Алексей Бархатов
Кто? «Генсек вождя» Александр Поскребышев

Я устал от двадцатого века,
От его окровавленных рек.
И не надо мне прав человека,
Я давно уже не человек.

Владимир Соколов

Был кровавым, был продажным,
Едким, словно ржа и дым,
Но каким бы ни был страшным —
Был ты все-таки моим.

Инна Лиснянская

Автор выражает признательность за ценные консультации своему коллеге и другу, доктору исторических наук Нине Михайловне Молевой.

АФК «СИСТЕМА»

совместно

с Российским государственным архивом

социально-политической истории

представляют

Страницы советской истории. Беллетристика

Научный консультант серии «Страницы советской истории»

А.К Сорокин

© Бархатов А.А., 2021

© Фонд поддержки социальных исследований, 2021

© Российский государственный архив кинофотодокументов, иллюстрации, 2021

© Российский государственный архив социально-политической истории, иллюстрации, 2021

© Политическая энциклопедия, 2021

Часть первая

Глава первая

«Что ж такое-то?! Не везет, так не везет! Саженей десять речного крутояра обнырял и облазил, никак не меньше, а в холщовом мешочке всего четыре средненьких рака. Раньше такого не было. Уже губы синеть начали, мурашки по коже пошли, зубы нет-нет, а стучат, друг о друга греются… А как с таким уловом вертаться? Стыдно. Проще выпустить… Ну нет, характер не тот!»

Многие деревенские пацаны, для которых охота на усатых дело сызмальства привычное, всегда завидовали сыну сапожника Сашке Поскребышеву – говорили, что Поскребена редкий везунчик. А он только ухмылялся в ответ: «Места знать надо!» Маленький, юркий, глазастый, выносливый, ныряет как лягушонок и под водой ведет себя тихо, сторожко, ил со дна не поднимает, под любой холуницей-коряжиной пролезет в поисках рачьих нор. А этих коряжин в их реке хватает. Потому и сама прозвана Холуницей. За пару часов с его сноровкой и ведро запросто собрать. И вот на тебе!

«Не-е-т, никак нельзя оплошать! Нырну-ка я еще вот сюда, поглубже. Ну, точно! Она! Всем норам нора! Почти ладонь влезает и уходит вбок! Хитрющий, видать, рак попался! Но и я не лыком шит. Ага, ну вот наконец и цапнул, милок! Попался! Сейчас я тебя… Сейчас… А рак-то, похоже, крупный, матерый, намертво вцепился клешнями в пальцы и не отпускает. Погоди, погоди, деваться тебе теперь некуда!.. Мы теперь заодно!»

Но Сашка почему-то никак не может вытянуть усатого! Трясет, крутит пальцами, а не может! Не может! Уже уперся пятками в глинистый берег, тянет, тянет руку, а она будто завязла, будто приросла, не тянется! Чем же так зацепился его противник, откуда у него такая сила?

Сердце испуганно заторопилось в груди, воздух совсем кончается, рот вот-вот хлебнет воды, а вынырнуть или хотя бы высунуться на поверхность никак не получается! Сашка отчаянно колотит ногами, скользит, отталкивается от дна, от берега, поднимает тучу ила. И наконец в этой мути будто видит, как глаза и усы рака показываются из норы, становятся все больше и больше. Рак не меньше его самого! Нет, даже больше! А громадные клешни намертво стиснули руку. «Бакуленя-я-я!» – булькая сквозь воду, зовет он своего закадычного друга…

И просыпается. Весь всполошенный, мокрый, озябший, словно и впрямь только что вынырнув из уральской реки. Оглядывается полусонными глазами. Вздыхает облегченно. Нет, конечно, он давным-давно вырос, уехал из родных вятских мест. И сейчас у себя на служебной даче, в Архангельском.

Августовское солнце уже вовсю играет за задвинутыми шторами. Слышен приглушенный детский смех. Который теперь час? Организм привык к короткому отдыху – приезжаешь под утро, а к полудню уже надо снова быть на рабочем месте. Но сегодня – суббота, можно было немного расслабиться. Потянулся к тумбочке. Взял часы. Все точно. Без пяти час. Человек спит, а мозг на службе круглосуточно. Дал ему с ночи задание, и отдыхай спокойно, он не подведет.

Поскребышев быстро встал, подошел к окну, раздвинул шторы, потянулся, повращал головой, потом руками, поприседал, мысленно отходя от приснившегося.

Сон этот являлся ему уже не впервые. Чуть в разных вариациях. Стал сродни любимым фильмам Хозяина, которые крутят повторно по десятку раз в кремлевском зале. Только он, Сталин, может заказывать их заранее, согласно настроению. Поскольку категорически не любит неожиданности, предпочитает все надежное, проверенное. Точно знает, что нужно в тот или иной момент для душевного равновесия, что способствует направлению мыслей. Причем восприятие его часто оказывается как бы на контрапункте к реально происходящему. Когда его ожидают видеть гневным, он спокоен, ждут веселья – наблюдают печаль или едва скрытое недовольство.

В.М. Молотов, И.В. Сталин и А.Н. Поскребышев в президиуме XVII съезда ВКП(б) во время очередного заседания. 26 января -10 февраля 1934. [РГАСПИ. Ф. 558. Оп.11. Д. 1659. Л. 4 об.]

Некоторые втихомолку удивлялись, зачем по стольку раз смотреть тот или иной фильм. Но экран для него чаще всего не самоцель, а лишь фон, аккомпанемент, своеобразный тапер в том немом кино, которое прокручивается в данный момент в его собственной голове. И вот этот сюжет, этот сценарий, этот замысел знает только он, а вовсе не сидящие рядом. Они, конечно, чутко следят за вождем во время всего сеанса, пытаются уловить и подхватить его реакции на то, что сами видят на экране. Наверняка известно только одно – Сталин не терпит всяческих любовных сцен, сентиментальных эпизодов, предпочитает более энергичное, динамичное развитие сюжета – погони, драки, стрельбу. Но догадаться о его внутреннем состоянии, попробовать спрогнозировать дальнейшее поведение Хозяина, его реакции, его слова редко удается даже, казалось бы, давно изучившему характер вождя Поскребышеву.

Он был практически уверен, что именно абсолютная тишина мешает думать Хозяину, расслабляет или, скорее, даже угнетает его. Его мыслям, чтобы обрести силу и стройность, надо преодолевать какой-то внешний, пусть даже звуковой барьер. Он черпает энергию в этом преодолении. Поскребышев не раз подмечал, как, прослушав, причем далеко не первый раз, «Пиковую даму» или «Хованщину», «Князя Игоря», «Ивана Сусанина», Сталин тут же по возвращении из Большого театра собирал какое-то важное совещание или что-то писал, диктовал Поскребышеву, вызывал стенографистку.

Он любил работать при включенном радио или поставленной на патефон пластинке, которых было великое множество в его коллекции. Он их часто слушал и даже оценивал по-своему, ставил поощрительные крестики. Поскребышев даже попробовал было расставлять их соответственно. «Русский» и «Бессарабский» марши отмечены восемью крестиками, «Марш танкистов» – семью, ария Карася «Ой, щось дуже загулявся» из оперы «Запорожец за Дунаем» – пять крестиков и пометка «Очень хорошо!» Но у Хозяина был здесь свой порядок. Нередко ставил «На сопках Маньчжурии», «Варяг», «Прощание славянки»… И Вагнера, и оперетту, и ансамбль Александрова…

Помнил Поскребышев и тот случай, когда в 1943 году вождь в радиоприемнике услышал Двадцать третий концерт Моцарта. И тут же, заметно взволнованный, попросил позвонить руководству Радиокомитета и спросить, есть ли у них эта запись в исполнении Юдиной. Те сказали, что, конечно, есть. Хотя на самом деле концерт передавался вживую. Но если ответить Сталину «его нет», так завтра могут сказать и о тебе самом.

Вызвали Юдину и оркестр. Похоже, все дрожали от страха. Трижды за ночь, как потом рассказали Поскребышеву знакомые музыканты, пришлось менять дирижера. Так или иначе, запись к утру была готова. Единственную сделанную копию прислали в Кремль.

Вскоре после этого Юдиной по поручению Хозяина отправили конверт с двадцатью тысячами рублей. И получили ответ, который, естественно, первым вскрыл Поскребышев: «Благодарю Вас, Иосиф Виссарионович, за Вашу поддержку. Я буду молиться за Вас день и ночь и просить Господа простить Ваши огромные грехи перед народом и страной. Господь милостив, Он простит Вас. Деньги я отдала в церковь, прихожанкой которой являюсь».

Ответная речь А.Н. Поскребышева на вручение ему М.И. Калининым ордена Ленина в Кремле. Март 1939. [РГАКФД]

Поскребышев поколебался, но все же положил письмо в папку с почтой. Сталин прочел письмо и молча отложил на левый край. Между ним и Поскребышевым уже давно было принято особое «районирование» поверхности стола, заменявшее собой традиционную визу. В конце дня Александр Николаевич уверенно распределял этот пасьянс по соответствующим папкам, и документы шли по назначению. Левый край означал личный архив вождя. Юдину никто не тронул.

Почему этот эпизод возник сейчас в его памяти, Поскребышев едва ли смог бы ответить. Чего только не вмещала она…

Кстати, название одной из полюбившихся Сталину американских кинолент, пожалуй, вполне подходит и к сновидениям Поскребышева – «Я умираю с каждой зарей». Сталин смотрел этот фильм уже раз двадцать. Что-то привлекало его, причем едва ли в сюжете, скорее в той самой динамике, располагающей к собственным размышлениям. Впрочем, иногда Сталин во время молчаливого просмотра вдруг слегка поворачивал голову и разряжал длительную напряженность окружающих какой-то простой репликой, смехом или жестом.

К своему навязчивому сну Александр Николаевич тоже как-то попривык. Даже в шутку поделился им с тем самым Бакуленей, дружком и полным тезкой, с которым вместе пели в сельском храме Ильи Пророка, сидели за одной партой в земском училище. Поскребышев потом отправился в Вятское фельдшерское училище, а Бакуленя в Саратовский университет и нынче стал замечательным врачом, главным кремлевским хирургом Александром Николаевичем Бакулевым. Он внимательно выслушал друга, по хирургической привычке вертя в пальцах спичечный коробок, и воспринял все это вполне серьезно, настоял на обследовании, нашел признаки аритмии, сердечной недостаточности, прописал лекарства и режим.

Год назад Бакулев убедительно посоветовал еще одному их общему приятелю, герою Арктики, бравому Ивану Дмитриевичу Папанину оставить пост начальника Главсевморпути и заняться наконец своей стенокардией. И если уж нервничать, то исключительно во время совместной рыбной ловли в привычной компании с Поскребышевым, адмиралом Кузнецовым и генералом Хрулевым. Вот и Александру Николаевичу полный его тезка настоятельно порекомендовал соблюдать режим.

Но какой может быть режим? Стоит только заикнуться Хозяину, как тот своему «Санчо Пансе» Поскребышеву тут же найдет свои «фирменные» кавказские снадобья. Врачам Сталин давно не доверяет, живо помнит, как четверть века назад ему самому удаляли аппендикс в Боткинской больнице и он чуть было жизни не лишился, но частью желудка пожертвовал, помнит, чем когда-то закончилась пустяковая операция для сорокалетнего Фрунзе, как не уберегли сорокачетырехлетнего Щербакова, как давно мучается с сердцем его любимец Жданов.

Да и свое продолжительное недомогание нынешней весной связывал не столько с кишечной инфекцией, сколько с приемом таблеток сульгина. А может, это был вовсе и не сульгин? Рецепты ему с тех пор выписывались исключительно на вымышленные фамилии. Причем именно бывшим фельдшером Поскребышевым. А сам вождь по обыкновению продолжает лечиться грузинскими винами, русской баней да особыми отварами трав – мятой, ромашкой, шалфеем, – которые делает ему на ближней даче любимая сестра-хозяйка Варечка Истомина. И другим Хозяин свою винную методику настоятельно рекомендует. Причем от каждой хвори свой сорт – «оджалеши», «мукузани», «киндзмараули», «цоликаури», «хванчкара»… А потом непременно уточняет: «Ну как? Помогло?» И никто еще не отважился сказать, что нет.

Проект Указа Президиума Верховного Совета СССР о награждении Л.А. Логинова, С.Я. Паршина, А.Н. Поскребышева, Т.К. Силиной и других (Утвержден постановлением Политбюро ЦКВКП(б) 14 марта 1939 г.) 14 марта 1939

Подлинник. Машинописный текст. Подписи – автографы И.В. Сталина, К.Е. Ворошилова, Л.М. Кагановича, А.И. Микояна, А.А. Жданова, М.И. Калинина, А.А. Андреева, В.М. Молотова.

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп.163. Д. 1216. Л. 189–190]

Поскребышев читал, что при царе-батюшке Петре Первом чуть кто на зубную боль пожалуется, тот тут же без оной, а точнее, без предмета этой боли и остается. Особая шкатулка с инструментами у государя всегда под рукой имелась. Бывало, конечно, щипчики в монаршей руке промахивались, соседнего здорового зуба лишался придворный. Но о том история умалчивает. Зубы, они ведь откуда растут? Из головы. Так вот, что лучше – один здоровый росточек потерять или совсем без почвы остаться? Ответ и дураку ясен. А вельможе за потерянный зуб, глядишь, и фавор выпадал.

Вот и сейчас такие охотники до сталинской заботы порой находятся. Мол, если Хозяин сам посочувствовал, присоветовал, а глядишь, и прислал ящичек вина домой, «исцелил», то и впредь позаботится, пожалеет. Иначе какой смысл лечить был? Казалось бы, логично. Только вот кому-кому, как не Александру Николаевичу, знать, что у Хозяина на все случаи своя особенная логика есть, с общепринятой далеко не всегда совпадающая.

Сегодня день был не такой, как всегда. И не только потому, что субботний и не нужно привычно ехать в Кремль. Правда, субботний, да не выходной. После обеда надо выдвигаться на дачу в Кунцево. Затем вместе с Хозяином в традиционный отпуск на черноморское побережье. Причем на этот раз с заездом в Крым, который Сталин жаловал куда меньше Кавказа.

Недели три работа точно будет чуть попроще. Поменьше посетителей, заседаний, протоколов, да и обзванивать прибывающих предварительно не надо, не надо часами горбиться за столом, внимательно вчитываясь в десятки свежих документов, донесений, сводок и писем, присылаемых на имя товарища Сталина.

Впрочем, горбиться это вообще не про него – рост Александра Николаевича практически не давал такой возможности, позвоночник, как на эшафот, скорее тянулся вместе с головой и шеей к каждой бумаге на столе и потому не ныл, как у других сутулых службистов к концу дня. Глаза – да. Хоть и давно привыкшие к продолжительному чтению, уставали от напряжения неимоверно. Да и в ушах, как в морских раковинах шум прибоя, нескончаемым зуммером гудели служебные телефоны.

В.М. Молотов, А.Н. Поскребышев, И.В. Сталин в президиуме совещания. 1936. [РГАКФД]

Хозяин сам никогда никому не звонил. Просто поднимал трубку прямой связи и произносил: «Товарищ Поскребышев, соедините, пожалуйста, с товарищем таким-то», – или, когда бывал не в духе: «А ну-ка дайте мне…» Поручение это выполнялось мгновенно. Номера Александр Николаевич, как правило, знал наизусть, лишь изредка, если дело касалось какого-то редкого абонента, сверялся со справочником. А на противоположном конце провода независимо от времени суток быстро появлялся искомый собеседник. До четырех утра спать никто из руководителей не ложился. Отсыпались в отпусках и, если удавалось, в командировках.

На дачах в Мацесте и Гаграх, конечно, тоже правительственная связь не даст позагорать – и аппараты такие же стоят, и люди те же на обратном конце провода, и проблемы, и срочность… Внушительный тюк почты и свежих газет специальным рейсом У-2 доставляться будет. Но все же. Море есть море. Все это понимают. Стараются, конечно, товарища Сталина дергать поменьше. Но тут не угадаешь, можно нарваться и на похвалу, и на встречное раздражение: «Почему не сообщили? Без меня все решили? Что? Мое мнение кого-то уже не интересует? Факсимиле из меня решили сделать?! Да? А это недоглядели? А вот это и это вы в своих сообразилках учли? Нет?!»

Авиаперелеты Иосиф Виссарионович не любил никогда, до войны даже запрещал руководителям без особой нужды пользоваться самолетами. Хотя всегда пристально и живо интересовался воздушной техникой, читал специальные книги, удивляя на совещаниях и летчиков, и конструкторов, и производственников своей осведомленностью.

Но, может, именно эта осведомленность и была помехой. «Во многой мудрости много печали… кто умножает познания, умножает скорбь», – не раз слышал от него Поскребышев. Вспоминал Сталин и о том, как в начале войны разбился «Дуглас» с командующим 43-й армией генералом Акимовым, конструкторами и испытателями. Но, тем не менее, в 1943 году все же летал, причем именно на «Дугласе» – из Баку в Тегеран и обратно. А вот спустя два года настоял на встрече в Ялте, чтобы обойтись без перелета.

Теперь, когда начали разбираться с качеством отечественных самолетов, посадили командующего ВВС главного маршала авиации Новикова, маршала авиации Худякова, бывшего наркома авиапрома Шахурина и целый ряд других заслуженных людей, и подавно говорить об ином транспорте, чем проверенный железнодорожный, казалось бы, и не приходилось.

А началось все это «дело авиаторов» с совместного письма заместителя министра авиапромышленности конструктора Яковлева и Василия Сталина, стремившегося насолить Новикову за то, что во время войны тот снял его с командования полком за явные нарушения дисциплины. Но потом все раскрутилось так, что даже Маленкова, курировавшего авиапромышленность, задело. Кому, как не Поскребышеву, через которого все бумаги идут, знать о том, что, если кто-то где-то что-то сочинит, всегда найдутся те, кому это на руку. Опытных «раскрутчиков» у нас всегда хватает. Прозевал вроде бы муху, а раздуют такого слона – затопчет и не оглянется.

В этом году Хозяин надумал вдруг весь путь до Крыма проделать на автомобилях, точнее, на своем любимом мощном бронированном «паккарде». Его, конечно, пытались аккуратно отговорить, и начальник охраны Власик, и министр Абакумов – мол, и грунтовые дороги не очень подходят для такой тяжелой машины, и расстояние слишком уж большое, и время непредсказуемо затянется, и безопасность сложнее обеспечить. Но он остался твердым в своем намерении посмотреть, как изменились те места, где еще совсем недавно проходили жестокие бои, как ведется восстановление разрушенного, как возделывается земля, как и чем живут люди, каковы дороги. А то машины делать научились, но им ведь по дорогам ездить.

Может, вспомнил свою прежнюю поездку в Ленинград на автомобиле. Только это ведь было почти пятнадцать лет назад. Решил проверить себя? Испытать те же ощущения? Это подчас бодрит, мобилизует, омолаживает. Правда, тогда, 18 июля 1933 года, три «роллс-ройса» из Гаража особого назначения в сопровождении двух машин из оперативного отдела ОГПУ выехали в Ленинград не ночью, а ранним утром. И вместо Микояна был другой старый товарищ – Ворошилов. И на Московском шоссе их встречал Киров.

Потом пароходом двинулись на строительство Беломорско-Балтийского канала, а обратно в Москву тогдашние генсек и нарком обороны уехали поездом. Затем Сталин отправился почти на два месяца в отпуск – железной дорогой до Горького, оттуда пароходом до Сталинграда, где на пристани его уже опять ждали «роллс-ройсы». Он тогда посетил Сталинградский тракторный завод, поохотился в Сальских степях вместе с Ворошиловым и Буденным, а дальше отбыл в Сочи, где тоже передвигался исключительно на «Серебряном призраке». Такова была марка того «роллс-ройса».

Именно из Сочи в Москву 19 сентября 1933 года ушла шифровка с грифом «Совершенно секретно» и традиционной сталинской пометкой «снятие копий воспрещается». В ней предлагалось сконцентрировать все имеющиеся «роллс-ройсы» в Гараже особого назначения, закупить для них запчасти, но впредь машины этой марки не приобретать, а перейти на закупку автомобилей американских производителей. Так кончилась эпоха господства праворульных английских автомобилей, эра «Серебряного призрака», и началось время «паккардов». Вот на одном из них и пожелал совершить нынешний крымский вояж товарищ Сталин.

Л.П. Берия, И.В. Сталин в Абхазии (фрагмент фотографии) 1933.

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп.12. Д. 274]

Пришлось всем взять под козырек – автомобилем так автомобилем. Хозяину не поперечишь. И про возраст и здоровье не намекнешь. Для начала послали двух офицеров охраны на легковых ЗИСах от Москвы до Севастополя и обратно. У них ушло на это чуть больше трех суток. Дороги местами были разбиты, но они доложили, что до Харькова можно добраться относительно комфортно. Еще раз все прикинули и сообщили Хозяину, что да, выедем на машинах, а затем в Харькове пересядем на поезд до Симферополя. Дальнейший путь от Ялты до Сочи решено было проделать на одном из кораблей Краснознаменного Черноморского флота.

Весь детально разработанный план держался в наистрожайшем секрете. Генерал Власик не только в Москве, но и на конференциях в Ялте, Тегеране и Потсдаме проявил себя виртуозом конспирации и предусмотрительности. Сейчас тоже был проведен серьезный отвлекающий маневр. «Силовиков» уведомили, что Иосиф Виссарионович, как обычно, поедет по железной дороге. И действительно, по этому направлению предварительно отправили три поезда. И все, конечно же, с соответствующей охраной, с реально необходимыми вещами. И даже «автомобильной» скоростью. Но без Сталина. И в Горьком наготове стоял пароход, который должен якобы доставить вождя до Сталинграда, а оттуда поездом на юг. А настоящий кортеж меж тем должен двинуться от кунцевской дачи ночью, тихо, не привлекая особого внимания.

Л.П. Берия и Б.С. Поскребышева. Конец 1930-х.

[Из открытых источников]

В годы войны расположение выездных путей с дачи изменили. Раньше фары покидающих территорию автомашин били прямо на Поклонную гору, сразу же выдавая момент выезда. Теперь это проходило абсолютно незаметно, а отправляться в долгую дорогу затемно безопаснее.

Вот потому-то и спешить Поскребышеву было особо некуда. Автомобиль за ним придет в три часа пополудни. Можно отоспаться впрок за предстоящую дорогу, затем обстоятельно попрощаться с тремя дочурками, в них вся его жизнь заключена, с Екатериной, женой.

Она уже давно встала и наверняка готовит ему завтрак и какие-нибудь припасы в дорогу. Она у него работящая, аккуратная и заботливая. Хотя мысленно он так и не научился именовать ее женой. Женой и в мыслях, и в снах оставалась прежняя, милая, умная, солнечная, но какая-то по-детски наивная и доверчивая, жизнерадостная Бронислава, его Броня. Какое человеческое счастье он испытал, познакомившись с ней после своего развода с первой супругой, а точнее, соратницей, полькой Ядвигой Станкевич, для которой и их брак, казалось, был неотъемлемой частью мировой революции и классовой борьбы.

С Брониславой все было совсем по-другому. Эх, Броня, Броня… Как же безрассудно, как нелепо погубила она себя! Сколько раз за семь прошедших лет он вспоминал, сокрушался и клял тот апрельский день. Ну хоть бы спросила совета, предупредила его. Нет, решила не волновать и не утруждать занятого мужа, решила сделать все сама, поддалась уговорам родни, искренне верила, что такой, мол, всегда предупредительный, улыбчивый, галантный и ласковый при каждой встрече товарищ Берия не сможет ей отказать в ходатайстве за брата. У них с Лаврентием даже фотографии есть совместные, например, где он, блестя пенсне, умильно обнимает ее на Красной площади перед парадом.

И потом, это ведь просто недоразумение. Это так легко доказать. Миша, Михаил Металликов – прекрасный, заслуженный врач, партиец с семнадцатого года, самим Лениным назначенный руководить Лечебно-санитарным управлением Кремля. Он ну никак, просто никак не может быть контрреволюционером, шпионом и диверсантом. Ну да, пять лет назад в Париже во время международной медицинской конференции они оба совершенно случайно, на улице встретились с эмигрантом Львом Седовым, сыном Троцкого.

Поскребышев знал, что информация о той встрече уже после развода Брониславы с ее первым мужем, адвокатом Исааком Ицковым, и вовсе не без мстительной помощи того, дошла до НКВД. С Брониславы Соломоновны, на тот момент беременной, обвинения сняли благодаря хлопотам уже нового мужа Поскребышева, но с условием, что ее имя никогда больше не встретится в подобных делах.

На время затихло было и дело брата. Михаил лечил многих влиятельных лиц, в том числе и наркома Ежова, которому присоветовал венскую клинику профессора Карла фон Ноордена, где и сам недавно лечился. Но место начальника Лечсанупра многих интересует, всегда свой человек на нем нужен. Кремлевские врачи вообще – особые, привилегированные. Их пестуют и задабривают, просто так туда не попадешь. И на каждого ведется досье, на каждого компромат. Свежеподписанной на Лубянке «клятве ГБкрата» они следуют вернее, чем древнему завету романтика грека. Органы внутренних дел страны должны точно знать, что творится во внутренних органах тех или иных ее руководителей. Слишком многое от этого зависит. Видимо, не смог Поскребышев до конца убедить в этом жену.

Записка Н.И. Ежова И.В. Сталину об имеющихся в НКВД компрометирующих материалах на некоторых партийных работников, в том числе А.Н. Поскребышева. 3 декабря 1938 Подлинник. Рукописный текст. Подпись – автограф Н.И. Ежова. [РГАСПИ. Ф. 558. Оп.11. Д. 196. Л. 1–3]

Письмо И. Ицкова И.В. Сталину о связях А.Н. Поскребышева с троцкистами с сопроводительной запиской И. Ицкова Н.И. Ежову. Не позднее 17 октября 1937

Подлинник. Машинописный текст. Подпись – автограф И. Ицкова. [РГАСПИ. Ф. 558. Оп.11. Д. 196. Л. 88, 89–91]

Письмо И. Ицкова Н.И. Ежову о беседе А.Н. Поскребышева с М.Ф. Шкирятовым о его связях с троцкистами. 3 ноября 1937.

Подлинник. Машинописный текст. Подпись – автограф И. Ицкова. [РГАСПИ. Ф. 558. Оп.11. Д. 196. Л. 95–96]

В июне 1937-го Металликова все же арестовали. А спустя четыре месяца в дом на набережной пришли и за его женой Асей. Бронислава писала письма Берии с просьбами разобраться в их деле. Ей удалось добиться, чтобы племянников Марину и Сергея не отправляли в детский дом, а отдали на воспитание бабушке, которой она затем постоянно помогала. Александр Николаевич умолял жену быть осторожнее. Но увы!

Поскребышев позже узнал, что в 1939-м, когда Броня поехала к Берии, ее брат уже был расстрелян. А вот она сама домой больше не вернулась. Автомобиль, который привез ее на Лубянку, отправили обратно сотрудники НКВД. На звонки Поскребышева Берия поначалу отвечал, что ничего не знает, мол, жену твою увезли домой, ищи сам.

Но на следующий день прислал на квартиру Поскребышеву большую корзину с фруктами и сладостями для дочерей, сопроводив все это запиской: «Маленьким хозяйкам большого дома». «Хозяйкам» тогда было: одной семь лет, а второй всего год. До боли сжались челюсти и кулаки Александра Николаевича при виде этой корзины. В глазах все потемнело.

А еще через день среди бумаг, предназначенных на доклад Сталину, он обнаружил ордер на арест своей жены. Может, и хотел резво проявить себя Берия в новой должности наркома, а заодно и подставить Поскребышева, поколебать доверие к нему Хозяина, постепенно заменить его на какого-нибудь «своего человечка». Может… Но без предварительной санкции Самого Лаврентий не рискнул, не отважился бы. Хотя все знали – стоило только как-нибудь примешать к любому делу страстно ненавидимое Сталиным имя Троцкого, как пощады уже не жди.

Александр Николаевич это понимал, но все же отчаянно надеялся. Со слезами на глазах, дрожащей рукой подал он этот ордер Хозяину, умолял отпустить жену, которая ни в чем не виновата, заговорил о дочках.

На что надеялся? На возможное сомнение, колебание? На любимое сталинское «Па-думаем…»? Да, пожалуй… Хотя всего за полгода перед этим мимо Поскребышева с совершенно убитым лицом выходил из этого кабинета Михаил Иванович Калинин, старый соратник, «всесоюзный староста», глава нашего советского государства. Даже ему жену не вернули. Но его Екатерине Иоганновне было далеко за пятьдесят. И дети у него куда как старше. Да и сама эта эстонка, говорят, была как кремень, работала в Специальной коллегии Верховного суда, через ее руки прошло столько суровых приговоров, она даже донесла на собственного брата, которого вскоре после этого расстреляли.

А.Н. Поскребышев. 1930-е. [РГАКФД]

Берия по ее поводу прислал Сталину специальную докладную записку, которая прошла через руки Поскребышева: «Калинина с 1929 года была организационно связана с участниками антисоветской вредительской и террористической организации правых и содействовала им в их антисоветской деятельности. Сблизившись с рядом враждебных ВКП(б) лиц, осужденных впоследствии за правотроцкистскую деятельность, Калинина предоставляла им свою квартиру для контрреволюционных сборищ, на которых обсуждались вопросы антисоветской деятельности организации, направленные против политики и руководства ВКП(б) и Советского правительства. В предъявленных обвинениях Калинина Е.И. виновной себя признала. Осуждена Военной коллегией Верховного суда СССР 22 апреля 1939 года по статьям 17-58-6, 17-58-8 и 58–11 УК РСФСР к заключению в исправительно-трудовом лагере сроком на 15 лет с поражением в правах на 5 лет».

А.Н. Поскребышев с дочерьми Галей и Наташей. 1940-е.

[Из открытых источников]

Через семь лет Поскребышев увидит на ее просьбе о помиловании резолюцию Хозяина: «т. Горкину. Нужно помиловать и немедля освободить, обеспечив помилованной проезд в Москву». Супругу Калинина освободили, она выжила.

Екатерина Калинина и его Броня… Всего двадцать семь годков… Лучезарная чистота и в глазах, и на душе… Врач… Вся в семье, в работе, в своих пациентах… Сталин ведь сам знает ее… И всего месяц назад торжественно вручили Поскребышеву орден Ленина «за продолжительную и самоотверженную работу в аппарате руководящих органов ВКП(б)». Значит, доволен Хозяин его работой. Хотя расстрелянному два года назад герою Мадрида комбригу Гореву точно такой же орден Калинин вручил всего за пару дней до ареста. Берию не перебороть.

«А вдруг, вдруг все же сумею добиться хотя бы маленькой надежды, хотя бы того самого “Па-думаем…”?»

Сталин выдержал паузу, слегка наклонил голову, тронул пальцами усы, чуть поморщился и тихо, но уверенно, не глядя на своего секретаря, произнес:

– Товарищ Поскребышев! Если органы НКВД считают необходимым арест вашей жены, то так и должно быть. Не будем им мешать. Они делают серьезное, государственное дело. А дочек можно отдать в приют… – И затем, чуть прищурившись, вскинул на него холодный, изучающий взгляд. – Хотя зачем? Мы поможем их воспитать.

А.Н. Поскребышев с младшей дочерью Еленой на даче. 1944.

[Из открытых источников]

Это прозвучало окончательным приговором. Поскребышев все понял. Броню не отпустят. А Сталин вдруг рассмеялся. Подмигнул как бы по-свойски:

– В чем дело? Тебе нужна баба? Мы тебе найдем.

И действительно, вскоре в просторной квартире Поскребышева на улице Грановского появилась миловидная, круглолицая и статная женщина, сказала, что зовут ее Екатериной, фамилия – Зимина, и ей предписано вести его хозяйство.

Надо признаться, она вела его очень хорошо. Была скромна, опрятна, домовита. Но главное, чем она приглянулась Поскребышеву, чем заслужила его благодарность – это тем, что с первого же дня очень внимательно и ласково стала относиться к самому дорогому, что осталось у него, – его дочуркам. Поскребышев вскоре заметил, что и девочки к ней привязались, да и самому ему она всегда старалась угодить. Независимо от времени суток встречала и провожала, потчевала вкусной едой, стремилась окружить теплотой и уютом. О большем он как-то и не помышлял. Не мог и не хотел забыть Броню. Жалел, что так мало времени за шесть лет совместной жизни удавалось скоротать вместе. Он поздно возвращался с Кунцевской дачи, она рано уходила на прием к своим больным.

Отношения с Екатериной складывались совсем по-другому. Не от влюбленности, а, скорее, от привычки, не от огня в сердце, но от тепла в душе. Складывались медленно, настороженно. Не сам ведь выбирал. Кто-то предварительно проверил, подготовил ее. Да и разница в возрасте – ни много ни мало, а четверть века.

Хотя, чего скрывать, порой насилу сдерживался, когда под утро, в неизбежно изрядном подпитии, приезжал с дачи Хозяина и заваливался в свою белоснежную и обжигающе холодную, как сугроб, постель. Да, крепился, крепился… Но терпению мужика, его нервному напряжению все же есть какой-то предел.

Еще один сильный удар пережил позже, когда в самом начале войны в очередной раз попытался вызволить жену и вдруг узнал о ее расстреле. Вернувшись домой с «самоотверженной» работы, заплакал, выпил водки, глубоко вдохнул и выдохнул, расстегнул кобуру…

Но в воспаленной, пульсирующей голове в последний момент прозвучало: «А дочек можно отдать в приют… Поможем воспитать».

Нет, вот это как раз и будет предательством по отношению и к Броне, и к старшей Галине, которую он удочерил еще младенцем, к их общей малышке Наталье. Это и будет предательством! Любовь? Любовь – это ответственность. Не уберег жену, должен уберечь детей! Они не могут его потерять. Он – их единственная опора. Без него они сгинут. Ему живо представилось, как Лаврентий с удовольствием пришлет им напоследок еще одну корзину сладких подарков… До боли сжал зубы и вновь застегнул кобуру.

Пожалуй, именно с той минуты он понял, что станет еще более аккуратен и безупречен в выполнении всех поручений Хозяина, предельно осторожен в разговорах, в выражении своего мнения, в защите знакомых ему людей. Старший после него в секретариате Сталина Владимир Наумович Чернуха был человеком надежным – сибиряк, член партии с 1918 года, активный участник Гражданской войны. Вместе с ним Поскребышев начал свою большевистскую карьеру в Уфе и потом, еще в двадцатых, перетянул за собой в ЦК. И ни разу не пожалел. Чернуха делал свою работу четко и надежно, ни в какие аппаратные игры не играл. Был замкнут и верен.

А друзья нередко удивлялись Поскребышеву, который, по должности первым узнавая о подписанном наградном указе, обязательно звонил из своего кремлевского кабинета, но при этом ни в коем случае не поздравлял, а просто советовал почитать завтрашний номер «Правды». Да и вообще по личным делам Поскребышев из Кремля предпочитал не телефонировать и в кабинете о них не говорить. Так и закрепилось за ним звание «великого молчальника». Эдак надежнее – болтливый от немого устает.

Впрочем, кто нынче не молчальник? Или где они, те, что были «немолчальниками»?

Даже сам Хозяин все наиболее важные совещания, например по тому же атомному проекту, проводит не в Кремле, а исключительно на даче, где хлопотливый и всеведущий Власик гарантирует полную секретность.

В Кремле уже который век гадают, где хранится ценная библиотека Ивана Грозного, а вот где хранится нынешняя ценная фонотека кремлевских разговоров, можно догадаться легко.

Нередко собирались у Поскребышева на даче тесной компанией и адмирал флота Кузнецов, и герой Севера Папанин, и начальник тыла Советской армии Хрулев, и тот же Бакулев, актер Ливанов или знаменитый бас Михайлов, которого очень любил Сталин, особенно в опере «Иван Сусанин». Однако тот, будучи в прошлом протодьяконом, порой не осмеливался дать волю голосу. И как-то признался в этом вождю. А в ответ услышал:

– Максим Дормидонтович, не стесняйтесь, пойте в полную силу. Я тоже учился в духовной семинарии. И если бы не избрал путь революционера, кто знает, кем бы я стал. Возможно, священнослужителем.

Вот такая компания собиралась. Пили, пели, шутили, играли на бильярде. Но никогда не вели никаких серьезных и тем паче политических разговоров. В лесу или на рыбалке еще куда ни шло. И то лучше поостеречься. Просто брать пример с пойманных карпов, щук и плотвичек – тяжело дышать, выпучивать глаза, поводя ими в разные стороны, но при этом не издавать ни звука. Хотя участь рыб это все равно никак не меняло.

А.Н. Поскребышев за столом в гостях на даче у М.И. Калинина. Московская область. 1930-е.

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп.11. Д. 1656. Л. 14]

Чуть позже ему в руки попала книга английского писателя Бернарда Шоу, еще до войны приезжавшего в СССР, чьи пьесы с успехом пошли на советской сцене. Там он наткнулся на совет: «Научитесь никому ничего не рассказывать. Вот тогда все будет хорошо». И с грустным удовлетворением отметил, что обогнал в этом знаменитого британского мудреца.

А как иначе? Берия не уймется, ему ведь не жены нужны, а мужья. Недавно доложил Хозяину, что супруги ряда руководителей бесплатно пользуются ателье и магазином Управления охраны. Знает, что к шмоткам у Сталина отношение пренебрежительное, сам ходит в стоптанных башмаках, потертом пальто и расточительства за государственный счет не терпит. А тут у Берии присутствовал еще и коварный расчет на восприятие подобной информации вдовцом, дважды трагически лишившимся своих любимых супруг.

Микоян, тот сразу прибежал к вождю с кипой квитанций об оплате покупок своей жены. Как же иначе? Ведь сам Анастас Иванович на двадцатилетии органов ВЧК – ОГПУ – НКВД провозгласил замечательный лозунг: «Каждый гражданин СССР – сотрудник НКВД».

Наверняка Анастас Иванович, как и Поскребышев, помнил совсем давнее замечание Сталина Луначарскому по поводу его жены, актрисы Малого театра Натальи Сац-Розенель, крайне самоуверенной, избалованной и амбициозной женщины, своим поведением постоянно ставившей в неловкое положение мужа-наркома. В артистической среде тогда напевали куплеты: «Вот идет походкой барской и ступает на панель Анатолий Луначарский вместе с леди Розенель…» Рассказывали, что однажды перед поездкой в Ленинград Луначарский своим распоряжением задержал отправление поезда, потому что жена еще не вернулась от портнихи. Вся Москва повторяла эпиграмму Демьяна Бедного, написанную после того, как она сыграла в пьесе мужа «Бархат и лохмотья»:

Ценя в искусстве рублики,
Нарком наш видит цель:
Лохмотья дарит публике,
А бархат – Розенель.

Луначарский ответил в том же духе:

Демьян, ты мнишь себя уже
Почти советским Беранже.
Ты, правда, «б», ты, правда, «ж».
Но все же ты – не Беранже.

А Сталин все-таки не выдержал, сделал Луначарскому замечание насчет поведения его жены.

– Я люблю эту женщину, товарищ Сталин, – решительно возразил тот. И тут же получил суровый ответ:

– Любите дома. А в казенной машине чтоб не смела разъезжать по магазинам и портнихам.

Но это старая история, а в данном случае не только Поскребышев понимал, в кого на самом деле целился Лаврентий. Многие обращали внимание на нарочитую роскошь и дороговизну нарядов супруги Молотова Полины Жемчужиной, ее аристократические замашки, будто не дочерью портного она была, а столбовой дворянкой.

А.Н. Поскребышев.

Ноябрь 1947. [РГАКФД]

«Пролетарские барыни» из числа номенклатурных жен становились приметой времени уже не только в столице. Но все же в Кремле, на правительственных приемах, в присутствии Сталина они не рисковали откровенничать в своих нарядах. А вот Полина Семеновна, взявшая себе когда-то столь скромный революционный псевдоним «Жемчужина» и превратившая его в фамилию, всегда вела себя достаточно самоуверенно и независимо. Она ведь раньше была ближайшей подругой жены Сталина Надежды Аллилуевой, последней разговаривала с ней, а после ее самоубийства сочла себя вправе слыть первой леди – в качестве супруги председателя правительства, а затем министра иностранных дел.

Что же касается ателье – многие жены и так побаивались заезжать в него с тех пор, как именно туда приглашена была якобы на примерку жена Калинина. Поехала, но не вернулась. Как выяснилось, там ждали ее совсем другие «закройщики». И нечего удивляться – главный спец по нарядам в этом ателье, Абрам Исаевич Легнер, тоже как-никак был в чине полковника. Уже после войны, совсем незадолго до кончины «всероссийского старосты», его супругу все-таки освободили…

Но подобные похищения вовсе не прекратились. Совсем недавно за советом к Поскребышеву обратился Иван Папанин. Рассказал, что на дачу к его другу-полярнику, министру морского флота, Герою Советского Союза Петру Ширшову вдруг приехал зам Берии Абакумов и увез его жену актрису Евгению Гаркушу как бы по срочному делу в театр.

С того дня она пропала. Поговаривали, что это из-за пощечины, которую получил от нее Берия за неприличное предложение на одном из кремлевских приемов. Ширшов полгода пытался что-то сделать сам. Не получилось. Поехал к Микояну, который всегда его поддерживал. Тот сказал, что соболезнует, но это не в его силах. Тогда бросился к Папанину, считавшемуся любимчиком Сталина. Папанин на дачу к Поскребышеву. Встреча со Сталиным состоялась. А итог? «Передайте товарищу Ширшову, чтобы забыл и искал себе другую жену».

У Ширшова, как когда-то и у Поскребышева, на руках осталась маленькая полуторагодовалая дочурка. Александр Николаевич за пределами Кремля, конечно, постарался поддержать, обнадежить Ширшова. Но как тут обнадежишь? Это было слишком похоже. Слишком… Он уже знал, что останки его ненайденной Брониславы покоились где-то в общей могиле под Коммунаркой.

Поскребышев вздохнул, отгоняя от себя тяжелые воспоминания. Надел приготовленную Екатериной воскресную летнюю пижаму в полоску, наскоро умылся, побрился и, щурясь от солнца, вышел на веранду.

Там за столом младшие дочери уже что-то рисовали акварельными красками. Увидев отца, они тут же радостно бросились к нему. По очереди он обнял, поцеловал, подбросил вверх и поймал пятилетнюю Леночку, а затем и девятилетнюю Наташку. Это была его традиционная утренняя гимнастика – подбрасывать и ловить хохочущих дочурок. Что может быть лучше и для мышц, и для настроения?!

На их смех, тоже как всегда, в двери показалась улыбающаяся Екатерина. Как ему не хватало такой зарядки, когда во время войны полгода он оставался в столице один, а они, кстати вместе с семьей Бакулева, были в эвакуации на Волге.

– Девчонки, дайте папе спокойно позавтракать!

– Сейчас! Мы только покажем ему наши подарки!

И сестры за обе руки потянули его к столу. Александр Николаевич и сам не хотел расставаться с ними, а потому попросил:

– Катя! Давай я здесь, на веранде перекушу. А где у нас Галина?

– Она уже давно встала, взяла книгу и пошла в беседку, – отвечала жена откуда-то из кухни. – Позвать?

– Да нет, не надо. Время еще есть. Пусть читает.

Старшая дочь внешне была почти точной копией матери – темные, густые, чуть вьющиеся волосы, тонкие красивые черты лица, большие карие глаза. Хотя вот в них-то и главное отличие. Нет веселых Брониных солнечных зайчиков, игривого прищура, доверчивой радости. Это всегда беспокоило Поскребышева. В глазах Галины он читал постоянный немой упрек за ложные объяснения о том, что маме срочно пришлось уехать, но она вернется, обязательно вернется. А что, что еще он мог говорить тогда семилетней дочери? С Натальей было уже проще. Она быстро приняла за мать Екатерину, особенно когда на второй год войны появилась и сестренка Лена. Новая супруга пришлась по душе всем Поскребышевым – часто гостившим у них матери Александра Николаевича Надежде Ефимовне, сестрам Ольге и Сане, младшему брату, военному летчику Ивану, и его семье.

– Папа, посмотри, что мы тебе нарисовали! Возьмешь это с собой?

– Ну конечно, мои дорогие!

На листе была изображена большая черная машина, в окне которой махал рукой круглолицый, радостно улыбающийся папа! И солнце, и облака, и море с чайками… Почему-то вспомнились давние революционные речи жены Зиновьева, Златы Лилиной: «Мы должны изъять детей из-под грубого влияния семьи!» Чаще это проходило иначе – изымали родителей.

Глава вторая

Когда Иосиф Виссарионович вышел на крыльцо в сопровождении Микояна, Поскребышева и Власика, уже давно стемнело. Сталин был одет как обычно – светло-серый френч, серые брюки заправлены в мягкие короткие сапоги и непременная фуражка. Микоян в костюме с галстуком и в модной фетровой шляпе с шелковой лентой, ну а Поскребышев и Власик соответственно в генеральской форме.

Любимый И.В. Сталиным бронированный «Паккард».

[Из открытых источников]

Ночь была не только безветренная, но и безлунная, что, казалось, особенно радовало Власика. В тусклом свете низко повешенных на столбы фонарей поблескивали четыре черных автомобиля – любимый Сталиным двенадцатицилиндровый бронированный «Паккард-180», за ним резервный, тоже бронированный ЗИС-110, а впереди и сзади них две машины охраны. Рядом застыли прикрепленные офицеры в фетровых шляпах и синих костюмах, с кожаными футлярами для скрипок в руках. В этих футлярах удобно и неприметно помещались легкие и компактные пистолеты-пулеметы системы Судаева с боекомплектом.

– Ну что, оркестранты, смички не забыли? – глядя на них, пошутил Сталин. И под общий робкий смех, повернувшись к генералу Власику, добавил: – Хотя вот наш генерал-капельмейстер обещал, что никакого концерта не будет. Так ведь?

– Так точно, Иосиф Виссарионович! Не будет! Не беспокойтесь! – с готовностью подтвердил внушительный своими размерами начальник Главного управления охраны. Хотя, конечно, будь его воля, он все же выбрал бы более безопасный и привычный железнодорожный маршрут. На поезде ведь тоже можно многое посмотреть, остановиться и в той же Туле, и в Орле, и в Курске, и в Харькове.

Ближняя дача В.И. Сталина в Кунцево.

[Из открытых источников]

Особенно смущала всех Орловщина. Там еще во время фашистской оккупации наряду с нашими партизанами действовала так называемая самоуправляемая антисоветская «Локотская республика», включавшая в себя целых восемь районов. Немцы всячески покровительствовали ей, рекламировали в качестве «модельной» для всех оккупированных русских областей.

Сообщения тогдашнего руководителя Главного штаба партизанского движения, а ныне уже секретаря ЦК Пантелеймона Кондратьевича Пономаренко о сотрудничестве орловских жителей с немцами и о борьбе этих предателей с партизанами, естественно, доходили до Сталина. Знал он и то, что вместе с фашистами ушло оттуда на Запад аж несколько десятков тысяч человек. Многие из них составили отдельное формирование СС и запомнились как кровавые каратели. При соприкосновении с регулярными частями Красной армии большинство было уничтожено. Но часть все же ушла в леса и до сих пор еще совершала оттуда отдельные вооруженные вылазки.

У Сталина во время войны вообще не раз возникало желание упразднить эту область, но потом все же решили ее просто разукрупнить. Был отделен промышленно развитый Брянск и с ним двадцать восемь районов. Еще четыре перешли в Калужскую область. Поскребышев знал, что Орловский обком уже не раз просил разрешения установить в центре города памятник Сталину, но постоянно получал отказ. «Пусть лучше эти деньги на восстановление города потратят», – пробурчал однажды Хозяин.

И вот сейчас он хотел воочию оценить, что там происходит. Решил взять с собой Микояна, который хорошо знал ситуацию, причем специально инспектировал все эти места сразу после освобождения в 1943 году. Кому, как не ему, было легко определить, что и как сделано за эти годы.

При посадке в лимузин Сталин пропустил на мягкий задний диванчик и Микояна, и Поскребышева, а сам сел перед ними на откидное кресло у дверцы, так называемый страной – тен. Те, кто ездил с ним впервые, всегда удивлялись такому предпочтению. На просторном и мягком заднем сиденье куда как комфортнее, особенно если поездка, как сейчас, предполагалась совсем не ближняя. Однако это было его привычное место – он считал, что броня броней, а в середине и одновременно ближе к дверке все же надежней. Впереди него, рядом с шофером, занял место широкоплечий Николай Сидорович Власик.

Поскребышев в силу своего малого роста с удовольствием бы поменялся местами с Хозяином, на заднем диване он чувствовал себя неудобно. Откинешься на мягкую спинку – ноги повиснут в воздухе. Зацепишься сапогами за пол – не достанешь плечами до спинки. Каждый раз приходилось ерзать, искать максимально приемлемую позу и, не поднимая головы, представлять уже однажды замеченную при этих движениях усмешку вождя.

Раньше Сталин со своей компанией не раз грубовато подшучивал над маленьким и тихим Поскребышевым. Например, столкнут его в небольшой пруд, чтобы своей бритой головой изображал рыбацкий поплавок. А однажды Хозяин заставил его играть роль новогодней елки – на пальцы рук накрутил бумажки и поджег. Все это кончилось только тогда, когда Александр Николаевич стал ходить в генеральском кителе при погонах. Оскорбление армии уже никак не позволялось. Но насмешливые взгляды он по-прежнему замечал.

Делегат XVIII съезда ВКП(б), секретарь Ростовского обкома ВКП(б) Б.А. Двинский.

Март 1939. [РГАКФД]

Впрочем, сегодняшний его сосед Микоян тоже не был великаном. Ну, сантиметров на пять-шесть повыше. Сталин вообще предпочитал держать вблизи тех, кто явно не обогнал его в сантиметрах, – Кирова, Ворошилова, Калинина, Жданова, Шкирятова, Хрущева, Ежова, Косиора… «Может, потому, что их возможное исчезновение менее заметно?» – пришла вдруг Поскребышеву крамольная мыслишка.

Расположившись на своей стороне сиденья, Анастас Иванович продолжил разговор, начатый еще за столом в гостиной:

– Двинский дает очень обнадеживающий прогноз на урожай. И посевные площади увеличили, и техники побольше стало, и погода тоже не подкачала. Ничего похожего на прошлый год.

– Э-э, Анастас, дорогой, – досадливо пошевелил ладонью левой руки Сталин, – прогноз – это как запах с кухни. Еще не факт, что то же самое у себя на столе увидишь. Запах голод только разжигает.

Зная, как не терпел Сталин любых запахов с кухни и всегда требовал готовить еду в отдаленном помещении, Поскребышев позволил себе легкую улыбку. В полутемной кабине наверняка не замеченную. Конечно, знал об этой особенности вождя и постоянный сотрапезник Микоян. Сталин в начале застолья часто просил пригубить вино или что-то попробовать Микояна или Берию, объясняя это предельно просто: «Вы же кавказцы. Знаете толк!»

Г.И. Кулик. 1930-е.

[РГАКФД]

– В прошлом году ведь тоже не ждали беды, – меж тем продолжил Сталин. – Думали, ну чуть пояса подтянем, и все. В первом полугодии и братской Польше, и братской Румынии, и братской Болгарии зерном помогали. Да что там! Франции, как союзникам, по просьбе их правительства полмиллиона тонн отправили? Отправили. А потом что? Дождались засухи и сами с пустыми сусеками остались? Голодным селянам в глаза смотреть боялись…

– Голода больше не будет! Это точно, – уверенно мотнул кудрявой головой Микоян. – Ну, мы же все проанализировали, все ошибки учли, пленум провели, всех виновных в расхищении колхозных земель и отсутствии контроля выявили и наказали, с сельхозбанком разобрались. Ну все, все возможные меры оперативно приняли… И потом, в Двинском я уверен.

– Да в Двинском-то и я уверен. Давно его знаю. Честный, прямой, работящий. И организатор умелый. Но помнишь, – с прищуром продолжил Сталин, – ты ведь мне его письмо год назад показывал? Мол, в связи с неурожаем было бы хорошо, если бы товарищ Сталин сам определил месячный уровень расхода по всем назначениям. Тогда все ведомства нашли бы способы к урезыванию своих необычайно возросших потребностей. И что? Товарищ Сталин определил. А теперь вот и пленум решил. Только наш многострадальный народ, народ-победитель, не мерами и решениями, не обещаниями и прогнозами, а хлебом питаться должен. И не по карточкам! Рабочий день снова стал восьмичасовым, отменили обязательные сверхурочные. Это хорошо! Однако ведь и зарплата стала меньше. Смешно думать, что все наши директивы правильны на все сто процентов. Каждый из нас уже убедился, что этого не бывает и не может быть. Проверка в том именно и состоит, чтобы проверять в огне практического опыта не только исполнение директив, но и правильность самих директив. Сейчас вот проведем денежную реформу. Деньги у тех, кто на войне и беде нажился, отберем. И потом из года в год будем снижать цены для людей. Задачи куда как непростые… Вот для того и едем. Сами все посмотрим и с людьми поговорим. А наш «главный» все зафиксирует.

И он с улыбкой кивнул на Поскребышева. «Главным» Сталин именовал его, когда находился в хорошем расположении духа. Поскребышеву оставалось только подтверждающе улыбнуться в ответ и с готовностью чуть ближе придвинуться на своем сиденье, чтобы на всякий случай ничего не упустить. Хозяин не любил говорить громко, а тут еще слегка мешал гул автомобильного мотора.

Поскребышев, слушая этот разговор, вспоминал, как четверть века назад был он предгубкомголод (так звучало название должности председателя Уфимского губернского комитета помощи голодающим), как отправлял по всей Башкирии продотряды, радовался каждому обозу.

К Борису Александровичу Двинскому, нынешнему министру заготовок, Сталин относился действительно хорошо. Тот тоже начинал у него в помощниках, в Особом секторе ЦК, которым заведует Поскребышев. Они даже выступили соавторами статьи в юбилейном сборнике, посвященном вождю. А перед войной он возглавил обком в Ростове-на-Дону и сумел энергично и четко организовать оборону города. Однако кто-то, да, собственно, Александр Николаевич знал кто, пытаясь выгородить себя, дал Сталину ложную информацию о положении дел. И в декабре 1941 года Поскребышев отправил Двинскому суровую шифротелеграмму от имени Сталина, в которой утверждалось, что ростовские военные и партийные организации оборону вели из рук вон плохо и преступно легко сдали город.

На что получил неожиданно смелый ответ: «Длинно рассказывать все детали, но факт тот, что одни части были смяты, другие уже в самом городе отступали, дрогнув. Город был окружен с трех сторон, по всем направлениям сил не хватало, наступление 37-й и 9-й армий страшно запаздывало, и у нас не было ни одного человека в резерве во время внутригородской обороны. Нависла угроза беспрепятственного открытия дороги на другой берег. Нынешний успех удался, так как враг был сильно истощен борьбой за Ростов и нам было чем ударить с юга. В самом Ростове дрались, и крепко дрались… Товарищ Сталин! В 65-ти километрах от Таганрога мы сдерживали врага в течение 43-х дней, и он был наказан. Тяжело слышать слова о позорной сдаче, когда удалось вернуть крупный город и выгнать врага».

Эти факты полностью подтвердились. Авторитет Двинского укрепился. А доносчик, бывший маршал Кулик, после бесславной сдачи Керчи был разжалован в генерал-майоры. Сталин поначалу высоко ценил Кулика. В славной Первой Конной армии под началом Буденного и Ворошилова Григорий Иванович командовал артиллерией. Вроде бы и в Испании был, и на Финской. В июле сорок первого простили ему даже то, что, боясь попасть в плен, переоделся в штатское, уничтожил все документы, включая партбилет, выбросил личное оружие. Но Кулик и в дальнейших боях себя особо не проявил, зато вот на «письменном» фронте отличался регулярно. Строчил и строчил донесения и жалобы. И этот ему не тот. И здесь его обошли.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.