Трити Умригар
Честь

Thrity Umrigar

HONOR: A Novel

First published in the United States under the title: HONOR: A Novel Copyright © 2022 by Thrity Umrigar

Published by arrangement with Algonquin Books of Chapel Hill, a division of Workman Publishing Co., Inc., New York (USA) via Alexander Korzhenevski Agency (Russia).

Cover illustration: NSA Digital Archive / Getty Images

Jacket Design: Sara Wood

Author photograph: Eust Kavouras

© Умригар Т., текст, 2022

© Змеева Ю., перевод, 2022

© Гладышева С., иллюстрации, 2022

© Издание на русском языке, оформление. Строки, 2022

* * *

Посвящается Ферозе Фриланд, чей огонь освещает нашу тропу

Все, о чем мы молчим, мы уносим в своих чемоданах, карманах пальто, ноздрях.

«Горожане смотрят, как уводят Альфонсо», Илья Каминский

Ведь это место может быть красивым?

Ты мог бы сделать его красивым.

«Хорошие кости», Мэгги Смит

Женщина из семьи индуистов подала в суд на братьев, убивших ее мужа-мусульманина

ШЭННОН КАРПЕНТЕР

«Южноазиатский корреспондент»

Бирвад, Индия

Ее лицо – созвездие шрамов.

Левый глаз запаян наглухо, оплавленная щека и губы собраны вместе сетью швов. Обожженная левая рука осталась парализованной, но после восстановительной операции на правой руке Мина Мустафа снова может держать ложку и есть самостоятельно.

Пожар, в котором погиб ее муж Абдул, давно потушен. В поджоге подозревают двух братьев Мины, индуистов, – узнав, что сестра сбежала с мусульманином, те пришли в ярость. В полиции считают, что братья пытались убить супругов, чтобы отомстить за позор, нанесенный их семье межконфессиональным браком.

«В вечер убийства мое тело выжило, – говорит Мина. – Но жизнь закончилась».

Теперь в ее сердце горит новое пламя – жгучая жажда справедливости.

Эта жажда заставила ее пойти наперекор желаниям недовольной свекрови и соседей-мусульман и потребовать, чтобы полиция снова открыла дело. При поддержке благотворительной организации «Адвокаты за перемены» Мина Мустафа подала на братьев в суд, чтобы убийцы мужа понесли справедливое наказание.

В стране, где повсеместно распространены смерти из-за приданого[1], сожжение невест и сексуальные домогательства, смелый поступок Мины – случай из ряда вон. Но он же сделал ее парией в маленькой консервативной мусульманской деревне, где многие теперь боятся мести со стороны индуистского большинства. И все же это ее не пугает. «Я борюсь за это дело ради ребенка. Чтобы иметь возможность сказать дочери: я боролась за твоего отца», – говорит Мина.

Миниатюрная скромная женщина, Мина кажется мягкой, но под обманчивой внешностью скрывается железная воля. Воля, которая прежде сподвигла ее не подчиниться старшему брату и устроиться на работу на местную швейную фабрику, где она познакомилась с будущим мужем.

По совету адвоката Мина дала интервью, надеясь, что ее смелость вдохновит других индийских женщин противостоять своим обид-чикам.

«Пусть мир узнает, что они сделали с моим Абдулом, – говорит она. – Люди должны знать правду».

Книга первая

Глава первая

Пахло жженой резиной.

Запах сразу ударил в нос Смите Агарвал, когда та шагнула из прохладного разреженного воздуха аэропорта в теплую безветренную мумбайскую ночь. В следующий миг она отпрянула, оглушенная звуками – низким гулом тысяч человеческих голосов, к которому изредка примешивались лающий смех и пронзительный полицейский свисток. В изумлении она смотрела на людскую стену за металлическим барьером, где встречающие ждали родственников. «Неужели старый индийский обычай провожать путешественников всей семьей еще сохранился в 2018 году?» – подумала она. Но не успела додумать мысль, как горло обожгла вонь выхлопных газов, а барабанные перепонки запульсировали от воя автомобильных клаксонов, сигналивших позади ожидающей толпы.

На миг Смита застыла, оробев от увиденного и услышанного. Она проводила в разъездах больше дней, чем дома, и благодаря работе зарубежного корреспондента побывала во многих уголках земного шара, но Индия ошеломила ее уже в первые секунды. Она словно столкнулась с природной стихией, торнадо или цунами, стихией – сметающей все на своем пути.

Ее веки затрепетали; она закрыла глаза и снова услышала шум набегающих волн на Мальдивах, в раю, который покинула всего несколько часов назад. В ту секунду она возненавидела странное стечение обстоятельств, которое привело ее в единственное место в мире, которого она избегала всю свою взрослую жизнь. Это же надо было поехать в отпуск в страну так близко к Индии, и чтобы Шэннон именно в этот момент понадобилась ее помощь и знакомый Шэннон всего за несколько часов смог раздобыть для нее полугодовую туристическую визу. Теперь Смита жалела, что это ему удалось.

«Возьми себя в руки, – услышала она отголоски сурового выговора, который сама себе устроила в самолете. – Не забывай, Шэннон – твоя близкая подруга». Она вспомнила, как только Шэннон могла развеселить папу в черные дни после маминых похорон. Заставила себя отбросить возникшую перед глазами картину и вгляделась в толпу в надежде увидеть водителя, которого прислала подруга. Какой-то мужчина нагло уставился на нее и похабно выпятил губы. Она отвернулась, обозрела толпу в поисках человека с табличкой, на которой было бы написано ее имя, и одновременно потянулась за мобильным, чтобы позвонить Шэннон. Но не успела достать телефон, как увидела его – высокого мужчину в голубой рубашке с картонной табличкой в руках. На табличке крупными буквами было написано ее имя. Она с облегчением подошла к нему.

– Здравствуйте, – сказала она, стоя по другую сторону металлического ограждения. – Я Смита.

Он смотрел на нее и моргал; на лице его читалась растерянность.

– Вы говорите по-английски? – резко спросила она и поняла, что сам вопрос задала по-английски. Но хинди она уже подзабыла и стеснялась на нем говорить.

Наконец человек заговорил на идеальном английском.

– Вы – Смита Агарвал? – Он сверился с именем на табличке. – Но вы же должны были прилететь… Самолет сел раньше?

– Что? Да, наверное. Чуть раньше. – Она взглянула на него и хотела спросить, где ее машина. Ей не терпелось поскорее уехать из аэропорта и попасть в отель «Тадж-Махал-палас» на пирсе Веллингтона, где она надеялась принять долгий горячий душ и лечь в удобную постель. Но он продолжал смотреть на нее, и она ощутила растущее недовольство.

– Так что? Едем? – сказала она.

Он встрепенулся.

– Да-да. Простите. Да, конечно. Прошу. Пройдемте за мной. – Он указал на проход между двух металлических барьеров. Вокруг нее встречающие шумно приветствовали своих родственников, визжали от радости, женщины средних лет осыпали поцелуями лица и макушки подростков, а взрослые мужчины сжимали друг друга в крепких неуклюжих объятиях. Не желая потерять из виду водителя, она повернулась к нему; тот, толкаясь, шел через толпу к проходу.

Встретив ее по ту сторону ограждения, он потянулся и взял ее маленький чемодан для ручной клади, потом удивленно огляделся.

– А где остальной багаж?

Она пожала плечами.

– Это все.

– Всего один чемодан?

– Да. И рюкзак.

Он покачал головой.

– А в чем проблема?

– Ни в чем, – ответил он, и они двинулись к машине. – Просто… Шэннон сказала, что вы индианка.

– Американка родом из Индии. А при чем тут…

– Впервые встречаю индианку, которая путешествует с одним чемоданом.

Она кивнула, вспомнив, как родители рассказывали о родственниках, пускавшихся в путь с чемоданами размером с маленькую лодку.

– Вы правы. – Она с любопытством взглянула на него. – А вы – водитель Шэннон?

Его глаза блеснули в свете уличного фонаря.

– Вы решили, что я шофер?

Тут она присмотрелась, заметила джинсы, рубашку модного покроя, дорогую кожаную обувь и поняла, что совершила оплошность.

– Шэннон сказала, что пришлет кого-нибудь меня встретить, – пробормотала она. – Но не сказала, кого именно. Вот я и решила… – Он обескураженно смотрел на нее. – Извините.

Он покачал головой.

– Да нет, все нормально. Зачем извиняться? Нет ничего плохого в том, чтобы быть водителем. Но я не водитель, я друг Шэннон. Предложил вас встретить: рейс поздний, сами понимаете. – Он коротко улыбнулся. – Меня зовут Мохан.

Она ткнула себя в грудь.

– А меня – Смита.

Он помахал картонной табличкой.

– Знаю. На табличке написано.

Они смущенно рассмеялись.

– Спасибо за помощь, – сказала она.

– Не за что. Моя машина там.

– Расскажите, как дела у Шэннон, – сказала Смита, пока они шли к машине.

– Она очень мучается. Как вы, наверное, знаете, перелом шейки бедра подтвердился. Операцию сделать не смогли: выходные. А теперь решили подождать несколько дней, пока доктор Шахани не вернется в город. Это лучший хирург в Мумбаи. А случай сложный.

Она с любопытством взглянула на него.

– А вы… вы близкий друг Шэннон?

– Я ей не бойфренд, если вы об этом. Но близкий друг, да.

– Ясно.

Она завидовала Шэннон: та работала корреспондентом южноазиатской газеты и могла пустить корни и подружиться с местными. Сама Смита занималась гендерными темами и почти никогда не задерживалась в одном месте больше чем на неделю-две. Двух недель было мало, чтобы семена дружбы дали ростки. Она посмотрела на чемодан, который нес Мохан. Удивится ли он, узнав, что в Нью-Йорке у нее было еще два таких же чемодана, полностью укомплектованных, чтобы в любой момент можно было сняться с места?

Мохан что-то рассказывал про Шэннон, и Смита заставила себя прислушаться. Когда Шэннон позвонила ему из больницы, сказал он, голос у нее был испуганный; он тут же поехал к ней. Смита кивнула. Она вспомнила, как лежала в больнице в Рио с гриппом, как одиноко было болеть в чужой стране. А по сравнению с индийскими больницами бразильская наверняка была раем. Шэннон работала в Индии уже… сколько? Года три? Но Смита все равно не представляла, что чувствует человек, которому предстоит операция в чужой стране, где у Шэннон никого не было.

– А какие условия в больнице? – спросила она Мохана. – Хорошие? С ней все будет в порядке?

Мохан остановился, повернулся и посмотрел на нее, подняв брови.

– Да, конечно. Она в больнице «Брич Кэнди». Это одна из лучших клиник в городе. В Индии хорошие врачи, одни из лучших в мире. У нас теперь центр медицинского туризма, вы разве не знаете?

Она удивилась, что он так обиделся, так резко отреагировал, – она замечала это свойство у папиных друзей-индийцев, даже у тех – особенно у тех, – кто долго жил в Штатах.

– Я не хотела вас обидеть, – сказала она.

– Все в порядке. Многие до сих пор считают Индию отсталой.

Она закусила губу, чтобы ненароком не сказать то, что вертелось на языке: она и была отсталой, когда я здесь жила.

– Красивый у вас новый аэропорт, – примирительно произнесла она. – Большинству американских аэропортов до него как до Луны.

– Да. Как пятизвездочный отель.

Они подошли к маленькой красной машине; Мохан отпер ее. Забросил чемодан в багажник и спросил:

– Хотите сесть спереди или сзади?

Она удивленно взглянула на него.

– Спереди, если вы не против.

– Конечно. – Хотя его лицо оставалось бесстрастным, Смита услышала, как голос его насмешливо дрогнул. – Я просто подумал… раз вы решили, что я шофер Шэннон, может, захотите ехать сзади.

– Простите, – пробормотала она.

Он выехал с парковки, перестроился в нужную полосу и тихо выругался, попав в затор на выезде из аэропорта.

– Даже ночью так много машин, – заметила Смита.

Он раздраженно щелкнул языком.

– Да уж. Пробки в Мумбаи – отдельная боль. – Он повернулся к ней. – Но не переживайте. Выедем на главную дорогу, и станет лучше. До отеля домчим с ветерком.

– Вы там рядом живете?

– Я? Нет. Я живу в Дадаре. Это ближе к аэропорту, чем ваш отель.

– Ох, – воскликнула она, – как неловко! Надо было мне просто взять такси.

– Нет-нет. Ночью женщине опасно садиться одной в такси. И это же Индия. Нельзя допустить, чтобы гостья ехала из аэропорта на такси.

Она вспомнила родителей: зимой в Огайо те встречали гостей в аэропорту Колумба и в слякоть, и в снегопад. Пресловутое индийское гостеприимство существовало на самом деле.

– Спасибо, – сказала она.

– Не за что. – Он покрутил регулятор кондиционера. – Температура нормальная? Не жарко? Не холодно?

– Можно чуть прохладнее? Ужасная жара, просто не верится, даже в январе.

Мохан коротко взглянул на нее.

– Прелести глобального потепления. Подарок богатых стран вроде вашей бедным вроде нашей.

«Неужто он из националистов, – подумала она, – как друг отца Ракеш, который поносил Запад на все лады и уже сорок лет планировал неминуемое возвращение на родину?» Но Мохан говорил правду. Она сама часто рассуждала так же.

– Да, – согласилась она, не желая ввязываться в политические дебаты. Слишком она устала, веки отяжелели; ее клонило в сон.

Мохан, должно быть, почувствовал ее усталость.

– Если хотите, можете поспать, – сказал он. – Еще полчаса ехать.

– Да ничего, – ответила она, встряхнула головой и начала разглядывать длинный ряд лачуг, построенных прямо на тротуаре. Даже в такой поздний час мужчины в майках и саронгах стояли в разинутых ртах хижин, освещенных керосиновыми лампами. Смита закусила губу. Она привыкла к нищете третьего мира, но виды, мимо которых они проезжали сейчас, ничуть не изменились со времен ее детства. Она словно ехала мимо тех же трущоб и тех же людей, что и двадцать лет назад, в 1998 году, когда они с семьей направлялись в аэропорт. Где та новая Индия эпохи глобализации, о которой она так много читала?

– Государство выплатило жителям трущоб компенсации, чтобы они освободили жилье и переехали в муниципальные дома, – сказал Мохан. – Но они отказались.

– Серьезно?

– Так мне сказали. А в демократической стране разве можно заставить кого-то переехать?

Повисла тишина, и Смите показалось, что, открыто разглядывая трущобы за окном, она вынудила Мохана защищать свой город. Она часто сталкивалась с этим феноменом в работе: средний класс в бедных странах ощетинивался, когда люди с Запада начинали судить об их стране.

Однажды в Гаити местный чиновник чуть не плюнул ей в лицо и принялся проклинать американский империализм, когда она попыталась расспросить его о коррупции в его округе.

– Их можно понять, – ответила она. – Это их дом.

– Именно. Это я и пытался втолковать своим друзьям и коллегам. Но те упорно не понимают того, что вы поняли меньше чем за десять минут.

От этих слов у Смиты неожиданно потеплело на сердце, словно Мохан вручил ей маленький приз.

– Спасибо. Просто я здесь раньше жила. Поэтому понимаю.

– Жили здесь? Когда?

– В детстве. Мы уехали из Индии, когда мне было четырнадцать.

– Вах. А я не знал. Шэннон сказала, что вы индианка, но я решил, что вы и родились за границей. Говорите как настоящая американка.

Она пожала плечами.

– Спасибо. Наверное, я и есть настоящая американка.

– А здесь у вас остались родственники?

– Да нет. – Не дождавшись, пока он начнет расспрашивать дальше, она проговорила:

– А вы чем занимаетесь? Вы тоже журналист?

– Ха! Шутите, что ли? Я бы никогда не смог заниматься тем, что делаете вы с Шэннон. Я сочинять не умею. Нет, я работаю в айти. Компьютерщик. В фирме «Тата Консалтанси». Слышали про «Тату»?

– Конечно. Это же они несколько лет назад купили «Ягуар» и «Ровер»?

– Да. «Тата» все производит: автомобили, мыло, тепловые электростанции. – Он приспустил стекло. – Смотрите, мы едем по новому мосту между Бандрой и Уорли. Когда вы здесь жили, его еще не построили. Теперь можно сократить путь.

Автомобиль медленно полз по подвесному мосту; внизу плескались темные воды Аравийского моря, и Смита залюбовалась городскими огнями.

– Удивительно! Мумбаи теперь похож на любой другой современный город. Такие же виды в Нью-Йорке и Сингапуре.

Вот только в Нью-Йорке и Сингапуре теплый воздух не пах кислятиной. Она хотела спросить Мохана, что это за запах, но передумала. Она в городе гостья, и, честно говоря, с приближением к конечному пункту пути узел в ее животе затягивался все туже. Откровенно, ей совсем не хотелось быть в Мумбаи. Сколько бы красивых новых мостов ни построили здесь городские власти, какими бы манящими ни казались огни на горизонте, ей здесь не нравилось. Побудет с Шэннон пару дней в больнице и как можно скорее уедет. На Мальдивы возвращаться будет уже поздно, но ничего. Она с радостью проведет остаток отпуска в бруклинском таунхаусе. Посмотрит кино. Но сейчас она ехала в «Тадж-Махал-палас», на всех парах неслась в квартал, где когда-то жила.

Смита Агарвал смотрела в окно на улицы города, который когда-то любила; города, который последние двадцать лет пыталась вычеркнуть из памяти.

Глава вторая

Наутро Смита встала рано и на секунду, лежа в незнакомой постели, забыла, что уже не на Мальдивах, не в отеле «Сан Аква Резорт». Ей даже показалось, что она услышала шум волн, бьющихся о берег, и почувствовала, как тело утопает в песке цвета сахара. Но потом вспомнила, где находится, и тело ее тут же напряглось.

Она встала с кровати и прошла в ванную. А вернувшись, подошла к окну и раздвинула тяжелые шторы, впустив яркий дневной свет и увидев солнечные блики на мутной, вечно бурой морской воде. Она вспомнила, как, привыкшая к грязной воде Аравийского моря, впервые увидела Атлантический океан и поразилась его чистейшей синеве. Как папа кричал на слуг хозяев домов на берегу, когда те выбрасывали в воду пакеты с мусором, и на мужчин, которые мочились прямо в море на пляжах Джуху и Чаупатти. Бедный папа. Как же он любил этот город, а город не ответил ему взаимностью.

Она взглянула на «Ворота Индии» – красивую арку из желтого базальта с четырьмя башенками; монумент стоял прямо напротив ее окна, на противоположной стороне улицы. «Каким непоколебимым и нерушимым он кажется», – подумала она; когда-то таким казалось ее индийское детство. Играя под сводами «Ворот», думала ли она, что однажды будет жить в этом знаменитом великолепном отеле, одном из самых роскошных в мире? Кто здесь только не останавливался: и Джордж Харрисон, и президент Обама. Смита с родителями тоже здесь бывали: отмечали дни рождения и праздники в ресторанах, которых здесь было множество. Но одно дело – обедать в «Тадж-Махале», а другое дело – жить.

Она посмотрела на часы: восемь утра. Позвонить ли Шэннон? Или та еще спит? В животе заурчало, и Смита вспомнила, что не ела со вчерашнего обеда; слишком волновалась и потеряла аппетит. Она решила спуститься на завтрак.

Через полчаса она сидела в «Си Лонж». Даже в такой ранний час в ресторане было довольно многолюдно. К ней с сияющей улыбкой подошла молодая хостес в голубом сари. «Сколько вас человек, мэм?» – спросила она и, когда Смита показала ей вытянутый указательный палец, провела ее к маленькому столику у окна. Смита огляделась: в детстве она бывала здесь с родителями и помнила скромную элегантность этого зала, ненавязчивый безупречный сервис и большие окна с видом на море. Она с удовлетворением отметила, что ресторан остался таким же красивым. Поймала взгляд мужчины за соседним столиком – его лицо сильно обгорело под мумбайским солнцем. Он криво ей улыбнулся; она притворилась, что не заметила. Посмотрела в окно и заморгала, смахивая навернувшиеся слезы. Сидя в «Си Лонж», она невольно вспомнила мать – учтивую, благовоспитанную. Смита была в Португалии на конференции по женским вопросам, когда мама умерла; позвонил старший брат Смиты Рохит и сообщил ей дурную весть, а она накричала на него, стала ругаться и выплеснула на него свое безумное горе. Но сейчас, сидя в любимом мамином ресторане, Смита согрелась воспоминаниями о том, как они приходили сюда в субботу после обеда и мама заказывала свой любимый клаб-сэндвич с цыпленком, а папа потягивал пиво «Кингфишер».

Ей даже захотелось заказать клаб-сэндвич в память о маме, хотя на завтрак его есть было не принято. Но вместо этого она заказала кофе и омлет со шпинатом. Официант поставил перед ней тарелку с аккуратностью и точностью механика, меняющего запчасть в двигателе. «Желаете что-нибудь еще, мэм?» – почтительно спросил он. Он был всего на год или два ее старше, но она чуть зубами не заскрипела от его подобострастной манеры, типичной для индийцев из рабочего класса, когда те общались с богатыми людьми. Однако, быстро осмотревшись, она убедилась, что больше никому – ни немцам, ни британцам, которых в зале было много, ни дородным индийским бизнесменам, завтракающим с клиентами, – льстивая манера официантов, похоже, не претила; напротив, они воспринимали ее как должное. Она заметила, как посетители щелкали пальцами, подзывая обслугу; заметила и их пренебрежительный тон.

– Нет, спасибо, – ответила она. – Выглядит очень вкусно.

Наградой ей стала искренняя счастливая улыбка.

– Приятного аппетита, мэм, – сказал он и, пятясь, ушел, молчаливый, как призрак.

Смита отпила кофе и облизала пенку с верхней губы. Она пробовала кофе по всему миру, но у этой чашки «Нескафе» был чудный вкус. Она знала, что в Нью-Йорке ее бы засмеяли. «Это же растворимый кофе, Смита, ты что?» – сказала бы Дженна за бранчем в кафе «Роуз Уотер» в Парк-Слоуп[2], но поделать ничего не могла. Родители разрешили Смите пить кофе только в последний год перед отъездом из Индии, и то лишь несколько глотков из отцовской чашки, когда тот сидел и проверял тетради. Один глоток перенес ее в их большую солнечную квартиру на Колабе, в двух шагах от «Тадж-Махала»: воскресное утро, родители у стереосистемы в гостиной по-дружески спорят, поставить ли Баха и Бетховена или мамины газели[3]. Рохит у себя в комнате валяется в кровати и слушает Green Day или U2 на «Уокмане». Повариха Решма готовит южноиндийские блюда медху вада и апма[4] – они всегда ели их на завтрак в воскресенье.

Где сейчас Решма? Наверное, по-прежнему живет в этом городе с населением двадцать миллионов человек и работает на другую семью. Поддерживала ли мама связь с Решмой после переезда в Штаты? Смита не знала. Они так старались забыть все, что осталось позади, и построить в Америке новую жизнь. Может, и хорошо, что она не знает, где их старая повариха.

Решма часто сопровождала их к «Воротам Индии» и присматривала за Смитой, пока та играла под аркой. По вечерам на набережную выходила половина метрополиса; в воздухе витал запах жареной кукурузы. Смита тянула отца за тунику и упрашивала купить смесь арахиса и нута, жаренных в песке. Уличный торговец насыпал орешки в бумажный конвертик и закручивал нижнюю часть маленьким хвостиком, а потом торжественно ей вручал. А сумеречные вечера в сезон дождей, когда искристое солнце угольками рассыпалось по небу, окрашивая город оранжевым сиянием? За все годы путешествий она нигде не видела таких сумерек, как в детстве.

Официант откашлялся, пытаясь привлечь ее внимание.

– Убрать тарелку, мэм? – спросил он. – Вам все понравилось?

Она повернулась к нему.

– Да, спасибо. – Она улыбнулась. – А можно еще кофе?

– Конечно, мэм. Вам понравилось?

Она услышала гордость в его голосе – нет, даже не гордость, он говорил как хозяин, – и ее это тронуло. Ей захотелось расспросить его о жизни: сколько он зарабатывает, в каких условиях живет. Но она заметила, что в ресторане прибывает народу.

– Да, очень, – ответила она. – Такого кофе нигде больше нет.

Он кивнул.

– А откуда вы, мэм? – застенчиво спросил он.

– Из Америки.

– Так я и думал. Хотя тут больше туристов из Европы.

– Правда? – У нее не было никакого желания обсуждать свою жизнь. В этом прелесть работы репортера: вопросы задавала она, а не наоборот. Она надеялась, что он поскорее принесет ей кофе. Взглянула на часы, но официант не понял намек.

– Всю жизнь мечтал учиться гостиничному бизнесу в Америке, – сказал он.

Куда бы она ни приезжала, везде слышала одно и то же. Различались детали, но в основе своей мечта была одинаковой: получить туристическую визу и зацепиться в Америке. А дальше – дальше эмигранты были готовы на все: водить такси шестнадцать часов в день, обливаться потом на ресторанной кухне, устроиться на любую работу, чтобы наниматель выступил спонсором, заключить фиктивный брак. Все, чтобы получить заветную грин-карту – святой Грааль XXI века.

Она посмотрела на худощавого официанта с выпуклой грудью, на его полное энтузиазма лицо, и отвернулась.

– Мне скоро пора, – резко произнесла она. – Но я желаю вам удачи.

Он покраснел.

– Да, конечно, мэм. Извините. – Он заторопился прочь и быстро вернулся со второй чашкой кофе.

Смита записала завтрак на счет номера и оставила тридцать процентов чаевых. Она уже вставала, когда к ней подбежал официант. В руках у него была белая роза.

– Это вам, мэм. Добро пожаловать в «Тадж-Махал».

Она взяла цветок и подумала, всем ли гостям они дарят розы.

– Спасибо. Напомните ваше имя?

Он усмехнулся.

– Я не говорил, как меня зовут. Джозеф, мэм.

– Рада знакомству, Джозеф. – Она пошла к выходу, но вдруг остановилась. – Джозеф, не подскажете, больница «Брич Кэнди» отсюда далеко?

– Конечно подскажу, мэм, – ответил он. – На такси совсем рядом. У нас все зависит от пробок. На ресепшене вам помогут заказать приватное такси с кондиционером. Чуть дороже, но что делать? Лучше переплатить.

Глава третья

Первое, что бросилось ей в глаза в больнице, – потеки бетеля на стенах приемной[5]. Она оторопела. «Брич Кэнди» была лучшей больницей в городе, во времена ее детства сюда ложились на операции кинозвезды, и меньше всего она ожидала увидеть здесь пятна кроваво-красной слюны. Отбросив брезгливость, Смита подошла к стойке, где сидела усталая медсестра.

– Чем могу помочь? – спросила она.

– Здравствуйте. Хочу узнать номер палаты. Пациентка Шэннон Карпентер.

Женщина уставилась куда-то поверх ее плеча и проговорила:

– Посещение с одиннадцати. До тех пор никого не пускаем.

Смита сглотнула.

– Ясно. Я только сегодня ночью прилетела в Мумбаи и…

– С одиннадцати. Без исключений.

Раздражение Смиты отразилось на ее лице.

– Ясно. Но вы можете сказать мне номер палаты, чтобы…

– В одиннадцать часов.

– Мэм, я вас слышала. Просто хочу узнать номер палаты, чтобы больше вас не беспокоить.

Женщина зло сверкнула на нее глазами.

– Палата номер двести девять. Теперь сядьте, пожалуйста.

За неимением других вариантов, как пристыженная школьница, Смита села ждать в приемной под пристальным взглядом дежурной. Она следила за стрелкой часов – ждать, к счастью, осталось недолго. Как только стрелка сравнялась с одиннадцатичасовой отметкой, она встала и направилась к лифтам, где уже скопилась очередь. Рядом была лестница. Палата Шэннон на втором этаже – можно и по лестнице подняться.

Приветливая медсестра проводила ее в палату. В другом конце коридора Смита заметила группу людей; какой-то мужчина говорил на повышенных тонах. Она отвернулась и стала искать нужный номер на двери. Проходя мимо пустой палаты, случайно увидела море за окном, и нежданно нахлынули воспоминания: в детстве они с отцом приходили в «Брич Кэнди», он навещал больного коллегу. Она тогда удивилась, что море так близко, и решила, что больница находится на корабле. Папа рассмеялся и сжал ее плечо.

Она подошла к группе мужчин в коридоре и хотела было отвернуться и не подслушивать их оживленный спор, когда заметила среди споривших Мохана. Вчера вечером он был расслаблен, но сейчас выглядел напряженным и сердитым и недовольно смотрел на медсестру и молодого врача в белом халате.

– Говорю вам, сейчас же позовите доктора Пала! Пациентке нужно повысить дозу обезболивающего.

– Но сэр, я же вам говорил… – запротестовал молодой врач.

– Арре, йар[6], сколько можно об одном и том же? Говорю же, мы недовольны лечением. А сейчас приведите старшего врача.

– Как скажете. – Молодой врач быстро ушел; медсестра последовала за ним.

– Привет, – сказала Смита. Мохан вздрогнул и посмотрел на нее.

– О, здравствуйте, – ответил он. – Простите. Не ожидал увидеть вас одну. Я как раз хотел за вами заехать.

– Видите, а я сама справилась. – Смита заметила рядом с ним женщину. – Здравствуйте. Я Смита.

Спутница Мохана – на вид ей было лет двадцать пять – широко улыбнулась.

– О, здравствуйте, мэм. Мы с вами вчера говорили по телефону. Я Нандини, переводчица Шэннон.

– Очень приятно, – ответила Смита, но испытала смутное недовольство. Сколько же у Шэннон помощников? Может, и не надо было прерывать ее отпуск?

– Где палата? К ней можно?

– Да, мэм. Через минуту. – Нандини смущенно покосилась на Мохана и ушла.

– Ей меняют судно, – объяснил Мохан в ответ на недоуменный взгляд Смиты.

– О! – Смита вздрогнула. – Как им это…

– Они очень осторожны. Но Шэннон так не кажется. Думаю, здешним медсестрам еще не приходилось слышать такую отборную ругань.

Смита заметила, что он с трудом сдерживает смех.

– Понимаю. В редакции Шэннон тоже этим знаменита. – Она склонила голову набок. – А вы сегодня не работаете?

– Нет. Вообще-то, я в отпуске и должен был поехать в Сингапур на этой неделе. Но мой попутчик заболел лихорадкой денге. Пришлось отменить. В ближайшие две недели я свободен.

– А почему сами не поехали?

– Одному скучно. – Его лицо погрустнело. – Я не такой, как вы с Шэннон. Вы независимые. А я терпеть не могу путешествовать один. Я вообще не люблю одиночество. В этом смысле я типичный мумбайский мальчик.

В его голосе слышался сарказм, словно он сам над собой смеялся. И все же ни один уважающий себя американский мужчина не признался бы в таком. Если бы она услышала эти слова от кого-то из индийских американцев, с которыми мама пыталась ее свести, когда Смита была помоложе, она бы испытала презрение. Но здесь, в коридоре мумбайской больницы, это казалось нормальным. Обычные человеческие чувства. Смита понимала Мохана.

– Что ж, – со вздохом сказала она, – похоже, и у вас, и у меня отпуск накрылся.

Из палаты вышел санитар, и Нандини пригласила их зайти.

– Заходите, мэм, – сказала она. – Шэннон вас очень ждет.

Шэннон лежала на кровати со слегка приподнятым изголовьем; волосы разметались по подушке. Она смогла выдавить из себя улыбку, но Смита заметила испарину у нее на лбу и затуманившиеся от боли серые глаза.

– Привет, подруга, – Смита наклонилась и поцеловала ее в щеку.

– Привет. Ты приехала.

Нандини пододвинула стул.

– Садитесь, мэм, – сказала она.

Смита села и взяла Шэннон за руку.

– Вот не повезло, – сказала она. – Какая нога?

– Правое бедро. И я сама виновата: шла по улице и смотрела в телефон. Споткнулась о бордюр.

– Очень жаль. – Смита подняла голову и увидела Мохана и Нандини: они переговаривались в другом углу палаты. – Когда операция? Мохан сказал, они ждут хорошего хирурга. Неужели он один на всю больницу?

Шэннон поморщилась.

– Операция сложная. Я уже ломала эту кость в двадцать лет. Не спрашивай как. Придется сначала удалить старый протез и вставить новый. А вокруг старого кость разрослась. В общем, все сложно. А у этого доктора Шахани большой опыт таких операций.

– О боже, Шэннон. Я и не знала.

– Ага. – Шэннон повернулась к Мохану. – Мохан, так ты попросил их позвать другого врача?

– Да. Дежурный врач сказал… – Он повернулся к двери. – А вот и доктор.

Доктор Пал был высоким, но сильно сутулился. Стекла очков были мутными; из-под очков смотрели усталые глаза.

– Здравствуйте, мэм, – поздоровался он. – Чем могу помочь?

Шэннон сменила тон на вежливый.

– Простите за беспокойство, доктор, я просто… хотела кое о чем спросить. Во-первых, когда приедет доктор Шахани? И во-вторых, боль просто ужасная. Можете дать мне обезболивающее посильнее?

Лицо пожилого врача оставалось бесстрастным.

– У вас сломана шейка бедра, мисс Карпентер. Боль пройдет после операции. К сожалению, доктор Шахани вернется только послезавтра.

Шэннон поморщилась.

– О боже!

– Мне очень жаль. – Лицо доктора Пала чуть смягчилось. – Попробуем подобрать другие обезболивающие. Или, если хотите, назначим операцию на завтра, но оперировать будет другой врач.

Шэннон беспомощно уставилась на Мохана.

– Что скажешь?

На скуле Мохана дрогнул мускул.

– А этот другой врач так же хорошо оперирует?

Доктор Пал ненадолго замолчал.

– Шахани – наш лучший хирург, – наконец ответил он. – А ваш случай сложный из-за старого протеза.

– А вы можете прямо сейчас дать ей обезболивающее? – спросил Мохан. – Чтобы она не мучилась? Тогда мы посоветуемся и примем правильное решение.

Смита краем глаза наблюдала за Шэннон и думала, не связывает ли их с Моханом нечто большее, чем дружеские отношения, хотя тот утверждал, что нет. Она никогда не видела, чтобы Шэннон так полагалась на мужчину. С другой стороны, она никогда не видела Шэннон в таком состоянии.

Доктор Пал откланялся.

– Я вам сообщу, – сказал он и вышел из комнаты.

– Спасибо, Мохан, – сказала Шэннон и повернулась к Смите. – Видишь, почему я попросила тебя приехать, Смитс?

– Я побуду с тобой и во время операции, и после, – поспешно ответила Смита. – У меня накопилось много отгулов – останусь надолго, если понадобится.

Шэннон покачала головой.

– Не волнуйся. Со мной Мохан. – Она прикрыла глаза. – А ты читала мои репортажи о Мине, которая судится с братьями? Дело о поджоге, где мужа сожгли заживо?

– Что? Ах да, конечно, – ответила Смита, припоминая подробности. Она просмотрела эти репортажи вскользь: подобные истории из Индии были для нее сильным триггером и вызывали неприязнь.

– Отлично, – сказала Шэннон. – Скоро огласят вердикт, кто-то должен об этом написать. Тебе придется поехать в Бирвад – это деревня Мины.

Смита уставилась на Шэннон.

– Не поняла, – наконец проронила она.

– Скоро вынесут вердикт по делу, – повторила Шэннон. – Нам нужен репортаж.

Атмосфера в палате вдруг стала тяжелой и напряженной, а Смита почувствовала, как в ней закипает гнев. Она видела, что Мохан и Нандини смотрят на нее в ожидании. Закусив нижнюю губу, она попыталась вспомнить детали вчерашнего телефонного разговора с Шэннон. Упоминала ли та истинную причину, по которой она позвала ее в Мумбаи? Кажется, нет. «Почему Шэннон сразу все не рассказала?» – недоумевала Смита, не в силах отделаться от чувства, что ею манипулировали и вынудили вернуться в город, куда она поклялась никогда не возвращаться.

– А почему вы не можете нанять независимого журналиста? – спросила Смита. – Я думала, ты вызвала меня, чтобы помочь с операцией.

Мохан поднял голову: теперь и он все понял.

– Я для этого тебя и вызвала, – растерянно ответила Шэннон. Тут Смита поняла, что из-за боли ее подруга все путает.

– В общем, такое дело, – продолжила Шэннон, не заметив недовольства подруги. – Не знаю, помнишь ли ты эту историю. Женщину, Мину, подожгли братья за то, что она вышла за мусульманина. Мужа убили. Она тоже еле выжила. Адвокат, женщина, взялась защищать ее бесплатно, и полиции ничего не оставалось, кроме как заново открыть расследование. – Шэннон открывала глаза и снова зажмуривалась, словно сражалась одновременно со сном и болью. – Как бы то ни было, суд состоялся и скоро вынесут вердикт. А если бы ты знала, как медленно идет судопроизводство в Индии, – она быстро взглянула на Мохана, – то поняла бы, что случилось настоящее чудо. И мы должны быть там, когда вынесут решение, Смита.

– Понимаю, – кивнула Смита, – но почему ты не обратилась в редакцию в Дели, чтобы кто-то из местных этим занялся?

Шэннон потянулась и нажала на кнопку вызова медсестры.

– Извини. Сил нет больше терпеть, так бедро болит. Попрошу еще обезболивающее.

– Я приведу сестру, – мгновенно отреагировал Мохан, но Шэннон покачала головой. – Не надо. Мы и так их застращали. Сейчас кто-нибудь придет. Они быстро приходят.

Шэннон повернулась к Смите.

– Джеймс мог бы подменить меня, но он сейчас в Норвегии. Жена рожает. А Ракеш… Он взял другой мой материал. И Мина… Она не станет говорить с мужчиной, Смитс. Мусульманская деревня, консервативные нравы, сама понимаешь.

– Она права, – подтвердил Мохан. – Я… Мои родители из Сурата, это недалеко от Бирвада. По другую сторону границы Махараштры и Гуджарата. Я этих людей знаю. Женщине просто не разрешат говорить с мужчиной.

В палату вошла сестра, и Шэннон попросила дать ей обезболивающее.

– Шукрия, – ответила она, а сестра удивленно улыбнулась, услышав, что американка поблагодарила ее на хинди.

– Не за что, мэм, – ответила она.

Шэннон тихо застонала и сжала руку Смиты в ожидании, когда боль пройдет.

– Почему тебе не поставили капельницу с морфием? – спросила Смита.

Шэннон скептически взглянула на нее.

– В Индии морфий не раздают направо и налево, как у нас в Америке. Вот поправлюсь и напишу об этой проблеме.

– Какой абсурд!

В палате вдруг повисла тишина, будто у всех кончились слова. Смита повернулась к Нандини.

– Вы там бывали? В Бирваде? Далеко это от Мумбаи?

– Да. Пять часов на машине, – мрачно ответила Нандини, и Смита поразилась перемене в ее тоне.

– Ясно. – Смита покусала ноготь, выгадывая время и лихорадочно соображая. Когда звонок Шэннон резко оборвал ее отпуск, она смирилась с тем, что ей придется снова побывать в Мумбаи. Сидя в номере отеля на Мальдивах, Смита вспоминала, как много их с Шэннон связывало: они вместе работали в «Филадельфийском вестнике», потом по протекции Шэннон Смита устроилась на работу в Нью-Йорке. Когда восемь месяцев назад умерла мать Смиты, Шэннон, в то время находившаяся в США, взяла три дня отгулов и прилетела в Огайо на похороны. Именно этот дружеский жест и чувство невыплаченного долга побудили Смиту согласиться, когда Шэннон попросила ее прилететь в Мумбаи. Но ей казалось, что она летит туда на несколько дней, чтобы помочь Шэннон оправиться после операции. Вместо этого на нее обрушилось все, что она ненавидела в этой стране: дурное обращение с женщинами, религиозная вражда, консерватизм. «Но ведь гендерные темы – моя специальность», – напомнила себе Смита. Само собой, Шэннон обратилась именно к ней. Учитывая, что лететь до Мумбаи ей было всего три часа.

– А что от меня требуется? – спросила Смита. – Обычный репортаж?

– Сама решай, – ответила Шэннон. – Можешь сначала встретиться с Миной и написать о ней маленькую статью – о чем она думает, ее надежды и мечты. А потом репортаж с реакцией на постановление судьи. Что скажешь? – Она взглянула на Нандини. – Нан – чистое золото. Настоящий профессионал. Она во всем тебе поможет.

Смита решила указать на очевидное.

– Но мне не нужен переводчик. Мой хинди не идеален, но, думаю, я справлюсь. Они же на хинди говорят?

– Да. И на особом диалекте маратхи.

– Извините, что вмешиваюсь, – заметил Мохан, – но главная трудность не в языке, а в том, как туда добраться. Это глухая деревня. Проводник вроде Нандини очень пригодится, она знает дорогу.

Нандини, стоявшая за его спиной, нахмурилась, но никто, кроме Смиты, этого не заметил.

– Там есть железнодорожная станция, но до Бирвада от нее далеко, – продолжала Шэннон. – Даже мотель, где мы обычно останавливаемся, на приличном расстоянии от деревни. Тебе понадобится машина.

Смита кивнула. У нее не было ни малейшего желания ездить по Индии поездами.

Вернулась медсестра, принесла таблетки и бутылку воды, но Шэннон жестом попросила ее оставить их на прикроватном столике. Когда сестра вышла, Шэннон погрустнела.

– После этих таблеток я вырублюсь на несколько часов. Мне надо рассказать тебе все сейчас.

– Хорошо, – ответила Смита. Она совершенно не контролировала ситуацию. Отказаться от задания было нельзя. Как она объяснит Клиффу, редактору, что сначала бросилась сюда сломя голову, а потом отказалась делать репортаж? Клифф наверняка одобрил идею Шэннон с ней связаться. «Черт, – подумала Смита, – да он наверняка решил, что делает мне одолжение и подкидывает интересный сюжет!» Но почему он ее не предупредил? Сказал бы хоть что-нибудь, чтобы избавить ее от этой неловкой ситуации.

Шэннон стиснула зубы, изнемогая от боли, и заговорила быстрее, потянувшись за двумя белыми таблетками и бутылкой с водой. У Смиты свело живот. У нее никогда не было переломов, и она вдруг поняла, как ей повезло.

– Дай мне телефон, я перешлю тебе номер Анджали, – сказала Шэннон. – Это адвокат Мины, она работает с ней бесплатно. Насколько я знаю, Мина по-прежнему живет со свекровью на окраине Бирвада. Братья Мины, между прочим, вышли под залог и разгуливают на свободе – хочешь верь, хочешь нет. С ними тоже можешь поговорить. А еще возьми интервью у деревенского головы. Этот мужик – просто песня. Он терроризировал Мину еще до брака. – Она проглотила таблетки. – Почитай мои старые репортажи, там есть название деревни, где живут братья. А может, Нандини вспомнит. И еще у них есть сестра… – Шэннон поставила стакан на столик. – Спасибо, что помогаешь, Смитс. Я у тебя в долгу.

Смита отбросила последние сомнения. На самом деле, если бы они поменялись ролями, она попросила бы о том же одолжении. И Шэннон помогла бы ей без капли недовольства и не сказала бы ни слова против.

– Не говори глупости, – отмахнулась она. – Сегодня же позвоню Анджали и решу, когда поедем. Хочу быть здесь во время операции.

– Не нужно. Мохан мне поможет.

– Смита права, – оживленно закивала Нандини. – Мы должны быть здесь во время операции.

– Не надо, – ответила Шэннон. – Лучше помогай Смите.

Они проговорили еще пятнадцать минут, а потом глаза у Шэннон начали слипаться. Через несколько минут она громко всхрапнула и начала мирно посапывать.

Смита повернулась к Мохану.

– Скоро она придет в себя?

Тот растерянно посмотрел на нее.

– В себя?

– Эээ… Извини. Долго она проспит под этими таблетками?

– А. Теперь понял. Часа три-четыре. Но от боли часто просыпается раньше.

– Ясно. – Смита огляделась; ей надо было поговорить с ним наедине. – Думаешь… А есть здесь столовая, где можно выпить кофе?

– Да, конечно, – ответил он. – Хочешь, принесу?

– Я пойду с тобой, – сказала она и встала, прежде чем он успел отреагировать. Повернулась к Нандини.

– Что тебе принести?

– Ничего не надо, спасибо.

– Уверена? Ты выглядишь усталой.

– Да.

– Ну ладно.

– Не злись на Нандини, – сказал Мохан, когда они вышли из палаты. – Она очень волнуется за Шэннон. Чувствует ответственность за нее.

– Но почему? Шэннон же случайно упала.

Мохан пожал плечами.

– Нандини из малообеспеченной семьи, низшая прослойка среднего класса. Первая в семье поступила в колледж. Работает с американской журналисткой, которая очень хорошо к ней относится, ценит. В западной редакции хорошо платят. Неудивительно, что она так предана Шэннон.

– А вы с Шэннон давно знакомы?

– Года два.

– Ты хороший друг, – сказала Смита, пока они ждали лифт. – Молодец, что так ей помогаешь.

– Ты тоже. Даже прервала отпуск и вернулась на родину, чтобы ей помочь.

– На родину?

– Ну да. Ты же здесь родилась, верно?

– Да, но… Мы уехали, когда я была подростком. – Она покачала головой. – Даже не знаю. Не воспринимаю Индию как родину.

– А как ты ее воспринимаешь?

Что с ним такое, почему он так к ней цепляется?

– Я… никак не воспринимаю, – наконец ответила она. – Я вообще мало о ней думаю. Без обид.

Мохан кивнул. И через некоторое время добавил:

– Знаешь, в колледже у меня был друг. Он поехал в Лондон на месяц на летние каникулы. Всего на месяц. А когда вернулся, стал говорить с британским акцентом, как гора[7].

Двери лифта открылись, и они вошли.

Смита ждала, что Мохан еще что-то скажет, но тот молчал.

– А я тут при чем? – спросила она наконец.

– Я просто терпеть не могу этот комплекс неполноценности во многих наших – моих – соотечественниках. Мол, западное – значит лучшее.

Она подождала, когда они выйдут из лифта: с ними вместе ехал молодой парень и подслушивал их разговор. А в коридоре сказала:

– Я тебя понимаю. Но я уже двадцать лет живу в Штатах. И я гражданка США.

Мохан остановился и посмотрел на нее сверху вниз. Пожал плечами.

– Извини, йар. Зачем мы вообще заговорили на эту тему? Чало[8], пойдем лучше за кофе. Столовая там.

Смите почему-то показалось, что она упала в его глазах. «Ну и пусть идет к черту, – подумала она. – Националист несчастный».

– Я сегодня не завтракал, – сказал он. – Хочешь что-нибудь, кроме кофе?

– Я плотно позавтракала в отеле. Но ты ешь, не стесняйся.

Мохан заказал масала доса[9]. Смита хотела взять свежевыжатый сок, но передумала и ограничилась кофе.

– В детстве очень любила сок из сладкого лайма, – сказала она.

– Так закажи.

– Боюсь, как бы не было расстройства желудка.

– Потому что желудок-то уже американский, – насмешливо, но беззлобно произнес он.

Принесли его блинчики, Мохан оторвал кусочек и протянул ей.

– Бери, бери, йар. Ничего с тобой не случится. А если и случится – оглянись, мы же в больнице.

Смита закатила глаза. Взяла блинчик. Даже без картофельной начинки у него был божественный вкус – ничего подобного в Штатах она не пробовала.

– Как же вкусно, – сказала она.

Лицо Мохана просияло, он тут же подозвал официанта и заказал еще порцию. – Съешь пока мои. Я подожду.

– Ну уж нет. Ты же не завтракал.

– А ты смотришь на мои доса, как голодающая Африки. Ешь. Ты явно соскучилась по вкусу родины.

В глазах Смиты вдруг заблестели слезы, что стало неожиданностью для них обоих. Она смущенно отвернулась. Она не знала, как объяснить, что его слова напомнили ей о матери, которая так же, с тоской, отзывалась о видах, запахах, вкусах Индии.

Мохан откинулся на спинку стула и с удовлетворением смотрел, как она ест.

– Вот видишь, – сказал он через пару минут. – В душе ты по-прежнему деси[10].

Смита перестала жевать.

– Почему это для тебя так важно? Чтобы я вновь прониклась любовью к родине? – Слово «родина» она заключила в воздушные кавычки.

Официант поставил перед Моханом тарелку с еще одной порцией масала доса.

– Шукрия, – сказал Мохан и снова повернулся к Смите. – Важно, неважно – не в этом дело, йар. Я просто не понимаю, как можно уехать из Мумбаи и не скучать.

– А по чему тут скучать? Может, по тому, что тут нельзя в автобусе проехать, чтобы тебя не облапал незнакомый мужик? Или пройтись по улице в коротком платье, потому что улицы кишат бандитами? По чему тут скучать?

– Не преувеличивай, – ответил Мохан. – Такое не только в Индии бывает.

– Ну да. Конечно. Я просто пытаюсь объяснить, что твой Мумбаи и мой Мумбаи – не одно и то же.

Мохан поморщился.

– Ладно. Я понял. То же самое говорит моя сестра.

– Вот и хорошо. – Она кивнула и допила кофе. – А сколько сестре лет?

– Двадцать четыре.

– Она учится в колледже в Мумбаи?

– Шоба? Нет, она замужем. Живет в Бангалоре. В Мумбаи остался только я.

– У тебя тут нет родственников?

– Нет. Хотя я ненавижу быть один.

Он так погрустнел, что Смита рассмеялась. Он чем-то напоминал ей брата, Рохита.

– Если ты не против, я возьму Нандини сэндвич, – сказал Мохан. – Ей сюда ехать на двух автобусах – уверен, она еще не завтракала.

Да. И впрямь вылитый Рохит.

– Хорошо, – ответила она и даже не предложила заплатить по счету. Он же считал себя мумбайским мальчиком, а мумбайский мальчик ни за что не допустил бы, чтобы гости платили сами за себя. Это она хорошо помнила.

Глава четвертая

В палате Шэннон слышались громкие голоса.

– Боже, она проснулась! – бросил Мохан. – Таблетки не подействовали.

– Куда вы запропастились? – резко выпалила Шэннон, когда они вошли, и Смита замерла на пороге, увидев ее измученное лицо.

– Извини, – прошептала она, – мы пошли перекусить. – Она увидела напряженное лицо Нандини – та чуть не плакала, – и ей стало жаль девушку.

– С меня хватит! – тем же резким тоном произнесла Шэннон и повернулась к Мохану. – Пока вас не было, заходил доктор Пал. Оказывается, они не могут дать мне более сильное обезболивающее.

– Я с ним поговорю.

– Нет. Не надо. Он меня убедил. Завтра ложусь на операцию. Пал сказал, что другой хирург тоже хороший. Еще один день я просто не протяну.

– Шэннон, ты уверена? – тихо спросил Мохан, встревоженно нахмурившись.

– Да. Уверена, – ответила Шэннон и расплакалась. – Эту боль терпеть просто невозможно.

Мохан шумно вздохнул.

– Ладно, – ответил он, – пожалуй, так будет лучше.

Шэннон достала руку из-под одеяла и потянулась к Мохану.

– А ты останешься со мной? Когда Смита и Нан уедут?

– Да, конечно.

В углу палаты раздался какой-то звук, и они, вздрогнув, повернулись к Нандини; та выбежала из комнаты. Шэннон взглянула на Мохана.

– Меня уже достал этот цирк, – сказала она. – Иди и вправь ей мозги.

– Что происходит? – спросила Смита, но Мохан лишь покачал головой и вышел.

Смита пододвинула стул и села у кровати. Из коридора доносились приглушенные голоса Мохана и Нандини; голос девушки звучал истерично и резко.

– Получила телефон Анджали? – спросила Шэннон, лежа с закрытыми глазами. – Позвони ей в ближайшее время и узнай дату слушания.

– Позвоню. Номер получила. Хватит волноваться о работе.

Шэннон улыбнулась.

– Смита, ты лучше всех. Поэтому я и смогла доверить этот репортаж только тебе. Ты поймешь Мину, как никто.

Смита ждала Мохана и наблюдала за Шэннон, которую опять сморил сон. Через несколько минут она встала и подошла к окну. Морские волны разбивались о громадные валуны, рассыпаясь брызгами. Увидев рядом Нандини, она вздрогнула. Она не слышала, как та вошла.

– Привет! – Смита даже не скрывала досаду. Ее передергивало при мысли, что она окажется в машине один на один с этой незнакомой женщиной.

– Я очень боюсь, мэм, – сказала Нандини. – У матери моей подруги была такая же операция, и она умерла.

Неужели из-за страха Нандини вела себя так странно?

– С Шэннон все будет хорошо, – ответила она. – Это хорошая больница.

Нандини кивнула.

– Мохан-бхай[11] тоже так говорит. – Она вытерла нос рукавом. – Просто, мэм, Шэннон так ко мне добра. Даже мои сестры никогда так хорошо ко мне не относились.

Смита сталкивалась с этим феноменом по всему миру: девушки из малообеспеченных семей, тонкие, как тростинки, готовые работать круглые сутки, чтобы улучшить свою жизнь. Они испытывали такую искреннюю, такую душевную благодарность к своим начальникам и благодетелям – да что там, к любому, кто проявлял к ним хоть каплю доброты, – что это разбивало ей сердце. Она представила шумный многоквартирный дом, где жила Нандини, долгий путь на работу на общественном транспорте, титанические усилия по изучению английского – и вот наконец шанс работать в западном агентстве или газете, чувство свободы, которое дарит такая возможность, и преданность, неизбежно возникающая вследствие этого.

– Нандини, – сказала она, – у Шэннон нет других проблем со здоровьем. После операции она быстро восстановится. А пока, – она глубоко вздохнула, – мы с тобой хорошо поработаем вместе, да?

– Один момент, Смита. – Нандини скользнула взглядом по ее фигуре. – Тебе понадобится другая одежда, поскромнее. Лучше всего шальвар-камиз[12]. Мы едем в консервативный район.

Смита покраснела. Похоже, Нандини считает ее совсем дурочкой, незнакомой с местными обычаями.

– Да, я в курсе, – сказала она. – Чуть позже пройдусь по магазинам и куплю несколько костюмов. Я же прямо из отпуска – ты, наверное, знаешь.

– Вот и хорошо.

Они стояли и смотрели на море, пока в палату не зашла медсестра. Она что-то затараторила на диалекте маратхи; Смита растерянно переводила взгляд с одной женщины на другую. Она разобрала слово «американка» и заметила, что медсестра явно расстроена. Наконец сестра повернулась к Смите и произнесла:

– Время посещения закончилось, мэм. Вам нужно уйти.

– Но она-то здесь, – заметила Смита и кивнула на Нандини.

– Старшая медсестра сделала исключение для ассистентки мисс Шэннон и высокого джентльмена. Но гости могут приходить лишь в часы посещений.

Смита вздохнула.

– Ладно. – Медсестра не шевельнулась, и Смита добавила: – Дайте мне еще несколько минут, пожалуйста, нам нужно обо всем договориться.

– Пять минут.

Смита вышла за сестрой в коридор. Мохан стоял у поста дежурной медсестры и разговаривал с молодым врачом. Он заметил ее, сказал что-то молодому человеку и подошел к ней.

– Уже уходишь?

– Меня выгнали.

– Тут очень строгие правила посещения. Но я могу попробовать…

– Не надо. Они и так сделали исключение для тебя и Нандини. – Она услышала обиду в своем голосе и поняла, что и от Мохана это не ускользнуло.

– Мне очень жаль, – сказал он.

Смита покачала головой.

– Ничего страшного. Мне надо готовиться к поездке в Бирвад. Позвонить адвокату. А еще Нандини сказала, что у меня одежда неподходящая.

Мохан смутился.

– Кому сейчас легко, – пробормотал он и, приободрившись, добавил: – Но есть и хорошая новость: Шэннон поместили на первую строчку в листе ожидания. Завтра утром ее прооперируют первой.

– Отлично. Во сколько приезжать?

– Посмотрим. Ее увезут в семь. Но операция начнется только в восемь, и дело это небыстрое. Даже если ты приедешь в девять или в десять…

– Я в семь приеду.

– Так рано не нужно. Тебе еще завтра весь день ехать в Бирвад, если вы уедете сразу после операции. – Он улыбнулся. – Нандини ясно дала понять, что никуда не поедет, пока не убедится, что с Шэннон все в порядке.

Смита вернулась в палату. Шэннон крепко спала. Смита тихонько поцеловала ее в лоб, отошла и немного постояла у кровати. От боли на лице подруги залегли новые морщины. Шэннон тихо стонала во сне. Смите стало ее жалко. Она привыкла видеть Шэннон веселой и разговорчивой; легко было забыть, что у нее нет и никогда не было семьи. Однажды, когда они выпили лишнего после корпоратива, Шэннон рассказала, что провела детство в приемных семьях. Смита восхищалась Шэннон: одна в чужой стране, та могла положиться лишь на заботу своей переводчицы, которая ее обожала, и друга, следившего, чтобы за ней был лучший уход.

«И на меня, – подумала Смита. – Я тоже все бросила и поспешила ей на помощь. Почему? Ради Шэннон, конечно, но еще чтобы доказать, что я – хороший друг». Что ж, сама виновата. Потому что выяснилось, что Шэннон не нужны ее дружба и общество – ей просто надо было кому-то поручить репортаж.

– До завтра, – шепотом попрощалась она с Нандини и, прежде чем та успела ответить, тихо вышла из палаты.

Сев в такси у больницы, Смита тут же набрала номер адвоката. Анджали ответила через несколько гудков.

– Говорите.

– О, здравствуйте! – Такое резкое обращение застигло Смиту врасплох. – Это Анджали?

– Да. Кто это?

Смита знала, что в такую жару в такси можно и задохнуться, но все равно попросила водителя закрыть окно.

– Меня зовут Смита. Я коллега Шэннон. Буду вместо нее писать репортаж о Мине Мустафа.

– Ах да. – Анджали говорила с отрывистым акцентом, свойственным индийцам из высших слоев общества; Смита помнила его с детских лет. – Ее ассистентка говорила, что вы прилетите из США.

Смита не стала ее поправлять.

– Да. Прилетела вчера ночью.

– Как дела у Шэннон? Операция прошла успешно?

– Операция завтра утром.

– Хорошо, хорошо. – В голосе Анджали слышалось нетерпение, свойственное работающим женщинам, которые постоянно разрываются на сто разных дел. Этот тон был Смите хорошо знаком.

– Звоню узнать насчет вердикта. Шэннон хочет, чтобы завтра я выехала в Бирвад…

– Не спешите, – прервала ее Анджали. – Нам только что сообщили об отсрочке. Завтра заседания не будет.

– О! Почему?

Анджали горько усмехнулась.

– Почему? Потому что это Индия. Судья не вынес постановление.

– Ясно.

– Но вы же приедете? – спросила Анджали. – Или в редакции решили больше не писать об этом деле?

«А нельзя просто написать заметку по итогам слушания, узнав их по телефону?» – подумала Смита.

– А индийские СМИ освещают это дело? – спросила она. – Может, мы могли бы…

– Умоляю, – презрительно проговорила Анджали. – Думаете, им есть дело до такого происшествия? Индуисты убили мусульманина. Кому какая разница? Подумаешь, собаки дерутся. Нет, индийским СМИ гораздо интереснее писать о кинозвездах и крикете.

Смита улыбнулась, услышав, с каким презрением Анджали произнесла последнее слово.

– А где находится ваша контора? – спросила она. – Я бы с удовольствием с вами поговорила, расспросила, почему вы взялись за это дело и тому подобное.

– Почему взялась? Да потому, что никто другой не взялся бы. И нам нужны такие женщины, как Мина, – те, что не боятся отстаивать свои права. Только так в этой богом забытой стране что-то изменится.

– Да, конечно. Так вы находитесь рядом с Бирвадом?

– Вообще-то, нет. Наш офис в часе езды от деревни Мины и еще дальше от Виталгаона, где живут ее братья. Из Мумбаи вам придется ехать на машине. У вас же есть водитель?

– Да.

– Отлично, – рассеянно проговорила Анджали. – Так что, мне позвонить вам, когда будет известен день оглашения вердикта?

Мотоциклист выехал им под колеса и в последний момент увернулся; Смите пришлось закусить губу, чтобы не закричать. Водитель погрозил ему кулаком и помчался дальше.

– Алло? – нетерпеливо сказала Анджали.

– Да, простите, – спохватилась Смита. – А вы узнаете заранее?

Анджали щелкнула языком.

– Сложно сказать. Надеюсь, не в тот же день. – Она замолчала. – А вы? Пока останетесь в Мумбаи?

Смита подумала и наконец решилась.

– Думаю, мы выедем послезавтра, – сказала она. – А завтра я смогу пробыть в больнице целый день, если понадобится.

– Но вердикт могут вынести и позже…

– Ничего страшного. Будет время познакомиться с Миной. И взять интервью у ее братьев.

– Идея хорошая. Но будьте осторожны. Особенно со старшим братом: он очень агрессивен. Увидите, как он ведет себя в суде. Но хуже всего в той компании Рупал Бхосле. Председатель деревенского совета. Братья поклоняются ему, как божеству. Жаль, что на него нельзя подать в суд.

– Трудно поверить, что такое варварское преступление могло совершиться с чьего-то одобрения…

– С одобрения мужчин, моя дорогая. Всему виной их идиотские понятия о семейной чести.

Смита услышала гнев в голосе Анджали.

Водитель нажал на клаксон, оглушив Смиту. Та растерянно огляделась. Они стояли в огромной пробке.

– Что там у вас творится? – спросила Анджали.

Смита наклонилась и похлопала водителя по плечу.

– Бхай, – произнесла она на неуверенном хинди, – что толку сигналить? Никто же не едет, на[13]?

Водитель глянул через плечо и смущенно улыбнулся.

– Верно, мисс. Но что делать? Привычка.

Она улыбнулась; его раскаяние ее обезоружило.

– Простите, – сказала она Анджали. – Я стою в пробке.

– Послушайте, – торопливо ответила та, – давайте будем на связи в ближайшие пару дней. Вы же, наверное, остановитесь в том же мотеле, где жила Шэннон, когда приезжала в Бирвад?

– Наверное, да.

– И с вами будет ее помощница? Как ее там… Нандита?

– Нандини.

– Точно, Нандини. Хорошая девушка. С ней не пропадете.

Они попрощались, и Смита угрюмо посмотрела в окно. По всему городу торчали палки уродливых новых небоскребов. Краска на старых зданиях облупилась. Повсюду были люди – толпы ошеломляли, наваливались со всех сторон. Людские реки стекали на проезжую часть с переполненных тротуаров, лавировали между машин, автобусов и грузовиков. Не в силах больше сносить жару в машине с закрытыми окнами, она опустила стекло со своей стороны и тут же подверглась оглушительному реву клаксонов. Оркестр безумцев играл какофонию; у нее возникло странное чувство, что машины разговаривают друг с другом, как в постапокалиптическом научно-фантастическом фильме. Захотелось заткнуть пальцами уши. Ей и раньше приходилось бывать в странах третьего мира, но Индия была даже не страной, а природной стихией, сметающей все на своем пути. Все в ней ошеломляло: стены престижной больницы, покрытые потеками бетельной жвачки; безумные пробки; огромные толпы людей, куда ни посмотри; нелепое желание Мохана, чтобы она признала Индию своей родиной. Сейчас Индия казалась невыразимо огромной и вместе с тем маленькой, провинциальной и душной. Что ж, придется стиснуть зубы и терпеть. Люди, которые хотят освещать такие сюжеты и ради этого ездить в самые отдаленные уголки планеты, выбрали эту работу не потому, что гнались за комфортом. В первые месяцы в Огайо, когда им приходилось совсем туго, папа говорил: «Трудности – это хорошо, бета[14]. Без них невозможно развиваться».

Папа. Она не сказала ему, что вернулась в город, где никто из ее семьи не был с тех пор, как они уехали. Папа думал, что она отдыхает на Мальдивах. Вечером придется ему позвонить, но сообщать, что ее планы изменились, она не станет. Новость о ее возвращении заставит его волноваться лишний раз.

Смита повернулась и заметила, что водитель разглядывает ее в зеркало заднего вида. Он отвернулся, как только их взгляды встретились, но она почувствовала, как щеки залила краска. Посмотрела на свою футболку и увидела, что вырез существенно приоткрывает грудь. На Манхэттене такая одежда была обычной, никто не обратил бы внимания, но здесь, в Мумбаи, привлечь внимание мужчин вроде этого таксиста ничего не стоило. И ей, несомненно, придется купить более скромную одежду перед отъездом в деревню Мины. Она подтянула футболку чуть выше на груди и наклонилась к водителю.

– Бхай, – сказала она, – вещевой рынок на дамбе Колаба все еще работает? Мне нужно купить одежду.

– Еще как работает, мэмсахиб! – ответил он. – Говорят, там можно купить все, от булавки до слона.

Глава пятая

Стоило ей ступить на дамбу, как сердце ее затрепетало, а ладони взмокли. И разволновалась она не из-за криков уличных торговцев, призывавших ее присмотреться к кожаным сумкам, серебряным украшениям и деревянным статуэткам. Не из-за того, что в смехе школьниц, идущих впереди, услышала собственный смех и увидела себя, когда-то так же вприпрыжку шедшую по тротуару.

Она разволновалась не потому, что заметила вывеску обувного магазина «Метро» и вспомнила, как они с мамой покупали там туфли в начале каждого учебного года. Или магазинчики, где продавались школьные портфели и папа покупал рюкзаки им с Рохитом. Даже кафе «Олимпия» еще стояло на прежнем месте – наверняка там по-прежнему подавали завтраки с яичным бхурджи[15], которым папа иногда угощал ее по субботам.

Ладони взмокли, потому что она оказалась слишком близко к улице, куда надеялась никогда больше не возвращаться.

Спенсер-роуд. Как там сейчас? Сохранилось ли что-то знакомое с тех пор, как они там жили, или время стерло все следы? Живут ли там по-прежнему их бывшие соседи? Те, кто помнит тот день в 1996 году? Добрая тетя Беатрис, христианка, что жила напротив, наверняка давно умерла. Но должны же быть другие, у кого о ее семье сохранились теплые воспоминания? Помнят ли они, как папа на Дивали – индуистский праздник света – покупал фейерверки для всего квартала? Столько лет прошло – мучают ли кого-нибудь до сих пор угрызения совести? Или тот случай навсегда канул на дно и над ним сомкнулись темные воды времени?

Смита так резко остановилась, что юноша, идущий сзади, чуть в нее не врезался. Нашла место под навесом, подальше от толпы. Сердце билось так сильно, что у нее закружилась голова. Будто тело противилось родившейся в сознании непостижимой мысли: ей хотелось увидеть свою старую улицу.

«Не глупи, – сказала она себе. – Нечего там смотреть. И нечего ворошить прошлое. Что ты скажешь этим людям? Тебе больше нечего им сказать». Но в голову прокралась новая мысль – надо побывать на старой улице не ради себя, а ради папы. Рано или поздно все равно придется рассказать ему о поездке в Мумбаи. Он не прочтет ее статью в газете, на этот счет можно даже не переживать: с ноября 2016 года он перестал смотреть новости и оплачивать подписки, в том числе на газету, где она работала.

«Мы приехали в эту страну, потому что считали ее величайшей в мире демократией, – сказал он, когда они заспорили об этом. – А теперь? Посмотри, какое зло делает этот человек. Он запретил мусульманам въезд в страну; он разлучает детей и родителей! В эту страну мы стремились? Я буду голосовать, бета. Но читать о том, что творят эти люди, – ну уж нет. Мое сердце не выдержит».

Но узнав, что она была всего в десяти минутах от их старого квартала и не зашла, папа очень расстроится. Ему наверняка любопытно, как изменилась за годы их улица; он станет расспрашивать. Воодушевленная этой мыслью, Смита зашагала, не обращая внимания на гулкое биение сердца. Она вернулась откуда пришла и юркнула в один из переулков. Но, к своей досаде, уже через несколько минут заблудилась; вокруг не было ни одного знакомого здания. Она остановилась и спросила, как пройти на Спенсер-роуд. Та оказалась всего в двух улицах.

На Спенсер-роуд она встала и подождала, пока сердце успокоится. Она нервно оглядывалась, смотрела направо и налево. Признает ли в ней кто-нибудь из местных длинноногую неуклюжую четырнадцатилетнюю девчонку, что жила тут много лет назад, а потом уехала в Америку? Напротив высилось здание «Харбор Бриз» – семиэтажный особняк кремового цвета. Фасад покрывали строительные леса; дом красили. Когда она была маленькой, этот дом считался роскошным, а теперь казался ветхим и облезлым. «Может, в юности все кажется новым и неиспорченным?» – подумала она. Она узнала лишь заросли бугенвиллеи на боковой стене и кокосовую пальму в маленьком дворике.

Смита не осмеливалась оглянуться и посмотреть на другое здание – то, что стояло за ее спиной. Там когда-то жила тетя Беатрис. Она и так волновалась, а при взгляде на дом тети Беатрис боялась совсем расклеиться.

Раздался звук удара; Смита вздрогнула. Это оказался мальчишка, ударивший битой о мяч, – ребята на улице играли в крикет. Она так нервничала, что подскакивала от любого шума.

Она тут же рассердилась на себя; захлестнувшая ее ярость была хлесткой и пронзительной, как звук удара битой по мячу. Зачем она здесь бродит, зачем прячется? Как будто это она сделала что-то плохое; как будто ей было что скрывать. Стоит и трясется при мысли, что встретит кого-то из старых соседей.

Смита с горечью вспомнила, как мама мучилась в первые годы после переезда в Огайо. Как долго ей не удавалось ни с кем подружиться, как она не могла доверять никому, кроме родных. Как отталкивала попытки других мам подружиться, когда те пытались включить ее в своей круг и пригласить на прогулки и обеды. Как одна сидела дома днем, пока Смита и Рохит были в школе, а отец на работе. От веселой, добродушной женщины, которая когда-то была заводилой в этом самом доме и объединяла вокруг себя всех соседей, осталась лишь тень.

Из пучины воспоминаний всплыло имя: Пушпа Патель. Мамина лучшая подруга и мама Чику. Может, она все еще здесь живет?

Отбросив сомнения, Смита шагнула на проезжую часть и перешла улицу. Мотоциклист на улице с односторонним движением проехал в паре сантиметров от нее, но она не обратила внимания на его возмущенные крики.

В коридоре висело большое деревянное панно с номерами квартир и именами хозяев. Имя Пушпы Патель значилось на том же месте – квартира 3В. Сколько часов она провела в этой квартире! А потом, словно срывая корку с раны, которая досаждала ей слишком долго, она пробежалась глазами вниз и нашла номер их старой квартиры – 5С.

Чтобы не отвечать на расспросы лифтера, Смита решила подняться по лестнице. Плитка на третьем этаже была та же, коричневая в крапинку; здесь они с Чику играли в классики. У двери в квартиру ее окутал запах жареного. Гнев, охвативший ее на улице, испарился, на смену ему пришло волнение; сердце отбивало барабанную дробь. Она коснулась звонка, подождала, пока пройдет тошнота. «Еще можно уйти», – сказала она про себя, хотя знала, что уйти не сможет. Нажала кнопку и услышала в глубине квартиры протяжный «динь-донь».

Прошло несколько секунд. «Черт, – подумала Смита. – Зря я сюда пришла». Но потом дверь открылась, и она увидела круглое лицо тети Пушпы, постаревшее, но все еще знакомое.

– Да? – сказала она. – Что вы хотели?

У Смиты пересохло во рту. Она думала, что Пушпа ее узнает, но та лишь растерянно хмурилась.

– Что вы хотели? – повторила она.

Смита поняла, что прошло слишком много лет. Время беспощадно, все перемалывает на своем пути.

Миссис Патель уже хотела закрыть дверь и уйти, когда Смита выпалила:

– Тетя Пушпа, это я, Смита Агарвал.

На лице Пушпы Патель по-прежнему читалось недоумение. «Сколько же ей сейчас лет? – подумала Смита. – Она чуть старше папы».

– Простите, – сказала миссис Патель, – вы ошиблись. – Как будто Смита звонила по телефону и не туда попала, а не стояла перед Пушпой и не смотрела ей в глаза.

– Тетя Пушпа, это я, – повторила Смита, – ваша бывшая соседка из квартиры 5С.

Глава шестая

Смита узнала сундук из красного дерева в гостиной Пушпы. Они с Чику забирались в него, играя в прятки, а Рохит – он был на два года их старше – топал ногами по мраморному полу и притворялся, что не видел, куда они спрятались.

– Я помню этот сундук, – сказала она. – Мы с Чику…

– Спасибо, – ответила Пушпа, села в кресло и жестом пригласила Смиту сесть напротив. – Что будешь пить? – вежливо спросила она. – Чего-нибудь горячего? Или холодного?

– Ничего, спасибо, – ответила Смита, не желая превращать этот визит в светский. Она оглядела комнату, где так часто бывала в детстве.

– Вы по-прежнему живете в Штатах? – спросила Пушпа. Ее голос звучал дружелюбно, но в глазах читалось отсутствие интереса. Когда-то Смита обожала тетю Пушпу; из всех взрослых та была ее любимицей. Теперь она недоумевала, почему та ей нравилась.

– Да. Я живу в Нью-Йорке.

– Понятно. Мы там были. Много раз.

Смита кивнула.

– Хорошо, – туманно ответила она. – Понравилось?

Дома ли муж Пушпы? Как его звали? Имя стерлось из памяти.

Пушпа поморщилась.

– Кое-что понравилось. Но слишком много у вас там темных на улицах, от них одни проблемы.

– Простите?

– Ну этих… Как вы их зовете? Черных.

– Вы имеете в виду афроамериканцев.

Ну разумеется, Пушпа расистка. Чему удивляться?

Пушпа напряглась. Откинулась на спинку кресла.

– А ты как? Замужем?

– Нет, – ответила Смита. – Не замужем. А как…

– И проблем нет?

Смита растерянно уставилась на женщину, но потом поняла, что она имеет в виду. Папины друзья-индийцы часто использовали этот эвфемизм – «проблемы», – говоря о детях.

– Нет, – ответила она.

– Сочувствую, – сказала Пушпа, точно бездетность Смиты была трагедией.

Смита разозлилась.

– А как дела у Чику? – спросила она, желая сменить тему. Пушпа просияла.

– У него все хорошо, – ответила она. – Он очень известный адвокат. Теперь все зовут его Четан. Мы уже не называем его Чику. Все-таки он выступает в Верховном суде! Они с женой живут в районе Кафф-Парад[16]. Детей у них трое, все мальчики, бог миловал. Я его женила сразу после колледжа.

«Не только расистка, но и сексистка», – подумала Смита.

– Рохит тоже женился, у него сын, – сказала Смита. – Помните моего брата Рохита?

Пушпа пробормотала что-то невнятное и уставилась на балкон. С улицы доносились крики мальчишек, игравших в крикет. «Мяч, мяч, мяч!» – вопил один из них.

– А из какой семьи… Что за девушка его жена? – спросила миссис Патель.

«Она знает, – подумала Смита. – Она все помнит». Сделав над собой усилие и стараясь говорить нейтральным тоном, она ответила:

– Американка, разумеется. Очень красивая.

– А она не из этих… Как вы их называете… Африканцы?

Смита с трудом боролась с неприязнью.

– Нет, Эллисон белая. – Невестка ее была ирландкой, дочерью эмигрантов в первом поколении с волосами такими же темными, как у нее. Но в Смите вдруг взыграла детская обида и возникло иррациональное желание произвести впечатление на Пушпу, представив Эли белой костью. – Блондинка. С голубыми глазами. Из очень богатой семьи.

Пушпа была сражена.

– Вах, – ахнула она.

Смита мрачно улыбнулась.

– Слышали об «Эппл»?

– А то, – рассмеялась Пушпа. – Мы не настолько отсталый народ. Все знают «Эппл»! У моего Четана три айфона.

Смита кивнула.

– Так вот, отец моей невестки – один из руководителей фирмы «Эппл». Вы бы видели приданое, тетя. – Она бесстыже врала и недоумевала, зачем пытается впечатлить эту ужасную женщину.

– Очень хорошо! – Пушпа кивала, как корова на лугу. Ее глаза на миг задержались на лице Смиты, а потом она потупилась. – А родители? – спросила она. – Они здоровы?

Подступили слезы, и Смита возненавидела себя за это.

– Мама умерла восемь месяцев назад, – сказала она.

– Соболезную, – бросила Пушпа, словно речь шла о смерти почтальона, а не женщины, которая когда-то была ее лучшей подругой.

Смита почувствовала, как в ней заклокотал гнев.

– Мама прожила счастливую жизнь. Но ни на минуту не переставала скучать по этому городу, – тихо проговорила она. – Она скучала по нему всю жизнь.

Пушпа уставилась на свои руки.

– Как можно скучать по Индии, переехав в Америку? – сказала она.

«Ах ты тварь! – подумала Смита. – Злобная тварь».

– Переехавшие по своей воле, может, и не скучают, – ответила она. – Но те, кого выгоняют из собственного дома…

Пушпа подняла голову.

– Не будем о прошлом. Что толку рыдать над разбитым корытом.

При слове «рыдать» что-то в Смите надорвалось. Она вспомнила, как в первые месяцы после переезда в Огайо они с Рохитом приходили домой из школы, а мама встречала их заплаканная, безразличная. В случайно подслушанных спорах мама упрекала отца, что тот притащил их в холодный край, где вечная зима. А папа поначалу отвечал тихо, пристыженно, но потом его голос становился все громче и резче.

– Вам легко говорить, тетя Пушпа, – гневно ответила Смита. – Не вам пришлось срываться с места. До самой смерти мать не понимала, почему вы тогда нас предали.

– Не говори ерунду, – ответила Пушпа. – Ты как отец, в самом деле. Только и знаешь, что других винить в своих проблемах.

На лбу у Смиты забилась жилка. Она впервые слышала, чтобы о ее отце отзывались столь пренебрежительно.

– Вы лжете, – выпалила она. – Мой папа… Он в тысячу раз благороднее любого из вас. – Произнеся эти слова, она вдруг поняла, зачем пришла в дом этой кошмарной женщины: чтобы сказать ей в лицо то, что папа всегда стеснялся высказать в силу воспитания.

Пушпа помрачнела.

– Ты сюда приехала спустя столько лет воду мутить? – прошипела она. – К чему этот спектакль, это шоу? Приходишь ко мне на порог и грязью меня поливаешь? У вас в Америке так принято обращаться со старшими?

Смита наклонилась вперед.

– Нет, – медленно ответила она, пристально глядя на старуху. – А у вас в Индии так принято обращаться с детьми?

Пушпа потрясенно ахнула и вскочила.

– Убирайся. Уходи. Прочь из моего дома!

Смита вытаращилась на Пушпу и вдруг пришла в ужас от того, какой оборот принял их разговор.

– Тетя, давайте не ссориться, – сказала она. – Я пришла, чтобы узнать кое о чем. Хотела, чтобы мы поговорили… Пожалуйста.

– Джайпракаш! – завопила Пушпа. – Ты где?

В комнату торопливо вошел старик с темной кожей – повар; Пушпа повернулась к нему и сказала:

– Проводи мэмсахиб до двери.

Старик растерянно переводил взгляд с хозяйки на хорошо одетую молодую женщину. Смита подняла руки и встала.

– Не утруждайтесь, – сказала она слуге. – Я найду выход.

Возвращаясь к дамбе, Смита едва волочила ноги и злилась на себя за импульсивный поступок, ужасаясь, как легко миссис Патель удалось обвинить ее в том, в чем она была совсем не виновата. Чего она вообще надеялась добиться этим дурацким визитом? Пристыдить Пушпу, заставить ее извиниться и потом рассказать об этом папе, напомнить миссис Патель, что прошлое рано или поздно ее настигнет? В итоге перед ней захлопнули дверь – уже во второй раз.

«И почему меня это удивляет?» – спросила она себя, переходя улицу. Она давно работала журналисткой и знала, как легко люди придумывают оправдания своим прошлым проступкам. Никто по доброй воле не назначит себя злодеем в своей жизненной истории. С чего она решила, что Пушпа не спит ночами из-за случившегося с их семьей? С какой стати ей переживать из-за прошлого, когда на обломках старого города каждый день возводят новый Мумбаи? «Смотри в будущее, дочь, – говорил ей отец. – Думаешь, почему пальцы твоих ног смотрят вперед, а не назад?»

Вернувшись на рынок, Смита зашла в магазин одежды купить подходящие платья для поездки в Бирвад, но продавец первого магазина вел себя так подобострастно и навязчиво, что она сразу вышла. Она устала; придется пойти за покупками завтра, когда в больнице выдастся свободная минутка. Должны же быть рядом с больницей магазины. А пока ей хотелось перекусить и скорее лечь спать. Но при мысли, что придется ужинать одной в роскошном великолепии «Тадж-Махала», ей стало одиноко, и она пошла дальше по улице в поисках ресторана, рассчитанного на западных туристов, которых здесь было множество. Наконец зашла в кафе «Леопольд» и села за столик с видом на дамбу.

Она заказала сэндвич у пожилого официанта и, потягивая пиво, огляделась по сторонам и заметила в стенах «Леопольда» отверстия, похожие на пулевые. Она заморгала и вспомнила. Ну разумеется. «Леопольд» был одной из целей террористов в три страшных дня, потрясших Мумбаи в ноябре 2008 года. Ее поразило, что администрация ресторана решила не маскировать историю и сохранить пулевые отверстия как постоянное напоминание о тех мучительных днях. Как правило, после таких трагедий мир предпочитал жить дальше и не оглядываться. В США это случалось после каждой школьной стрельбы: лавина репортажей, лицемерные твиты «Наши мысли и молитвы с вами», предсказуемые призывы к ужесточению контроля за ношением оружия, реформам – и тишина. Родители и выжившие после стрельб горевали в одиночку, навек отстав от мира, который двигался дальше как ни в чем не бывало. Кровавые пятна со стен оттирали, начинался новый школьный день.

В ноябре 2008-го Смита навещала родителей и брата в Огайо. Они вчетвером сидели, приклеившись к экрану, где вещали репортеры «Си-эн-эн»: группировка из Пакистана расстреливала город и подожгла «Тадж-Махал». Рохит оторвался от телевизора и произнес с такой ненавистью, что Смита и ее родители невольно повернулись к нему:

– Так им и надо. Надеюсь, они сожгут весь город.

– Бета, – задумчиво сказал отец, – желать зла миллиону невинных людей – грех.

Рохит покачал головой и вышел из комнаты.

Позже тем вечером, когда родители легли спать и они с Рохитом вдвоем сидели перед телевизором, она попыталась с ним поговорить. Но он лишь показал на экран, где транслировали «Ежедневное шоу».

– Хочу посмотреть, – коротко сказал он, и Смита уступила.

Подошел пожилой официант и принес сэндвич.

– Вы у нас впервые? – спросил он и кивнул на стену с отверстиями от пуль.

– Да. Вы были здесь, когда это случилось?

– Да, мэм. Господь был со мной в тот день. Я поднялся на балкон. А вот двум моим коллегам не повезло. Как и многим нашим клиентам.

Сколько раз ей приходилось слышать вариации этой фразы – простые смертные пытались решить неразрешимую загадку: почему они выжили, а другие погибли. О какой бы катастрофе ни шла речь – крушение самолета, землетрясение, массовое убийство, – выжившие считали своим долгом выявить причину и закономерность, почему судьба пощадила именно их. Смита же не видела никакой закономерности: она верила, что жизнь – цепочка случайных событий, зигзаг совпадений, ведущих к выживанию или смерти.

Официант накинул посудное полотенце на правое плечо.

– Эти выродки даже заходить не стали, – сказал он. – Просто встали на пороге и осыпали нас градом пуль, как мы с вами осыпаем детишек конфетами на Дивали. – Он на минуту прикрыл глаза. – Кровь была повсюду, люди кричали, прятались под столами. Потом они кинули гранату. Представляете, мэм? Гранату в ресторан. Что за люди способны на такое?

«Всякие люди», – хотелось ответить ей. На первый взгляд обычные люди, что встают по утрам, завтракают, улыбаются соседям и целуют детей, уходя на работу. Люди, которые ведут себя так же, как мы с вами. Пока не попадают в капкан идеологических убеждений или в их жизни не случается что-то такое, что провоцирует у них желание переформатировать мир или сжечь его дотла.

Официант, должно быть, заметил выражение, промелькнувшее на ее лице – смесь отвращения и фатализма, – и тихо спросил:

– То же зло случилось и в вашей стране, верно? Одиннадцатого сентября.

– Как вы поняли, что я из Америки?

Он широко улыбнулся, продемонстрировав желтые от никотина зубы. – Я тридцать лет здесь работаю, мэм. К нам ходит много иностранцев. Я признал Америку, как только вы открыли рот.

«Я признал Америку», – сказал официант. Не «понял, что вы американка», а «признал Америку». Смита вдруг почувствовала, что он прав. В тот момент она и впрямь была Америкой, словно кости ее были слеплены из красной земли Джорджии, а в жилах текла голубая вода Тихого океана. Она была Америкой и всем, из чего та состояла: Уолтом Уитменом и Вуди Гатри[17], заснеженными вершинами Скалистых гор и дельтой Миссисипи, Старым Служакой из Йеллоустоуна[18]. А город, где она родилась, казался таким чужим, что она готова была заплатить любые деньги, чтобы телепортироваться в свою тихую аскетичную квартиру в Бруклине.

– А зачем вы приехали в Мумбаи? – спросил официант, и от его разговорчивости Смите вдруг стало не по себе. – Отдыхать или работать?

– Работать, – коротко ответила она.

Он, должно быть, почувствовал ее нежелание продолжать разговор и отошел от стола; к нему вернулась прежняя формальность.

– Приятного пребывания в Мумбаи, – откланялся он.

Заплатив по счету, она еще долго сидела в кафе и проигрывала в уме разговор с тетей Пушпой. Смита была журналисткой, но Пушпа каким-то образом сумела перехватить инициативу в разговоре. Молли, репортерша «Эн-би-си», однажды сказала: «Главное правило тележурналистики – никогда, ни в коем случае не отдавать микрофон герою репортажа, держаться за микрофон всеми силами». Что ж, старая Пушпа Патель, которая, насколько Смита знала, ни дня в жизни не работала и уж точно никогда не брала интервью у диктаторов и лидеров государств, сумела отнять у нее микрофон. Завтра она будет злорадно пересказывать эту историю всем их бывшим соседям – ох уж эта Смита, недоразумение, а не девчонка; да как она осмелилась заявиться к ней, Пушпе, на порог и еще оскорблять ее! Но Пушпа поставила ее на место. Правду говорят: в одну реку дважды не войдешь. Однажды Мумбаи выбросил ее на берег – и только что сделал это снова. Шэннон прожила в Индии всего три года, и то у нее были Мохан и Нандини, которые стояли за нее горой. Смита здесь родилась, но в двадцатимиллионном городе не было ни одного человека, кому она могла бы позвонить. Бежав из Индии, она потеряла все связи со школьными друзьями. В последние годы многие ее бывшие одноклассники нашлись в соцсетях; некоторые и с ней пытались связаться, но она не отвечала на сообщения. Она не вынесла бы их любопытства и расспросов. Родители тоже перестали общаться с родственниками из Мумбаи, которых у них здесь было немало. С таким же успехом она могла очутиться в Найроби или Джакарте – никакой разницы.

Она вышла из ресторана и пошла в отель пешком. Как галдящие птицы на закате, горланили торговцы. Саронги и курты[19]! Кожаные сумочки, духи! Они хотели, чтобы она все это купила. Она же не поддавалась на их уговоры и старалась не смотреть им в глаза.

Когда она дошла до «Тадж-Махала», уже стемнело. Несмотря на усталость, она ненадолго задумалась, не перейти ли на противоположную сторону улицы и прогуляться к морю и пирсу Веллингтона, миновав арку «Ворота Индии» и полюбовавшись морским пейзажем своего детства. Вместо этого она прошла сквозь металлоискатель на входе в «Тадж-Махал» – («Его установили после террористических атак 2008 года», – извиняющимся тоном сообщила Смите девушка с ресепшен, когда та заселялась) и поднялась на лифте в номер.

Глава седьмая

Утром Смита приехала в больницу за пару минут до семи. Медсестра и санитар уже пришли в палату Шэннон с тележкой, чтобы перевезти ее в операционную. Мохан и Нандини с осунувшимися лицами едва взглянули на нее, когда она вошла.

– Смитс! – сказала Шэннон. – Как я рада, что ты пришла.

Ее слова развеяли последние остатки недовольства вынужденной поездкой в Мумбаи.

– Я тоже, – сказала она. – Есть новость: слушания сегодня не будет. Я смогу пробыть с тобой весь день.

Краем глаза она заметила, что Нандини развернулась и уставилась на нее, но уже через секунду продолжила спорить с медсестрой на маратхи; Смита поняла лишь пару слов, в их числе – «кровать» и «перевезти». Наконец медсестра произнесла:

– Ача[20], так и быть. Повезем ее прямо на кровати. Хорошо?

– Хорошо, – с довольной улыбкой ответила Нандини и повернулась к Шэннон. – Тебя повезут в операционную прямо на этой кровати, Шэннон. Перекладывать на тележку не будут.

Шэннон насмешливо покосилась на Смиту. Она словно говорила: видишь, с чем мне приходится иметь дело?

– А нам где ждать? Можно с ней? – спросила Смита Мохана.

– Что? – Он рассеянно посмотрел на нее, словно забыл, кто перед ним. – Да, конечно. – Он повернулся к сестре. – Чало, пойдем.

Шэннон протянула руку Мохану, а санитар тем временем отстегнул кровать на колесиках, крепившуюся к стене.

– Спасибо, друг, – сказала она, – не знаю, что бы я без тебя…

– Не благодари. – Мохан категорично затряс головой. – Скоро увидимся.

– Иншалла, – ответила Шэннон, и Смита улыбнулась, услышав, как спокойно та употребила это слово.

Нандини шла рядом с кроватью, пока Шэннон катили в операционную; Смита и Мохан шли следом. Процессия остановилась у большой металлической двери.

– Дальше можно только пациентам. – Словно готовясь к возражениям, медсестра многозначительно взглянула на Нандини. Но та лишь молча кивнула и сжала руку Шэннон.

– Удачи, – произнесла она.

– Спасибо, Нан. Завтра выезжайте пораньше, хорошо? Заедешь за Смитой, и…

– Шэннон, – хором произнесли Мохан и Нандини, и Шэннон улыбнулась.

– Скоро увидимся, – сказала она. – Вы пока идите перекусите.

Они вернулись в палату Шэннон, по пути рассеянно разговаривая о том о сем. Нандини тут же подошла к окну и встала там, повернувшись спиной к Смите и Мохану. Смита вопросительно взглянула на него, но он, кажется, ее не замечал. Разговор не клеился, и минут через десять Мохан встал.

– Пойду прогуляюсь, йар, – сказал он. – Больничная атмосфера давит.

Смите стало не по себе при мысли, что ей придется остаться наедине с Нандини: Мохан выступал своего рода буфером. Девушка обернулась, и Смита заметила, что ее глаза опухли и покраснели. Она задержала дыхание.

– Нандини, с Шэннон все будет в порядке, – произнесла она.

– Я нужна ей здесь! – горячо воскликнула Нандини. – Врач сказал, она будет долго восстанавливаться. Шэннон рассказывала, что ты родилась в Индии и выросла здесь. Может, ты поедешь в Бирвад одна?

Причина недовольства Нандини была ей понятна, но все равно ее враждебность застигла ее врасплох.

– Я… я уехала из Индии двадцать лет назад еще ребенком. Я даже не уверена, что смогу объясниться с местными на хинди. Я никогда не водила машину по индийским дорогам.

– Смита, – вмешался Мохан, – Нандини это не со зла. Она просто тревожится за подругу. Хай на, Нандини-бхен[21]? Ты же на самом деле не хочешь, чтобы Смита поехала одна?

Прошло несколько секунд. Наконец Нандини кивнула.

– Вот и хорошо, – отрывисто произнес Мохан, словно не заметил, с какой неохотой Нандини отвечала. – Недаром Шэннон нахваливала тебя за профессионализм. Любой может допустить минутную слабость. – Он потер ладони. – Чало, хорошо, что мы все выяснили. Теперь я пойду прогуляюсь. Может, принесу вам чего-нибудь поесть. – Он взглянул на Смиту. – Хочешь что-нибудь? Взять тебе завтрак?

Смита встала.

– Вообще-то, если ты не против, я пройдусь с тобой. Подышу воздухом.

Мохан взглянул на Нандини.

– Тик хай[22]? Звони, если возникнут проблемы.

Но Нандини, кажется, была только рада избавиться от Смиты; видимо, их неприязнь была взаимной.

– Да-да, идите, – закивала она. – Я позвоню, если будут новости.

– Шэннон пока даже не ввели наркоз. Нам тут еще несколько часов сидеть.

На выходе из больницы в нос ударил соленый морской воздух; Смита сделала глубокий вдох.

– Какое красивое место для больницы, – сказала она.

Мохан с любопытством на нее посмотрел.

– Хочешь сходить посмотреть на море?

– А можно? С радостью. Ведь мне завтра уезжать и работать. – Она услышала недовольство в своем голосе и смущенно закусила щеку.

– Конечно. Пойдем.

Мохан шел по внешней стороне тротуара, ближе к проезжей части; Смита улыбнулась этому машинальному проявлению учтивости. Когда они жили в Мумбаи, папа тоже всегда так делал.

– Правильно ли я понял: ты не очень хочешь ехать в Бирвад, какова бы ни была причина? – спросил Мохан. Его тон был спокойным и дружелюбным.

Она заколебалась.

– Если честно, не хочется так долго торчать в машине с Нандини, – наконец ответила она. – Я ей, кажется, совсем не нравлюсь.

– Ерунда, – ответил Мохан. – Не в этом дело. Ты ее не понимаешь. Она просто не хочет оставлять Шэннон. Видимо, считает, что я не в состоянии о ней позаботиться. – Он улыбнулся. – Можно вопрос?

– Конечно.

– Ты… Я заметил, что ты расстроилась, когда Шэннон попросила тебя сделать репортаж вместо нее. Так почему ты согласилась приехать? Раз ты не хочешь написать об этой истории?

Смита вздохнула.

– Я думала, она просит меня приехать и побыть с ней в больнице. Если бы я знала, что с ней все в порядке, что у нее есть ты и Нандини, я бы…

– Ты бы что? Не приехала?

Задумавшись над его вопросом, она увернулась от протянутой руки торговца, вручившего ей дольку апельсина.

– Нет, наверное, я бы все равно приехала, раз некому было ее заменить, – наконец проговорила она. – Но я бы предпочла, чтобы меня предупредили.

Он кивнул.

– Видела бы ты свое лицо, когда Шэннон попросила тебя поехать в Бирвад. – Он скорчил такую гротескную рожу, что Смита рассмеялась.

– Неужели я так выглядела?

– Хуже. – Он снова изобразил вытянутую скорбную мину.

– Кстати, прости за смену темы – мне надо купить одежду на завтра. Есть тут магазины с традиционной одеждой?

– Мы в Брич Кэнди, Смита. При желании здесь можно купить новых бабушку с дедушкой. – Он указал на вход в парк.

У Смиты перехватило дыхание при виде темно-розовых кустов бугенвиллеи. За ними виднелась тонкая серая полоска Аравийского моря. Высокие кокосовые пальмы выстроились вдоль аллеи, ведущей к деревянным скамейкам с видом на море.

– Красота, – ахнула она. – Потрясающе.

Мохан просиял.

– Спасибо, – тихо ответил он, словно она похвалила обстановку его квартиры. – Сюда нужно приходить на закате. Это рай на земле.

Она вспомнила все самые прекрасные и волшебные уголки, где ей довелось побывать: Капри, Сен-Тропе, Парос. Этот парк хоть и был живописным, но едва ли мог сравниться с ошеломляющей красотой тех мест. Но в центре грязного многолюдного метрополиса он действительно казался раем. На каменных скамейках сидели пожилые парочки, мимо торопливо проходили обеспеченные жители района, старый садовник поливал цветы в горшках, стоявших вдоль аллеи. Но больше всего ее поразили женщины средних лет, пухлые, как пампушки; тряся животами, они бегали трусцой в теннисных туфлях и сари. Эта картина была настолько типичной для Мумбаи – или Бомбея, как продолжали называть его родители. Да, это был папин Бомбей – космополитичный и элегантный, но все же отстающий от остального мира на несколько шагов.

Она кивнула.

– Так и есть.

Мохан удивленно повернулся к ней, и она поняла, что он не ожидал, что она с ним согласится, и уже приготовился спорить. Неужели вчера она показалась ему такой несносной, что он теперь всегда был настороже? Она испытывала к родному городу сложные чувства. Жаль, что он уловил лишь неприязнь.

Мохан указал на скамейку в тени.

– Присядем? Солнце уже парит.

Над ними пела птичка; Смита посмотрела вверх, но не увидела ее.

– Хорошо поет, – пробормотала она.

– Это редкость, – ответил Мохан. – Здесь в основном вороны живут. Они выгнали других птиц. Теперь разных птиц можно встретить только здесь, в богатых кварталах, да и то нечасто. А вот в Дадаре водятся попугаи.

– У тебя в Дадаре своя квартира?

Он покачал головой. – Нет, я снимаю комнату у семьи парсов[23]. Мы вместе учились в колледже с их сыном, но он живет в Бангалоре. Меня все устраивает: у меня своя комната, а тетя Зарина каждый день присылает мне в офис горячий обед.

– А все потому, что ты не любишь жить один? – Смита вспомнила их недавний разговор.

Мохан пристыженно кивнул.

– Да. А еще здесь очень дорогие квартиры. Если бы мы жили в Лондоне или Нью-Йорке, такие цены еще можно было бы понять… Но в этом городе с его ужасным воздухом и дорогами? Абсурд.

– То есть теперь ты недоволен Мумбаи? – поддразнила Смита. – Мне казалось, ты любишь этот город.

– Люблю, – поспешно оправдался он. – Но любить не значит не замечать недостатки. Любят не за что-то, а вопреки.

Она кивнула. Они сидели в тишине и смотрели на море. Смита вспомнила, как они ездили на побережье в сезон муссонов; океан вздымался и рассыпался брызгами, завораживая ее яростью и мощью.

– А ты? Ты живешь с родителями? – спросил Мохан.

– Шутишь? – Слова преждевременно слетели с языка. Она заметила обиду на его лице и напомнила себе, что ситуация, когда незамужняя женщина не живет с родителями, для индийца является такой же странной, как для нее – совместное проживание взрослого мужчины с родителями. – Нет, – добавила она. – Моя мать умерла. Восемь месяцев назад.

– Сочувствую, – тихо ответил он.

Смита заморгала, пытаясь овладеть эмоциями и глядя прямо перед собой.

– Мне очень жаль, – сказал Мохан через несколько минут. – Не знаю, что бы я сделал, случись что с моей матерью.

Она кивнула, не в силах произнести то, о чем думала, – что мамин рак и скоропостижная смерть были горем вдвойне оттого, что она умерла, так и не увидев Индию снова. Это новое горе стало отголоском прежнего, словно мама умерла не раз, а два. В Америке им удалось встать на ноги, но это не облегчило тягот и одиночества изгнания. Оборвалась папина перспективная научная карьера, а в первые два года Рохит не хотел приглашать своих белых одноклассников в их скромную квартиру после того, как один мальчик скривился и заявил: «Фу. Тут все провоняло карри». Смита выросла тихой и замкнутой, совсем непохожей на веселого общительного ребенка, которым когда-то была.

– Где они живут? – спросила она. – Твои родители.

– В Сурате. Это примерно в пяти часах отсюда.

– Часто к ним ездишь?

Он пожал плечами.

– Не очень. Когда папа вышел на пенсию, они купили дом в Керале и теперь подолгу живут там. А я работаю с утра до ночи.

– А сейчас не хочешь к ним съездить? У тебя же отпуск на две недели.

Мохан сцепил руки за головой и потянулся.

– Они сейчас уехали. Обычно я езжу на несколько дней, проверяю дом. Но тут Шэннон нужна помощь, и я даже не знаю.

– Шэннон… Может, позвоним Нандини?

– Сейчас. – Мохан замолчал. – Я восхищаюсь Нандини. Судя по тому, что Шэннон рассказывала, она настоящий профессионал. Но с тех пор, как Шэннон попала в больницу, она слегка пагаль, понимаешь?

– Пагаль?

– Рехнулась. – Он покрутил пальцем у виска – жест, понятный во всем мире.

– У меня такое впечатление, что она меня терпеть не может, – заметила Смита. Ей стало легче, когда она сказала об этом вслух.

– Не говори глупости. Я же говорил. Она просто перенервничала. – Он тяжело вздохнул. – Будет лучше, если она уедет из города. Без ее истерик мне в больнице будет намного проще.

– Тоже ненавижу истерики. Поэтому и не хочу с ней никуда ехать.

– Понимаю. Но Шэннон очень ее уважает. – Мохан потеребил нижнюю губу. – Сколько дней вас не будет, как думаешь?

– Не знаю. Утром говорила с редактором. Он хочет минимум две статьи. – Смита вдохнула. – Я сегодня взяла с собой ноутбук. После обеда поработаю в больнице. Мне нужно прочитать предыдущие репортажи Шэннон и, наверное, еще раз поговорить с Анджали.

Мохан вскинул брови.

– У Нандини вся эта информация есть, йар. Не беспокойся. – Он встал со скамейки. – Наверное, пора нам возвращаться. Но сначала зайдем в магазин за одеждой.

– Да нет, не надо, – торопливо сказала Смита. – Одежду я потом могу купить. Не хочу тебя напрягать.

– Ой, Смита, – рассмеялся Мохан, – пожалей меня. Не хочу пока возвращаться в больницу. Операция займет несколько часов.

Они направились к выходу из парка. Мохан позвонил Нандини.

– Все хорошо? – спросил он ее на хинди. – Отлично, отлично. Мы придем через пару часов. Но ты звони, если что-то понадобится, ача?

Оказалось, Смита не зря позвала Мохана с собой по магазинам. Продавец смерил ее взглядом и тут же начал предлагать ей самые дорогие и броские наряды. Смита пыталась возражать, но продавец не обращал на нее внимания. Через пару минут Мохан вмешался.

– Бхай, мэмсахиб не на свадьбу собралась. Она едет в деревню в гости к очень бедным людям. Ей нужен самый простой костюм из чистого хлопка.

Продавец так расстроился, что Смита чуть не прыснула, глядя на него.

– Может, мадам лучше пойти в «Кхади Бхандар»[24], – буркнул он себе под нос, но громко, чтобы они услышали. Потом все же позвал Смиту за собой. – Пойдемте, мадам.

В итоге они купили четыре одинаковых шальвар-камиза – однотонных, разных цветов.

– Вчера я ходила за покупками на дамбу, и там было все то же самое, – заметила Смита.

Мохан раздраженно качнул головой.

– Все они мошенники. На Колабе хуже всего, там больше всего иностранцев. Любого готовы ободрать.

Смита улыбнулась.

– Я выросла на Колабе, – сказала она. – За двадцать лет там ничего не изменилось.

– Правда? На какой улице?

Она прокляла свою болтливость. На противоположной стороне улицы стояла женщина с деревянной тележкой.

– О, – воскликнула Смита, – горячая жареная кукуруза в початках с лаймом! Сто лет ее не ела. – Она взглянула на Мохана. – Купим?

Она поняла, что от Мохана не ускользнула ее попытка сменить тему, но он лишь пожал плечами и ответил:

– Конечно.

Глядя, как жадно Смита грызет кукурузу, старуха улыбнулась. Смита заметила, что Мохан на нее смотрит.

– Извини. Обычно я не ем уличную еду, боюсь отравиться. Но я всегда любила специи, которыми они натирают початки.

Мохан потянулся за кошельком, но Смита его остановила.

– Я сама заплачу, – сказала она. – Я обменяла деньги…

– Смита, – прервал ее Мохан, – ты моя гостья.

– Да, но… – Тут вмешалась старуха-продавщица, и Смита вздрогнула от неожиданности.

– Пусть мужчина платит, детка. Таков обычай.

– Видишь? – улыбнулся Мохан. – Слушай старших.

У стойки в приемной больницы Мохан улыбнулся дежурной и показал листок бумаги.

– Пропуск от врача, – сказал он.

– А у мадам? – спросила дежурная. Та же, что заставила ее ждать в приемной накануне.

Перемена в Мохане была едва заметна; он слегка расправил плечи.

– Все в порядке. Она со мной.

– Да, сэр, но часы посещений…

Он остановился и пристально посмотрел на женщину, сидевшую за стойкой.

– Все в порядке, – повторил он, и женщина кивнула. – Пойдем, – сказал он, взял Смиту за локоть и подтолкнул к лифтам. Она прекрасно понимала, что за сцена сейчас развернулась на ее глазах. Она украдкой покосилась на Мохана, поразившись произошедшей в нем перемене.

– Знаешь, – сказала она, пока они ждали лифта, – я бы хотела посидеть в столовой и поработать пару часов.

– Да, конечно, – ответил Мохан. – Как будут новости, я позвоню или приду за тобой. Но ждать еще несколько часов.

Он проводил ее до столовой.

– Звони, если что-то понадобится.

– Мохан. Хватит вести себя как мама-курица, йар.

Он поднял брови, услышав от нее свое любимое словечко, улыбнулся и ушел.

Смита включила компьютер и посмотрела на часы. В США была поздняя ночь, но ее отец поздно ложился. Она набрала его номер.

– Привет, бета, – услышала она голос отца. – Как отдыхаешь?

– Отлично, папа, – как легко ложь слетела с языка. – Я даже думаю остаться здесь еще примерно на неделю.

– Правда? – Несмотря на помехи на линии, она услышала удивление в его голосе. – Там так красиво? Мне всегда говорили, что это дивное место. Мама мечтала там побывать.

– Правда? – Почему он раньше об этом не говорил?

– Да. Не хотел говорить тебе до отъезда. Чтобы ты… не грустила. Отдохни как следует, бета. Я за тебя волнуюсь, ты слишком много работаешь.

Она подождала, пока пройдет комок в горле.

– Не больше твоего, – ответила она.

– Да что там я, бета, я уже старик, седой как лунь. Будущее за вами с Рохитом.

Хотя отец прожил в Америке двадцать лет, у него по-прежнему проскальзывали словечки из британского колониального диалекта. Смита с братом пытались его перевоспитать, но это было бессмысленно.

– А как там Рохит? – спросила она. – И малыш Алекс?

– Этот толстый маленький негодник? Ты бы знала, что он мне вчера сказал.

И папа принялся рассказывать историю об очередных проделках внука. Смита, как всегда, поблагодарила небеса за то, что Рохит произвел на свет потомство и подарил родителям внука. Ей никогда не хотелось иметь детей, а страхов ее одиноких сверстниц по поводу «тикающих часиков» она не разделяла. Алекс стал подарком не только для ее родителей, но и для нее.

Закончив разговор, Смита просмотрела почту и оставила сообщение Анджали с просьбой ей позвонить. Она читала статьи Шэннон о Мине, когда адвокат перезвонила и сказала, что в Бирвад надо выезжать уже завтра.

– Судя по всему, решение вынесут со дня на день. А вы вроде бы хотели заранее взять интервью у Мины и ее братьев.

– Да, я так и планирую.

– И обязательно поговорите с Рупалом. Деревенским головой.

– Как раз про него читаю, – ответила Смита.

– Он настоящий мерзавец, поверьте моему слову. Именно он за всем этим стоит.

– А братья?

– Пах[25], – презрительно фыркнула Анджали. – Они просто невежественные крестьяне. Но этот человек… Он чудовище.

Монстр. Демон. Сатана. Смите часто приходилось сталкиваться с этими словами в работе: люди охотно навешивали эти ярлыки, пытаясь объяснить чудовищные поступки. После каждого случая массовой стрельбы в Америке стрелявшего моментально объявляли сумасшедшим монстром; никто не хотел рассматривать его преступление в контексте культуры, боготворившей оружие. Когда полицейский стрелял в чернокожего, его пытались выставить паршивой овцой. Но как быть с миллионами солдат, на первых взгляд нормальных, которых вербовали в армию, чтобы убивать незнакомых людей на войне? Неужели они все чудовища? Как пугающе легко миллионы людей соглашались участвовать в геноциде и в Холокост, и при разделе Индии[26]. Похоже, превратить человека в убийцу ничего не стоило; это происходило мгновенно, как поворот ключа в замке. Достаточно было использовать ключевые слова. Бог. Родина. Религия. Честь. Нет, проблема не в людях, подобных Рупалу. Проблема в породившей их культуре.

– Вы слушаете? – в трубке раздался нетерпеливый голос Анджали.

– Да. Слушаю.

– Хорошо. Тогда будем на связи.

– Анджали. Погодите.

– Да?

– Какая она? Мина.

Последовала долгая тишина.

– Самая храбрая клиентка, храбрее я не знала, – наконец ответила Анджали. – Но по ней этого не скажешь.

– А в чем эта храбрость заключается?

Анджали тяжело вздохнула.

– Вы хоть представляете, чем она рисковала, подавая в суд на братьев? Нам пришлось давить на полицию, чтобы они открыли дело. Когда я впервые ее увидела, она была при смерти. Она пыталась спасти мужа и получила сильные травмы. Сначала подожгли его, потом пытались помешать его младшему брату спасти Мину.

– Фотография в газете…

– Да. Она изуродована.

– И ничего сделать нельзя? Как-то помочь?

– Чтобы она выглядела более презентабельно? Вы это имеете в виду? А смысл? – Анджали явно разозлилась. – Думаете, кто-то еще женится на этой бедняге? Думаете, соседи когда-нибудь с ней заговорят? Она навсегда останется парией, этого не изменить.

– Тогда зачем подвергать себя лишнему испытанию и подавать в суд?

Повисла напряженная тишина. Наконец Анджали заговорила, произнося каждое слово медленно и отчетливо:

– Чтобы появился прецедент. Чтобы следующему выродку, который захочет сжечь женщину живьем, было неповадно. Чтобы запереть этих монстров за решетку до скончания дней. Надеюсь, так и будет. Вот зачем. Жизнь Мины уже не станет лучше. Соглашаясь участвовать в процессе, она об этом знала. Поэтому она – самая храбрая моя клиентка. Теперь понимаете?

– Понимаю, – пробормотала Смита.

Закончив разговор, она закрыла глаза, обдумывая все, что ей рассказала Анджали. А когда открыла, перед ней стоял Мохан и хмуро на нее смотрел.

– Привет, – тихо произнес он.

От страха она наклонилась к столу.

– Что-то случилось? – прошептала она. – Шэннон?

– Ее уже перевели из операционной, – сказал он. – Она отдыхает. Операция прошла быстрее, чем планировали. Все хорошо.

– Слава богу.

Мохан кивнул.

– Зашел тебе сообщить. Работай дальше, еще увидимся. – Он повернулся к выходу, но вдруг остановился, заметив на экране ноутбука фотографию Мины. – Это она? Мина?

Смита кивнула. Мохан присвистнул.

– Бедная женщина. Ее… Столько шрамов. Лицо как карта.

«Какое точное сравнение, – подумала Смита. – Карта, начерченная жестоким картографом-женоненавистником».

Мохан сел напротив.

– Можно ли привыкнуть к таким ужасам? Ведь по работе ты наверняка часто с таким сталкиваешься?

Она покачала головой, не в силах ответить. Куда бы она ни поехала, сезон охоты на женщин был открыт везде. Изнасилования, женское обрезание, сожжение невест, домашнее насилие – везде, в любой стране над женщинами издевались, изолировали и затыкали им рты; сажали за решетку, контролировали, наказывали и убивали. Иногда Смите казалось, что вся история человечества написана женской кровью. Мохан, безусловно, был прав: чтобы ездить в отдаленные уголки планеты и рассказывать истории этих женщин, требовалась определенная отстраненность. Но можно ли к этому привыкнуть? Нет, привыкание – совсем другое дело. Вся ее репортерская деятельность не будет стоить и выеденного яйца, если она привыкнет к несправедливости, причиненной таким, как Мина.

– Я… нет, не думаю, что можно привыкнуть, – ответила она. – Но я никогда не задерживаюсь в одном месте надолго, не вовлекаюсь, понимаешь?

Он нахмурился.

– А это хорошо?

– Дело не в том, хорошо это или плохо. Такая у нас работа.

– Ясно. – Он кивнул. – Что ж, не буду тебе мешать. Увидимся.

Смита проводила его взглядом, заметила, что он идет вприпрыжку, развернув ладони назад. Потом вернулась к экрану и продолжила читать о несчастной разрушенной жизни Мины.

Глава восьмая

Cмита стояла в лобби «Тадж-Махала» с чемоданом, и уже трое сотрудников отеля спросили, нужна ли ей помощь. Она достала телефон и позвонила Нандини.

– Привет, – раздался за ее спиной мужской голос. Смита тут же подскочила от неожиданности и обернулась так быстро, что Мохан поспешно отошел назад и поднял ладони, словно защищаясь. – Извини, извини пожалуйста. Не хотел тебя напугать.

– Что ты здесь делаешь? – Смита огляделась. – Где Нандини? С Шэннон…

– С Шэннон все в порядке, – поспешно успокоил ее Мохан. – Поднялась небольшая температура, но врач говорит, это нормально. – Он замялся и пристально посмотрел на Смиту. – Но Нандини… Как бы это получше сказать. Утром в больнице у нее случился нервный срыв. Она позвонила мне в слезах и отказалась покидать Шэннон.

– Она влюбилась в нее, что ли? – выпалила Смита и тут же об этом пожалела. Мохан поднял одну бровь.

– Нет, – ответил он. – Она просто… беспокоится за нее, только и всего.

В его голосе слышался упрек, и она покраснела. Но потом снова разозлилась.

– Прости. Я просто очень злюсь на нее. Она могла бы вчера сказать, что не поедет. За такой короткий срок трудно найти переводчика. Что если вердикт огласят уже…

– Не надо никого искать.

– Нет, надо. Я знаю хинди, но плохо говорю и не хочу сидеть за рулем до самого Бирвада, – повысив голос, ответила Смита. Мимо нее прошла женщина, постоялица, говорившая по телефону, и задела ее рукавом. Смита сердито посмотрела на нее.

– Осторожнее, – прошипела она, и женщина удивленно взглянула на нее.

– Смита, – сказал Мохан. – Я поведу машину. И я буду переводить.

– Что? Ну уж нет. Прости, но нет.

Смита заметила обиду на его лице. Открыла рот, чтобы объяснить, но он поднял левую руку, остановив ее, а правой достал телефон из кармана. Нашел номер в адресной книге.

– Вот, пожалуйста, – сказал он. В голосе слышалось нетерпение. – Поговори с Шэннон.

Он ушел, не дождавшись ее реакции.

– Алло? Мохан? – Шэннон говорила слабым, сонным голосом.

– Это я, – тихо проговорила Смита. – Прости за беспокойство.

– Смитс. Я страшно извиняюсь за это все. – Она понизила голос. – Нандини вышла за водой со льдом, поэтому буду говорить быстро. Слышишь меня?

– Да. – Ей уже начало казаться, что поездка в Бирвад с Моханом – еще одно событие в ее жизни, которое она совершенно не в силах контролировать. Шэннон вздохнула.

– Отлично. Слушай, между нами: я бы предпочла, чтобы Мохан остался со мной, а Нандини поехала с тобой. Но я ничего не могу поделать. Она закатила истерику, когда ты вчера ушла, а у меня нет сил терпеть ее цирк. К тому же она просидела со мной почти всю ночь, глаз не сомкнула. Если честно, сейчас ей лучше за руль не садиться.

– Мохан сказал, у тебя температура.

– Все у меня хорошо, – отрезала Шэннон. – На самом деле даже лучше, если в этой поездке тебя будет сопровождать мужчина. Ты едешь в очень консервативный район, к тебе отнесутся с бо́льшим уважением, если с тобой будет спутник.

– Но ты-то ездила с Нандини, – фыркнула Смита.

– Это другое. Я – толстая белая американка. Индийцы не воспринимают меня как женщину, для братьев Мины и им подобных я – третий пол. Они даже слегка меня побаиваются. Понимаешь, о чем я?

– Не очень.

– Минуту. – Смита услышала голос Нандини, потом Шэннон пробормотала «спасибо» и громко ругнулась: «Черт!» – Я здесь, – наконец сказала она. Ее голос охрип, и Смита догадалась, что боль снова усилилась. – Ну поедет с тобой Мохан и поедет, что такого? Он знает местность лучше, чем…

– Я его совсем не знаю, – шепотом сказала Смита, хотя Мохан отошел довольно далеко и вряд ли мог ее слышать.

– Да ладно тебе, Смитс, – отрезала Шэннон. – Можно подумать, ты всех сопровождающих в зарубежных командировках знаешь хорошо.

– Да, но…

– Значит, договорились, – прервала ее Шэннон. – Мы же договорились? – Она явно не желала слышать никаких возражений. – Смитс? Мы договорились?

– Да, – ответила Смита и снова поразилась тому, как умело подруге удается ею манипулировать. – Хорошо, скоро увидимся. Поправляйся.

– Спасибо, дорогая. Звони. И помни: теперь я у тебя в долгу.

Смита взглянула в зеркало заднего вида; Мохан тем временем достал кошелек и вручил несколько купюр пожилому швейцару, настоявшему на том, что именно он должен положить ее чемодан в багажник. Она попыталась прогнать его, когда он поспешил им навстречу, но Мохан неодобрительно посмотрел на нее и попросил сесть в машину. Когда он сел за руль и начал выезжать со стоянки задним ходом, она сказала:

– Один чемодан всего. Могли бы и сами справиться.

Он раздраженно щелкнул языком.

– Что прикажешь делать? Он мне в отцы годится, и наверняка ему нужны чаевые. Не хотел его обижать.

Она кивнула, пристыженная его благородством.

– А твои вещи? – спросила она. – Ты уже собрал чемоданы, или нам придется…

– Да. Моя сумка в багажнике. – Он покрутил кондиционер. – Рад, что Нандини догадалась позвонить мне утром, прежде чем я вышел из дома.

– Я тоже. – Она вдруг обрадовалась, что рядом с ней легкий в общении Мохан, а не Нандини с ее вечно кислой миной.

Они подъехали к концу аллеи, ведущей ко входу в отель, и Мохан показал на заднее сиденье.

– Если проголодаешься, у меня есть сэндвичи с омлетом. Тетя Зарина собрала, она отлично готовит.

– Твоя хозяйка готовит тебе сэндвичи по утрам? – удивилась Смита.

– Хозяйка? Она мне как вторая мама, йар. Но твоя правда. Она слишком меня балует.

– В Индии все мальчики балованные, – с улыбкой произнесла Смита и подумала о папе, который ни разу в жизни ничего не приготовил сам, пока мама была жива. Папа. Как он обрадовался, узнав, что она продлила отпуск на неделю. Ничего не заподозрил.

– Возможно, – ответил Мохан и сделал радио тише. – Это все наши мамы. Бедные американские дети совсем другие. Их заставляют уезжать из дома в восемнадцать, чтобы родители могли насладиться – как вы это называете? – пустым гнездом. Как будто речь о птицах, а не людях.

– О чем ты?

– Я об этом читал. Как вам, американцам, приходится уезжать из дома после школы. А у нас в Индии – ну уж нет! Родители скорее умрут, чем выгонят из дома своего ребенка.

– Во-первых, никто никого не выгоняет. В восемнадцать лет большинство людей уже мечтают жить отдельно. И, во-вторых, ты разве не уехал от родителей?

Он бросил на нее быстрый взгляд.

– Что верно, то верно. Но я уехал учиться.

– А сейчас?

– Сейчас? – Он вздохнул. – Что прикажешь делать, йар? Я влюбился в этот безумный город. Стоит пожить в Мумбаи, и больше нигде уже жить не захочешь.

Смита на миг возненавидела Мохана за его самодовольство.

– Миллионы людей с тобой не согласятся, – пробормотала она.

– Это точно. – Мохан крутанул руль, объезжая яму. – А почему твоя семья уехала?

Смита тут же напряглась.

– Папе предложили работу в Америке, – коротко ответила она.

– А чем он занимается?

Она повернулась посмотреть, что идет в кинотеатре «Регал».

– Он профессор. Преподает в Университете Огайо.

– Ого! – Он раскрыл рот, чтобы задать следующий вопрос, но Смита его опередила.

– А ты никогда не думал переехать за границу? – спросила она.

– Я? – Он задумался. – Да, может быть, когда был моложе. Но жизнь за границей слишком тяжела. А у нас тут все удобства.

Смита огляделась: машины в пробке стояли бампер к бамперу, ревели клаксоны, из выхлопной трубы грузовика, который стоял перед ними, вырывался черный дым.

– Жизнь за границей тяжела? – изумленно переспросила она.

– Конечно. Тут ко мне в воскресенье приходит дхоби[27], забирает грязное белье и приносит чистое. Мойщик по утрам моет мою машину. Днем тетя Зарина присылает мне в офис горячий обед. Посыльные в офисе ходят за меня на почту и в банк, выполняют любое мое поручение. Вечером я прихожу домой, а служанка уже убралась и подмела у меня в комнате. А в Америке кто все это делает за вас?

– Я все делаю сама. Но мне нравится. Так я чувствую себя независимой. Чувствую, что все умею. Понимаешь?

Мохан кивнул и ненадолго опустил стекло, впустив поток жаркого утреннего воздуха.

– Не понимаю тебя, йар, – покачал он головой. – Что хорошего в независимости?

В очках «Рэй-Бэн», джинсах и кроссовках Мохан выглядел современным парнем. Но на деле был таким же, как ее знакомые индийцы из Америки – неженкой и баловнем.

– Боло[28]? – спросил он, и она поняла, что он ждет ответа.

– Я… я даже не знаю, что сказать. Быть самодостаточным человеком – само по себе награда. Это же самое ценное качество, которое только может…

– Ценное для кого, йар? – возразил он. – Если я буду сам стирать свою одежду, разве это поможет моему дхоби? Как он будет кормить семью? А Шилпи, служанка, которая каждый день убирается в моей комнате? Как ей выжить без этой работы? Да и ты тоже зависима. Просто ты зависишь не от людей, а от машин. А я – от людей, и те рассчитывают, что я заплачу им за труд. Так лучше, разве нет? Представь, какой уровень безработицы был бы в Индии, если бы все стали… независимыми?

– В твоих словах был бы смысл, если бы эти люди достойно зарабатывали, – ответила Смита, вспомнив, как огорчались их бывшие соседи, когда мама давала прибавку своим слугам. Мол, раз она повысила планку, то и всем придется.

– Я стараюсь платить хорошо, – ответил Мохан. – Одни и те же люди работают на меня много лет. И вроде бы всем довольны.

Мохан замолчал, и Смита посмотрела на него, побоявшись, что задела его чувства. «У всех нас есть культурные слепые пятна», – подумала она.

– Что ж, пожалуй, независимость в глазах смотрящего. Например, ты даже не представляешь, сколько свобод у американских женщин…

– Согласен, – поспешно согласился Мохан. – В том, что касается прав женщин, мы, индийцы, застряли в Средневековье.

– Взять хотя бы эту бедную женщину, к которой мы едем. Что они с ней сотворили? Это варварство. – Смита поежилась.

– Да. И, надеюсь, этих подонков приговорят к смертной казни.

– Ты за смертную казнь?

– Естественно. А как ты предлагаешь поступать с такими тварями?

– Хм. Ну, можно отправить их в тюрьму, например. Хотя…

– И чем тюрьма лучше казни?

– Тем, что ты не отнимаешь у человека жизнь.

– Но отнимаешь у него свободу.

– Да. Но что ты предлагаешь?

– Ты когда-нибудь сидела в тюрьме, Смита?

– Нет, – осторожно ответила она.

– Так я и думал.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду… – Он притормозил – прямо перед ними женщина переходила дорогу и тащила за собой троих детей. – Когда мне было семь лет, я сильно заболел. Врач долго не мог понять, что со мной. Но по вечерам каждый день у меня поднималась очень высокая температура. Четыре месяца я не выходил из дома. Ни школы, ни крикета, ни кино – ничего. Все это время наш семейный врач приходил к нам домой, то есть я даже в клинику не ходил. – Его тихий голос слышался словно издалека. – Поэтому я немного знаю, каково это – сидеть взаперти.

– Ты сравниваешь детскую болезнь и пожизненное заключение, серьезно?

Мохан вздохнул.

– Наверное, ты права. Нельзя это сравнивать. Разница слишком велика.

Несколько минут они молчали.

– Я уже забыла, почему мы об этом заговорили, – наконец сказала Смита.

– Я сказал, что, надеюсь, братьям дадут высшую меру. А ты стала их защищать.

– Неправда, – возразила она. – Просто я против смертной казни.

– Но разве не то же самое сотворили эти подонки с мужем Мины? Они его казнили. – Он говорил тихо, но она все равно расслышала в его голосе ярость.

Смита слишком устала и не хотела отвечать. Споры на тему абортов, смертной казни, владения оружием – за годы жизни в Огайо она не раз их вела и успела понять, что у каждого есть свое мнение по этим вопросам и никто не собирается уступать. Журналистика нравилась ей тем, что не надо было выбирать сторону. Она просто фиксировала мнение обеих сторон как можно более четко и беспристрастно. Они с Моханом, судя по всему, были примерно одного возраста и принадлежали к одному классу. Но на этом их сходство заканчивалось; его позиция шокировала бы ее американских друзей-либералов. Впрочем, какая разница? Через неделю, если повезет, она улетит домой и навсегда забудет об этой поездке, этом мужчине за рулем машины и этом разговоре.

Скромный мотель спрятался в такой глуши, что им пришлось дважды остановиться и спросить дорогу. Взглянув на здание, Смита решила, что здесь не более девяти номеров. Лобби и ресепшена в отеле не было, лишь маленький стол в коридоре. Они позвонили в старомодный колокольчик, и через минуту из подсобки вышел мужчина средних лет.

– Да? Чем могу служить?

– Нам два номера, пожалуйста, – сказала Смита.

Мужчина посмотрел сначала на нее, потом на Мохана.

– Два номера? – повторил он. – А сколько вас человек?

– Двое, – ответила Смита.

– Так зачем вам два номера? Могу предложить один. Мне сегодня звонили и сказали, что завтра, может быть, приедет свадьба, будет много гостей.

– Но мы здесь сегодня, – возразила Смита. – И хотим снять два номера.

Мужчина прищурился.

– Вы муж и жена, верно?

Смита почувствовала, как от злости краснеет.

– Какое это имеет от…

– У нас приличное семейное заведение, – мужчина не дал ей договорить. – Нам тут проблемы не нужны. Если вы женаты, можете взять один номер. А если нет – мы вас вообще не пустим. И точка.

Смита хотела было возразить, но Мохан сжал ее руку и выступил вперед.

– Арре, бхай-сахиб, – вкрадчиво произнес он. – Это моя невеста. Я и сам ей сказал, что мы могли бы остановиться в одном номере и сэкономить. Но она – девушка из хорошей семьи. Что поделать? Она настаивает, чтобы у нее была своя комната. Пока не поженимся.

Смита закатила глаза, но лицо клерка смягчилось.

– Понимаю, – закивал он. – Что ж, сэр, для вас я сделаю исключение. Уважаю вашу скромность, мадам. Можете взять два номера. На сколько дней?

Смита заколебалась, но Мохан уже достал бумажник и вынул несколько купюр по сто рупий.

– Это вам за понимание, – сказал он. – За номера заплатим отдельно. Но это вам за беспокойство. Потому что мы пока не знаем, надолго ли останемся.

– Никаких проблем, – ответил клерк и запихнул купюры в карман рубашки. – Приехали навестить родственников?

– И да, и нет, – уклончиво ответил Мохан и обезоруживающе улыбнулся.

– Ясно. – Клерк достал ручку и протянул им листок пожелтевшей от времени бумаги. – Пожалуйста, заполните эти бланки.

Смита потянулась за ручкой. Клерк замер и многозначительно взглянул на Мохана.

– Сэр, – сказал он, – нужна только ваша подпись. Ее не имеет законной силы.

Воцарилось короткое болезненное молчание. Мохан натянуто рассмеялся.

– Да, конечно, – ответил он. – Простите мою невесту. Городская девушка…

Клерк серьезно посмотрел на Смиту.

– Мадам иностранка, – наконец проговорил он. – Незнакома с нашими обычаями.

Смита покраснела и отошла в сторону. Мохан заполнил бланк.

Иностранка. Собственно, он прав; иностранкой она и была. В этот момент ей не хотелось иметь ничего общего с этой отсталой страной, где она очутилась не по своей воле.

От бытовой мизогинии клерка у нее внутри все кипело, но все же она подумала о Мине. Вред, причиненный Мине, был гораздо серьезнее, но в основе лежало то же восприятие: женщины в Индии считались мужской собственностью. И если она, Смита, через несколько дней из Индии уедет, то Мине здесь жить.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Смерть из-за приданого – распространенная практика в Индии, когда женщину доводят до самоубийства из-за недовольства слишком маленьким приданым. Как правило, это смерть именно в результате самоубийства, а не убийство; женщины совершают самоубийство, не выдерживая пыток и побоев. Бывают и случаи убийства невест, чаще всего через сожжение – это и есть сожжение невест, о котором говорит автор (здесь и далее – прим. пер.).

Вернуться

2

Квартал в северо-западном Бруклине.

Вернуться

3

Жанр мусульманской поэзии и музыки – любовное стихотворение, положенное на музыку с синкопированным ритмом.

Вернуться

4

Медху вада – жареные пончики из черной чечевицы; апма – манка с добавлением нута, чечевицы, лука, имбиря и специй.

Вернуться

5

Индийцы жуют бетель и сплевывают на стены. От бетеля слюна становится красной, и вся стена внизу покрывается красно-коричневыми пятнами.

Вернуться

6

Эй, друг (хинди).

Вернуться

7

Гора, или гори (хинди), – так в Индии называют белых.

Вернуться

8

Пойдем (хинди).

Вернуться

9

Хрустящие рисовые блинчики с начинкой из лука, картофеля и специй.

Вернуться

10

Так называют жителей Индии или Южной Азии.

Вернуться

11

Брат (хинди).

Вернуться

12

Длинное свободное платье поверх широких брюк, традиционный костюм Южной Азии.

Вернуться

13

Не так ли (хинди).

Вернуться

14

Сын или ребенок (хинди).

Вернуться

15

Жареные яйца с острыми специями.

Вернуться

16

Исторический и деловой район Мумбаи, застроенный новыми небоскребами.

Вернуться

17

Вуди Гатри (Вудро Уилсон, 1912–1967) – знаменитый американский кантри-певец.

Вернуться

18

Старый Служака (Old Faithful) – один из самых известных в мире гейзеров, находится в национальном парке Йеллоустоун.

Вернуться

19

Курта – свободная длинная блуза без воротника, мужская и женская одежда в Южной Азии.

Вернуться

20

Хорошо, окей (хинди).

Вернуться

21

Не так ли, сестра Нандини? (Хинди)

Вернуться

22

Все нормально? Все в порядке? (Хинди)

Вернуться

23

Парси, или персы, – этническая группа в Индии, исповедует зороастризм.

Вернуться

24

Сеть гипермаркетов недорогой традиционной одежды массового производства.

Вернуться

25

Возглас, означающий презрение или неодобрение (хинди).

Вернуться

26

В ходе кровопролитных столкновений при разделе Британской Индии на Индию и Пакистан погибли более 1 млн человек и 18 млн человек мигрировали, из которых около 4 млн впоследствии пропали без вести.

Вернуться

27

В Индии каста людей, занимающихся стиркой и глажением белья.

Вернуться

28

Уважительное обращение к старшему (хинди).

Вернуться