Лолла Марч
Мерак

Эта книга – всего лишь стечение обстоятельств разных жизней. Они переплелись в персонажах и не имеют никакого отношения к реальным людям. Даже в деталях. Хотя, человеческая жизнь бывает такой, что трудно выдумать изощрённее, чем то, что происходило на самом деле.

Когда-то это звучало разрозненной историей, но оказалось правдой, которую долго не называли.

Кто-то. Вроде меня.

Лолла Марч

„Художник должен начинать каждый

холст с чёрных оттенков, потому что

все вещи в природе тëмные, кроме тех,

которые освещаются светом“.

–  Леонардо да Винчи

2001

Солнечные лучи рассеиваются в слоях лазурной воды, блестят, переливаются. Волны перешагивают друг друга, в них свет углубляется. Незримая игра природы. И она продолжается до тех пор, пока одна из капель не заинтересуется – что там, выше, чем, то место, где она сейчас. Такая капля, как правило, искрится сильнее остальной водной толщи. И можно заметить, совершенно случайно, как она, приняв решение, тут же, начинает возноситься.

Сначала, медленно, чуть дрожа, ухватывается за предложенную нить и удлиняется, тянясь к свету. Становится всë прозрачнее, ещё более натянутой. Чувствуя, как миг замирает в прыжке, звенит между. И всё же продолжает полёт ввысь, не зная, насколько высоко можно прыгнуть. Вдруг, это будет ещё выше, чуть ещё выше. Она продолжает тянуться, поднимаясь в небо. Последней из сотен подбираясь к исходу дня.

Тем временем солнце ведёт счёт тем, кто только что сорвался с места; подсчитывает миллиарды крошечных испарений, отмечая каждую, не давая им потеряться в потоке неведомого и желанного. Заставляет прищуриться их, чтобы они не увидели высоты, поддакивает их стремлению отделиться от моря и найти свой путь. Это логично, убеждает оно их. И, конечно, истинно поверив, капилляры наполняются… наполняются желанием до самого переполнения. Усердно, нарастающе, не видя границ дозволенного. И обязательно настаёт момент, когда они уже начинают суетиться, чрезмерно, не по себе.

И тогда солнце быстро теряет к ним интерес.

Взгляд охлаждается, руки опускаются, а ветер будто только этого и ожидая, не мешкая, тут же подхватывает эстафету. По ходу дела, собирая ищущих в ещë одно стадо – более лëгкое, не менее живое, но всë же раздельное. Так им кажется, этим крошечным капиллярам, будто бы из ниоткуда появившихся над землёй. Они собираются сначала в незначительную дымку, в рыхлом танце; а потом в обрамленную солнцем, серую, весомую тучу новых возможностей. Ветер не стесняется подхватить очередную идею и уносит капилляры, всë дальше и дальше.

Действо продолжается.

Порыв, несёт уже сплошное облако над землёй, отдаляясь от голубой мощи.

А море остаётся внизу, не вовлечённое в их движения. Оно не играет в эти игры, не замечает ушедших, не замечает вновь прибывших. Многотонная стихия кочует и не раскрывает своих секретов мироздания. Не смеет смотреть вверх или вниз. Вода просто находится там, где только может.

А крохи, уже привыкшие к высоте, проносятся над горами, изучающе глядя вниз. Удивляются. Перешёптываются. Застывшие волны перевалов манят их пушистым мхом, обещая долгую жизнь среди проталинок и корней. И вот кто-то из капелек, завороженно вглядываясь в неведомые зелёные дали, поверив зову, отсоединяется. В то же время, странным образом, туча только растёт – подхватывая взамен ушедшим, горную мороську. Она тоже не прочь сменить родные края. А другим капиллярам больше по нраву пришлись поля, и они решают осесть здесь, дождём – тем самым, что напоит землю перед зимой. Кто их поймёт: зачем и на что они рассчитывают, покрапывая на вспаханные гряды?

Но выбор сделан, и, не задерживаясь дольше, чем надо, туча, немного похудев – плывёт дальше.

Но даже ветер уже устал. Сколько можно показывать разные красоты? Были уже там и сям. Им всё мало? Думают, там будет лучше, красивее? Почему не проливаются все разом в долинах? Куда теперь нести их? Море они видели в страшных снах, скорее всего, когда замерзали, – рассуждает ветер, неся капилляры по реке к самому широкому руслу. Он всё же хочет, чтобы они ощутили перемену – целиком, без остатка; в полной мере почувствовав прелесть разнообразия этого перехода. Минуя просторы степей и низкие горы, ветер сдвигается, делает резкий поворот – и впереди начинает вырисовываться очередной мерцающий город.

Косой, редкий дождь противно моросит и стелется, так низко, что города почти не видно. Всё покрыто лишь сплошным палевым цветом. И тут, неожиданно для себя, не усидев на месте, одна из капель осветилась отблеском совершения. Эта капелька, та, что была всего лишь одной из множества, уже довольно набухшая, соединившись идеей с сородичами и устремилась вниз.

Если подумать иначе – она просто упала.

Капля падала сквозь слоистый воздух. Пространство раздвигалось под ней медленно, почти неохотно, ускоряясь и налаживая резкость. Постепенно проявилась размытая граница между водой и землёй, чернота вырисовала крыши, огни на дорогах, движение, отражённое на улицах. Потом – отдельные, блестящие окна, в квартирах многоэтажных домов. И хоть неслась она вкривь да вкось, с южными порывами, всё же успела заприметить окно, что светилось тусклым, чуть желтоватым. Обычное, к слову, окно под такой же обычной, скошенной крышей.

Но путь был выбран.

И отважно летев прямо на него. Она начала представлять всевозможные чудеса, которые вот-вот готова была узреть. Сосредотачивалась. Воображала, что именно могло её привлечь, что манило так сильно, что она решилась покинуть родную стихию. И отмечала: она несётся – стремительно, смело, без оглядки. Как начнётся её новая жизнь? Разнообразнее? Впитывала заранее ответы на мучившие вопросы, что всё это время кружили рядом. Время скитаний блекло рядом с надеждой. Перед трепетом движения к чему-то настоящему…

Но случилось так, как она и представить себе не могла.

В этот долгожданный момент… она шлепнулась о стекло.

И ради чего был проделан этот путь? Я мëрзла километры и отрезвляюще старалась быть ниже к земле, чтобы не упустить это окно? Это самое окно? Горы шкрябали еë ради этого? Она держалась за вот эту идею – всерьёз? Покинула тёплое море вот из-за этого?

Тысячный шлепок размазался по стеклу и начал стекать, словно река – та самая, которую капля только, что видела с небес. Лучше бы слилась с той рекой и вернулась в море, – подумала капля.

Женщина за стеклом в этот самый момент начала отворачиваться и тянутся рукой к выключателю на стене. Капля, искажая кухню своей беспомощностью, увидела лицо женщины, мельком, ровно на время пути от середины стекла. Скорее только её профиль и прозрачность глаз. И, зацепившись за тягучую мысль, капля, вдруг всё поняла.

Женщина выключила свет на кухне и пропала в глубине квартиры. А капля стекла до рамы. Завершив свое путешествие, так просто, казалось бы, без интригующей развязки.

Дождь продолжал неслышно накрапывать.

Выключатели на стенах хлопали с той периодичностью, с какой человек обычно собирается выйти из дома. Сначала погас свет на кухне, потом – в большой комнате рядом. Осталась только маленькая комната, на которой держалась сейчас вся квартира, с другой стороны коридора. Она соединяла эти две комнаты, и напротив дверь в ванную комнату. Пару раз свет вспыхнул и в ванной. Теперь, разделяя шаги, свет остался только в коридоре – плавно перетекая обратно. С восточной части квартиры на запад.

Женщина уже стояла у порога всматриваясь в уходящий свет к открытой двери своей комнаты. Смутное чувство, что она всё же что-то забыла, не давало ей сдвинуться с места. Женщина приоткрыла сумку, висящую на плече.

– Материя! – напоминающее, но тихо сказала она себе.

Не обнаружив там ткань, она нагнулась к чëрной, плоской сумке. Стоящая на полу, та облокачивалась на её ноги. Молния затрещала, и, заглянув в сердцевину, женщина повторила опять, почти беззвучно: “материя”.

Она дернула за эглеты и шнурки ботинок дерби быстро расползлись в разные стороны. Облокотив сумку о стену, напротив входной двери, разулась и пошла, погружаясь в полутьму, искать белый отрез ткани. Выглаженный прямоугольник, оказалось непринужденно свисал с перекладины мольберта.

Она аккуратно уложила его в сумку.

– Теперь всë.

Вернулась в длинный коридор, выполнив ещё раз приготовления к выходу из квартиры. Но прежде, чем выключить свет, она взглянула на зеркало и прочла надпись на жёлтом квадратике:

“Чем больше любви, мудрости, красоты, доброты вы откроете в самом себе, тем больше вы заметите их в окружающем мире” Мать Тереза

Свет резко погас. С полным выдохом, наперекор самой себе она шагнула через проëм двери, вынося самое ценное, что у неë было. Конечно, на сумке не было написано, что в ней хранится. Круговая молния, как бронебойный поезд сцепляла две еë половинки, но при этом сумка казалась хрупкой. Настроение держателя сумки отражалось в руках и в торжественном закрытии двери. В шагах намного легче обычного, спускающиеся с четвертого этажа. Но голова, или то, что может быть выше этой торжественности, словно не хотели покидать квартиру.

Две чёрные сумки висели на плечах, напротив друг друга, с разной степенью тяжести и важности. Ветровка приподнялась, смявшись в складки, и между чёрных рек образовались неровности, поле спины стало холмистым. Ткань шуршала при каждом шаге, она спускалась спиралью по лестничным проёмам; выглянула из подъезда, прошла вдоль стены, и, свернув за угол дома, растворилась среди капель незначительного дождя. Эхо шагов последовало за ней, вышло на улицу и, помешкав, растаяло в осени.

Светофоры на тёмном фоне горели слишком ярко, свет от них рассеивался крупинками. Обрамляя и без того жëлтые листья не естественным красным, а потом мигающем зеленым цветом. Люди спешили с работы домой или в магазин, а потом обратно домой. По невзрачным взглядам можно было понять, что они прокручивают в голове план действий. Обычный план, как в остальные дни: зайти в магазин, купить рыбки коту, сварить суп или кашу, чтобы на следующей неделе не варить, лечь на диван, а потом после ужина переместиться на кровать.

Женщина протискивалась среди обыденных мыслей, которые смотрели себе под ноги, обходя лужи.

Окна её квартиры выходили прямо на этот перекрёсток. И переходя дорогу, она очень хотела обернуться, без особой причины, но лужи, люди и машины заставляли сосредоточиться на дороге и на цели – доме напротив её дома.

Она шла на работу уже в третий раз за день. В первый – провела занятие с детьми; во второй – принесла дополнительный свет. А теперь несла свою картину.

Шум машин остался позади. В помещении было тихо. Маленькая тёмная комната встретила привычным видом. Первое, что бросалось в глаза: письменный стол, а дальше выставленные в ряд, вдоль стены, стулья. Ближе к середине комнаты, стояли металлические крепления со светом, направленными чëтко на белую ткань, уже закрывающую картину, выглядело это как импровизированный театр. Театр – это громкое название, скорее уличный балаганчик в каморке, чтобы спрятаться от дождя.

Продолговатое окно у самого потолка, что желтело от фонаря, практически сразу было занавешено тёмной тканью. Под ним, располагались небольшие полки и доходили до батареи. Какие-то силуэты вазочек и стопок бумаги прятались в тени. Где-то там в углу ещё скрывался шкаф. Заходя сюда было не ошибиться – это изостудия. И этот незамысловатый антураж придавал светящейся картине ещё больше значимости.

И осмотрев последний раз комнату, так, если бы она только вошла в неë, женщина повернулась к двери. Открыла еë, выйдя в коридор, закрыла за собой; видимо, думая, что все еë приготовления могут улетучиться. И не слышно зашагала по коридору в сторону фойе, приглашая ожидающих на выставку одной картины.

Мольберты сгрудились в углу, а центр комнаты сиял. Когда вошли трое, точнее, три женщины, им показалось, что в такой темноте ничего не удастся разглядеть. Но, продвигаясь дальше, они заметили: в самой глубине, с противоположной стороны – световой овал. Чёткий, направленный, он выделял угол, подготовленный для показа. Полубоком, не отворачиваясь от освещённой сцены, они взглядом нащупали стулья, и сели напротив невиданного и таинственного. Запах сырости, полуподвального помещения стал завершающей деталью, вплёлся в происходящее, окутал их.

Зайдя последней, художница убедилась, что зрительницы затаили дыхание, и плавно вышла на свет. Стоя перед ними, начала что-то говорить.

Но все были заворожены своими мыслями, хорошими или плохими, смутными или их просто увлекло любопытство и потому, никто так и не услышал, что именно она сказала.

Свет чëтко отражал каждую мимическую морщинку на лице художницы, белые волосы светились ореолом. А рука, всё же отдернув через какое-то время ткань, показалось, распалась на кадры.

Выставка одной картины.

Пыль едва заметно закружилась в видимости света, затем была поглощена темнотой, сыростью и молчанием. За стеной изредка проезжали машины, их звук глухо касался стекла, и казался таким далеким, что звучал, как эта пыль, незаметная и незначительная.

Художница отошла в тень.

Пропустив пару стульев от смотрящих, села и краем глаза наблюдала больше за ними, чем за своей лучшей работой. Смиренно ожидая нужного момента, когда восторженные взгляды проникнутся историей, которую она написала, и смогут увидеть отражение своей души в написанном ей, портрете.

2004

В один из дней, не самый погодистый; в день, когда серое море застыло над городом. Художница сидела на кухне и никак не могла вспомнить, кто она. Где-то посередине жизни, покачиваясь на волнах – ни вперёд, ни назад – она застыла. Время стало мимолётным, но не исчезло: оно разложилось по кухонному столу – в виде слов и записок. Некоторые уже были прикреплены магнитами к холодильнику, всунуты в скобы зеркала, подложены под сахарницу, прибиты гвоздиком к дверному проëму.

Только что она выписала новые цитаты, выводя аккуратно буквы. И взглянув на голый тополь, который покачивался в облаках, забыла зачем это делала.

Разноцветные ручки, квадратные стикеры, всё старалось внести хоть какое-то различие в её дни. Но какую именно жизнь они пытались разнообразить? Вся жизнь слилась, расплылась, как акварель на мокрой бумаге – что вода на листе, что дождь за окном. Она с трудом могла отличить одно от другого. Плечо зябко дёрнулось, и рука подтянула край бежевого кардигана, жестом вернув себя обратно – хоть чуть-чуть, и этот момент заметила своё отражение на стекле.

Прозрачное тело, тонкие белые волосы, коротко подстриженные, возможно, слишком коротко. Но это не делало её образ грубее. Телосложение, хоть и немного надломленное, но голову она старательно держала прямо. Короткость, но не изящность. Худая, но не вытянутая. Не высокая, не низкая.

Всегда аккуратно одетая, преимущественно в брюки и невзрачный верх. Сливаясь с интерьером жизни, было не разобраться, была ли она красивой в молодые годы. Хотелось бы в это верить, ведь она точно не была противной. Тусклые голубые глаза и бледная кожа едва выделялись на фоне седых волос, а те словно сливались с потолком. Её силуэт можно было не заметить в каком-то из углов.

И всё же запомнить её можно было по долгим, заунывным разговорам о книгах, в которых она искала ответы на все возможные вопросы.

Её взгляд скользнул по стенам, где угадывались следы – там стикеры бегали по квартире ища нужное место. Периодически падали с последними сухими листьями. Когда часть полоски клея оставалась где-то на поверхности дома, это она решила перевесить розовый квадрат всë же на зеркало. Но там он уже еле держался.

На вид ей было около сорока пяти лет. Она всю жизнь представлялась Асей.

Искала и направляла себя всевозможными способами: молитвами, семинарами, книгами. И поэтому еë квартира была увешана цитатами, это был тот самый мотивирующий способ, который она выбрала – сидеть и смотреть на слова, когда-то сказанные кем-то, надеясь услышать в них продолжение, но оно ускользало. И она вновь обращалась к книгам, выписывала, проговаривала…

У неë есть взрослая дочь, которую она назвала в честь отца – Александра.

Уже месяц Ася не выходила на улицу; но, кто считает, может, прошло и больше, а может и меньше. Холод сковывал тело, заставляя придумывать бесконечные отговорки. Кутаться в свитера и шарфы, словно в броню. Её кошка спала, выбрав самое тëплое место в квартире – на кровати в большой комнате. Из незаметных щелей окон поддувал леденящий воздух, она снова забыла заклеить и утеплить их к зиме. Каши, которые ела, надоели и ей, и кошке, но в эти дни, ей казалось куда более уместным выискивать ободряющие афоризмы в книгах.

Сидя на кухне, Ася ждала дочь, которая должна была зайти после работы с продуктами. Серое небо скользило наискось за окном, а она всё сидела неподвижно, время от времени бросая взгляд на открытую книгу с ручками, зажатыми между страниц; они были маленькими якорями в хаосе мыслей. А стикеры выглядели обещаниями. Ожидавшие своего часа, когда их приклеят на нужное место. Но она всё ещё смотрела на себя в отражении стекла. Ветер посвистывал, слова вновь повторялись: Когда одна дверь счастья закрывается, открывается другая; но мы часто не замечаем её, уставившись взглядом в закрытую дверь. И правда, так оно и есть.

Иногда, в такие сливающиеся дни к ней приходили подруги. Разделяя еë однообразные недели. Внешне подруги были совсем другими, но, как и она, несли свои истории, которые можно было прочесть в незначительных жестах. Все они были одиноки. Но ни одна не считала, что может быть хоть чем-то похожа на другую. Они разговаривали, слушали, иногда улыбались; мягко, отвлеченно и неспешно, будто боясь тронуть что-то важное, невидимое. Между ними была тонкая нить, не озвученная и почти незаметная, словно то, что связывало, не позволяло приблизиться слишком близко. Никто не решался дернуть, чтобы расплести свой клубок, видя в нём лишь чужой узор.

Подруги приходили к ней в гости, а не она к ним; они все жили в разных концах района, и их пути сходились посередине, у Аси дома. Они работали вместе, напротив её дома, и им было проще заглянуть к ней. Так уж сложилось. Если бы не работа, навещать Асю было бы неудобно: до её дома добираться нужно либо с пересадками, либо долго идти пешком. Собственно, и на работу они добирались также, с теми же пересадками. Поэтому заглянуть к Асе после, было проще, чем приехать просто так. Всё складывалось удобно, если не вдаваться в подробности.

Помимо Асиной хандры они иногда встречались и на выставках, и в театрах, собираясь в тот же самый кружок, что и на кухне.

– …И каково моё было удивление, когда напротив моего дома открыли детский клуб. Бог или кто бы то ни было всегда присматривал за мной. Вот, буквально, ночью тогда, лежу, думаю, деньги заканчиваются, не хорошо на мамину пенсию жить. Портреты не заказывались в этот период, и дочь… она хоть самостоятельная, но, всё же. И вот лежу, думаю, как я могла бы пригодиться, что я могу дать миру, кроме картин. Конечно, знаю, на ночь глядя никогда не бывает хороших мыслей. Но не думать не получалось до самого рассвета. Я всё же уснула, но потом настроение весь день было несносное, уже ближе к вечеру, выхожу на улицу в этот самый день, в магазин; решаю пройтись по аллее за домом, а на той стороне дороги, на углу дома – дверь на распашку. Сколько живу, никогда это помещение и не было использовано. Моë удивление только подкреплялось. Оттуда выходит мужчина в синем комбинезоне, чуть дальше, чем надо и разворачивается со стремянной. Уверенно залезает, как сейчас вижу, в замедленной съёмке. Шаг в шаг со мной и примеряет табличку сверху двери: "клуб детского творчества "Родник"". Забывая, свернуть вниз на аллею, я иду прямо к двери. Хочу спросить у него, можно ли зайти, но он не замечает меня, и я вхожу.

Пыль и сырость затхлого помещения смешались в темноте узкого коридора. Одна дверь справа, закрытая, ещё одна, напротив и поворот налево к свету. Это моё первое впечатление, запасной выход, который стал входом. Ты тоже им всегда пользуешься? Твой кабинет был за сценой, там же ещё один вход? Ах, да, ты же сидишь теперь в моей комнате. Вспомнила, по средам? Странно, как жизнь собрала маленьких женщин, я считаю нормальным такой рост, но всё же это интересно. Директор наш ещё миниатюрнее нас, – отступает Ася, будто собирая пазл, – Я тогда почти ничего не сказала. Не подготовилась, не знала, зачем пришла. Просто спросила у женщины за столом: что здесь будет? Сказала, что я художник. А она, разбирая бумаги, ответила: приходите в понедельник с трудовой, обсудим расписание. И всё. Я вышла буквально через пару минут и у меня уже была работа.

– Бывает же такое, – улыбаясь и кивая отвечает ей подруга.

Они отхлебывают чай, и продолжают разговор.

– Я тоже пришла на авось, но поговорив, Елена Сергеевна предложила вести кружок "Мягкая игрушка", я и согласилась, на то что и вязание туда можно будет включить. Повезло нам.

– А сегодня ночью, – продолжила Ася, – при написании картины я вдруг осознала, что мой мизинец подходит только для этого занятия. Он ровно такого размера, чтобы я могла упираться им в холст. Не это ли и есть то самое, по которому можно определить предназначение жизни… Почему только сейчас я обратила на это внимание, – спокойно, даже через чур, без воодушевления, прозвучал голос, который не требовал ответа. И не поднимая руки с колен, она посмотрела на мизинец, немного приподняв его, и ответ на мучающие ночами вопрос, был перед глазами. Она даже немного улыбнулась, – А у других такого мизинца нет.

– Да, бывает же такое! – улыбаясь и кивая, отвечает ей уже другая подруга, – И вправду, мой мизинец куда длиннее.

Асе пришлось сравнить пальцы с подругами, а потом показать, как она держит кисть и упирается в холст.

– А что за картина?

– Ничего не вышло.

Ободряющие, долгие речи и вправду производили впечатление на подруг. Но временами, после них наступала тишина. В воздухе зависал вопрос: что тогда не так? Ведь, по Асиным словам всё складывалось удачно. И всё же, слушая, даже при этих рассказах о странных, но счастливых совпадениях, почему-то хотелось приободрить еë. Картины у неё давно уже не писались. А по голосу, тихому, сдержанному, казалось, она была на грани потери сознания.

За окном уже стемнело. Что было ещë не обсуждено в предыдущие встречи, всплывало сейчас.

– … Самое непонятное для меня было мое имя, – вдруг решила поделится Ася, – Слишком непонятное и не подходящие, длинное. Настей я себя не чувствовала. Неуместное рядом со мной. И я каждый раз оборачивалась с удивлением, если кто-то звал меня так. И, наверное, поэтому с детства меня все называли Асей. Это было понятно. Но я всегда, как будто оправдывалась за этот выбор. Объясняя сначала своим учителям в школе, что – я просто Ася. Даже Ася Александровна звучит куда естественнее. И вот, когда я впервые вошла в кабинет изостудии, увидела семерых детей у мольбертов, у меня в голове опять возник этот самый вопрос: кем быть? Анастасией Александровной? Или просто Асей? Но тут же вспомнились слова директора, она сказала всего пару дней назад, что так нельзя, просто по имени. И я произнесла: “Здравствуйте. Я Ася Александровна. Мы с вами будем изучать композицию и писать то, что видим вокруг, чтобы быстрее познакомиться, предлагаю начать писать. Да, обратите внимание – писать. Художники, пишут свои картины. А мы теперь с вами настоящие художники. Посмотрите на натюрморт, который я вам сегодня приготовила. Синий куб. Достаем гуашь и лист бумаги. Я помогу вам закрепить их с помощью кнопки на мольберте”. И говоря все это, я ходила между рядами деревянных мольбертов. Установленных так, чтобы каждому юному художнику была видна композиция из куба, который лежал на белой ткани. Я так нервничала в первый день работы, устанавливала мольберты только час. Старалась говорить спокойно, но, наверное, говорила еле слышно, подозревала, что никто на второе занятие не придет.

А вот сегодня, по правде сказать, был ужасный случай, дети пишут, а тут врывается мама Ксюши, самой маленькой и говорит с разбегу: “У меня отец заслуженный художник России, мама тоже художник, я пишу, вся семья художники, а мой ребенок каракули какие-то у вас рисует. Почему вы не учите еë? Чем вы вообще тут занимаетесь?”, – и вырвав с мольберта рисунок, потрясла ещë немного перед собой… лист был мокрый от краски, она уже хотела сдернуть с табурета и дочку. Я напоминаю, что уже говорила: ей всего четыре года, она ещё слишком мала для занятий. А она отвечает: “Я в три рисовала и ничего, не умеете писать, так ещё других учите. Не будем больше к вам ходить”. Так и было. Я до сих пор в непонимание происходящего, наверное, я что-то должна была ответить ей. Пришлось ещë детей переключать с этой ужасной сцены, так неловко было.

– А что тут скажешь? С такими лучше промолчать, не докажешь же ничего. Плохо она поступила – но это еë дело, не принимайте на свой счет! Если на всех обращать внимание, никаких сил не хватит.

Один такой вечер складывался в другой, зима перетекала в весну, а весна в лето. Подруги приходили по очереди или выходило, что собирались втроём на еë маленькой кухне. Ася продолжала обучать детей писать картины, складывая разные натюрморты и показывала всё новые техники рисования, помогала найти для них точные цвета.

А летом ездила с палаткой по области, стараясь набрать вдохновения от природы. Кормила комаров у озёр. Рассуждала о жизни глядя на пламя костра. Рассказывала свою историю вновь, слушала о жизненных событиях других. Смеялась над байками и нелепыми историями, что звучали рядом. Нагнувшись, прижимала блокнот к коленям, записывала названия книг, которые ей советовали прочесть. Рядом, колыхал костёр, благо, он умеет сжигать ненужные слова и оставлять только потрескивание. И где-то между этими и другими вечерними звуками Ася и услышала, что в июне будет праздник. На каком-то, ещё неизвестном ей острове.

От предчувствия чего-то незнакомого в этот раз она решила не ехать одна. Но почему-то тянула до последней недели, откладывала звонок, как будто ещё не была уверена. И только потом, всё же позвонила подруге и позвала её с дочкой. Они договорились встретиться на остановке, там, где они должны сделать пересадку на другой автобус. На этой круговой развязке всегда было пыльно. А сегодня ещё и солнце пекло – по-другому и не скажешь. В автобусе не осталось свободных мест, воздух был вязким, как масло, и двигался медленнее самого транспорта. Автобус, плетясь по расплавленным улицам, будто нарочно не торопился. Точно зная: половина пассажиров выйдет у реки, а вторую всё равно ждёт работа, так зачем спешить. Минут через сорок, когда они уже нашли места и немного отдохнули, раздался голос водителя, он нехотя произнёс в динамик, почти сквозь зевок: “Городской пляж”.

– Нам на следующей, – сказала Ася.

После потного, душного воздуха, горячая улица показалась прохладной и почти приятной. Но ненадолго. Они стояли на тротуаре, споря, куда идти. Ася снова пыталась объяснить маршрут, как ей его описали. Но, похоже, либо она что-то перепутала, либо ей назвали не ту остановку. Они немного походили туда-сюда, нерешительно, как бывает, когда не хочется признать, что путь потерян. Река, точно, была в другой стороне, а Ася всё указывала в противоположную.

– Вон, люди идут, надо у них спросить, – нетерпеливо сказала дочка подруги, которая уже пять минут утверждала, что надо выйти хотя бы на набережную.

Проходящие мимо люди это подтвердили.

– Прямо по лестнице и налево.

– Благодарю, – коротко ответила Ася.

Они вернулись к остановке “Городской пляж”, поднялись по широкой лестнице, скрытой в тени, и увидели жёлтый песок, утрамбованный людьми на полотенцах. Речная прохлада вырвалась из-за холма, чуть смягчив их усталость. Пройдя до самого края набережной, они заметили рядом с гаражами небольшой пирс, как Асе и говорили. По идее, это и было нужное место. Но вокруг не было ни души.

Минут через пять блужданий глазами и раздумий о том, что делать дальше, они заметили: с вытянутого острова посередине реки медленно отчалила лодка.

К переправе в спешке подошли ещё двое.

– Мы позвонили, вон, уже за нами едут, – сказал парень, обращаясь сразу ко всем.

Обсуждение тут же сошло на нет, они переглянулись, и сомнения рассеялись с ветерком. Лодка приближалась не спеша, подрагивая на лёгкой ряби. С острова между деревьями начинали слышаться звуки – то ли музыка, то ли чьи-то голоса, то ли это было предвкушение, вдруг разыгравшегося воображения. Когда лодка наконец достигла пирса, она тихо стукнулась носом о покосившиеся доски. Все качнулись. Лодочник не спешил вставать со своего места, только кивнул. Туда-сюда мотавшейся, он, уже даже деньги брал нехотя, а пузатый мужчина, который держал лодку, пока все усаживались, сел потом рядом с ним и уверил:

– Всё, на этот час это последние опоздавшие.

Сели тесно, бок о бок, держа вещи на коленях, дно было мокрым, но лодка вздрогнула не смотря на мелочи, оттолкнулась, развернулась оставляя за собой размытое волнение.

– Вы тут хоть кого-то знаете? – тихо спросила Асю подруга, но еë голос съел гул мотора.

– Что?

Подруга отмахнулась рукой, мол, потом.

– Переправа работает по расписанию, но народу сегодня много, так что на первый раз опоздание не считается, – улыбаясь, прокричал пузатый мужчина, посмотрев на всех, – А в другие дни, ждать придется до трëх часов.

Ася держалась за край, ловя глазами пейзаж. Ветер обдувал лица, уносил остатки суеты, подхватывал пресные брызги, даря белый жемчуг солнцу – опоздавшие одновременно выдохнули и зажмурились от яркости воды.

Синий коридор окатил свежестью; дуновением, идущего с истока реки, за две тысячи километров отсюда. Один берег отдалялся, а другой по удивлению стал быстро приближаться. Между берегами было от силы четыреста метров, но для людей оставшихся ютиться на городском пляже это расстояние казалось почти недосягаемым.

Не дойдя до берега метров десять, мотор замолчал, и лодка, шелестя, покатилась, продолжая создавать волны, отличные от природных. Детские визги с пляжа вдруг стали особенно отчётливо слышны. Течение подхватило лодку и начало её разворачивать, стараясь пристроить к пирсу. Ася отметила про себя, что он чуть больше, чем был на том берегу и соединялся с серым деревянным амбаром. Лодку подтянул мужчина, который уже ждал их, и галантно подал руку каждому. Было заметно, что он рассчитывал на вознаграждение, украдкой посматривая на лодочника. Вот, я руку всем подал, встретил, видел? Где мои заслуженные деньги? – читалось в его взгляде.

Ступая по брусьям, их шаги эхом разносились по пространству между водой, будто тряся всю конструкцию амбара. У самого берега из воды торчал сплошной рогоз, а кваканье лягушек в этом закулисье заглушало все остальные звуки. Вереницей люди двинулись по узкой тропинке вдоль берега. Проходя мимо небольшого, деревянного дома, пузатый мужчина, который шëл впереди, сообщил, что на этом острове живет десять человек. Те, кто слышал этот факт повертели головы по сторонам и увидели ещё два дома чуть поодаль.

Перешагивая через поваленные деревья и передавая друг другу поникшие ветки, они шли около пяти минут, пока не вышли на поляну – уже в самой середине острова. И один за другим, увидели впереди столпотворение.

– А вот, наш главный участник праздника, – проходя огромную иву, сказал мужчина, а вот хорошее место, можете ставить палатку тут, – сказал он Асе, которая шла за ним, – Только ближе к деревьям, вечером хоровод будем водить. Людей много будет, растянемся, как следует на весь остров.

Тяжесть рюкзаков упала на землю. Переводя дыхание на другой лад, они оглянулись по сторонам. Люди копошились возле своих палаток: кто-то сосредоточенно натягивал верёвки, поправляя колышки, другие сидели у самой воды, девушки расправляли мокрые волосы, подсушивая кожу под солнцем, а остальные суетились, создавая общий беспорядок предстоящего праздника.

– Вы тут кого-то знаете? – спросила подруга.

– Не думаю.

– А как вы тогда узнали про этот праздник? Я думала, что вас знакомые пригласили.

– Случайно, услышала разговор, что зовут всех, кого только можно на праздник языческий и я поинтересовалась. Место заинтересовало, не далеко от города и природа. Я ещё не была на этом острове, мне показалось это будет интересно. Катерина, что мы всë на “вы”, – сказала Ася подруге, – Сегодня в одной палатке будем ночевать, можно и на “ты” перейди.

Катерина понимающе улыбнулась.

Оказалось, она ни разу не имела дела с палатками, и Асе пришлось объяснять на ходу: что куда вставлять, как натягивать, где фиксировать. Шаг за шагом, крутясь возле, вместе, они справились – палатка довольно быстро обрела форму. Ася залезла внутрь первой, чтобы переодеться в купальник и хоть немного освежиться после этой выматывающей поездки.

– Я купальник оставила дома, – в скором времени, вылезая сообщила она.

– Возьмите мой, я в футболке могу искупаться, – предложила дочка.

Ася продолжая расправляться в полный рост, ответила, что не стоит и быстро зашагала куда-то прочь.

– Чего это она?

– Как всегда, это же Ася Александровна. Но ты молодец, предложила хоть. Давай переодевайся, залезай, а то я уже не могу так хочется искупаться.

– А она что?

– Может, тоже решила, что может в футболке.

Пузатый мужчина подошёл вновь, окинул взглядом палатку и поинтересовался, как они устроились, не хотят ли есть или пить. Представился, как Алексей, главный жрец праздника. Рассказал Катерине о сценарии вечера, о традициях и ритуалах, которые собирались соблюсти. Потом предложил показать, где здесь удобный спуск к воде. К этому времени дочка уже выбралась из палатки и, не успев понять, почему мама решила остаться с только, что подошедшей Асей, пожала плечами и пошла вместе с жрецом купаться.

– Почему вы не взяли дочкин купальник?

– Как-то неудобно, да еще у меня грудь маленькая, только детские могу подобрать.

– Ну, разница я скажу вам не большая. Если что, берите, правда. Ничего неловкого не было, она редко кому-то что-то предлагает. Так что вполне можно было.

– Я учту, благодарю.

– Вы… Ты искупалась хотя бы? Вода очень приятная должна быть.

– Ноги промочила, вода приятная, но там люди сидели, – пока подруга не успела ничего сказать, поспешно добавила, – Правда, не стоит переживать, всë в порядке. В следующий раз не забуду.

– Давай я переоденусь и вместе сходим, побродим.

– А дочка куда пошла? – смотря на удаляющиеся спины спросила Ася.

– Оказалось, этот мужчина с лодки, который встречал нас, всех и собрал сегодня, он тут главный. Алексей, его зовут, хотел показать где тут хорошо купаться, но думаю далеко тут не уйти, пойдем в туже сторону, что и они. Может там не будет много людей.

В три стороны на просвет была видна вода, лишь с той, откуда они пришли, зелень сгущалась, дрожала листвой непроглядной и плотной. Остров обдувал приятный ветерок, и, глядя на течение, можно было подумать, что они медленно плывут на зелёном корабле, всё дальше отдаляясь от жаркого, шумного мира.

Правая часть острова, по которой они собирались бродить, сходила на нет мягким треугольником. Под каждым деревом стояли палатки, и между, и у самой кромки воды. Главной участницей поляны была ива. Она стояла в центре, распуская изящные ветви во все стороны, будто являясь сердцем этой земли. С вершины её кроны был виден и городской пляж, и другой, дальний остров. А вокруг неё, чуть поодаль, росли другие деревья, словно охраняли, держась на почтительном расстоянии, чтобы её корням было просторно.

Под ивой лежала уже сухая, скошенная трава.

– Тут явно готовились к этому мероприятию, – сказала Ася, когда Катерина только выглянула из палатки, – Траву скосили, правда, не убрали, там скорее всего сухие колючки. Надо быть осторожными при хороводе, как я поняла мы будем вокруг ивы. Тут, вот и палки для костра приготовили.

– Да, кострище будет, ого-го. Пойдем?

Полдня было впереди. Они пошли мимо палаток, ища, то самое место для купания. От их шагов кузнечики отпрыгивали в тень, будили комаров, и те, тут же пытались присоединиться к прогулке, хватаясь за возможность поесть раньше намеченного. Хотя направление было верное, спуска к воде, где уже сидели, искупавшись, дочка с Алексеем, они не заметили. Уперевшись в высокие камыши, они решили идти вдоль берега, присматриваясь к хоть сколько-нибудь подходящему месту.

Люди всё это время только прибывали и кучки людей становились плотнее и громче. Маленький костер неустанно готовил еду, разнося ароматы, а большой – тот, что предназначен для ночного пламени, всё набирал в себя новые поленья. К вечеру он должен был вспыхнуть напыщенно, властно, освещая собой половину острова.

Девушки за разговорами плели венки, норовя успеть до наступления темноты. Они были сосредоточены: на закате они смогут узреть свою судьбу, неся свой венок как можно дальше от берега, чтобы отпустить его в плавание… Холодная вода схватит за их подолы, длинные платья потяжелеют и потянутся, а они будут заходить глубже, плавно передвигаться, стараясь покорить течение своей нежностью. Ведь когда, если не сейчас? У них в руках – их судьба. Венок, который по силе нужно отправить так, чтобы путь его не запутался в камышах, а суженый не был похож на водяного.

– А я не знала, что венок надо плести, – сказала Ася неожиданно появившийся из-за спины.

– О, а где ты была? Мы тебя не могли найти.

– Ходила по острову, но меня буквально всю съели комары. Даже средство от комаров не помогло.

– Да, мы, когда на венок искали цветов, было не приятно. Комаров действительно очень много. Но потом мы возле костра сидели, дым отпугивает, нормально. Там вкусную кашу приготовили, травяной чай. Возможно там что-то осталось. Хочешь?

– Не знаю. Я хочу в палатку. От комаров, – сказала Ася будто сдерживаясь.

– Возле костра нет их, – убеждала Катерина, – Сейчас дочку подождём, она вон, со всеми в реке. И пойдём греться. Поешь хоть горячего.

Ася на это, как будто бы мотнула головой, наклонившись к ноге и почесала. Дочка быстро вышла из воды сжав плечи, тянясь всем телом к полотенцу.

– Холодно, я не смогла далеко зайти, – сказала она.

– Идём к костру, – укутывая дочь предложила мама.

– А переодеться? Я сейчас…

У костра снова кипел чай, в золе переворачивался картофель, и Асе достался один из горячих клубней, он обжигал пальцы, но был вкусен. Она сидела на неудобном бревне. Вокруг шумели разговоры. Постепенно начали подходить новые люди, кто-то здоровался, кто-то просто присаживался рядом, не спрашивая. Разговоры были про чемпионаты, про ковëр, про кого-то, кто “технично ушёл в проход”, и она поняла, что почти все тут – борцы. Русская борьба, приёмы, броски, сила. Ася не понимала ни терминов, ни интонаций, – они все давно знакомы, а она чувствовала, что оказалась тут случайно. Кто-то попытался её втянуть в диалог, спросил, с мужем ли она. Ася вежливо улыбнулась и покачала головой. Разговор перескочил дальше, обогнув её, как вода обходит камень.

Она смотрела на костёр, на разлетающиеся искры, слушала, как за её спиной хихикали. Возможно, там дальше в глубине деревьев, пели и гадали – всё, как и должно быть на Ивана Купалу. Только она не чувствовала ни Купалы, ни себя. Всё происходило рядом, но не с ней. У неё всё чесалось. Локоть, спина, бедро под штанами, тело не могло успокоиться и злилось даже на тугую резинку носков. Катерина с дочкой опять пропали из видимости и вообще… Но всё было именно так и никак иначе. Ася сидя в шуме и не могла сдвинуться с места. Она просто опять застыла. Не дыша глубоко, решив спрятаться от самой себя. Ветер гулял по плечам, опускался до щиколоток, прохолодил сквозь одежду. И всё было невыносимо: шум, свет фонариков, чужие лица, плотный запах дыма, и в то же время, ничего не происходило.

Но вдруг, словно без её ведома, Ася оказалась втянутой в хоровод. Круг сомкнулся вокруг ивы. Костер пылал с необычайной силой, распыляя оранжевое свечение и жжение. Лица горели, руки крепко сжимались в ожидании, когда можно будет уже рвануть с места. Столько силы вызлевалось, что люди выглядели травинками – качались, не отрываясь от земли. Напряжённо вслушивались в природу, каждый чувствовал, что вот-вот наступит момент, когда энергия, накопленная в этом круге, прорвётся наружу. Дым окутывал. Жрец поднял руки к небу и произнёс:

– Сегодня, в ночь Ивана Купала, мы чтим огонь и воду – две стихии, что очищают и возрождают. Это пламя костра смоет все страхи и печали, а вода дарует силу и чистоту душе. Мы кружимся вокруг ивы, символа жизни и возрождения, ведь именно здесь сплетается земное и небесное, свет и тьма. Пусть этот хоровод принесёт нам силу и укажет правильный путь.

Он сделал знак и громкий взрыв огня в костре заставил всех вздрогнуть. И чуть менее торжественно добавил:

– Раскручиваемся по часовой стрелке, только следим за всеми, не разгоняемся сильно.

Хоровод завертелся, огонь затрещал в такт шагов, искры сливались со звездами. И быть может в эту самую ночь одной искре удалось исполнить свою заветную мечту – она стала звездой, огненностью, мерцающей теперь не только пару секунд.

Движения закручивались всё быстрее, и казалось, шагали не люди, а само пламя, принявшее человеческий облик. Тени метались по поляне – вытянутые, ломаные, то в охапку, то врозь. Краснота костра ложилась на фигуры, будто порыв расписывал их углём и глиной. Одна девушка громко рассмеялась, уронив венок, кто-то подпрыгнул выше остальных и, потеряв ритм, снова влился в круг. Ася чувствовала, как горячий воздух обнимает её. То ли жара, то ли пульс, то ли сама земля начала подрагивать. Кто-то вскрикнул, закружившись слишком быстро, и этот крик превратился в глухую песню; за спинами, на границе круга, звучащую, как холодок.

Почувствовав этот контраст, Ася поняла, что напрочь испарилась. И начала отступать, подтянув сжимающие руки с двух сторон, так чтобы круг не распался. Руки, как звенья понимающе поддались и снова крепко сцепились между собой. Она попятилась, словно отстраняясь, проникая всё больше в тень. Позволяя оставшимся продолжать. Кто-то исчезал, кто-то выходил. Круг сужался, но не замедлялся – он становился легче, прозрачнее, ускоряясь под ногами, накручивая витки один за другим..

– Ты тоже тут уже? – подходя к своей палатке, сказала Ася, стоявшей подруге.

– Да, очень жарко. Дочка, вон, ещë бегает. Они ещё и прыгать через костёр начнут. А ты хочешь?

– Прыгнуть через костёр? – Ася не ожидала такого вопроса, и растеряно начала представлять, – Будь он маленьким, возможно я бы попробовала, а так опасно.

Они стояли и смотрели – кто будет следующим, кто не выдержит силы огня. Смеялись вместе со всеми, пока один круг сжимался, а другой – расходился от него лучами. Глаза, обращённые к бегущим, горели сильнее – бегущие смотрели в себя, а остальные – на них.

Когда остались самые стойкие, смех перешёл в аплодисменты, и сила стихии подняла за собой другие элементы. Хлопки ускорялись, следя за ногами. И когда руки горели одинаково, как ноги, пятеро, оставшиеся в центре, вдруг одновременно остановились и поклонились друг другу.

Хоровод завершился.

Из них образовалась одна пара, не разомкнув рук, они остались стоять.

Словно огонь выбрал их и сшил невидимой нитью.

В эту ночь, наполненную смыслом, они успели влюбиться и полюбить.

Пламя трепетало, догорая. Люди, ещё пылающие от его жара, сбивались по интересам в небольшие группы. Остужались. А Ася, доведённая до предела укусами, не выдержала и спряталась в палатку. Лёжа, смотрела на тени, идущие по натянутой ткани. Шум вроде бы угомонился, но уснуть всё равно не получалось.

Ночь разошлась в воображении, стала слишком долгой, томной. Как и угли догорая, всë тянулись к небу тонкими нитями своей души. Их шевелили, перебирали, а они всё равно светились, как могли. Тлели, уже вырисовывая довольно длинную, красную дорожку. Ясное небо – чернело.

Листья ивы словно пальцы перебирали воздух. Считали звëзды и сопоставляли их с людьми внизу.

– Кто первый пройдëтся по углям? Кажется, готовы. Пора! – крикнул жрец.

К началу красной дорожки выстроилась очередь из желающих совершить пробежку. Мужчин десять. Немногие дошли до еë конца.

С замиранием сердца Ася выглянула из палатки.

Но с этого ракурса было ничего не разглядеть.

Народ толпился в нерешительности – хотя бы просто посмотреть. И она тоже пыталась понять, что происходит, но слышала только вздохи и рукоплескания. Уже было потянулась за обувью, но жужжание комаров со всех сторон заставило её отпрянуть и снова спрятаться.

Звуки продолжали бродить где-то возле, брюзжанием молний, шурканьем прям рядом… звоном чашек, комарами, что отважно бились о палатки, желая продолжить пир. Тени играли, мерцая остатками огня.

Ася лежала, пытаясь уснуть. Но ночь не отпускала. Может жара или уже холод, или само тело отказывалось переходить в другой ритм, не находя покоя. Она перебирала все неровности под спиной и ждала, когда всё окончательно стихнет.

Утром, все спящие одновременно дернулись сквозь сон, от звона колокольчиков. То приближающихся, то удаляющихся, будто кто-то кружил по полю, неся их в руках. Когда совершенно точно прямо над палаткой прозвучал звон, Ася вздрогнула ещё раз.

– Это что они так будят всех? Ещë и шести нет, – пробормотала она.

Подруга ответила что-то тихо, сквозь сон, то, что Ася всë равно бы не поняла, и отвернулась на другой бок, стараясь уцепиться за остатки сна.

А потом, как раз в паузе, затрещала молния палатки, громче любого колокольчика. Ася вышла на траву, покрытую росой.

И увидела коров. По всей поляне, явно ощущая неудобство своего передвижения – коровы ходили между оставшихся палаток. Они такие здоровенные и палатки могут затоптать.

Звон колокольчика ещë долго крутился на этой части острова, самые стойкие спали, а другие уже завтракали. Одежда, пропахшая за празднование, костром, уже не замечала новых запахов.

Ася повертелась и, как художник, пошла за рассеянным солнечным светом, через поляну, меж деревьев, скользя, едва ступая по сочному ковру. Шла, будто была потерянным солнечным зайчиком, пробирающимся в знакомом направлении света.

Вскоре её белая голова засветилась, встретившись с солнцем, а, последовав ещё дальше за зовом лучей, она оказалась в реке.

Опускаясь по плечи, резко выдохнула. За своим возгласом, который показался ей слишком громким, услышала вокруг пение птиц. А когда вновь вернулась вниманием к воде, течение вдруг стало густым и прозрачным. Бледно-жёлтое солнце за эту секунду поднялось ещё немного выше пелены тумана.

И она оказалась в вдохновении.

Момент, когда весь мир замирает и тянется в одну точку. Назад. Стараясь удержаться за только что увиденный образ. Такой шанс выпадает ужасно редко. Это, как если бы Ася прямо сейчас разжала кулак, а потом, резко сомкнув ладонь, поймала рыбу.

Идеальное полотно сместилось вместе с солнцем. Водоросли пришли в движение, оттаяв под напором течения. Ася встала из воды, по-прежнему держась за то, что увидела. Стараясь натянуть свой холст поверх природной картины, представляла, как пишет: смешивает краски, чтобы получился именно тот оттенок, что был полминуты назад. Пририсовывает утреннее спокойствие, накладывает тени, создаёт дымку пробуждающегося часа. Растушёвывает свет, проходящий сквозь воду. Он касается её руки и, будто обожжённая умиротворением, она заканчивает набросок.

Клянётся себе, что обязательно нарисует увиденное, как только вернётся домой. Найдёт натурщицу, наденет на неё белый сарафан, будет вспоминать это ощущение, вырисовывая изгибы, обрамлённые водой. Ноги, утопающие в иле, не видно, но мягко лягут червонным золотом, соединяя тело с водой, а ступни с землёй, создавая лёгкое покачивание течения.

Серость смешается с болотным цветом, белый станет желтоватым, верхушка голубого неба застынет в протяжных волнах. Разговоры птиц останутся на ветвях ивы, из тени которой особенно ясно видно безмятежный свет. Взгляд будет привычно искать солнце, а находить лишь бесконечность.

Подул ветерок, Ася покрылась мурашками и, оборвав холст с наброском, вышла из воды. Не захватив с собой полотенце, она обтёрлась кофтой, одновременно спеша в палатку, чтобы переодеться в сухое.

– Доброе утро.

– Доброе утро, – не делая пауз, Ася продолжила, – Конечно не самое моё доброе утро. Не выспалась совсем, на мне живого места нет, чесалось всë от комаров, а потом коровы пришли. Видели коров? А вы нормально спали? Ну, тебя не кусали, потому, что ты у костра сидела со всеми, а я ходила по острову. Тут шумно было, а я хотела уединиться, подышать. Я встала, смотрю на поляне одни коровы, а палаток осталось совсем мало. И эти колокольчики на коровах… Оказалось переправа по расписанию работает и тем, кому надо было на работу пошли на первую. Но вторую вы тоже уже проспали, – протараторила она непривычно быстро, будто выуча заранее свою речь.

– А что в такую рань возвращаться? Сейчас как раз тише будет, можно покупаться ещë будет, людей вроде меньше, переждать жару. И тогда уже собираться, – сказала дочка Катерины что-то жуя.

– Последняя переправа в шесть. Дома мы будем часов в девять, это поздно. Или на трехчасовую можно будет пойти?

– В самую жару? – успела вставить опять она.

– Подумаем ещё, как тут будет обстановка. Я уже искупалась, пока вы спали. Красивое время поймала, – сказав это, она почувствовала, что может этими словами разрушить таинство, и немного сбавила темп, – Вода бодрая, спокойная такая была, хоть перестала чесаться. С утра тут хорошо, я уже поела, – наконец закончила Ася, выплеснув все накопившиеся слова.

Солнце набирало высоту, и, выходя на него, вспомнилась вчерашняя поездка в автобусе, её никому не хотелось повторять. Они задержались до вечера. В тени прохлады солнце поднималось всё выше, выравнивая тени, высушивая следы на песке. Помимо них остался главный жрец, провожающий всех, и ровно столько людей, сколько вмещала последняя лодка. Разговоры стали мягче, ровнее, и даже Ася смогла немного расслабиться в этом маленьком кругу. Ей помогли собрать палатку, донесли до лодки, выгрузили. Она почти ничего не говорила, только смотрела, как река меняет цвет.

– Охренеть, это прям все видели, как мы возле костра плясали? – удивилась дочка Катерины, увидев иву с этого ракурса и точный просвет между деревьями. Она представила, какой был вид с этого берега – на их хоровод в темноте.

– Как ты сказала? Охренеть? – уточнил жрец.

– Ну да, капец же, как видно было.

– Вот, молодежь как говорит, в самую точку: охренеть, капец, – после этого засмеялись все, кто шел рядом.

– Они шли по пирсу, а потом замерли на асфальте набережной в вежливых прощаниях. Пока дочка всё ещё удивлялась, как хорошо видно иву с этого берега. Ася спросила дорогу до автобуса.

– Идите через гаражи, и там остановка будет чуть правее.

– Благодарю. До свидания, – и обращаясь уже к Катерине, – Значит мне неправильно рассказали, надо было до городского пляжа выходить. Тогда бы все правильно было. Чуть вперед от остановки и через дорогу. Через гаражи.

– Будем знать, нам сказали ещë через выходные будут собираться, если погода позволит. Я записала номер телефона жреца нашего. Можно будет узнать про ещё какие-то мероприятия.

– Я всё же останусь при своем мнении, что слишком всë было. Слишком шумно, я представляла себе всё иначе. Скорее всего моё впечатление будет не перебить, и я не поеду ещë раз с этими людьми. Но, а вам если понравилось, что ж, значит эта поездка была полезна.

Дочка косо посмотрела на маму и в еë глазах прочла: это же Ася Александровна, и отвернулась, поняв, что обсуждать они это не будут. Это же Ася Александровна, – ещё несколько раз она повторила про себя. Посмотрела с прищуром на солнце и погрузилась в воспоминания о прошлом дне. Как она плавала, как русалка; складывала травинки и доставала занозы из ступней. Искала себе подходящего парня в толпе, но так ни с кем и не познакомилась; она была гораздо младше всех, и от этого не придала должной значимости всему происходившему.

Ася увела разговор, стала рассказывать, где ещё бывала. Предлагая Катерине, как-нибудь поехать в одну деревню, куда можно попасть только на корабле. Там, по её словам, гораздо тише и красивее.

За некой слабостью, Ася никогда не выглядела ущемленной или что её можно заставить делать то, что она не хочет. Говорила Ася довольно прямо, но за словами не всегда угадывались мотивы. Хотела мало. И даже это – не всегда. Но.

Преподавание в изостудии давало ей уверенность, но не удовлетворение. Во всем она оборачивалась и находила – "но". Находясь на натянутой струне ожидания, которая лопалась каждый раз, когда она до неё дотрагивалась.

“Тётя Ася пришла!” – как-то засмеялся мальчик, когда она вошла в изостудию. Она не поняла, в чём смех: не смотрела телевизор и не знала, какую рекламу все тогда обсуждали. И вот так случалось всегда, как и многое другое – происходило незаметно для Аси, скользь, в другом ритме жизни.

1983

После окончания одиннадцатого класса, буквально на следующий день Ася пришла в парикмахерскую.

– Мне мешаются волосы, – садившись в громоздкое кресло сказала она. Парикмахер, женщина с усталым лицом и неуместным макияжем, с выцветшими тенями, явно пыталась скрыть возраст, но только выделяются обвисшести. Кольцо на цепочке билось о грудь при каждом шаге, и даже сейчас, когда она наклонилась к Асе и тронула волосы, оно звякнуло. Приподняла пряди, пробуя на вес.

– Волосы жидковаты, каре бы, конечно, – пробормотала, глядя в зеркало, трогая и поднимая во всех стороны русые волосы.

– Они будут еще больше мешаться.

– Ты уверена, что хочешь отстричь совсем по-мальчишечьи? – будто прочитав мысли, которые Ася боялась произнести.

– Они тогда не будут мешаться.

– Чёлочку сделаем аккуратную такую… Да, так будет лучше. А то хвостик как… извиняюсь, как у к… слоника – ни вида, ни толку. Садись удобнее. Сейчас сделаем тебе женскую стрижку. Будешь выглядеть модно.

Ася еле кивнула. Но внутри дрогнуло. Женская стрижка. Модно. Она вгляделась в девушку, отражающуюся в зеркале. Та, только что окончила школу и собиралась поступать в художественное училище. Смотрела на себя, на своё будущее, и одновременно на прошлое. На волосы, осыпавшиеся на коричневые квадраты плитки, что становились отлетевшей чешуёй. Следя за тем, чтобы парикмахер была занята её перевоплощением, Ася всё это время смотрела себе в глаза. И старалась измениться – изнутри. Полагая, что если не отводить взгляд, если не моргать, не убегать, внутри проявится живое, а остальное – отпадёт, уйдёт.

И правда, на душе, с каждым пролётом волос вниз, становилось всë легче. Вместе с этими тонкими, запутавшимися нитями она сбрасывала и груз. Но как только это ненужное было отброшено – всплыл страх. Страх того, что её задуманное может не сбыться. Что её не примут. Не увидят. Не признают. Но побыв в этом состоянии, падающие волосы, возвращали еë к действительности. Точнее, к причине, по которой она сюда пришла. Когда Ася рисовала все нужные работы для приëма в художественное училище, волосы то и дело вырывались из-за уха, щекотали щёку, прилипали ко лбу, иногда тянули кожу так, что начинала болеть голова. Иногда было ощущение, что они мешают думать. Именно поэтому никому не сказав, решила остричь их. И держась за эту мысль. Если не примут в лучшее училище, по крайней мере, избавлюсь от того, что мешает. И это уже будет полдела. Полдела для всей дальнейшей жизни.

Страх быть не принятой кем-то начал понемногу меркнуть.

– Полегчало, – это единственное, что Ася сказала после стрижки.

– Тебе хорошо, стала интереснее, не всем идут короткие стрижки, даже я не сразу это поняла. Многие боятся коротких стрижек, а ты явно знаешь, что хочешь. Молодец, – сказала парикмахер, принимая деньги.

Вернувшись к дому, Ася немного покрутилась возле подъезда. Слова парикмахера звучали внутри всю дорогу, подбадривающее, точно: “Ты явно знаешь, чего хочешь”. Она пыталась подготовиться к тому, что скажут родители. Но ведь это невозможно. Так, что она набрала побольше воздуха в лёгкие и зашагала вверх по лестнице, стараясь крутить только эти слова. Поверх других.

– Баа, ты что сделала? – воскликнула мама, увидев дочь в коридоре.

– Мне, мешались они.

– Заколками не пробовала пользоваться? Баа, совсем как мальчик! Ты себя видела?

– Видела. Мне парикмахер сказала, что у меня был хвост, как у слона – никакого толку.

– Больно-то она понимает, раз согласилась остричь длинные волосы.

– Мне так нравится. Но это даже не новость, – быстро протараторила Ася, пока мама опять не растянула: “баа”

– Сегодня день, когда надо рубить на корню?

– Не знаю. Папа дома?

– Да, где ему еще быть? Сейчас позову, иди на кухню, – сказала мама и ушла звать папу, но всё равно обернулась и протянула, – Бааа.

Мама открыла дверь в большую комнату. Папа, как всегда, сидел за своим столом, разбирал бумаги, аккуратно перекладывая стопки с места на место. Кто знает, донеслось ли до него это протяжённое “бааа” или он просто сделал вид, что не слышит. Иногда граница между этими двумя состояниями у него исчезала.

Шёл двадцать второй год с момента их знакомства. В другой жизни, в другом городе. Иногда это вспоминала она – между дел. Иногда он, когда взгляд застревал на одних и тех же строках в документе. Как они, тогда, переехали из Воронежа, почти сразу после росписи – квартиру могли получить только семьи и поэтому недолго думая, они расписались и согласились на переезд. Новый завод, рядом – новострой, с одинаковыми бежевыми или желтоватыми домами. Тогда этот район был на отшибе города. Но двухкомнатная квартира и перспектива сложились в одну цель – цель мужа и отца: работать.

После самого долгого ожидания в жизни, на кухню вошла мама и папа. Мама никогда не понимала Асиной тонкой души. А папа поддерживал, и поэтому она и волновалась, и нет. Старалась просто держаться за свою мечту.

– Гармония цвета мне ближе там, – сказала Ася, глядя на папу. Это было её объяснение, короткое, честное.

– Но это же очень далеко, – возражала мама, ещё не осознав важность грядущего события. Да, её дочь с самого детства рисовала – часами, тихо, не отвлекаясь. Но ей и в голову не приходило, что это когда-нибудь станет профессией. “Художник от слова худо”, – говорила ей мама. И повторяла это с детства, не как оскорбление, а как очевидность. А тут дочь сообщает, что едет с подругой со школы подавать документы в дальнюю даль. Что хочет поступить в самое известное художественное училище, потому что, по её словам, гармония цвета ей там ближе? В дальней стороне, где придётся прожить четыре года. Вместо того чтобы пойти на завод и уже сейчас зарабатывать деньги. Ну и рисовать, когда захочется – разве этого не хватит? Это же не работа. Это же… баловство.

Они ещё долго стояли на кухне, обсуждали. Мама Аси то садилась, то вставала, ходила туда-сюда и всё разглядывала Асину голову – новая стрижка означала, что она приняла решение и даже не посоветовалась. Папа стоял в проходе и пытался подобрать слова, чтобы не оказаться помимо всего прочего между двух огней. Но решение уже было принято. Он лишь смотрел на кудахтанье жены, спокойно, с некоторым отчуждением.

И вдруг подмигнул дочке. Это означало, что мама в конце концов успокоится. И всё будет хорошо.

– …Ленинград встретил колкой сыростью, бьющей в лицо. Мы приехали за день до первого сентября, чтобы не жить в таких условиях чуть дольше, чем надо. Конечно, все обстоятельства я скрывала от родителей, чтобы меньше переживали, – начала Ася с середины, чтобы успеть выстроить цепочку событий, – Идëшь, а львы со всех сторон наблюдают, вытягивая странные лица, как будто высмотрели кого-то, но не тебя. Пока ты смотришь на них – они неподвижны. Но стоит отвести взгляд, чувствуешь, как они выворачиваются, чтобы разглядеть именно тебя. Мокрый снег. Тут же туман. Фонарь в арке качается, как маятник. Тёмные дома. На плохо освещенных улицах. Те, что блистали петровским барокко летом. Рельеф примытый постоянной сыростью, слезился. И моё воодушевление этим городом стало с печальным послевкусием. Колоннады выбивали из-под крыш мощью, если долго на них смотреть. Белые цветы, кажущиеся изящными при солнце, в серости набухали… Мы выходили писать с натуры, и в солнечные дни и даже безветренные, но это уныние никак не выходило из меня. Я мëрзла там постоянно. Мое первое впечатление, что меня тут ждут – было обманчиво. Мы с Машей, моей одноклассницей, держались под руки, что было теплее. И, конечно, чтобы не потеряться. Как мы нашли эту ужасную комнату?

Мы приехали поступать летом – счастливыми, сияющими. Стояла прекрасная солнечная погода. Большой город, казалось, распахнул перед нами двери, и я ни на секунду не сомневалась, что смогу поступить. Конечно в поезде у меня были совершенно другие мысли, уснуть я так и не смогла. Но стоило выйти из вагона, оказаться там, где я мечтала быть, я почувствовала: не зря приехала. И с большими папками под мышкой мы шагали по улицам, стараясь избегать общественного транспорта, чтобы посмотреть архитектуру, наполнить лëгкие воздухом, чтобы хватило отваги до первого сентября. Не замечая маленький дорожных сумок в руках – мы шагали.

А потом купив газету с объявлениями об аренде жилья, мы были не просто озадачены, мы буквально сели на какую-то лавочку, цены были отличительными от нашего небольшого города. Работу на неполный день было почти невозможно найти. А если и найти, с неё бы всё равно не хватило, чтобы устроиться по-настоящему. Краски, бумага, двухнитка, карандаши, масло, кисти – мы сидели и перечисляли это в голове. Нам нужно было не только жильё, нам нужно было всё.

И тут, на последней странице, мы заметили объявление об аренде комнаты. Очень далеко от училища. Нам по деньгам была доступна только эта комнатка, но так далеко от училища, что мы садились на первый холодный троллейбус, потом, через час пересаживались и ехали ещë – через мост. Чуть больше получаса на автобусе. Пару раз в лето, мы прорывались выходить – гулять. Но в основном гуляли по набережной в обратном направлении – в сторону комнатки – оттягивая, сколько возможно, момент возвращения. Больше по планерам гуляли, ища уютные улочки.

Выходить из комнаты было праздником. Там стояли две пружинные кровати, лакированный стол у стены напротив двери, два стула. Шкаф с одной не открывающейся половинкой. Думаю, если бы мы всё-таки открыли еë, шкаф бы тут же развалился на части. Люстра светила тускло. Но "люстра" – это не то слово, которое можно представить буквально. Скорее, она выдавала возраст дома, хозяйки, и всего города в целом. Светила точно вниз, под себя, будто нарочно, чтобы ничего не разглядеть, не вдаваться в подробности этой жизни. А потом, как можно скорее вычеркнуть эту комнату из головы, как страшный сон. Что, если честно, не совсем удалось. Но ведь самое главное, что было – искусство.

В первые дни, когда мы заехали было спокойно. Не смотря на фанеру, которым была обита комната, мы прибывали в возвышенном настроении. Мы смогли! Эта была великая удача, что нас двоих взяли в это училище. Я бы одна не потянула комнату, а где искать соседку не представляла. Хотя, конечно думала над этим стечением обстоятельств и была готова спрашивать в училище и подавать объявление в газету. Но такое жилье предлагать – это было просто несуразно и стыдно. Многие, да, практически все, учащиеся были из этого города, так что они не особо понимали, что такое приехать из другого города за несколько тысяч километров. Да, и в целом не общались с нами, считая нас деревенскими выскочками, которые чудом попали в столь замечательное художественное училище. У них были родители профессорами, заслуженными художниками и вообще… у них было всё то, что мы себе не могли представить, из комнаты обшитой фанерой.

Примерно через неделю, мы услышали первые поскрипывания, скрежетания за стенами. Через месяц стали просыпаться от топота прямо под кроватью. А потом увидели их воочию: светящиеся глаза крыс, которые собирали каждую крошку, забирались на стол, вынюхивали, ели то, что мы забыли убрать. “А что я сделаю? Тут крыс много, вы что крыс не видели?” – спокойно отвечала хозяйка дома. На вид она была жадная, но скорее от нужды. Каждый кусок кожи на её лице был сморщен, огрубел, как старый, перетянутый ремешок, который давно заменили на новый, а этот, забытый, пересох, и теперь корчится, сжимаясь сам в себя.

Мы пытались что-то придумать в первый год, но крыс становилось больше. Наше недосыпание и натянутые нервы от страха в какой-то момент перестали вытягиваться, и мы просто были рады, что уходим утром и возвращаемся поздно вечером.

На третий год фанеру от крыс пучило, они кишили там как в утробе. Я боялась даже представить, что будет, если эта фанера в один из дней не выдержит и лопнет, треснет. Мы не говорили об этом с Машей. Просто покупали еду ровно на один раз, кутались в одеяло не высовывая носа, запирали в шкаф краски и бумагу. Вот так и жили. А куда было деваться – мечта она длиною во всю жизнь, а это всего лишь три года и десять месяцев.

Денег не хватало и при этом ужасе, всё равно. Первый год был самый холодный, голодный, страшный… Однажды я возвращалась в нашу комнатку после учёбы, точнее, с магазина. Краски купила, не рассчитав, на последние деньги. Я думала, что ещё остались, где-то в карманах… Но там было пусто. И мне пришлось идти пешком. Хорошо, было не очень далеко. И вот, в этот жалкий миг, поднимаю глаза, как будто прошу о помощи. Кого? Не знаю. Просто, как шальная мысль. Пришла, вылетела. Я была в отчаянии. Но продолжала идти. Ещё минут двадцать оставалось. Представляю, как скажу Маше, что мы сегодня не будем есть. Так стыдно было до дрожи. Я хватала холодный воздух ртом, подняла глаза, опустила… и выдохнула.

И тут кошелек, прям под ногами. Мимо никак не пройти.

Я поднимаю его, оглядываюсь. Никого. Ни шагов, ни голосов. Некому сказать: "Вы не потеряли?”. Стою. Слушаю. Вдруг кто-то бежит, спохватился? Но всё по-прежнему: тихий, прозябший вечер. Ни души. Ни шороха. Никого.

Прохожу пару кварталов, понимаю, что так сильно держу в руке кошелек, что рука начинает от напряжения неметь и гореть одновременно.

Но побоявшись зайти с кошельком в магазин – бегу в комнатку, к Маше. Уже не чувствуя усталости и холода в пальцах ног. Бегу, словно украла этот кошелек. Прибегаю, разжимаю руку, с трудом, отдаю молча Маше. Она так же молча берет. Раскрывает его. Боясь, наверное, спросить откуда он у меня – потому что в тот самый момент это было совершенно не важно, – Ася выдохнула, – Этих денег нам хватило, чтобы покупать что-то кроме кильки и заплатить за комнату. Ещë платить приходилось за такой страх… Но тогда, впервые, я почувствовала, что не одна. Что кто-то рядом. Кто-то видит. Может помочь, если всё совсем плохо. Благодаря этим деньгам, мы могли даже позволить себе чай… Овсяное печенье…

Перед Асиными глазами всплыли подробности ночей, когда, перебарывая себя она старалась уже не плакать. Тонкая грань фанерной стены и стремления учиться писать, волшебным образом преобразовывались в похвалу учителей, в свет на холстах, в мир, который было видно лучше из тени. Холод стен заставлял мечтать, представлять новые возможности написания картин. И в отчаявшиеся времена не уезжать домой. Сжимать себя в руках при каждом шорохе и не двигаться. Придя в комнатку, как можно медленнее открывать дверь, чтобы крысы успели уйти.

– Правда один раз, когда слишком повеселели, на Машин день рождения. Тогда мы позволили себе впервые за два года сходить в кинотеатр. Благодаря конечно, моей находки, мы как будто вышли на финишную прямую. Деньги стали приходить легче: мы зарабатывали, рисуя портреты на заказ. Этого хватало, чтобы жить, раньше это даже существованием назвать было трудно. Мы выживали на кильке и бульоне с неё. И вот съев по большому куску торта, мы стали, спешив, думать куда деть оставшийся торт. Но поскольку настроение было слишком хорошее, нам придумалось только одно: подвесить торт на люстру. На что? На пояса от осенних пальто! Мы хихикали, спешили, билеты на сеанс лежали тут же на столе, мы сидели на них, завязывая, как можно выше пояса. Примеряя приблизительный рост крыс, а потом, когда сами слезли со стола. Додумались его отодвинуть подальше от нашего сооружения.

Торт парил, ещë покачивался. Мы смеялись от нашей идеи. Взялись с Машей, по привычке, под ручку и выбежали из комнаты. Опаздывали.

Кинотеатр, тёплый вечер – это было настоящим событием для нас.

Но когда мы вернулись, поняли, что недооценили крыс. Крышка от торта валялась на полу, торта естественно не было. Подвешенные качели с поддоном всё ещё висели на месте. Как так? Посмотрев друг на друга мы прочитали в глазах друг друга этот вопрос. Крысы и так-то уже совсем не стеснялись и шебуршились и днëм и ночью. А теперь мы явно поняли, что на кровать они забрались бы с лëгкостью, но соблюдали границы, в чëм мы были признательны. Но до этого момента совсем не ценили и наивно полагали, что они просто не могут.

Ася вздрогнула, пытаясь снова оказаться на своей кухне, в знакомом уюте. Она молчала уже какое-то время, глядя в окно. Подруга качала головой, представляя, как её тонкая натура пережила всё это. Хотела было пошутить: зато тараканов не было – но промолчала.

– Становление художником выглядит не всегда красиво, – очнувшись, тихо сказала Ася.

– Как ты такое могла пережить? – вздохнула подруга, – Я вот от одной мысли об этом сжимаюсь. Ася, у меня даже слов нет.

– Да, у меня тоже. Но это было давно.

– Я, когда работала швеей, у военных, сейчас вспомнила, один раз задержалась на работе, сижу шью, и тут чувствую, что на меня смотрят, поворачиваюсь, а там огромная крыса смотрит на меня. С размером с кошку. И понимаю, что все рассказы про больших крыс не были преувеличением. И она смотрит на меня так, как будто меня тут не должно было быть. Я медленно поднимаю ноги и сажусь на стол. Потому, что истории ходили разные. И про бешеных крыс, от которых и не отобьешься. Крыса еще какое-то время смотрит на меня и спокойно уходит, делая мне превеликое одолжение. Я жду минуту, наверное, потом дергаю пальто с вешалки, сумку, выключаю свет, хлопаю дверью и бегу. И это была одна крыса, и на работе, так что я могу себе представить твой ужас и одновременно не могу представить, как ты могла спать. Это огромное достижение. Да уж, вот это история, там же в военной части один приучил крыс приносить ему драгоценности за еду.

– Катерина, давай больше не будем, – и выдавив из себя, добавила, – Про крыс.

1995

Ранним утром субботы, муж Аси, аккуратно проскользив по простыне, вынырнул из кровати, а потом так же тихо вышел из комнаты. Солнце нежным светом, длинными лучами, обрамляло макушки деревьев, выглядывающих из колодцев домов. Тюль между занавесками чуть колыхалась от тёплого воздуха, а воробьи спорили, как всегда, не догадываясь, что в выходные можно было бы и отдохнуть от перекличек. Заставляя себя думать об этом, он открыл дверь и в дверях кухни увидел дочку. Удивившись её собранности, он немного вздрогнул. Даже не сообразил, что сказать. Может быть, стоило похвалить. Или хотя бы сказать: доброе утро. Но так и постояв, держась за ручку двери, будто для этой ситуации у него не находилось подходящих слов, он вдруг понял: для начала надо закрыть за собой дверь в спальню, чтобы не разбудить Асю.

Папа с дочкой ещё вчера договорились о том, что подготовят маме на день рождения сюрприз. План придумала Саша, сама, до последней детали, а папа, поводив головой, согласился. Но то, что дочка сама встанет пораньше, оказалось неожиданностью. Он думал, проснётся, заглянет в комнату, увидит, как она ещё спит, и тихо пойдёт выполнять задуманное. Но она была готова, не совсем одета, но бодра в предвкушении. И жестами показывала ему, что пора одеваться и выходить.

Время было около восьми. Первый выходной никак не располагал к раннему подъëму, и папа постоянно зевал. А Саша светилась уверенностью, каждым движением, каждым взглядом. Всё в ней говорило: сюрприз получится. Она уже была довольна собой и происходящим. Эйфория от подготовки подарка – уникальное чувство не всем подвластное, оно заставляет рано просыпаться, а в некоторых случаях вовсе не спать. Конечно, Саша накануне говорила, что надо встать ещё до солнца, чтобы всё успеть. Но папа её остановил: “Магазины всё равно будут закрыты”.

Саша со своими мыслями, папа с желанием ещё поспать, на голодный желудок молча оделись и вышли из квартиры.

Городская тишина. Всё напоминало о том, что ещё слишком рано вставать. Асфальт был в ярких пятнах, небо в кучевых облаках. Звуки будней отличаются от выходных. В них нет спешки, нет мыслей, создающих привычный фон. Утро вообще невозможно спутать с другим временем дня. Оно превращает слово “надо” – в мгновение, “сон” – в иллюзию, “аромат” – в благовеяние. Пока они шли по тротуару, ни одна машина не проехала. Только на другой стороне улицы кто-то гулял с собакой. Но это не считалось. Мысли при рассвете совсем иные, мягкие. Даже если, не выспавшись выйти на улицу, на такую тихую, можно на время забыть об отягощениях жизни. И, вдыхая в кои-то веки воздух. Свежий. Нарастающий. Наконец-то вспомнить, что такое – дышать. Дышать, пока никто ещё не успел испортить его своим присутствием.

Рынок находился в следующем квартале, за детским садом. Нужно было пройти вдоль металлического забора – когда-то выкрашенного в зелёный, а потом в жёлтый. Прутья образовывали ромбики, а в середине были вставлены разноцветные квадратики. Саша всегда их считала, проходя мимо. Иногда получалось пять жёлтых подряд, иногда пять красных. С бабушкой они считали все, но Саша каждый раз забывала, сколько их, десять, пятнадцать? Она немного путалась, дойдя до десяти, а дальше знала только число “пятнадцать” и ещё какое-то, которое всё вертелось в голове, но так и не довертелось.

Когда забор заканчивался, начиналась длинная пятиэтажка. А через дорогу уже виднелся рынок, спрятанный в квадрате между дорогами и домами.

Маленькие ножки мчались вперёд, язык повторял список, что можно купить. А папа просто шёл рядом. Бабушки с разных сторон, везя за собой, пока ещё пустые кравчучки, начинали скапливаться в этом квадрате.

Саша у прилавков восторженно выбирала фрукты, печенье, конфеты; самые красивые из всех, что были. Красные яблоки блестели, когда она брала их в руки и вертела, пристально рассматривая – достойны ли они быть на праздничном столе. Полосатые вафли она проверяла на аромат. Печенье – на мягкость. Бананы – на жёлтость. Её задумка была простой и прекрасной: заполнить весь стол разными вкусностями. По паре штук, не больше, но как можно разнообразнее. Ведь она не знала, что именно мама захочет на свой день рождения, когда проснётся.

Папа стоял позади неё с пакетами и как мог улыбался продавцам.

– Какая хозяйственная растёт! – говорили они.

Когда папа с дочкой вернулись, в квартире всё ещё было тихо. Повезло – подумали они одновременно, мама ещё спала и ни о чём не подозревала. Они прошли на кухню и начали выкладывать покупки на клетчатую скатерть. Вскоре на ней появилось четыре мисочки и восемь тарелочек, заполненных чем-то определённо вкусным. Саша сосредоточенно посчитала тарелки – вроде бы правильно.

Овсяное печенье лежало на тарелке рядом с колбасой. Три красных яблока пятнами расположились тут и там. А между тарелками с вафлями и шоколадными конфетами оказались два огурца. С самого дальнего конца стола – тарелка в красный горошек, в ней аккуратно уложены кусочки хлеба с сыром. А рядом, правее, булочка-розочка граничила с пирожками с капустой. Жёлтая кайма тарелки, ещё одна деталь лоскутного одеяла, соединялась взглядом с конфетами и отбрасывала самую дальнюю от окна тень, падающую вместе со скатертью. Если бы стол был кубом, и тарелки держались на всех его сторонах, можно было бы собрать и обед, и ужин. Саша воображала, как передвигает блюда, словно кубик Рубика, подтягивая нужную еду ближе к себе.

Куча прозрачных пакетиков лежала горкой на стуле. Пара из них уже перебежала под стол. Саша раскладывала покупки увлечённо, играючи, рисуя в уме лучшую картину дня рождения. Она не обращала внимания на ненужные и скучные пакеты, в которых были упакованы все эти разности. Шурша, она отбрасывала их в сторону, уже совсем забыв, что надо вести себя тихо. Сливы смешались с абрикосами, подпрыгивая, они разбрызгивали росу. Жёлтый букет, который купил папа, стоял отдельно – на кухонной столешнице, между плитой и раковиной. Папа было хотел поставить его на стол, но Саша сказала: «нет». Чтобы плоскость стола не нарушалась высоким пятном и чтобы он не закрыл собой пёстрый натюрморт. Объяснить это она, конечно, не смогла.

Но нет – так нет.

Желания спорить у папы не было. Он помогал Саше, мыл, резал, доставал тарелки, а единственное, о чём думал, это как хорошо было бы лечь поспать после завтрака.

Тарелки перестали звенеть, букет в прозрачной упаковке хрумчать, и Саша торжественно встала на стул, чтобы сверху посмотреть на то, что она приготовила. В глазах узором смешалась эта неоднородность: круглые лоскуты объединяли все завтраки, всевозможные желания девочки пяти лет. Она улыбалась, прищучивая аппетит, представляя, как сама будет выбирать, с чего начать. И, глотая слюну, угадывала, что выберет первым делом мама. Может быть, начнёт с мармелада. А папа? С крекера с луком?

Саша уже долго сидела за столом, рассматривая сложившийся узор. Месяц теней прятался где-то, наваливался, цвета и свет дразнили вкраплениями мака – перекошенного квадрата. Или ромба, смотря как посмотреть. Она так долго вглядывалась и предвкушала, что чувство голода стало пропадать. Тогда Саша пошла отвлечься, поиграть с куклами.

– Мама ещё спит, – сказал папа, тихо дёрнув ручку двери спальни.

Прошёл час, но Ася так и не вышла.

Саша пару раз прошлась из бабушкиной комнаты до кухни. И, схватив всё же одно печенье с башенки, самое незаметное, как ей казалось, и вернулась обратно. Ждать дальше. Папа продолжал сидел на кухне. Успокаивая, еë и себя, что ещё рано. Сделал вид, что не заметил, как она взяла ещё одно печенье, хотя по лицу было видно, что ждала, когда её поругают. Но он только предложил позавтракать. Саша ответила: “Надо ждать”.

Стрелки часов на кухне отметили ещё один час. Завтрак не удался, обед тоже оказался на грани провала. Так никто и не притронулся к еде. Время превратило еду в натюрморт. Капли воды высохли, оставив белый след. Папа Саши, уже думая только пустым желудком, постучался в комнату. Всё это время они думали, что Ася спит, но она просто закрылась. Сначала, просто стучали, переглядывались. Снаружи бушевала неясность: может, упрямство, может, обморок, может, заклинило дверь… Они не знали. Внутри – ни шороха. Та же тишина. Ася молчала. Но всё это время, медленно, будто из глубины, поднималась с кровати и шла к двери. Она не могла ответить. Не то чтобы не хотела, просто не могла. Конечно, уже пару дней до этого она была слишком тихой, но, наверное, как всегда. В тот самый момент, когда папа уже готовил плечо к удару, а Саша – в паузе – позвала: “Мама, ты здесь?” – замок щёлкнул.

– Я не могла встать с кровати, – едва слышно, уже лёжа, сказала Ася.

– А мы сюрприз тебе приготовили, – заманивала её Саша.

– Я не могу, правда… сил никаких. Я ещё немного полежу, – а у самой слёзы текли и впитывались в мокрое пятно подушки.

– Саш, иди к бабушке в комнату, поиграй ещё немного, – и папа мягко закрыл за ней дверь.

Целый час Саша слышала его голос, доносившийся глухо, будто из самих стен. А потом он вышел из спальни и опять сел на кухне.

Асе сегодня исполнилось тридцать лет.

Она лежала на кровати, и простыня над ней еле заметно тряслась от всхлипов. Иногда поднималась, от чересчур глубокого вдоха. Больше движения было от солнца, медленно продвигавшегося по полу, чем от самой Аси. Она почти не шевелилась. Только дышала. Уже несколько дней она не спала. И пространство внутри тела было залито белым шумом – тонким, жалобным, бесконечно шипящим.

После разговора с мужем она даже попыталась приподняться. Села, но под тяжестью мыслей снова сползла вниз. Будто поникший цветок, которому не хватило воды.

Ася успокаивала себя, пыталась отвлечь, говорила себе, что всё хорошо. Что именно хорошо, она не знала, но цеплялась за то, что есть, за то, что видела через слезы. У неё есть дом, дочь, муж, мама, занавески, кровать и одеяло. Она старалась зацепиться взглядом за то, что кто-то живёт в худших условиях. А у неё есть руки, ноги, возможность писать картины – всё хорошо. Следы слёз, которые только успели высохнуть, опять намокли.

Белый шум.

Надо…

Но белый шум снова заглушал мысли.

В голове словно включился старый кинопроектор. Слайды крутились нещадно, один за другим, без передышки, без возможности остановить или переключить. Они навязывали себя, давили, не оставляя ни шанса уснуть, ни силы двинуться, ни взглянуть на всё происходящее ясно и просто. “Всё хорошо” – это было лишь эхо, заглушённое нарастающим хаосом: прошлым – запутанным и болезненным, и будущим – расплывающимся, разбивающимся на осколки несбывшегося.

Папа умер, когда она только вернулась из училища.

Слайд накладывался на слайд – покупка первого попавшегося белого платья, словно попытка ухватиться за что-то знакомое в рушащемся мире. Но контроля не было. Не было выбора. Всё рвалось и крутилось в вихре, который она не могла остановить. Белое платье казалось чистым, но она бежала в нём от непонимания, поспешно выйдя замуж.

Следующий слайд – рождение дочери.

Всё сжималось, сминаясь в нечто неразборчивое, давящее, раздирающее изнутри. Она стала пленницей этих слайдов и не могла вырваться.

Слайд. Рисует портреты на заказ. Голос за кадром добавляет… но не картины… Начинает накатывать чувство покинутости и одиночества, будто она стала самой себе не нужной. Опять всплывает папа, он так и не успел побывать на её выставке, не увидел её прогресс, её картины. Когда она вернулась, он уже был совсем другим. Рак забирал силы, и он просил не говорить об этом ей, чтобы она спокойно училась.

Следующий слайд, но чувства те же: муж не понимает искусства, не интересуется ей, только работает, погружённый в свои заботы.

И вот ей тридцать лет. Она лежит. Она ничего не добилась. Она даже уже не считается молодым художником. Слайд разворачивается: отучилась в лучшем художественном училище, на отлично – так, что её свету завидовали все выскочки. А картины она до сих пор не рисует.

Слайд гаснет.

Она исполнила свою единственную мечту. И другой у неё просто не было. Она не представляла, что будет дальше – что делать после училища, что выбирать, чем жить, что писать, где выставляться. Вопросы взрослой жизни назревали, но ответа у неё не было. Когда она вернулась из училища, не почувствовала облегчения от дома. Папа выглядел ужасно. Ночами преследовали кошмары, крысы, шуршащие по углам. Она не могла помочь ни себе, ни ему. На эту скорбь накладывался другой слайд: её подруга Маша осталась в Ленинграде, точнее, в Питере. Уже преподаёт в той же художке, вышла замуж, выставляет свои картины. Теперь Маша похожа на тех выскочек, на тех, кого раньше они просто завидливо наблюдали издалека. Они, наверное, собираются за чаем, обсуждают… искусство.

Когда она всë это успела? А мне уже тридцать. Ей тридцать. Тридцать лет, а я и десяти картин не написала, не то чтобы для выставки. Хотя бы так, чтобы было. Рисование портретов приносит хоть какой-то заработок, но я как будто в той комнате с крысами. Верчусь, стараюсь выжить. Мне уже тридцать, а я ничего не сделала. Зачем я вышла замуж вообще? Я так скучаю по папе, а мама меня не понимает. Она совсем не скучает по нему? Она хоть кого-то любит? Свою дачу? Хоть её. Это уже не полжизни, это уже все. Конец. Я не успела даже понять, как хочу жить, а уже тут лежу. Не успела написать картину, по которой меня будут помнить. Мне надо собраться, надо начать жить. Как Маша. Как художник, как мать. Почему я не могу перестать плакать?

Ася пыталась запихнуть себя обратно в жизнь, но всё внутри сопротивлялось – для неё там больше не было места. Слайды продолжали искажать всё: её лицо, лицо мужа, лицо дочки. Лицо дочки. Саша. Собрав остатки сил, Ася поднялась, чтобы дойти до туалета. Это не самое подходящее место для жизненного рывка, но она хотя бы смогла это сделать. А открыв дверь увидела кухонный стол.

– А вы тут стол накрыли… – голос сорвался. Её передёрнуло от стыда, – Всё это время… – она вытерла щёки ладонью, заставляя себя смотреть, и добавила сначала для себя, – Но я соберусь… Надо, чтобы вы поели, хоть… – замельтешила, не зная, куда себя деть.

Сжалась внутрь себя, как улитка в раковину. И в этот раз – смогла. Не “запихнуть себя”, а – дотянуться. Увидела в этой глубине глаза дочки. Саша смотрела на неё из самой тишины. Ася осторожно “достала” её оттуда и позвала на кухню.

– Саша, идём скорее, я тут.

– Ты заболела?

– Да, Саш, что-то я плохо себя чувствую.

– Но тебе лучше?

– Немного, давай кушать.

– С днём рождения!

– Спасибо, Саша.

– Тебе понравилось?

– Как накрыт стол? Я не ожидала… Это волшебно, – в горле защипало, она едва не расплакалась, но сдержалась. Натянула улыбку, выдавила из себя тепло, – Начинайте, я сейчас в туалет схожу, – и погладила дочку по голове. Улыбнулась ей, как только могла. Напрягая мышцы лица, чтобы они не поплыли вниз да вкривь.

Ждать уже было не нужно. Саша набросилась на мармелад, не дождавшись чая. Потом попробовала всё, что лежало на столе. Это ей давалось с трудом, но она старалась. Ася потягивала чай, делая вид, что жует овсяное печенье, лишь бы не расстраивать дочку. Хотя обстановка и была гнетущей, она смотрела на Сашу и улыбалась. Поблагодарила за цветы. Спросила, как дочка это всё придумала. Сдерживая дрожь подбородка. После чая Ася сказала, что вернётся в кровать. Муж, обронил что-то вроде:

– Ну, отдохни… – но звучало это так, будто он дожидался момента уйти, от призрака…

…Не мать. Не жена. Не художник. Ты вообще понимаешь, как ты выглядишь со стороны? Твоя дочь так старалась, а ты только о себе и думаешь. Лежишь. Бесчувственная, а мы пляшем вокруг тебя. Лишь бы что. Я не могу так больше. Не могу видеть это, это угнетает и пугает. Ты больна? Нет. У тебя что-то болит? Нет. Так веди себя нормально.

Это был чёткий и красочный слайд, с голосом, с интонацией, со словами, которые каждый раз при прокрутке звучали всё грубее, всё ехиднее. Слайд чернел, насыщался обидой, презрением, досказанным и несказанным. И потом – он это сделал. Он ушёл. Не выдержал её. Асе даже стало легче. Конечно, грустнее, и стало окончательно ясно, что она не достойна любви. Но легче. И тогда она встала с кровати. Начала опять работать. Купила книгу “Великие цитаты женщин”, и стикеры, яркие, липкие, спасительные. Сначала приклеила их в одной комнате, потом – в другой. Потом они заполонили всю квартиру. Каждый стикер, как пластырь. Как шаг вперёд. Как попытка перекрыть собой взгляд мужа и матери. Мама смотрела с тем же вечным неодобрением. И косилась на ещё один новый стикер, как на гусеницу.

Дочка, ради которой она старается, больше не смотрит на неё – просто не понимает. Ася не может объяснить, хотя уже никто не спрашивает её, почему она снова не спала, почему встаёт к обеду, почему не ест и иногда не выходит из комнаты. Иногда она просто не может что-то сделать. Иногда – совсем. Даже поднять чашку. Даже расчесаться. Даже говорить. А жизнь тем временем идёт своим чередом. Не останавливается, не ждёт.

– Ты может маму дождëшься?

– Я не могу, доч.

– Но она скоро уже придёт.

Папа продолжил складывать вещи, трамбуя их в чемоданы, засовывая в пакеты пиджаки и рубашки.

– Меня машина внизу ждëт.

– А как же мама?

– Я уже с ней поговорил.

Саша стояла в дверях спальни и рывками смотрела в окно – может, она успеет увидеть машину, которая ждёт папу.

– Знаешь, я хотел тебя по-другому назвать, но мама твоя уперлась и всë тут.

Саша стояла и смотрела. Стараясь даже мысленно позвать на помощь. Но никто не приходил. Был только папа. Но и его будто не было. Ведь она была именно Сашей, а он, выходит, представлял на её месте другую девочку. Ту, которой можно было бы дать другое имя. Он собирал вещи небрежно, чужими руками, будто это не его пиджаки, не его рубашки, не его дом. Машина ждала внизу. Он собирался уехать – навсегда. А Саша смотрела, как он не смотрит на неё.

Саша росла, и, видя иногда белую «Ниву», вздрагивала в мыслях: вдруг это папа. Сначала – “а вдруг”. Потом – злость и отчаяние, а потом и вовсе ничего. Мысли спрятались так далеко, что уже нельзя было понять, что именно вызывают белые машины. Саша отчаянно старалась быть не похожей – ни на маму, ни на папу. Больше всего она общалась с бабушкой. Бабушка не ушла далеко от них, но хотя бы говорила правду. И с ней всё было просто, сразу видно, какое у неё настроение. Так казалось ребёнку. Это успокаивало. В мире, где всё шаталось и молчало, хотя бы одно лицо оставалось читаемым.

И оказалось, забыть травмирующие воспоминания довольно просто – она смела их словно пыль под ковёр.

Саша не знала, как правильно справляться с таким. Да и если бы знала – мама бы тоже знала. А если бы мама знала, знала бы и её мама. Тогда, возможно, всё сложилось бы иначе. И Саше вообще не пришлось бы стоять в дверях и смотреть, как папа собирает вещи.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.