, ни звания, может так взбаламутить воду. За ним обязательно кто-то должен стоять. И это нужно срочно выяснить, – сказал Воронцов, посмотрел на своего собеседника, будто прочитал мысли Пален. – Не вздумайте меня списывать со счетов! Наступление под Дербентом идёт полным ходом. А после я рассчитываю договориться с Шамилем. Если замирение на Кавказе случится в скором времени, то я на коне и с саблей в блестящей кирасе.

– Как вы могли подумать? – всполошился Фёдор Петрович. – Я с вами, и позвольте мне своего человека послать в губернию и всё подробным образом разузнать. Уверен, если мои люди отправятся на добрых лошадях, то уже на пятый день будут в Екатеринославе.

– Действуйте. Но с вашими людьми отправится моё доверенное лицо. Это атака даже не на Екатеринославскую губернию, а на меня лично. Просто смолчать я не имею никакого права. В следующий раз у меня заберут все новороссийские губернии, – решительно сказал Воронцов.

Уже через два часа четверо мужчин на двух каретах, сопряженных четвёркой лучших лошадей, которые только можно было найти на Северном Кавказе, устремились к Екатеринославу.

Михаил Семёнович Воронцов не мог оставить без своего внимания всё то, что там происходило. На самом деле, самодостаточность, новороссийских губерний, что было достигнуто при содействии князя – это залог политического и экономического веса самого Воронцова. Ведь тех денег, которые выделяются государством, хватает не на многое. Воронцов вынужден тратить собственные средства, чтобы только не прослыть плохим чиновником. И, если отберут контроль над Одессой и другими новороссийскими городами, сильно ослабнут финансовые поступления, то князю придётся признаваться в своей несостоятельности, как наместника Кавказа и теневого хозяина Новороссии. А также он будет вынужден рассказывать о том, какие бедствия принесли природные катаклизмы. Ведь последствия от оных ложились нелёгким бременем на самого Михаила Семёновича Воронцова, князя с титулованием «светлость».

Глава 2

Дюбельт уехал, а я после того разговора стал чувствовать себя арестантом. За мной постоянно ходили филеры, не скрываясь даже для приличия. В доме вице-губернатора жандармы устроили себе «Ставку жандармского беспредела». Так что контроля было больше, чем того я мог допустить.

Но в эту игру можно было и поиграть. Так что я постоянно «скидывал хвост» своих соглядатаев и встречался с теми людьми, с кем хотел и с кем должен был. Я готовился к тому, что может и должно произойти.

Мне показали новые «признания» Зарипова. Лавр полностью растерял честь и достоинство. Он признавал, что стрелял в Кулагина, но при этом указывал, что я приказал Зарипову убить вице-губернатора. Это уже не угроза со стороны жандармов, это исполнение угроз, демонстрация, что Третье Отделение все же не пускает слова на ветер.

– Вероятно, вы готовы что-то сказать? – вкрадчиво тогда спрашивал меня Лопухин. – Или передать нам что-либо? Эту бумагу можно и не рассматривать, или же это ваш приговор.

Я промолчал тогда, чтобы не сказать всего того, что именно было в мыслях. Не стоило опускаться до банальных оскорблений, нужно быть выше этого. Выбор сделан и я себя перестану уважать, если поддамся на угрозы. По крайней мере, сдаваться без боя, я не намерен. Силенок у меня маловато, конечно, но вот нестандартные решения проблемы – это то, что я умею.

Так что больше я иллюзий не питал и понимал, что уже в скором времени меня могут осудить, отправить по этапу, скорее всего, убить уже после, когда мои ноги окажутся в колодках. Интересно, а профессор Пирогов уже придумал для арестантов новый вид колодок, которые меньше натирали ноги и были менее тяжелыми? Помниться, что этот гений от медицины немало внимания уделял вопросу помощи осужденным.

Елизавета Кулагина, между прочим, нашла общий язык с Третьим Отделением. Я опасался того, что начнется еще и давление на Фонд, популяризацию которого я отложил до лучших времен, хотя все было к этому готово. Думаю, если удастся меня осудить, то и имущество отожмут ничтоже сумняшеся.

Все берут деньги. В этом мире, во все времена, решают блага. Что именно отдавала вдова Третьему Отделению, может и компроматом расплатилась, могу только догадываться, но дамочка не заграницу рванула, а на воды, может и в Пятигорск. Правильно, пусть там какого Печорина встретит, да оторвется от души.

Сегодня же я решил развлечь себя тем, что отправился общаться с представителями торгового сообщества Екатеринославской губернии. Война-войной, но любой руководитель, даже такой, как я, без определенного статуса и при непонятном положении, обязан думать о мирном существовании и развитии. Против меня могут интриговать, сталкивать меня с социальной лестницы, но это не значит, что не нужно работать на перспективу.

– Алексей Петрович! – всплеснула руками купчиха Олимпия Степановна Тяпкина. – Не чаяла вас увидеть в нынешнем году. Всякое о вас гуторят, что и осудить могут.

– А вы всё хорошеете, госпожа Тяпкина. Ох и повезло же вашему мужу! – сказал я, делая вид, будто умиляюсь прелестницей-купчихой. – И не верьте вы слухам. Знайте, что я всегда готов противостоять невзгодам.

Хотя, по местным меркам, по вкусам, когда многим нравятся дамы по попышнее, Тяпкина очень даже ничего. Уверен, что ее мужу есть чего волноваться.

Пусть даже не в рамках всей губернии, но, как минимум, для дел своего поместья мне нужно было встретиться и с купцом Михельсоном, и с купеческой четой Тяпкиных. Как минимум, необходимо узнать цены на сахар, насколько он востребован в городе, прояснить тенденцию ценообразования на зерно, масло и другие виды товаров, которые я мог бы сейчас предоставить на рынок. Каждый уважающий себя помещик безошибочно должен знать изменения цен.

Но, наверное, более масштабным и важным было то, как приходится по вкусу купцам такое новшество, как чемодан. В поместье получилось смастерить два чемодана, скорее, не для того, чтобы их продать или пользоваться очень даже удобной вещью, да и по качеству вышло так себе. На скорую руку, впопыхах, сложно что-то хорошее сделать, но для наглядности привезенные два чемодана подойдут. А умный человек поймёт, что к чему и как это будет продаваться.

Кстати, сложно было с чемоданами наперевес убегать от филеров. Это еще время такое, когда бомбисты-социалисты не появились. А то через лет так двадцать в меня бы, с моими чемоданами, могли бы и стрелять, предполагая, что в них бомба.

Делать чемоданы оказалось не так сложно. Там самое трудозатратое – это найти хорошую кожу, да смастерить замки. А, нет… Еще не так легко было подобрать тонкие доски, обшить все это без механизации, в ручную. Но дело делается, а это главное. По поводу механизации так же можно было бы поразмышлять, но только когда станет понятно, что дело выгорит. Нужно еще раз проанализировать необходимость механизмов, пока еще есть возможность что-то заказать в Англии или Франции.

Следом за мной, не сегодня, так завтра, должна была прибыть Эльза, у которой будет с собой уже около дюжины чемоданов различной формы, длины, замков. Именно в замках и были определённые сложности, так как моя мастерская не могла быстро, условно за ночь, выдать десяток замков различных форм и конструкций. Такое разнообразие было обусловлено тем, что я хотел показать товар в ассортименте, какие замки могут быть использованы, как, что и к чему может крепиться. Кроме того, сразу же будут показаны и два чемодана с выдвижной ручкой и на колёсах. Вот до этого Луи Витон явно не смог бы догадаться в ближайшее время.

Кроме того, бизнес-леди, вдова Эльза Шварцберг должна также привезти большое количество различных платьев и бижутерии, которые обещали доставить в моё поместье, но что-то эта доставка задерживалась. Нужно будет обязательно с этими платьями что-то решать. Покупать их в Одессе – это, как минимум ограничивать себя и не иметь перспектив развития.

Я уже догадываюсь, что часть женской, а уже и мужской, одежды, которая прибудет для реализации в Екатеринослав, проникла на территорию Российской империи не совсем законным образом. Плодить контрабанду я не хотел никоим образом. Да, и зачем это делать? Вполне можно создать копии тех самых нарядов, которые прибывают из Франции и Италии. Если уже простой, но рукастой, бабе Марфе, без особой помощи, прямо в моём поместье, удалось скопировать некоторые модели французских платьев так, что они стали выглядеть лучше, чем оригиналы, то почему бы тогда не делать это массово?

Вот этим и будет заниматься Эльза, только не в моём поместье, а здесь в Екатеринославе. Она начнет официально шить одежду по французским лекалам, и не только по ним, а также по некоторым тем образцам, которые я вспомнил из будущего, и что здесь и сейчас пока ещё в моду окончательно не вошло.

К примеру, даже не знаю, как это должно называться, но скоро должна прийти мода, когда на женскую попу стягивается часть материи, часто в виде замысловатых складок. Это все выглядит так будто одна из привлекательнейших частей женского тела визуально оттопырена. Это ещё в моду не вошло. Вместе с тем, из последней партии, условно из самого Парижа, несколько платьев были именно таковыми, почему я и вспомнил о подобном наряде, который неоднократно видел в исторических фильмах о второй половине девятнадцатого века. Экранизации той же Анны Корениной.

Да, когда мы начнём шить в Екатеринославе, то придется делать это официально, потому прикрыться полностью французскими брендами, которые уже становятся знаменитыми, например, La franse или La Pari, не получится. Вместе с тем, забывать о них нельзя.

Условно, я предполагал сделать какой-нибудь документ, в котором будет прописано о том, что некий господин Д’Артаньян из Парижа дарует право изготовлять весь модельный ряд одежды его дизайна. Сделать это будет несложно. Тем более, что и Д’Артаньяна того не существует, и этих брендов во Франции также нет. И некому будет нам предъявить хоть какие-то патентные права или обвинить в плагиате чужих брендов.

Учитывая политическую обстановку во Франции сейчас и ту, что будет в ближайшие шесть-семь лет, некому нам указывать на будь какие несоответствия. Так что продолжим жить, вроде бы как по франшизе.

Сами создали марки одежды, сами же у «себя» и купили лицензию на производство. Но позиционироваться это предприятие будет таким образом, что все лекала, раскрой, который только-только собираются принимать в Париже, будут приходить на наше предприятие хоть контрабандой, хоть и без оной. Поэтому может получаться таким образом, что в Екатеринославе, на самом деле, модель будет представлена, раньше, чем в Париже.

Вот я и предлагал купеческой чете Тяпкиных стать нашими главными продавцами. Ранее наши отношения касались продажи одежды французского производства. Я же буду предлагать ту же французскую одежду, но русского производства. Ну, и вкупе с этим чемоданы.

– Очаровательная мадам Тяпкина, я слышал, что ваш супруг в отъезде, что он отправился по вашим купеческим делам в Киев. Но, по его приезду прошу вас передать ещё вот этот проект, – я передал папку с документами Олимпии Степановне.

– Все непременно передам, господин Шабарин, – сказала Тяпкина, приятно мне улыбаясь.

Или даже кокетничая? Но это она зря. Со своими бы женщинами разобраться!

Суть проекта, который я предлагал, касался открытия большого торгово-развлекательного центра.

Я не знаю, когда в России открылся знаменитый Елисеевский магазин. Вроде бы именно он стал первым, условно говоря, супермаркетом в Российской империи. Но я планировал построить и открыть огромный магазин в Екатеринославе уже в ближайшее время.

Вот купчихе Тяпкиной, точнее ее супругу, и передавались проекты трёхэтажного здания, в котором должен был быть расположен магазин, а также проект примыкающих к этому супермаркету торговых рядов. По моей задумке, должна была использоваться система, которая распространена в будущем. К примеру, здесь должны находиться магазины видных купцов, своего рода «бутики» модной одежды, аксессуаров, магазин чемоданов, оружейный магазин, отдельный магазин сладостей. Кроме того, будет тут и фут-зона, на французский манер, можно открыть бистро.

Я не вижу никаких противоречий в том, чтобы опыт, который был апробирован и доведён до совершенства в будущем, не был использован и сейчас. Люди во все времена одинаковы: они хотят вкусно есть, красиво одеваться и, пусть нынешнее время не столь скоротечно, как это будет в будущем, но и сейчас есть люди, которые дорожат своим временем и предпочтут покупать все в одном месте, а не искать различные товары во множестве локаций.

Кроме того, это игра и на психологию человека. Никогда не забуду, как купил в магазине в самом начале девяностых годов какой-то йогурт, с красочной наклейкой и с иностранными надписями. Он был с плесенью, отнюдь не благородной. Но я не отдавал такой ранее неизвестный мне продукт обратно в магазин, да и продавщица бы обматерила за подобное, тогда продавщицы были огонь-бабами. Я съел это, так как хотелось сильно попробовать неизвестное. А еще, когда открылся первый супермаркет в том городе, где я проживал, то не что-то купить в нем было сложно. Столпотворение в магазине, было таковым, что плечами и задницами люди терлись.

На это и расчет. Да, это будет дорого, но подобный торгово-развлекательный комплекс в скором времени станет монополистом всех торговых отношений не только в Екатеринославе и его округе, но, я уверен, что сюда будут приезжать даже из Киева, Харькова и других городов.

Разве выбор не очевиден? Когда люди станут решать, ехать напрямую из Харькова в Севастополь или всё же заехать в Екатеринослав, чтобы здесь развлечься и купить все товары, которые будет сложно купить даже в Одессе? Конечно, в таком случае поток путешественников, которые будут посещать губернский город только увеличится. Это дополнительные доходы для губернии, возможности для людей.

Не только покупатель может провоцировать рост торговых отношений, но и правильная система торговли, привлекательная для многих, способна привлекать гостей. А ещё я думаю над тем, чтобы ближайших городах, в Киеве, Одессе, Харькове, везде были установлены рекламные щиты, зазывающие потенциальных покупателей посетить Екатеринослав.

– Что скажете о чемоданах? – спросил я, когда купчиха чуть ли не на зуб попробовала вещь.

– Мне по душе сие, а как скажется на коммерции, так то только Богу известно, – отвечала Тяпкина.

– Я правильно понял, что вы готовы такое продавать? – уточнил я.

– Всего два? – Тяпкина пожала плечами. – Пусть стоят. А цену какую думали положить?

– Тридцать рублей, – не сомневаясь, сказал я.

– Побойтесь Бога! – всплеснула руками купчиха.

– Тридцать рублей, Олимпия Степановна. Вещь сия только для людей состоятельных. Ни у кого такого нет, только во Франции у министров, – слукавил я.

Как мне кажется, что и во Франции нет еще чемоданов.

– Ну, тридцать, так тридцать… Поставлю тридцать шесть, – поджав губки, размышляла Тяпкина.

– И прибудет госпожа Шварцберг, она от меня. Примите у нее еще чемоданы и платья! – поспешил добавить я, предполагая, что могу быть настолько занят, что мне будет не до Тяпкиной и торговли.

– Госпожа Тяпкина, а могу ли я выйти у вас через другой ход? – с максимально обворожительной улыбкой, на которую я был только способен, спрашивал я.

– Безусловно, сударь, – ответила купчиха и подозвала рыжего переростка.

Это был тот самый Михаил, который при первой нашей встрече с Олимпией Тяпкиной смотрел на меня, перекидывая топор с одной руки в другую. Сейчас рыжий не был настроен против меня столь агрессивно.

Мне нужно было вновь замести следы и сбежать от филеров, которые отыскали-таки меня и сейчас крутились у выхода из лавки.

– А вы поможете чем-нибудь Якову Андреевичу? Его в городе любят., а в вас в городе верят, так как до того никто не мог справиться с Кулагиным, – когда я уже выходил, ошарашила меня вопросами Олимпия Степановна.

Недооценил я людскую смекалку, догадливость и изворотливость в поиске информации, знают они о том, что происходит и творится в их губернии.

– Я занимаюсь этим, – сухо ответил я, не добавляя о том, что не только над Фабром занесён меч, но и надо мной.

– И как нам коммерцией тогда заниматься? – всплеснула руками Тяпкина.

– Весело и к вящей выгоде всех сторон, – сказал я и раскланялся.

Выйдя из магазинчика модной одежды, где уже даже списки составляются на очередность приобретения платьев и аксессуаров известнейших французских брендов La Franse и La Pari, я направлялся на конспиративную встречу.

Нельзя же просто так взять и без сопротивления покориться Третьему Отделению, вообще кому-нибудь покориться. Нужно хотя бы что-то постараться сделать. А, чтобы выбраться из глубокой ямы, необходимо будет подставить своё плечо, чтобы из этой ямы выбрался Фабр. Это уже очевидно, что мы с ним идём в одной связке. Он может меня сдать, и тогда я окончательно потеряю шансы хоть на какое-то сопротивление и будущее. Но могу сдать его и я, и он об этом прекрасно знает, и тогда уж точно наше общее с ним политическое и финансовое будущее не состоится.

После того, как мне опрометчиво дали прочитать новые признания Лавра Петровича Зарипова, я стал составлять план своей защиты. Превратить в театр абсурда и это судебное заседание? Вероятно, вот только в одну и ту же реку дважды войти нельзя. Да и сложно было бы сделать нечто подобное тому заседанию, когда Молчанов не слазил с горшка, а все обвинения превращались в фарс. Много приготовлений потребует. Сейчас я такими возможностями не обладаю.

Как же это неправильно, даже смешно, когда я, скрываясь от преследователей, спешу на тайную встречу с главой полицейского управления Екатеринославской губернии.

Глава 3

На второй день моего сидения в доме бывшего вице-губернатора Кулагина я искал встречи с Андреем Яковлевичем Фабром. Однако дом губернатора Екатеринославской губернии охранялся жандармами пуще того, где временно проживал я. Фабра буквально изолировали от внешнего мира.

Третье Отделение шло ва-банк, ведь я, даже под нажимом, не выдавал никакой информации, тем более бумаг. А без доказательств всё, что тут творится – это сущий беспредел, самовольство, которое жандармам, особенно после их ослабления от ухода Бенкендорфа, не простят.

У жандармов просто нет полномочий на то, чтобы отстранять губернатора с поста без каких-либо доказательств его преступной деятельности. Даже не знаю, что должно было произойти, если не доказано казнокрадство. Языческие жертвоприношения в губернии, или, может, Фабр пил кровь младенца?

Может быть, тогда и могли бы отстранить его вполне официально. Но игра идет явно грязная, уверен, уже назначены «козлы отпущения», на которых провал и будет повешен.

А мой выбор сделан: я не буду топить Фабра. Мне бы еще заручиться поддержкой того, кто стоял за нынешним губернатором. Кто там? Воронцов? Почему он не действует, неужели слил именитый князь своего ставленника и всю губернию? Весьма возможно.

Того и гляди, а угрозы в мой адрес начнут сбываться. Что там? Собираются осудить меня за убийство Кулагина? Если быстро это сделать и без промедления отправить по этапу, то и спишут меня, как незначительное недоразумение.

Однако суд, если и состоится, должен вызвать бурю негодования у общественности, и уж я постараюсь сделать так, чтобы моим доброжелателям было больно.

Вот бы ещё знать, какой эффект случился после опубликования моей статьи! Я сумел-таки, не без помощи Хвастовского, запустить в Екатеринославских ведомостях целую пиар-компанию по созданию образа губернатора Екатеринославской губернии.

В будущем появится отдельная профессия пиарщиков, и весьма высокооплачиваемая. Без них не может обходиться ни одна значимая избирательная кампания. Да и после выборов у многих высокопоставленных чиновников остаются спичрайтеры, стилисты, пресс-атташе и прочие. В рамках программы «Время героев» в прошлой жизни я прослушал курс пиара в политике. Так что имел некоторое понятие, что именно нужно написать, когда стоит задача создать положительный образ чиновника

В статье, опубликованной от имемни Хвастовского, я написал о том, какое светлое будущее может ждать Екатеринославскую губернию, если губернатор Фабр будет оставаться на своем посту. Был кратко изложен план развития торговли, производств, планируемое увеличение доходности всей губернии. Это всё звучало красиво и могло бы иметь колоссальное воздействие на умы всех жителей региона, если бы система была капиталистической, с элементами демократии.

Вместе с тем, я понимал, что специфика нынешнего времени такова, что к успехам губернии и к её доходности жители относятся невнимательно. Будто бы это всё их не касается. Простой народ будет думать, что у господ появится больше денег, что больше налога будет уходить в Петербург, а в самой губернии, в лучшем случае, будут строиться лишь здания и сооружения.

Но я сделал акцент на том, что планируется постройка многих социальных объектов. Так, в городе должны были появиться две больницы, где будут отделения для взрослого населения губернии, и они будут являться внесословными, а будет и отделение детское. Я намеренно не писал, что и в том, и другом случае без платных услуг обойтись просто невозможно. Еще пока было неясно, смогу ли я взять на себя финансирование медицинского обеспечения в Екатеринославской губернии. По существующему своему финансовому благосостоянию я этого сделать не могу. Ну и администрация вряд ли потянет такие расходы.

Но на то он и пиар, когда нужно писать обо всем хорошем, не упоминая большую часть плохого. Такой подход меня коробил, никогда, честно сказать, мне не нравился, очень хотелось быть честным во всем. Но чего только ни сделаешь, чтобы сорвать планы своим недругам, хоть бы и коврик дерьмом обмазать – уже радостно на душе.

В той же статье говорилось и о том, что в Екатеринославе будет обязательно построен свой театр, где предполагается постановка музыкальных произведений. По моей задумке, это будет не опера, а, скорее, оперетта, которая в Европе только-только начинает своё триумфальное шествие. Я взялся за это и для себя. Еще одна площадка для выступлений Миловидова и звучания «моих» песен не помешала бы.

Делался акцент в статье и на том, что малоимущим слоям населения будет оказываться помощь, и что все эти предприятия, которые планируется построить, – это возможность для любого человека, правда, только свободного, иметь достойный заработок и стабильность.

И всё было разукрашено красивыми, но простыми, доступными для всех словами, наполнено пафосом. Общий смысл статьи был в том, что губернатор Екатеринославской губернии Андрей Яковлевич Фабр выступает за всё хорошее и против всего плохого.

Я не мог создавать свой образ человека, который станет изменять губернию к лучшему, но вот поддержать Фабра, сейчас, по сути, находящегося под домашним арестом, был обязан. И без того Андрея Яковлевича уважали, теперь же должны буквально любить. Соответственно, если на губернатора кто-то, тем более извне, будет давить, то он становится врагом для екатеринославцев.

Дмитрий Иванович Климов, возжелавший стать губернатором и свято веривший в то, что его покровители из Третьего Отделения этому поспособствуют, а так же и сами жандармы – все они допустили ошибку. Им нужно было бы официально отстранить Фабра, пусть и по сфабрикованному делу. Что стоило, например подговорить того же Климова, Жебокрицкого или еще кого, чтобы они дали показания: мол, губернатор говорил крамольные речи, восхвалял декабристов и возмущался тиранией Николая. Вот тогда можно отстранять, а еще и показывать всем, что не только Министерство Внутренних Дел умеет выжигать крамолу из русского общества.

Но они занялись силовым ограничением дееспособности губернатора. Теперь становится очевидным, что жандармам приходится либо топорно действовать, либо вовсе отступиться. Ведь доказательства того, что именно Фабр стоял во главе той преступной пирамиды, которая существовала Екатеринославской губернии, просто нет. А я отказывался давать им хоть какие-то документы.

Нужно было им в таком случае что-то делать и со мной, причём очень быстро. Если я уже знал, что от князя Воронцова прибыли люди, и они начали допытываться о происходящем губернии, то это должны были знать все заинтересованные стороны. Так что очень быстро был организован суд, а мне удалось даже узнать, что уже готово судебное решение. и я назначен виновным в убийстве Кулагина, точнее – заказчиком преступления.

– Слушается дело об убийстве вице-губернатора Екатеринославской губернии господина Кулагина, – несмело, пряча глаза, провозгласил земский исправник Горюнов.

На скамье подсудимых сидел я. Ещё никаких обвинений не было выдвинуто, однако ни для кого не было секретом, что именно должно произойти. И самое в этом деле печальное, что к этому суду я подготовился куда как в меньшей степени, просто не успел, да и эффекта от моей публицистики было недостаточно. Хотя некоторые козыри у меня были, даже весьма интересные.

Вот и проверим.

Всё зависело от того, какие свидетельские показания даст главный полицмейстер губернии. Федора Ивановича Марницкого, несмотря на то, что он был явно связан со мной, жандармы не тронули, да и он теперь всячески дистанцировался от меня и даже проявлял угодливость по отношению к Климову. Успела прийти бумага с подписью министра внутренних дел, что кандидатураего утверждается. Вот только что это значит для меня? У нас был с ним краткий разговор, но…

Вообще складывалось впечатление, что большая часть внутренней политики в Российской империи начинала крутиться вокруг Екатеринославской губернии. Вот откуда здесь мог взяться министр внутренних дел Лев Алексеевич Перовский? Пусть он не в Екатеринославе, а в Киеве, однако же близко к месту, где разворачиваются нешуточные такие внутриполитические баталии. Значит, и эта сила наблюдает, что именно происходит. Эх, стратеги! Лучше бы прекратили этот беспредел, а дали работать. Слишком много нужно успеть за ближайшие пять лет – да куда там, уже меньше.

– Господин Шабарин, вы признаёте за собой вину, что подвигли господина Зарипова убить вашего обидчика господина Кулагина? – спрашивал Дмитрий Иванович Климов.

Это уже было нарушением протокола, так как Климов не мог ни давить на суд, ни принимать в нем участие – кроме как свидетелем, которому другие люди задавали бы вопросы.

– Ни в коем случае! Более того, и обвиняю вас, господин Климов, что вы преднамеренно искажаете обстоятельства дела, занимаетесь подлогом документов, нарушаете закон. Вас тут не должно быть, – сказал я, а кто-то из присутствующих даже захлопал в ладоши.

Более пятнадцати человек пришли поглазеть на этот спектакль.

Пока Климов пребывал в негодовании, словно индюк, надувая щеки, я мог бы сказать ещё и другое: он и вовсе здесь не должен присутствовать, так как его кандидатура ещё никаким образом не согласована, и Климов является просто сторонним человеком.

Если бы нынешним людям было понятно определение «рейдерский захват», то именно так я теперь мог бы охарактеризовать то, что творится в губернии. По сути, всё так и было. Я теперь шёл ва-банк, то же самое делал и Климов. Ведь он рисковал абсолютно всем: и собственной репутацией, и честью, и статусом, и положением. Не будь дураками, жандармерия стояла бы только лишь в сторонке, стараясь дёргать за ниточки своих кукол. Арлекина-Климова.

– Господин губернский полицмейстер, – Климов обратился к Марницкому. – Прикажите вывести из зала суда всех посторонних лиц!

Вот он – момент истины! Если Фёдор Иванович Марницкий окажется всё-таки не на моей стороне, несмотря на то, что я писал ему ещё и в письме, переданном после встречи, то придётся намного хуже. Я уже почти не сомневался, что всё сегодня кончится моим арестом отправкой по этапу. Кому за меня заступаться? Просто после этого у одной политической силы, Третьего отделения, станет чуть-чуть слабее договорная позиция. Не более того. И никто не будет меня возвращать даже с каторги, если я и вовсе до неё доберусь. На месте моих обидчиков я бы сочинил что-то вроде расстрела при попытке к бегству.

– Господин Хвастовский, госпожа Шварцберг и другие – это свидетели по делу. Так что, увы, они должны оставаться, – сказал Марницкий, при этом выдерживая строгий взгляд Климова.

А неплохо! Фёдор Иванович не отказался от того, чтобы оставаться в моих друзьях, при этом, сказал всё так, что это ещё можно повернуть и иначе. Марницкий не назвал весь этот суд судилищем, не призвал никого перестать оскорблять правосудие, обвиняя голословно. Он даже не возмутился тем, что тут командует Климов.

Я в этом Марницкого не осуждаю. Даже для меня, уже достаточно прожжённого человека, который имеет на руках некоторые козыри – и то до конца не было понятно, на что именно рассчитывали жандармы. Когда люди действуют вот так: открыто, решительно, всегда думаешь, что у них-то наверняка хватает козырей в рукаве.

Третье Отделение сильно поспешило назвать меня преступником и перекрутить дело об убийстве вице-губернатора таким образом, что в убийцах всё-таки был я. Вернее, выставили заказчиком убийства, так как Зарипов вину свою ранее признал, и вот от этих обвинений как раз-таки он не отказывался. Нет, заново волокитой с допросами и доказательствами они заниматься не хотели И в газете уже было написано признание Зарипова.

– Должен ли суд заслушать все свидетельские показания? Ознакомиться со всеми бумагами, что могут быть причастны к обвинению? – спросил я.

Горюнов посмотрел на Климова, после боязливо кивнул головой в согласии.

– Да, мы ознакомимся, – нерешительно сказал земский исправник.

– Тогда прошу суд приобщить к делу показания убийцы Зарипова, кои были даны ещё до того, как на следствие и на суд началось давление со стороны господина Климова, – сказал я, передавая им признательные показания Зарипова.

Нет, эти бумаги не были подделкой. Просто, когда велось следствие, едва разоблачив коварный план предателя, Лавра Петровича Зарипова, я решил, что признание должно быть написано рукой Зарипова – и не в одном экземпляре. Как минимум, я хотел пополнить свой архив с документами и такими бумагами.

– Но у нас есть показания господина Зарипова, что он убил Кулагина, следуя именно вашему приказу, во имя спасения своей супруги и детей! – дрожащим голосом сказал Горюнов.

Вот нельзя, нельзя нельзя ставить слабохарактерных людей на ответственные должности. Вчера земский исправник пел дифирамбы мне, клялся в верности и чуть ли не в любви, сегодня он уже против меня. Как резко изменилось поведение Горюнова!

– Что же касается того, что я взял в заложники семью Зарипова, то убийца, видимо, забыл о том, как я давал расписку заботиться о его семье. У меня имеется расписка о получении женой Зарипова пятисот рублей в помощь от меня, – сообщил я, собираясь передать ещё один документ в руки судьи. – Это было сделано после просьбы Зарипова не мстить его семье – чего я и не собирался делать. Да и чего я говорю, если при этом моменте, вы, господин Климов, находились. Напрягите память, или… Совесть.

Установилась пауза. Я же, улучив момент, когда Климов подошёл Горюнову и что-то начал шептать ему и ещё двоим статистам, что заседали рядом с земским исправником, подмигнул Марницкому. Кивок главного полицмейстера Екатеринославской губернии в ответ, с одной стороны, снял моё недоверие к Федору Ивановичу. С другой же –заставил напрячься.

– Господин Хвастовский, как представитель газеты, которая, видимо, единственная осталась верной Царю и Отечеству и не запятнала себя бесчестием, напишите, что я обвиняю господина Климова в преступных деяниях против губернатора Екатеринославской губернии. Я призываю Третье отделение дать свою оценку действиям господина Климова. Я призываю вспомнить о чести и достоинстве и сообщаю: моё послание было отправлено господину Председателю Государственного Совета Александру Ивановичу Чернышову. Отправил я и нашему государю заявление о том, что творится здесь. Это судилище, это наглый и бесчестный поклёп на меня, а через меня – на губернатора, которого держат взаперти по воле узурпатора Климова! – кричал я, при этом предвкушая дальнейшее развитие событий.

– Замолчите! Все доказательства говорят, что вы убийца! Что вам была выгодна смерть Кулагина – и вы этой гибели добились! Остальное – пустые слова, – кричал Климов.

– Все, кто пришёл посмотреть на это судилище, к вам взываю! Меня могут осудить ни за что, а после и убить, чтобы я молчал. Уверен, что именно так и случится. Тогда знайте, они боятся той правды, которую я могу рассказать! Замолчать меня заставит лишь только пуля. Климов – преступник! – орал я на разрыв глотки, кажется, немного даже переигрывая.

Роль мученика, человека, который страдает от несправедливости. И вообще… Ну не молчать же мне, идя словно баран на заклание! Я себя считаю не бараном, а тем, кто может барашка зарезать и разделать.

Сейчас, в Земском суде, присутствует на заседании пятнадцать человек. Часть из них, меня знает: тут та же чета Тяпкиных, Эльза, купец Михельсон. Некоторые горожане просто пришли поглазеть, ибо прошлое судебное заседание против меня уже обросло различными подробностями, которых, возможно, даже и не было на самом деле. Люди пришли посмотреть шоу, спектакль. И это шоу уже началось. Обвинили меня – но уже обвинители получают изобличение своей преступности.

Я неистово выкрикивал обвинения, которые прямо на коленке карандашом записывал Хвастовский. Позволит ли главный редактор «Екатеринославских ведомостей» опубликовать хоть какие-то очерки о том, что случилось и что случится в зале суда? Сие пока неизвестно, но попробовать надо. Даже завуалированное сообщение о суде – это уже в пользу, остальное люди придумают. Я чувствовал, что всё болье нервничаю. Что если что-то пойдёт не так?

– Когда меня убьют? – кричал я. – Не место борцам с казнокрадством на этом свете – выходит, так?! Я мешаю интереса высокопоставленных людей?! И когда ждать от них послание?!

– Да что вы себе позволяете?! – Климов вскочил с места. – Да за такие слова я вас…

Климов не договорил.

Дверь в зал суда с грохотом распахнулась, на пороге показался человек в балаклаве.

– Посторонние в зале суда, – недовольно протянул земский исправник. – Выведите!

Но никто не успел опомниться, как посторонний выхватил из-за пояса два пистолета. Я лишь успел перевести взгляд на вошедшего, как прозвучали два выстрела, а помещение заволокло пороховым дымом.

Я кулём свалился со своей скамьи, чувствуя, как разливается по рубахе тёплая жидкость. Мужчины закричали, дамы завизжали.

– Это… это не я! – вопил Климов.

Но его никто не слушал. Уже завалившись на пол, я видел, как стрелявший спешно покинул зал. Больше я ничего не видел, но чувствовал, как липкая жидкость растекается по телу.

Глава 4

Меня подхватили полицейские и понесли на выход.

– Что происходит? Это не я приказывал стрелять, оставьте Шабарина! – в истерике кричал Климов. – Где убийца? Я приказываю схватить его.

«А хрен тебе вареньем не намазать?» – думал я, пока меня выносили из зала суда.

Убийца, или, скорее не кто иной, как актер моей театральной постановки, Тарас, уже должен был направляться куда-нибудь к условной канадской границе. Отличный конь ждал Тараса, когда он, выстрелив холостыми выстрелами, выбежал из Земского суда. Более того, он не будет убегать из города, а, оставив коня в определенном месте, переодевшись, уже спокойно пойдет гулять по базару, выбирая своему сыну новый подарок.

Деньги у Тараса теперь водятся, я заплатил хороший аванс этому человеку, теперь имеющему и новое имя и новую жизнь. Я взял к себе мужика, бывшего унтер-офицера, ставшего на скользкий путь, но, я на это рассчитываю, готовый свернуть и пойти по одной дороге со мной. Да и еще один боец в моей дружине, явно не помешает, ведь я решился и повоевать, отрепетировать свои действия в Крымской войне.

– Да нежнее! – выкрикнул Марницкий, когда его люди вкинули меня в карету.

Сам губернский полицмейстер не ехал со мной. У него оставались свои задачи. Он должен был задержать и выписать предписание и распоряжение не Климову, как главному подозреваемому, якобы, в покушении на меня. И вот тут Глава полицейского Управления Екатеринославской губернии будет полностью в своей власти. Ведь официально же Климов – никто. Ну а случится наезд со стороны Третьего Отделения, то можно и чуть отступить, отдать Дмитрия Ивановича Климова жандармам. Не велика плица. Не он полководец в этой войне.

– Я с ним, я умею ухаживать за ранеными! – в карету взобралась Эльза.

– Куда же его? А доктора как же? – возмутилась Олимпия Степановна Тяпкина, которая, конечно же, была не в курсе того, что именно происходит.

– У меня в доходном доме постояльцем доктор. Довести бы еще! – сказала Эльза и приказала кучеру трогать.

Выждав полминуты я поднялся с пола кареты и сел на диван.

– Запачкаешь своим соусом карету, сам вымывать будешь, – пробурчала Эльза, а после, выплескивая свое напряжение, мы рассмеялись.

Я макнул палец в то, что выглядело, как кровь и облизал.

– Соли мало добавили в соус, – сказал я.

И вновь смех.

Когда я решался на постановку такого спектакля, что уже был показан благодарной, или не очень, публике, то сильно сомневался. Пусть получилось задействовать минимальное количество актеров, всего-то четыре, но я сомневался в том, что Марницкий «оскороносно» отыграет свою роль. В Эльзе талант мошенницы очевиден, а вот полицмейстер… Но пока все шло хорошо и по плану.

– Вы меня убить решили? – передразнивала меня Эльза, то и дело макая свои пальчики в мою «кровь», то есть в томатный соус. – Я не должна тебе этого говорить, понимаю, что ничего мое признание не решит, и что дама не может первой признаться… Но я тебя люблю!

– В тебе говорят чувства и радость от случившегося. Ты авантюристка по душе своей, Эльза, – сказал я, прильнув к губам женщины.

Вдова Шварцберг моментально начала задирать свое платье и копошиться с подтяжками моих штанов.

– Мы уже почти приехали. Еще поймет кто-нибудь, что я не такой уж и раненый, – сказал я, с силой отстраняя женщину от себя.

И самому хотелось, но дело превыше всего. Ведь ничего еще не закончилось. Я только выгадал время, предоставляя сторонам возможность либо договориться, либо я пойму, что мне по пути, например, с Воронцовым, и кое-что передам им из моего архива.

– Эй, кто есть? Помогите, господин Шабарин ранен. Доктора Бранда зовите! – проявляла бурную активность Эльза, как только мы добрались до ее доходного дома.

– Он жив? – лежа в карете, вновь на полу, я услышал знакомый голос.

«Мля… Хвостовский… Что ты тут делаешь?» – думал я, понимая, что журналист смог вырваться из цепких лап Марницкого и прискакать, обгоняя карету, к доходному дому вдовы Шварберг.

– Жив, – растеряно говорила Эльза. – Но вы можете обождать в столовой результата осмотра доктора.

– Я помогу его донести! – Хвастовский был полон решимости.

– Не надо! – строго сказала Эльза, заслоняя собой двери кареты.

– Фрау Эльза, я вас не понимаю! Я могу помочь… Отчего вы решили, что только вам принадлежит обязанность заботы о Алексее Петровиче? Смею заметить, он мой друг! – сказал Хватовский, а я, понимая, что Эльза не может противостоять журнатисту и поэту, решил раскрыться.

– Вот… Петро, хорошо, что ты тут, помоги нам отнести господина! – сказала Эльза моему десятнику.

– И я помогу! – настаивал Хвастовкий.

Хотелось им сказать, что я могу и без ран и бывший здоровым успеть состариться и помереть тут, в карете, пока они спорят. Но уже скоро меня несли в дом. Я же чуть постанывал, изображая из себя сильно раненного человека. Пусть и глаза мои были закрыты, я чувствовал, что Хвостовский, державший меня за ноги, рассматривает одежду, выискивая рану.

Придется ему открываться, иначе начнет трепаться о своих подозрениях и что визуально красная жидкость только на одежде. Ведь шелковые завязки с томатным соусом были между рубахой и пиджаком.

– Выйдете все! – потребовал доктор, когда меня принесли в одну из квартир на втором этаже.

– Останьтесь Эльза и вы, господин Хвастовский, – сказал я, усаживаясь на кровать.

Эльза смотрела на журналиста, ожидая его реакции, а журналист смотрел… В никуда. Он был шокирован тем, что произошло, что я, как ни в чем ни бывало, встал, начал раздеваться, чтобы сменить хотя бы рубаху, которая неприятно прилипала к телу.

– Да как же так? – оттаял, наконец, Хвастовский.

– А вот так, мой друг… Что? Непонятно было, какое судилище устроили мне? Знаете, что уже был подписано решение суда, где я признаюсь виноватым в убийстве Кулагина. Уже сегодня меня могли или убить, или завтра отравить на каторгу. Для того повременили с отправкой иных преступников, того же Зарипова. Меня ждали. Так что я спасаю свою жизнь, – выдал я тираду.

– Но это… Это же достойно пера писателя. То, что вы сделали… Да я восхищен. Вы не перестаете меня удивлять, Алексей Петрович. Уж простите, но погоните от себя, не уйду, ибо с вами весело, – сказал Хвостовский. – И можете не говорить, и так понятно, что я должен молчать. И я никому не скажу, клянусь честью и своей жизнью, но и вы дайте мне слово, что придет тот час и мы раскроем ваш замысел…

– Вы осознаете, что мои действия могут быть приравнены к преступлению, если они станут известны? – спросил я.

– Безусловно… И я иду на это осознано, – поэт скривился, будто обиженный ребенок. – И не смейте во мне сомневаться, Алексей Петрович!

Далее, Эльзу и журналиста пришлось отправить на улицу. Пришли люди и даже жандармы, которые сильно желали узнать о моем самочувствии. Вот их и сдерживали мои друзья. Впрочем, я готов был принять делегацию. Меня быстро обмотали в бинты, нашлись и две пули, которые, якобы сразу же извлек из моего тела доктор, свиная кровь была нам в помощь.

Единственно, как меня могли бы разоблачить, это если бы учинили обыск. Прежняя одежда, бывшая в соусе, все еще находилась в комнате, но под кроватью.

– Не заходить! Мой больной необходим покой! – выкрикнул доктор Карл Бранд.

– Мне нужно осведомиться, как самочувствие господина Шабарина, – настаивал жандармский подполковник Лопухин.

Быстро они среагировали. Наверняка где-то рядом были и ждали, когда закончится судилище, чтобы погладить по шерстке своего щеночка Климова, который берет на себя самую грязную и бесчестную работу. Иначе так быстро прибыть в доходный дом Эльзы Шварцберг, он не мог.

Лопухин вошел в комнату, обошел кровать, на которой я лежал, наклонился.

– Судар! Я попросить вас. Раненый должен спать и в пребыть в покое, – сказал доктор.

– Да, да… Безусловно. Он должен быть оставлен в покое, – сказал жандарм и уже скоро я услышал, как дверь в комнату открылась и сразу закрылась.

Как-то обнадеживающе прозвучало «должен быть оставлен в покое». Но я не собирался питать пустых надежд.

Доктора Карла Бранда посоветовала мне Эльза. Эта авантюристка и вовсе, когда зародилась в моей голове идея операции, так увлеклась, что мне практически ничего не нужно было делать. Хотя, договориться с Марницким – это была моя задача, также я нашёл исполнителя роли второго плана, моего спектакля, убийцы.

Это был Тарас. И я не мог не прибрать к себе этого человека. Пусть со мной, когда Тарас выступал моим врагом, ему ни разу не повезло, я переигрывал, но организаторские способности этого человека, как бойца меня впечатлили. Так же Тарас был человеком, готовым на различного рода авантюры. При этом, Тарас не смог окончательно убить в себе моральные человеческие качества. Ну и ещё: если подобные люди не служат у тебя, то они весьма вероятно скоро начнут служить твоим врагам. Подобные Тарасу исполнители – штучный товар, всегда требующий своего покупателя.

– Господин Бранд, достаточно ли вам заплатили, чтобы вы унесли с собой в могилу то, что сейчас происходит? – спросил я, когда доктор собирался меня покинуть.

– Я быть другом супруга Эльзы, я крестить их умерший дочь. В этом деле мне важное – отдать долг чести фрау Эльза. Я не спасти их дочь, я помогать всегда в ином, – сказал доктор и вышел из комнаты.

А я ничего не знал о том, что у Эльзы был ребёнок и умер. Наверняка, она не хочет об этом рассказывать, чтобы не травить себе лишний раз душу. Кроме того, если имеет место быть обвинение Карла Бранда, то каких же усилий, через что пришлось переступить этой женщине, чтобы обратиться к нему за помощью?

Вот же, черт побери! Эта разница в возрасте, пускай она и внешняя, а для меня так и вовсе не существующая. Эти правила и условности общества, когда женитьба на женщине не своего положения практически делает тебя изгоем. Эта репутация Эльзы, которую считают женщиной легкомысленной, которая крутит роман чуть ли не с каждым мужчиной-постояльцем в её доходном доме.

Не было бы всего этого, а также, если бы я не нуждался в поддержке других дворян, и не смотрел бы на свой брак, как на деловую сделку… То мог бы жить и не тужить рядом с такой боевой подругой, которой могла бы стать Эльза Шварцберг.

Но, увы. Не могу я вторую жизнь прожить не делая, а предаваться праздности. Я единственный, кто может хоть немного, но крутануть историю. Хоть чуть-чуть, но улучшить экономические позиции России в Новороссии.

И, может быть, в нужный момент более сытый солдат, чем в иной реальности, что-то заметит раньше, сможет предупредить свой отряд о надвигающихся англичанах или французах в Крыму. Или же артиллеристы не будут жалеть снаряды, и вместо одного выстрела из пушки сделают три, уничтожая ещё больше противников. И потому, что эти снаряды я для них закуплю, или доставлю вовремя.

Ведь, насколько я знал, в Крымскую войну у Севастополя противоборствующие стороны были вымотаны до предела. Весьма вероятно, что ещё месяца три-четыре, и вовсе французы и англичане пошли бы на сделку, а мир по итогам Крымской войны не стал бы таким унизительным.

Более того, если бы Севастополь держался, то никакие бы ультиматумы не стала бы выставлять Австрия, Пруссия не начала бы угрожать России войной, если Николай Павлович не пойдёт на соглашение и мирные переговоры. Просто, после падения русской твердыни в Крыму стало вдруг модно пинать Россию, которая всё же не сдюжила сдержать натиск западных стран.

Нельзя быть уверенным, что моя деятельность приведёт к победе. Но, если есть хоть какой-то шанс на это, что не могу же я разменять будущее своей страны на свои половые инстинкты!

И всё же во мне пропадает актёрский талант. В какой-то момент я даже ощутил себя Владимиром Ильичом Лениным. Вот и на него люди в очереди стоят, чтобы посмотреть на мертвого вождя мирового пролетариата. Или стояли… Что-то давненько я на Красную Площадь не хаживал, а если и бывал там, то не обращал внимания, всё ли ещё Владимир Ильич привлекает людей. В любом случае, на меня также приходили посмотреть, а я всё притворялся и притворялся спящим. В какой-то момент мое притворство стало более реалистичным, я просто уснул.

– Ну, будет тебе притворяться! – шептала Эльза. – Словно пуля, действительно, в тебя попала.

При этом вдова начинала всё более тяжело дышать, и не только говорила, но и действовала, снимая с меня шёлковую пижаму, которую, из моего дома Саломея, также здесь рядом поселившаяся, ничего не зная о том, что я не особо нуждаюсь в её заботе и чувствую себя просто великолепно, отдохнувшим чуть ли не помолодевшим. Хотя, куда мне ещё молодеть! Это я всё ещё до конца никак не смирился со своим новым обликом.

– Что ты делаешь? Прекрати! – говорил я без особого успеха убирая женские руки с некоторых, особо важных для каждого мужчины, мест. – Жандармы, что на первом этаже сидят, могут в любой момент сюда прийти или услышать нас.

– Они уже спят. Все спят! – с упреком сказала Эльза, продолжая свои манипуляции.

– Проснутся же! – уже не делая попыток отстранить женщину, сказал я.

– Я подсыпала им в чай снотворное. До утра проспят оба, – нетерпеливо сказала Эльза, безуспешно пытаясь снять с себя корсет. – Да помоги же ты мне!

– Ты сумасшедшая! Иди же ко мне! – сказал я, доставая нож из-под подушки, разрезая тесёмки, завязанные в узлы.

* * *

Трое мужчин сидели в отдельном обеденном кабинете ресторана Морица. Они не знали, что именно этот кабинет в последнее время приковывает взгляды всех посетителей. Своего рода это уже достопримечательность. Официанты даже порой так и говорят: «А вот здесь молодой дворянин Шабарин бросил вызов всесильному вице-губернатору!». История эта уже обросла многочисленными подробностями и легендами, ведь о покойном вице-губернаторе теперь можно говорить без придыхания, не страшась ничего, так и своё выдумать, чтобы гости в ресторане оценили «изюминку» заведения, не грешно.

Мужчины были условными врагами друг другу, представляли интересы разных политических группировок. Вместе с тем, никто драться не будет, не случится и оскорблений. Это другие головы могут слетать с плеч и рушиться судьбы, а те, кто имеет реальную власть, руки свои марать не станут, для этого всегда хватает исполнителей

– Ну, и что в свете всего случившегося мы будем делать? – задал вопрос Арсений Александрович Мицура, доверенное лицо князя Михаила Семёновича Воронцова.

– Шабарин всё же ваш человек? – игнорируя вопрос от подполковника жандармерии Лопухина.

– А если бы это было так, то что меняется? – от Мицуры последовал третий вопрос, который также не имел ответа.

– Мы так будем задавать вопросы? Так мы ответов не найдём. Может поговорим откровенно? – четвёртый по счёту вопрос задал доверенное лицо министра внутренних дел, статский советник Степнов Илья Аркадьевич.

Все трое мужчин замолчали и почти синхронно начали есть. Аромат и вкус телятины, блюда, которым так славится, кроме всего прочего, ресторан Морица, были умопомрачительными.

Два дня эти трое мужчин присматривали друг за другом. Они знали, что здесь находятся оппоненты, но при этом не шли на контакт. И представитель воронцовской партии, и представитель партии Чернышова, не безосновательно подумали о том, что Третье Отделение совершает много ошибок. Так что решили пока не проявлять свою активность, давая возможность жандармам создать себе по-больше проблем.

И пусть фигура некого дворянина Шабарина интересовала и Мицуру, и Степного, но и тот, и другой знал, что этот человек не его. Так что вполне было очевидным, что спасать Алексея Петровича Шабарина никто не собирался, причисляя его к противоборствующей группировке.

Однако сейчас Мицура понял, как, впрочем, и Степнов, поняли что Шабарин действует в каких-то своих личных интересах. Сперва даже у всех заинтересованных лиц было убеждение, что люди Нессельроде добрались до Екатеринослава. Однако эту гипотезу также быстро отринули, как невозможную. Чиновники даже не предполагали, насколько синхронно и почти одинаково они думали на протяжении тех дней, когда прибывали в Екатеринославе и присматривались к происходящему в городе.

– Третье Отделение готово признать свою неправоту и отступить? – спросил Степнов.

Однако голос статского советника был наполнен желчью, издевательством. Министерство внутренних дел Российской империи переигрывало Третье Отделение, поэтому Степнов, несмотря на то, что был человеком разумным, поддавался эмоциям и не отказывал себе в толике злорадства.

– Вы предлагаете всё переиграть? – спросил Лопухин.

– Я против переигровки! – решительно заявил Мицура. – Вы ударили по нашим интересам в губернии, потому я и требую, чтобы она полностью осталась за нами. Никаких выплат, никаких ваших предприятий на территории губернии не должно быть.

– Это неправильный подход, – вальяжно сказал Степнов. – Князь Воронцов уже не в той силе, чтобы что-то требовать. Он и болеет часто, и при дворе его вспоминают всё реже. И да, мы все знаем о том, что на Кавказе началось наступление наших войск. Но были взяты лишь только два, пусть и крупных, аула. На том всё и остановилось. Неужели вы считаете, что в силах хоть что-то диктовать?

– Тогда я, господа, предлагаю поиграть в другую игру, – взяв себя в руки, даже с улыбкой, сказал доверенное лицо Воронцова. – Пусть Фабр остаётся на своём месте, оставьте вы уже в покое этого Шубарина или Шабарина, как его там зовут. Вам же не отказано в выплатах. А в газете написана такая сказка о будущем губернии, что был бы жив Александр Сергеевич Пушкин, обязательно бы её переложил на стихи. Вот пусть Фабр и этот Шабарин попробуют хоть что-то притворить в жизнь.

Степнов и Лопухин посмотрели друг на друга, синхронно кивнули головами.

– А потом мы сможем в любой момент собраться и вопрос этот дальше решать, – озвучил договор подполковник жандармерии Лопухин.

– Вот и договорились, – с улыбкой сказал Мицура.

После этого разговора, если бы кто-то вошёл в отдельный обеденный кабинет ресторана, то мог бы подумать, что встретились три приятеля, которым есть, о чём поговорить, вспомнить, над чем посмеяться. И мало кто понял бы, что здесь и сейчас улыбаются, пьют вино, едят отменную еду три врага, каждый из которых решил не отрекаться от Екатеринославской губернии, и уж точно не дать возможности ставленнику Воронцова, Фабру, возвысить губернию.

Более того, Степнов несколько слукавил, когда сказал, что Воронцова начинают забывать при дворе. Это только неимоверными усилиями Чернышова пока получается всё ещё оставлять вдали от двора Михаила Семёновича Воронцова. А случись так, что наместник Кавказа всё-таки попадёт в Петербург, то там он и останется, и явно не на вторых ролях. Уж слишком признателен был государь тому своему чиновнику, который был готов ехать хоть на край света, лишь бы только служить. При этом Воронцов был одним из богатейших людей России и мог бы вообще ничего в своей жизни не делать, а заниматься сибаритством в каком-нибудь из поместий.

Так что, собрались, договорились о перемирии, но каждый уже строил планы, как сделать Екатеринославскую губернию своей.

Глава 5

Болеть, безусловно, плохо. Но могу сказать с полной уверенностью, что казаться больным – это даже замечательно, пусть и некоторое время. За мной ухаживали, я часто спал, вовремя ел. Книги, опять же, вот “Онегина” перечитал… Это всё очень хорошо. Однако, как известно, хорошего должно быть в меру. Иначе оно постепенно, но неуклонно превращается в зло. От такого отдыха один шаг до сибаритства.

Если первые три дня моего почти что ничегонеделания казались райским времяпрепровождением, то скоро я ещё раз уверился, что такая вот благодать – это иллюзия, путь в никуда. Так что на четвёртый день я занялся бумагами, начал интенсивно работать с тяжестями. Два раза в день ко мне приходил Тарас. Делал он это, конечно, тайно, чтобы не быть замеченным мундирниками на входе в доходный дом.

Мне нужен был партнёр для отработки ударов и приёмов, и этот взрослый мужик имел просто уникальные способности к единоборствам. В сравнении с тем, как впитывали в себя науку подлого боя мои дружинники, Тарас показывал почти исключительные результаты: включая голову, с развитым образным мышлением и с умением быстро принимать решения, он становился очень опасным человеком. И даже габариты не мешали мужику быть подвижным и гибким.

Я не стал бы тренировать Тараса, если бы не понимал, что теперь он полностью предан мне. Кроме какого-то чутья, говорящего мне о том, что у меня появился отличный исполнитель и, возможно, соратник, я опирался также и на разумное объяснение. Так, больше материальных благ, чем я даю Тарасу, на данный момент ему взять неоткуда. Кроме того, я теперь знал все его тайны и мог в любой момент выдать дезертира и отъявленного бандита по специализации “рэкетир”. Его сын сейчас находится в моём поместье, он у Марии Александровны Садовой. А эта девушка может дать и начальное образование, и воспитание. За проект моего дома и заводской деревни в общей сложности Маша получила от меня шестьсот рублей. Это очень существенная сумма. А за опеку над сыном Тараса я приплачиваю еще пятьдесят рублей, пусть Маша и отказывалась долго брать эти деньги.

Есть еще один немаловажный фактор, из-за которогоя приблизил к себе Тараса. Он свободно лавирует в криминальном мире. Уже появлялись приезжие гастролеры и шулера, а также отъявленные бандиты, которые хотели бы подмять под себя здешний криминальный мир. Все же после ухода Кулагина ниша освободилась. Я не наивный человек, понимаю, что преступность в России была, есть и будет. Но, чтобы она не росла, а соблюдала правила какого-никакого, так сказать, “общежития”, контролировать теневой мир нужно.

Ну и деньги… Да! Я в какой-то мере поступаюсь принципами. Но не себе я беру, а в Фонд, чтобы после вкладывать в производство. Вот взять, к примеру те два борделя, что имеются в губернии. Один в Екатеринославе, а второй в Ростове – естественно, нелегальные. Разве, если я запрещу их, толк будет? Проститутки начнут принимать на дому, деньги пойдут мимо, информации также не будет, а ведь публичные дома – это большие возможности получать сведения, составлять компромат. Так что… Здесь главное поставить толкового, подходящего человека. И всем этим будет заниматься Тарас, и не только он.

Так что и такая перспектива будет – возвыситься над криминальным миром, контролировать его, получать от этого пополнение Фонда, но не быть причастным к преступности напрямую.

Казалось, что о произошедшем на заседании суда, словно все забыли. Дежурство жандармов на четвёртый день моего “лечения” было заменено на постоянный полицейский пост у доходного дома вдовы Шварцберг. Так что в какой-то момент я даже мог спокойно ходить по большей части этажа. Но не во всём доме я мог себя чувствовать спокойно. Гостиничный бизнес Эльзы, наверняка, не без моей помощи, шёл в гору. Потому большинство квартир были заняты, а люди графа Бобринского так и вовсе арендовали квартиру для своих командировок на целый год вперёд. Были и те, кто просто снял жилье, чтобы быть рядом к возможными событиями. Наверное, в народе уже есть поверие: где Шабарин, там скучно не бывает.

Я готовился к новой тренировке с Тарасом, попутно самостоятельно вспоминал некоторые приёмы ножевого боя и ударно-прикладную технику защиты от ножа. Нужно было оставаться для Тараса тем самым наставником, авторитет которого непоколебим. Потому к каждой тренировке необходимо подходить серьёзно, так что я даже писал план, чтобы быть готовым показать в точности любое движение. И вот именно в этот момент, когда я продумывал очередную тренировку, постучались в дверь.

Словно симулирующий болезнь школьник, который прикинулся больным только ради того, чтобы не идти в школу и не писать контрольную работу, я рванул под одеяло и состроил выражение лица, будто предался вселенской скорби.

– Кто там? – придавая своему голосу нотку трагизма, вопросил я.

И Эльза, и Саломея, и Петро, который также иногда принимал участие в наших с Тарасом тренировках, знают об обусловленной последовательности стука в дверь, сигнализирующей, что пришёл человек, прекрасно знающий, что я вовсе не ранен. Сейчас же стучали хаотично – значит, следовало подготовиться.

– Э-э, ваше благородие, мне приказано вам сказать, что к вам направляется губернатор. Минут через десять они будут здесь, – сказал вошедший в мою комнату полицейский.

– Благодарю за службу! – ответил я, думая о том, как же именно мне встречать Андрея Яковлевича Фабра.

Наверное, следовало уже каким-то образом начинать "выздоравливать". Пусть мои ранения окажутся несущественными, а организм – столь выносливым, словно у богатыря что будет достоверным все же выздоравливать. И я быстро поднимусь с кровати. Совсем скоро, как только окончательно будет понятно будущее.

Так что через минуту в комнате появилась Саломея, которая принесла мундир коллежского асессора, туфли, какую-то мазь на основе гусиного жира, чтобы прилизать мне волосы и придать приличный, хоть и только с постели, вид. Так что я собирался встречать губернатора в таком виде, который бы свидетельствовал, что я уже в скором времени намерен стать в строй и продолжить свою деятельность. Одеваясь, я понял, что изрядно волнуюсь. Наверное, было от чего. Ведь я до сих пор не знал своё положение, закрыли ли уголовное дело против меня, как сложилась судьба у того же самого Дмитрия Ивановича Климова. О нем я волновался только в том ключе, что не хотел быстрой смерти гада.

– Алексей Петрович, что же встали? – удивлял меня своей реакцией Андрей Яковлевич Фабр. – Как же я рад, что вы остались в мире живых и не позволили сотвориться всем этим злодеяниям.

Бывший всегда, или почти всегда, хмурым, серьёзным, сосредоточенным, сейчас Андрей Яковлевич весь сиял, словно его кто подменил. С его лица не сходила улыбка, движения были более резкими, он много жестикулировал. Или это так на него довлела вся та преступная обстановка, что сложилась на земле, хозяином которой, вроде бы, должен был он быть?

– Позвольте вас, господин Шабарин, представить моему спутнику… – сказал Фабр, указывая на человека, стоявшего за его спиной.

Если по этикету не мне, а меня кому-то представляют, сие означает, что этот человек по статусу намного выше. Логическое мышление, вкупе с тем, что я уже имел возможность и время проанализировать обстановку, подсказывали мне, кто именно может стоять передо мной. Радовало, что я не ошибся.

– Арсений Александрович, представляю вам сего молодого человека, молодого – но весьма разумного и деятельного, – говорил Фабр. – Алексей Петрович, перед вами доверенное лицо его светлости князя Михаила Семёновича Воронцова. Если, господин Шабарин, мы с вами друзья, то и я привёл к вам друга.

– Благодарю, Андрей Яковлевич, – подал голос человек князя Воронцова. – Моё имя Мицура Арсений Александрович, я статский советник и помощник его светлости князя Воронцова. Рад нашему знакомству.

Я встречал гостей, сидя в кресле, с перевязанной левой рукой, показывая, что всё ещё неважнецки себя чувствую, между тем, что могу принимать посетителей уже не лёжа в постели. Такое знакомство обязывало встать, и мне стоило немалого актёрского труда показать, что я всё ещё в болезни.

– Не утруждайте себя, господин Шабарин, мы знаем о том, что вы получили ранение. Вы же получили ранение? – спросил статский советник Мицура, прищуриваясь и улыбаясь.

Хотя намёк прозвучал, я всё равно не верю, что помощник Воронцова может догадываться, что всё нападение в суде – лишь спектакль. Ведь я поступал так, как для других просто было бы немыслимо. А на что не хватает фантазии, то невозможно и распознать. А так, на мне каких-то видимых ран нет, лишь только перевязанная, для антуража, левая рука.

– Господа, чему обязан оказанной мне честью, вашему визиту? – спросил я, проигнорировав вопрос о ранении.

Промелькнула мысль, что если эти господа и могут догадываться о том, что я подстроил покушение на самого себя, то пусть тогда считают, что я способен на нестандартные ходы. Ещё из прошлой жизни знаю, что люди, готовые что-либо вытворить, которые выкручиваются из самых сложных ситуаций, и с ними стараются не сталкиваться и не связываться. Мало ли, что ещё будет, если затронуть такого человека, в котором хватает духа авантюризма.

– Господин Шабарин, я счёл необходимым самолично прийти к вам и сообщить, что ситуация разрешилась. А также указать, что всенепременнейше жду вас на службе. А ещё… – Андрей Яковлевич замялся, повернул голову в сторону сидящего в соседнем кресле статского советника, но продолжил: – Я выражаю вам свою благодарность и признательность. Понимаю, что, когда вы и сами могли утонуть, то всё едино старались спасти меня. Я это оценил. И нынче хотел бы считать себя вашим другом, как и вас причислить к числу своих друзей.

Андрей Яковлевич Фабр встал, протянул мне руку. По такому случаю пришлось и мне вновь встать, при этом театрально кряхтя и чуть постанывая, опираясь на подлокотник кресла правой рукой. Я также протянул руку губернатору для быстрого пожатия, даже не веря в то, что, скорее всего, большинство неурядиц решилось.

– Господа, может, мы всё же перейдём к делу? У меня, признаюсь, не так много времени. Уже скоро необходимо отправиться в Одессу, – деловым тоном сказал помощник Воронцова. – Спешу вам напомнить, что окончательно вопрос ещё не решен. Я здесь в некоторой мере из-за того, чтобы озвучить ряд советов, к коим вам следует прислушаться.

Я напрягся. Значит, рано праздновать победу. Теперь становится понятным, что помощник Воронцова здесь для того, чтобы заставить меня пойти на какой-то компромисс в отношении Третьего Отделения или какой-то ещё иной политической силы. И только тогда при достижении этой договорённости, очевидно, и будет закрыто дело.

Хочу ли я этого? Вообще есть ли такой человек, которому нравится поступать так, как его вынуждают? И где, как правило, эти люди оказываются? Джордано Бруно не хотел признавать ложность гелиоцентрической системы – его сожгли. Галилео Галилей, будучи уже привязанным к столбу, готовясь к сожжению, признал свою неправоту, громогласно соглашаясь с системой мироустройства, предлагаемой католической церковью. Бруно погиб за свои убеждения, Галилей сказал же то, что хотела слышать толпа, но мгновением позже прошептал: "И всё-таки она вертится!". После чего великий учёный поехал домой и продолжил плодотворно заниматься наукой, даря миру новые свои изыскания.

Так что, наверное, всё-таки надо быть немножко гибким. Не забывая всегда и во всём искать собственную выгоду и ничего не давать просто так, если это, конечно же, не твой близкий человек.

– Ваше превосходительство, – обращался я к статскому советнику Арсению Александровичу Мицуре. – Вы предлагаете мне отдать некоторые документы, которые бы свидетельствовали о преступлениях Кулагина? Я правильно понимаю, что вы убеждены, что сии бумаги у меня есть?

При этом я несколько осуждающе посмотрел на Якова Андреевича Фабра. Он мог и рассказать о документах.

– Поймите, господин Шабарин, без уступок с нашей стороны никаких договоренностей не будет. Вы, я уверен, можете догадываться о тех обстоятельствах и том противостоянии, которые сложились. В некотором роде, ваши действия позволяют мне рассчитывать на ваше понимание, – произнёс Мицура. – Вы же мудрый человек?

– Вы сказали "с нашей стороны"? Значит ли это, что вы причисляете меня к числу друзей его светлости князя Михаила Семёновича Воронцова? – я выцепил самое главное из сказанного статским советником.

– Друзей? Не хотелось бы вас обидеть, господин Шабарин, вероятно, я в это слово вкладываю некий иной смысл, чем вы… – Мицура задумался. – Назовём вас, если все удачно сложится, "сподвижником". Всё же его светлость – один из самых знатных людей империи, и его друзья должны быть рядом по своему положению.

– Пусть так. Я безмерно уважаю его светлость, а также преклоняюсь перед всеми деяниями, кои он совершил во благо государя и Отечества, – чуть подумав, сказал я.

Безусловно, без поддержки кого-то на самом верху мне придётся сложно. Что там ждёт впереди, и не каждый же раз мне устраивать театр со стрельбой? Возникал вопрос: а настолько ли силён Воронцов, чтобы оградить меня от различного рода нападок со стороны недоброжелателей? Впрочем, идти на поклон к Третьему Отделению я никак не могу. Другая сила, чернышёвские, которой прикрывался преступник и подлец, бывший вице-губернатор Кулагин, казалась мне ничуть не лучше, чем жандармы, а как бы и не хуже. Вот и выходило, что особых альтернатив, кроме как заручаться покровительством Воронцова, не было.

– Хорошо, воля ваша. Что именно хотели бы вы получить от меня? Вместе с тем, ваше превосходительство, бесплатно бывает только сыр в мышеловке, – решительно ответил я после продолжительной паузы.

– А вы наглец! А ваши образы… сыр в мышеловке… бесплатный… Я запомню это, забавно. Но разве мало того, что прекратилось дело о вашем участии в убийстве вице-губернатора? Или недостаточно, что вы остаётесь помощником Якова Андреевича Фабра? Ваш Фонд можно было бы также учесть в сложившейся обстановке, как подарок вам же, – театрально всплеснул руками Арсений Александрович Мицура.

– Любезный Арсений Александрович, – наконец, решил высказаться и Андрей Яковлевич Фабр. – И всё же своим помощником Алексея Петровича выбрал я. На то имею достаточно полномочий. Что касается Фонда, то господин Шабарин уже предоставлял мне расчёты, куда пойдут эти средства. Не буду вдаваться в подробности, но деньги будут направлены отнюдь не на увеселения или личные нужды, а лишь во благо империи.

Я с благодарностью посмотрел на губернатора Екатеринославской губернии. Наконец, и он показал себя как игрок в этой непростой шахматной партии. Вот как начинает говорить!

– Воля ваша! И что же вы, господин Шабарин, хотите получить в виде благодарности? – язвительно сказал статский советник.

– Участие его светлости князя Михаила Семёновича Воронцова, и каких других лиц, считающих себя, как вы подчёркиваете, друзьями его светлости, в проектах Екатеринославской губернии. Смею заметить, что я не буду предлагать участие в тех делах, кои не будут приносить дохода, Фонд будет гарантировать возврат большей части средств, если предприятие не сложится. Больницы, учебные заведения – это то, что на себя возьмёт фонд, и, смею надеяться, – я посмотрел на губернатора Фабра. – И губерния поможет.

– Надо же! Поймите правильно, вы выглядите молодо. В таком возрасте и с таким, уж простите, низким чином и достатком… произносить слова, словно диктуете свою волю! – Мицура притворно рассмеялся. – Мне становится даже забавно, что у вас получится. Изложите на бумаге то, что предлагаете его светлости, а я передам письмо.

Но я знал, что губернатор уже должен был сообщить своему покровителю о сущности моего стратегического плана.

– Я уже переслал проект развития Екатеринославской губернии его светлости Михаилу Семёновичу Воронцову. Безусловно, господин Шабарин, я сделал в бумагах указание и о вашей роли в составлении сего проекта, как и приписал, в коих делах его светлости было бы выгодно поучаствовать. Так что ждём ответа, – Яков Андрей посмотрел на Мицуру с выражением лица торжествующего победу человека.

– Бумаги! – несколько раздражённо сказал Арсений Александрович. – Передайте их, пусть жандармы не чувствуют себя проигравшими, иначе они пойдут на всё. Отдайте им эти документы.

Я демонстративно встал, почти уже не корчась и не сгибаясь, и подошёл к кровати.

– Господа, вы мне не поможете? – сказал я, указывая на кровать.

Поймал себя на мысли, что мне весело было наблюдать, как два высокопоставленных чиновника, согнувшись, что называется, в три погибели”, оттягивают в сторону массивную, нелёгкую кровать.

Именно здесь, под одной из половиц была спрятана часть моего компромата. На самом деле я уже отобрал бумаги, которые мог, хоть и нехотя, отдать. Здесь расписки о передаче крупных сумм денег различным ревизорам, что приезжали в губернию не столько ради проверок, сколько для сбора дани. Была и пара документов о том, что на регулярной основе выплачивались деньги начальнику жандармского губернского управления по Екатеринославской губернии. Для знающих людей становилось понятным: это мзда за то, чтобы Третье Отделение не вмешивалось в преступные схемы, пропорачивающиеся в губернии.

Уверен, что Мицура сам поделит документы и передаст компрометирующие бумаги обоим сторонам, чтобы их рассорить и отвлечь от других дел.

Чуть подумав, я взял ещё несколько писем, в которых указывалось о непричастности Яков Андреевича Фабра ко всем этим преступным схемам. Я не хотел иметь серьёзного компромата на губернатора. Но эти письма, где указывается, что Фабр ни в чём не виноват, на мой взгляд говорили об обратном. Если он – хозяин Екатеринославской губернии, то почему позволял твориться таким бесчинствам? Начальник всегда должен отвечать за подчиненных. Вот в этом и есть самая главная вина Якова Андреевича.

– Это уже кое-что, – с радостью сказал Арсений Александрович Мицура после того, как быстро просмотрел некоторые документы.

В дверь постучали, и статский советник накрыл бумаги скатертью. В комнату вошли, это была хозяйка доходного дома Эльза Шварцберг, а компанию ей составила Саломея. Они принесли бутылку очень недешёвого французского вина, тарелку с кусочками сыра, вазу с виноградом, шоколад и немного мёда.

Пока Эльза расставляла всё это на краешке стола, так как другая часть небольшого столика была достаточно явно занята накрытыми скатертью бумагами, все молчали.

– Итак, господа, я намерен вам в общих чертах обрисовать то соглашение, которое было достигнуто по вашей губернии… – после того, как мы выпили по глотку вина, и каждый закусил тем, что ему более всего понравилось из принесённого, начал говорить Мицура.

Я прекрасно понимаю, что при любом мирном соглашении приходится всем заинтересованным сторонам идти на компромиссы. Без этого сложно выработать хоть какой-то документ, который бы прожил значительное время, а не был порван сразу же после переговоров. Необходимо вырабатывать систему противовесов, когда, если одна сторона побеждает, вторая должна выходить из противостояния, сохраняя лицо.

И вот что-то похожее сейчас нам озвучивали.

– Как вы представляете, господин статский советник, мою работу с этим подлецом? Ведь он… – взъярился Яков Андреевич, когда Мицура озвучил, что одним из условий соглашения будет сохранение за Дмитрием Ивановичем Климовым должности вице-губернатора.

– Иначе нельзя, – ровно и очень твёрдо ответил тот. – Не стоит списывать Третье Отделение. Вы многого не знаете. Но вы, любезный Андрей Яковлевич, в полной мере можете ограничить Климова в делах. Вон, какой у вас есть деятельный помощник, – Мицура поспешил сгладить возмущение губернатора шутливой манерой. – Господин Шабарин, справитесь со всеми поручениями?

– Справлюсь, и здоровье позволит. Но будьте готовы к тому, что я вызову на дуэль Климова, – жёстко сказал я.

– А вот этого делать не надо. Будьте благоразумны. Просто не посвящайте его ни в какие свои дела. Пусть окажется не у дел! – просил статский советник. – Это самое болезненное и обидное будет для него, вот увидите. Ну а оступится в чем… Можно и прогонять.

Поднял я вопрос и о Жебокрицком. Вот этого точно списывали. Судебное разбирательство по его махинациям должно было, наконец, пройти, причём в соответствии с законом и честно.

Считается ли, что я безоговорочно победил? Да, для меня это победа. Ведь я хотел иметь возможность в дальнейшем влиять на обустройство Екатеринославской губернии, подготовку региона к будущей большой войне. И теперь все карты – мне в руки. Будем действовать!

Вот только имеются ещё некоторые вопросы, которые необходимо было бы решить до больших снегов. И почему здесь так всё плохо с транспортом?! Слетал бы на один день в Севастополь, убил бы обидчика своей будущей жены, быстренько вернулся бы в Екатеринослав – и работал себе дальше спокойно.

Глава 6

Наконец, удалось немного передохнуть. Быстрые переходы, даже когда по большей части можно ехать в карете, утомляют неимоверно. Мы не останавливались на ночлег, и днём и ночью спешили в Севастополь. Подремать удавалось лишь на почтовых станциях, и то, когда нам меняли коней. Смотрители делали это в первую очередь, но только после того, как покажешь им бумагу от губернатора. Однажды пришлось вступить в спор с армейским полковником, выясняя, у кого тут больше харизма. Благо на почтовой станции хватало свежих лошадей, и наш спор решился, когда экипажи были готовы к выезду почти одновременно.

Следовало бы сказать ещё спасибо его светлости Михаилу Семёновичу Воронцову. При встрече обязательно это сделаю. Все-таки он созидатель и строитель. Уже на подъезде к Крыму начиналась дорога, названная в народе "Воронцовской". И сразу заметно – относительно остальных эта была в отличном состоянии. Тракту было всего пять лет, и даже существовала целая служба, которая должна призвана следить за его состоянием. И если надо подсыпать грунта, то это делалось быстро.

Читал я в будущем, что именно эта логистическая артерия Новороссии во многом позволила Севастополю в Крымскую войну долгое время продержаться – и не впастьв полную осаду. По собственному опыту я понимал, что логистические пути порой намного важнее, чем даже количество стволов или число дронов в небе.

Так что когда я подъезжал к Симферополю, то решил, что и этим надо заняться уже сейчас: продумать логистику в Крым, внутри самого полуострова, а также составить план, как обустроить сеть хороших дорог, соединяющих Севастополь с Екатеринославом и Луганском. Уверен, что доставленные вовремя грузы и подкрепления смогут значительно облегчить обстановку в Крыму и сейчас, и в двадцать первом веке.

Да, я спешил в Севастополь. В этом городе мне предстояло решить два важных вопроса: первый был связан с честью и достоинством моей будущей жены, следовательно, затрагивал и мою честь; второй вопрос заключался в стремлении помочь своему Отечеству и предупредить некоторые крайне сложные решения. Это я намекаю на затопление Черноморского флота у Севастополя во время Крымской войны.

Я собирался убедить военного губернатора Севастополя, славного адмирала Михаила Петровича Лазарева, в том, что можно и нужно начинать массово строить мониторы. Эти тихоходные, но вооружённые артиллерией платформы, по моему мнению, – важнейший аргумент в будущей войне. По крайней мере, французы во время Крымской войны очень даже удачно применяли свои плавучие артиллерийские платформы, причем небронированные, или лишь частично покрытые стальными листами.

– Вы позволите, Алексей Петрович, разбавить ваше одиночество? – в комнату гостиницы, которую мы почти полностью зарезервировали для ночлега, вошёл Святополк Аполлинарьевич Мирский.

– Входите, конечно, – сказал я, вставая, чтобы поприветствовать господина Мирского.

Святополка Аполлинарьевича посоветовал, или даже скорее, навязал статский советник Мицура, тот самый – доверенное лицо князя Воронцова. Я, безусловно, мог бы отказаться от соглядатая и контролёра в своей команде. Однако я не жулик и не вор, чтобы бояться проверок. А вот то, что Мирский имел отношение к становлению сельскохозяйственной и производственной системе в Новороссии, факт. А эта система уже показала себя самодостаточной и развивает регион быстрее, чем любой иной в Российской империи. Так что я и это пущу на пользу – так Мицура, стремясь поставить мне подножку, сделает мне только лучше.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.