Александр Сегень
Кремлевское кино (Б.З. Шумяцкий, И.Г. Большаков и другие действующие лица в сталинском круговороте важнейшего из искусств)

АФК «СИСТЕМА»

совместно

с Российским государственным архивом социально-политической истории

представляют

страницы

Страницы советской истории. Беллетристика

Научный консультант серии «Страницы советской истории»

А.К Сорокин

© Сегень А.Ю., 2021

© Фонд поддержки социальных исследований, 2021

© Государственный центральный музей кино, иллюстрации, 2021

© Российский государственный архив кинофотодокументов, иллюстрации, 2021

© Российский государственный архив социально-политической истории, иллюстрации, 2021

© Политическая энциклопедия, 2021

Глава первая
Железный камень

«Дух революции носился над русской землей. Какой-то огромный таинственный процесс совершался в бесчисленных сердцах. Личность, едва осознав себя, растворялась в массе, масса растворялась в порыве». С этой цитаты из Троцкого начинался фильм, две недели назад показанный не где-нибудь, а в Большом театре. И это сразу после того, как очередная попытка троцкистов смести со своей дороги своего главного соперника потерпела на очередном съезде партии полный провал.

Тощий, словно гвоздь, человек, по иронии судьбы, носил весьма «упитанную» фамилию – Товстуха. С некоторых пор сей уроженец Черниговской губернии служил при генсеке помощником по делам, о которых знали только он и Сталин. Товстуха стоял в кабинете вождя Страны Советов и докладывал по всем пунктам, набросанным Сталиным еще тогда, 24 декабря 1925 года. Теперь же шел год 1926-й.

– Эйзенштейн Сергей Михайлович, родился в тысяча восемьсот девяносто восьмом году в Риге. Отец – Михаил Осипович, из еврейской купеческой семьи, гражданский инженер, спроектировал и построил в Риге несколько десятков доходных домов особой архитектуры стиля модерн. Мать – Юлия Ивановна Конецкая, из русской купеческой семьи. Страшненькая. Ясно, что женился он на ней ради денег. И потом терроризировал.

И.В. Сталин. 1918–1920.

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1650. Л. 14]

Маленький Сережа насмотрелся в детстве родительских скандалов, оттого и вырос нервным и впечатлительным. Кончилось разводом, Сергей остался жить с отцом в Риге, а мать переехала в Петербург. Ему разрешалось навещать ее только два раза в год, на Рождество и Пасху. Окончил реальное училище и поступил в институт гражданских инженеров. В семнадцатом году призван на военную службу по школе прапорщиков, затем вступил в Красную армию, ездил в агитпоездах в составе шестой действующей армии. Работал и художником-декоратором в красноармейских театрах. По окончании Польской кампании приехал в Москву, намеревался поступить в Академию Генштаба переводчиком, поскольку имеет талант к изучению иностранных языков, свободно владеет английским, немецким и французским.

– А вы, Иван Павлович? – спросил Сталин.

– Я только немецким и французским. Выучил, когда жил в Австрии и Франции. В Академию Генштаба Эйзенштейн так и не попал, устроился художником-декоратором в Первом рабочем театре Пролеткульта, поступил в высшие режиссерские мастерские к Мейерхольду, стал сам ставить спектакли.

Большой театр. 1925. [Из открытых источников]

– Такие же идиотские, как сам Мейерхольд?

– Ну да, примерно. За слом старого театрального искусства и создание нового, новаторского.

– То бишь, глупого и уродливого, – подчеркнул свое отношение к новаторскому театру Сталин.

– Ну, в общем и целом да, Иосиф Виссарионович. Придумал новое понятие: монтаж аттракционов. Он призван воздействовать на самые яркие эмоции зрителей.

– Собственно, это мы и увидели в фильме «Броненосец “Потемкин”».

– Именно так. Он взял пьесу Островского «На каждого мудреца довольно простоты», но камня на камне от нее не оставил. Я смотрел этот спектакль. Вместо сцены – арена цирка, над головами у зрителей натянуты тросы, и актеры по ним скачут как обезьяны. Вместо текстов несут нечто невразумительное и нечленораздельное.

– Понятно, чисто мейерхольдовский балаган.

– Один из аттракционов в этой же постановке – небольшая фильма, называется «Дневник Глумова». В ней размалеванные актеры, среди которых и сам Эйзенштейн, корчат мерзкие рожи, показывают кукиши, забираются по веревке на высокую башню, мужики переодеваются в баб, превращаются то в детей, то в ослов, этим ослам целуют хвост, мужик с мужиком идут венчаться, и их венчают, а под конец опять показан кукиш. Словом, отвратительная чехарда.

Афиша. Фильм «Броненосец “Потемкин”». 1925.

Реж. С.М. Эйзенштейн, Г.В. Александров. [ГЦМК]

– Новое искусство! – с неприязнью произнес Сталин.

– Да злыднячий вертеп это, а не искусство! – со злобой ответил Товстуха и долго, но тихо прокашливался. Человек-гвоздь страдал туберкулезом, пока еще без кровохарканья.

– А Подвойскому нравится вся эта дребедень, – продолжал помощник генсека. – Он стал помогать Эйзенштейну, и тому поручили перемонтаж фильмы «Доктор Мабузе, игрок» немецкого режиссера Фрица Ланга. Фильма вышла у нас под названием «Позолоченная гниль». Дальше – больше. Это вы уже знаете. Как он подал заявку на цикл из восьми кинокартин «К диктатуре», получил одобрение, деньги. Снял «Стачку», огреб премию в Париже. Ну, а теперь – «Броненосец».

– А что значит фамилия Эйзенштейн?

– Железный камень, Иосиф Виссарионович.

– Железный? – переспросил Сталин и усмехнулся: – Однако сталь против железа крепче.

Режиссер С.М. Эйзенштейн за монтажным столом. 1928. [ГЦМК]

– Не в пример крепче, Иосиф Виссарионович.

– А Бронштейн?

– Вообще-то я узнавал: фамилия Бронштейн образована от немецкого Браунштейн, что значит «бурый камень». Но Троцкий не раз говорил, что его предки носили фамилию Бронцштейн, а это значит «бронзовый камень». Мол, буква «ц» в середине потерялась.

– Ну, я гляжу, одни металлы да камни собрались, – снова усмехнулся Сталин. – Однако и бронза против стали не выдержит. Ты смотри, как получается, тут сталь, там бронза, а между ними железо затесалось. И не знает, на чьей оно стороне, не может выбрать. Цитаточку-то! Вот сволочонок! И слово «броненосец». Троцкий и тут свою девичью фамилию заприметил. Мол, броненосец, а читай: бронштейноносец. Зашифровали все, сукины дети, почище каких-нибудь масонов.

– Надо бы этот железный камень, так сказать…

– Не надо, Иван Павлович, – решительно не пошел навстречу Товстухе генсек. – Вот как раз-таки и не надо. Мальчонка, я думаю, уже давно в штанишки насикал. Ждет, что мы его, так сказать… А мы – наоборот. Ему все карты в руки.

Л.Д. Троцкий. 1920-е.

[РГАСПИ. Ф. 325. Оп. 1. Д. 24. Л. 20]

Что там Троцкий квакнул про кино? Мол, собирается им теперь заниматься.

– Сбрехнул, товарищ Сталин. Может, и собирается, но пока еще ничего в этом направлении особо не предпринимал.

– Бакаки цкалши кикинепс, – усмехнулся Сталин презрительно. – Так по-грузински «лягушки квакают в болоте». Можете повторить? Бакаки цкалши кикинепс.

– Бакаки цкалши кикинепс, – пожав плечами, повторил человек-гвоздь.

– Молодец. Этой фразой проверяют человека, который выдает себя за грузина, а таковым не является. Вы бы прошли проверку. Теперь по поводу кино. А вот мы как раз и начнем предпринимать. И этот железный камень будет не на бронзу, а на сталь работать. И должны мы, а не Троцкий создавать наше советское кино, киноиндустрию. А то, ишь ты, камень железный, камень бронзовый, да еще и просто камень – Каменев. Камнями нас решили закидать. Как в Библии камнями побивали пророков. Не выйдет!

– Забавная лингвистика у вас получилась, товарищ Сталин.

– Да уж, забавнее некуда, – вздохнул генсек. – А правда ли, что слово «забавник», «распутник» на английском языке будет «гей»?

– Английским я плохо владею, товарищ Сталин, но в этом отношении тоже навел необходимые справки.

– Так-так?

– Карикатурист в «Огоньке», который подписывался как Сэр Гей, это действительно Сергей Эйзенштейн. Слово «гей» в английском языке обозначает как «веселый», «забавный», так и «беззаботный», «распутный», «развратный». А с недавних пор в Англии этим словом стали называть бугров.

– Мужеложцев?

– Модная писательница Гертруда Стайн, лесбиянка, даже в своих книгах их называет словом «гей». Кстати, – усмехнулся гвоздь, – Стайн это англизированное Штейн, тоже «камень».

– Так он что, бугр? Если он Сэр Гей?

– Тут я тоже порыл. Долго сожительствовал с актером Штраухом Максимом. И сейчас крепко дружат. Теперь еще не разлей вода с Григорием Александровым, своим режиссер-ассистентом. Но я повстречался с его лечащим врачом.

– Любопытно!..

– Тот выдал справку. – Товстуха вытащил листок и положил его на зеленое сукно сталинского стола. – Подвержен разным болезням. Среди них импотенция. Но не гомосексуалист.

Сталин пробежал глазами справку, недоверчиво покосился на Товстуху.

– Разве это можно так точно установить?

– Врач говорит, можно, – пожал узкими плечами человек-гвоздь. – Хотя черт его знает!

– Будем надеяться, что этой содомской нечисти в нашей юной и прекрасной стране немного, – сказал Сталин. – А если импотент, то как же невеста?

– Таких называют белыми невестами. Эта Фогельман, она же Пера Аташева, удовлетворяется на стороне, а с Эйзенштейном дружит, возится с ним, как мать с ребенком, обихаживает. Наверное, по-своему любит.

И.П. Товстуха. 1920-е.

[РГАСПИ. Ф. 421. Оп. 1. Д. 758]

– Чудно все у них, у этих актеришек-режиссеришек. Богема! Когда народная премьера «Броненосца»?

– Ровно через две недели, товарищ Сталин.

– В «Электротеатре»?

– Да. Там такое затевают! Что-то небывалое.

– Пускай потешатся. Так… Сколько кинотеатров было в России до революции?

– Да, я навел справки. К 1913 году в России насчитывалось тысяча четыреста двенадцать кинотеатров.

– А сейчас?

– Две тысячи. За годы после революции выпущено около восьмидесяти полнометражных художественных кинопроизведений. Большая часть в последние два года.

– Стало быть, киноделие в Стране Советов растет?

– Безусловно, товарищ Сталин.

– Это очень хорошо! Теперь давайте пройдемся по исторической достоверности.

Глава вторая
Историческая достоверность

Здание на Арбате, в свое время перестроенное великим Шехтелем в стиле модерн, называлось «Художественный электротеатр», но к середине двадцатых годов его звали то «Художественный», то «Электротеатр». В первые годы существования его однажды посетил Лев Толстой, злобно плевался, потом здание купил Ханжонков. Во время революции юнкера держали здесь пленных большевиков, и Максим Горький отсюда вызволял своего заигравшегося сыночка, а после революции «Художественный» стал первым кинотеатром Госкино и поменял название.

18 января 1926 года здание было не узнать. К фасаду пристроили огромную модель броненосца с торчащими во все стороны орудиями и трепещущими флажками, а на мачте – алое знамя. Весь обслуживающий персонал «Художественного гос-кинотеатра» – администраторов, билетеров, контролеров, оркестрантов, буфетчиков и киномехаников – обрядили в одежду матросов: бушлаты, белые штаны, бескозырки и фуражки с надписью «Князь Потемкин-Таврический», контролеры на входе стояли с винтовками, отрывали от билетов половину и насаживали на штыки. С эстрады в фойе пели не романсы и арии, а «Яблочко» и марш революционных матросов. В самом фойе, переименованном в кают-компанию, красовались еще один макет броненосца, флаги, якоря, спасательные круги. Спасибо, что в буфете не висели говяжьи окорока с копошащимися в них червями.

Билеты давным-давно были распроданы, и добыть лишний – разве что с маузером выйти на площадь перед входом, где крутился паренек, одетый юнгой. Он пел «Эх, яблочко», а в воздухе между его раскрытыми ладонями повисало маленькое румяное яблочко, но не настоящее, а из папье-маше и оттого совсем легонькое.

Нынче Сергей уже так не волновался, как три недели назад, слух о премьере в Большом распространился по всей Москве и за ее пределами, вряд ли после такого триумфа можно было ждать провала. Приятно не опасаться, не дергаться, вести себя с достоинством. Не надо слюнями склеивать недомонтированную пленку, не надо бегать по коридорам, прислушиваясь к реакции зрителей. А зрители теперь отзывались чуть ли на каждый кадр фильма, к финалу аплодисменты не утихали, а когда поднималось красное знамя, оживали алупкинские львы, стреляли по генеральскому штабу, кинотеатр чуть не развалился от мощных оваций.

На сей раз, в отличие от Большого театра, из руководства страны присутствовали единицы, да и не высокого ранга, но, когда броненосец вышел навстречу царской эскадре, в зале раздалось:

– Сталин!

Все взялись оглядываться и увидели, что в ложе слева в окружении Ворошилова, Молотова, Калинина и Бухарина стоит главный зритель. Нынче не в белом кителе, а в защитном темно-зеленом. И последние минуты шла нескончаемая овация, восхищение фильмом смешалось с восторгом перед пришедшими членами обновленного Политбюро, из которого 1 января «вычистили» Каменева. И тогда же, в первый день Нового года, на Пленуме ЦК подавляющим количеством голосов Сталина переизбрали на пост генерального секретаря.

И снова вся съемочная труппа выходила на сцену кланяться, только теперь им принесли много цветов. Со сцены они видели, как, похлопав в ладоши, Политбюро удалилось из ложи. Будут ли они снова на банкете? Честно сказать, Эйзенштейну не хотелось. Он и так все эти двадцать пять дней после Большого театра места себе не находил, боялся, что за ним приедут. Ну, не арестуют, было бы за что, но состоится неприятный разговор со Сталиным, и неизвестно, чем все кончится. Мысль о том, чтобы принять приглашение Троцкого и наведаться к уже опальному вождю революции, не раз посещала его, но он ее отгонял, а Перка спорила:

– Теперь тебе к Сталину двери навсегда закрыты. Поезжай к Троцкому. Может, он и впрямь будет кино заниматься. И его в эту отрасль как раз-таки и сбагрят.

И.В. Сталин в автомобиле у Большого театра, после закрытия XVI съезда ВКП(б). 1930. [РГАКФД]

Но чутье подсказывало Сергею: не надо никуда рыпаться. Теперь же фактом своего появления главный зритель показал, что не гневается и признает факт появления такого фильма весьма значительным. Но в фойе, где замерли в ожидании накрытые столы, ни Сталина, ни его спутников не оказалось, и он почувствовал разочарование. Впрочем, длилось оно недолго. Минут через десять, после первых радостных тостов, в фойе появился человек-гвоздь, подошел к Эйзенштейну и сказал:

– Сергей Михайлович, вы не хотели бы покинуть данное застолье и сменить его на другое?

У выхода из «Электротеатра» их ждал старенький рыжий фордок «Жестяная Лиззи», они уселись на заднее сиденье, и водитель повез их в Кремль.

Сталин встречал в своем кабинете, за обеденным столом сидели все те же Ворошилов, Молотов, Бухарин и Калинин, им только что подали закуски и вина, белые и красные, в хрустальных и стеклянных графинах. Человек-гвоздь тоже получил приглашение за стол, сел, важно положив рядом с собой кожаную папочку. Никаких женщин, и Эйзенштейна привезли одного, а значит, разговор предстоял серьезный. Сергея поразило, что Сталин налил себе в бокал сначала белое, потом туда же красное вино, пополам. И сразу взял слово:

– Мы все считаем выход фильмы «Броненосец “Потемкин”» хорошим достижением советского кино. Кому-то что-то нравится, кому-то что-то не нравится, но в общем и целом эта фильма являет собой нечто, что мы имеем право предъявить миру. Давайте за это выпьем.

Зазвенели бокалы, все выпили. Закусывали белым кавказским сыром, тамбовской ветчиной, волжской рыбкой. После нескольких тостов пошла наконец важная беседа.

– Честно признаюсь, товарищ Эйзенштейн, – начал разговор Сталин, – я не большой поклонник вашего искусства. Точнее, не именно вашего, а всего современного направления. Мне оно кажется каким-то… суетливым. Мельтешит. Современные деятели зрелищного направления заменили искусство аттракционом. Таков и ваш манифест, если я не ошибаюсь.

– Совершенно верно, товарищ Сталин, – ответил режиссер, стараясь совсем чуть-чуть пригубливать из бокала и больше наседать на закуску. – Монтаж аттракционов. Эту же методику я ведь и в фильмах использовал, как в первом, так и во втором.

– Но ведь театр и кино – это не цирк, правда, товарищи?

– Пожалуй, да, – ответил Калинин.

– Однако эффект, производимый на зрителя, феноменален, – возразил Бухарин.

– Не спорю, – кивнул Сталин. – Если бы не эффект, я бы товарища Эйзенштейна не пригласил сюда. Мы, товарищ Эйзенштейн, видим в вас перспективного режиссера для создания целой эпопеи, которая бы всему миру показала, что такое наша революция, какой была Гражданская война и каких достижений мы добились, придя к власти. Достижения есть, а впереди их будет все больше. Мы создадим великую индустриальную страну и полностью изменим аграрный сектор экономики. Нам, знаете ли, тоже не помешают эффекты. Правильно, товарищ Эйзенштейн?

– Правильно, товарищ Сталин, – тихо ответил Сергей Михайлович, млея от известия, что ему хотят поручить продолжение.

– Вот и хорошо. После пятого года нам надо увидеть на экране семнадцатый и все остальные. Во всей красоте и величии. Но у меня есть вопросы, которые меня волнуют, и хотелось бы получить на них ответы.

– Слушаю вас внимательно.

– Давайте пройдемся по некоторым местам «Броненосца “Потемкин”», а мой помощник мне поможет, он подобрал материалы.

Человек-гвоздь в ответ глухо покашлял.

– Начнем с того места, где расстреливают на Воронцовской лестнице. Она все-таки как правильно называется? Воронцовская или Ришельевская?

– Ее и так, и сяк называют, – сказал Бухарин. – Вообще-то у нее нет официального наименования. Большая одесская лестница, а уж народ ей самые разные имена дает.

– Иван Павлович, – обратился Сталин к человеку-гвоздю, – какого числа в пятом году был расстрел на Большой одесской лестнице? Сколько человек погибло, сколько ранено?

– К сожалению, Иосиф Виссарионович, никаких сведений об этом кровавом преступлении царизма мне не удалось отыскать, – ответил человек-гвоздь.

– Вот как? – лукаво сыграл удивление генсек. – Стало быть, вы плохо работаете, и вас следует уволить, товарищ Товстуха. Правильно я говорю, товарищ Эйзенштейн?

– Не было, товарищ Сталин, – ответил режиссер, сглотнув слюну. – Этот эпизод я целиком и полностью выдумал, у Нунэ его не было в сценарии.

– Нунэ?

– Нины Фердинандовны, нашей замечательной сценаристки.

– Так она армянка, если Нунэ?

– Армянка. Этот эпизод возник случайно, а потом мы поняли, какое важное значение он имеет.

– Сергей Михайлович стоял наверху, ел вишни и сплевывал косточки, они отскакивали, и так родилась идея эпизода, – сказал Бухарин. – Правильно?

– Забавный эпизод, но никаких вишен не было и в помине, – засмеялся Эйзенштейн. – Это потом придумал в шутку Григорий Александров. Мой ассистент. Иной раз из него прет такая хлестаковщина!

– Да и не могут вишневые косточки, только что выплюнутые, скакать, – добавил Калинин. – Они влажные, сразу прилипают.

– Вот если бы режиссер выронил корзину с вишнями, так они бы заскакали по ступеням, – вставил свое слово Ворошилов.

– Я просто стоял наверху и увидел бег ступеней сверху вниз, и это дало взлет фантазии, увиделись сотни ног, панически бегущих, убегающих от пуль.

– Но ведь потомки будут полагать, что расстрел был, а его на самом деле не было, – возмутился Сталин.

– Да и хрен бы с ним! – крякнул Ворошилов. – Пусть полагают. Потом и в учебники впишем. А вот про брезент…

– Погоди, Клим, с брезентом, – остановил его хозяин кабинета. – Мы еще с лестницей не разобрались. Вот люди бегут вниз, по ним стреляют, и они вполне могут прыгать влево и вправо, разбежаться по холму и тем самым спастись. Но они продолжают глупо бежать по лестнице вниз, подставляя свои спины под выстрелы. Где тут логика поступков?

– Здесь логика кинокадра, Иосиф Виссарионович, – набираясь смелости и гордости, ответил Эйзенштейн.

– Но зритель не дурак, товарищ режиссер, – возразил Сталин. – Посмотрит один раз – эффектно, посмотрит другой, третий раз, а на четвертый задумается, почему так глупо ведут себя люди на лестнице, они же не стадо баранов. Или, когда у женщины мальчика ранило, она его хватает и несет навстречу стреляющим солдатам. Она что, дура?

– Она в отчаянии и полагает, что сможет остановить солдат, – ответил режиссер.

– Женщина в первую очередь будет думать, как спасти ребенка, – сердито пыхнул только что раскуренной трубкой Сталин. – И та другая дура, которая с коляской, она должна была схватить малыша, прижать к себе и прыгнуть или вправо, или влево, убежать в сторону от лестницы, ведь понятно, что по бокам солдаты стрелять не станут.

– Но тогда, – возразил Сергей Михайлович, – кино не получило бы два мощнейших кадра, оказавших такое сильное воздействие на эмоции зрителя.

– Зато оно получило два глупейших кадра, и зритель, способный рассуждать логически, это сразу заметит. И получается, что вы рассчитываете на поверхностного зрителя, – начинал закипать хозяин кабинета.

Н.И. Бухарин. 1920-е.

[РГАСПИ. Ф. 329. Оп. 1. Д. 22. Л. 10]

– Коба, – сказал Бухарин, – но в Большом театре полторы тысячи участников нашего съезда устроили овацию после просмотра фильма. И мы тоже хлопали. Получается, весь цвет партии состоит из поверхностного зрителя?

– Все были под впечатлением событий съезда, радовались победе тех, кто объединился вокруг Иосифа, а потому и фильму восприняли благосклонно, – вставил свое суждение Калинин.

– Это тоже фактор, – согласился Молотов.

– Да, товарищ Эйзенштейн, мы вашу фильму восприняли хорошо и считаем ее зародышем подлинно пролетарского кино, – сказал Сталин. – Потому и пригласили ко мне в кабинет. Здесь, кстати, очень редко стол накрывают для гостей. И сегодня накрыли ради разговора с вами.

– Это большая честь для меня, – откликнулся режиссер.

Вошла подавальщица с тележкой, уставленной двухъярусными алюминиевыми судками, раздала каждому по судку.

– Борщ, – ехидно улыбнулся Сталин, открыв свой судок. – Не бойтесь, не такой, как на «Потемкине». В тюрьмах нам нередко доводилось есть борщи и супы из тухлого мяса, и ничего, выжили. Но матросы на броненосце молодцы, что подняли восстание. Только получается, если бы не борщ, они б и не подумали восставать. Так ведь?

– Точно! – рассмеялся Молотов.

– Нет, не так, – возразил Эйзенштейн. – Тухлятина и черви стали последней каплей терпения. Не это, так что-то другое подвигло бы матросов к бунту.

– А ведь и впрямь камень железный, – засмеялся Сталин. – Знаете ли, товарищи, что фамилия Эйзенштейн…

– Означает «железный камень», – встрял Бухарин. – Уж немецким-то мы владеем. Коба, перестань мучить человека, дай ему нормального борща поесть. Без червей.

– Я не мучаю, – поднял бровь хозяин кабинета. – Мне очень нравится этот молодой и крепкий кинодел. Он способен за себя постоять. И потому я ему доверяю. Терпеть не могу хлюпиков. Но могу же я поделиться своими сомнениями относительно иных его приемов.

– Брезент, к примеру… – начал Ворошилов.

– Погоди, Клим, со своим брезентом, – перебил его Сталин. – Вот там на лестнице тетка с идиотской улыбкой, очень похожа на одну нашу общую знакомую. – Он глянул на своих товарищей и по их ухмылкам понял, что они знают, кого он имеет в виду: Крупскую, кого же еще. – В пенсне такая. И в конце у нее что-то странное с глазом, то ли пуля попала в глаз, то ли казак нагайкой пригрел, кровь хлещет, а пенсне при этом целое осталось. Да и вряд ли бы она с простреленным или просто выбитым глазом стояла и орала. Упала бы и каталась по земле от боли. У вас, товарищ Эйзенштейн, получается, что персонажи действуют вопреки логике, выполняют то, чего от них хочет режиссер. Ваши персонажи не свободны, они крепостные крестьяне, рабы режиссера.

Бухарин громко хмыкнул, но не нашелся, что возразить. Борщ исчезал из тарелок медленно, мешал интересный разговор, затеянный человеком, который доселе как-то не проявлял себя внимательным кинозрителем, а уж тем паче – столь строгим кинокритиком.

– Не боюсь показаться нудным, – продолжал Сталин, – но мне бы хотелось, чтобы в зарождающемся советском кино главенствовала правда жизни. Знаю, что хотите возразить, и сразу скажу: правда жизни и правда искусства. Пусть эти две правды, как равноценные две сестры, идут рука об руку по дороге к нашему зрителю.

– Ну, ты, Иосиф, не зря стихи писал, – засмеялся Ворошилов. – Ишь, как загнул про две правды! Я тоже про правду жизни. Вот брезент…

– Сейчас, погоди, дойдем до брезента, – снова не дал ему «брезентовать» свою мысль Сталин. – Иван Павлович, скажите, как был убит матрос Вакуленчук?

Человек-гвоздь прокашлялся, раскрыл папочку, полистал страницы и заговорил с наиважнейшим видом:

– Артиллерийский унтер-офицер Черноморского флота Вакуленчук Григорий Никитич. Кстати, он Вакуленчук, а у вас в фильме почему-то Вакулинчук. Это почему?

– Вот как? – вскинулся Эйзенштейн. – Это, товарищи, просто описка. Недосмотр.

– Уроженец Волынской губернии, – монотонно продолжал Товстуха. – На флоте зарекомендовал себя с самой лучшей стороны. Но при этом вошел в «Централку» – Центральный комитет по подготовке восстания на Черноморском флоте. Когда на броненосце «Потемкин» начался бунт, другой артиллерийский офицер, лейтенант Неупокоев, предпринял попытку разоружить восставших матросов, и Вакуленчук выстрелом из винтовки убил его наповал.

– То есть первыми кровь пролили восставшие? – спросил Калинин. – Не знал!

– Так точно, – ответил человек-гвоздь, – а уже после этого другой офицер броненосца Гиляровский смертельно ранил Вакуленчука, и тот свалился за борт, а в море его подобрали матросы, стоявшие на шлюпке-шестерке возле трапа. Далее матрос Матюшенко организовал расправу над офицерами, были убиты Гиляровский, командир корабля Голиков, лейтенант Тон, старший врач Смирнов и еще трое. Тела выбросили за борт.

– Мертвых?

– Так точно, товарищ Сталин.

– Вот видите, товарищ Эйзенштейн, как происходило на самом деле, – покачал головой хозяин кабинета. – А у вас все по-другому. Офицеров просто бросают за борт. Живых. И вместо киноправды получилась киноложь. Раньше народу лгали царские сатрапы, теперь что же, мы будем народ обманывать?

– И еще раз повторю, товарищ Сталин, – волнуясь, но держа себя в руках, ответил Эйзенштейн. – Есть моменты, когда режиссер, во имя достижения цели, имеет право изменить документализму.

– Этого мне не понять, – возразил генсек. – И не принять. Надо находить ту правду, которая сама выполнит роль агитатора. На лжи далеко не уедешь. У вас в фильме офицер стреляет Вакуленчуку в затылок, и Вакуленчук еще какое-то время жив, цепляется за жизнь. Давайте сейчас выстрелим кому-нибудь из нас в затылок и посмотрим, долго ли он способен барахтаться?

– Если можно, то не мне, – засмеялся Бухарин. – У меня дочка маленькая.

– У меня вообще жена на сносях, – улыбнулся Сталин.

– И у меня, – поспешил добавить Молотов.

– А я просто не согласен, чтоб мне затылок дырявили, – возмутился Калинин.

– Кстати, Коба, – заиграл своими маленькими глазками Бухарин, – а ты не заметил, что в фильме Вакуленчук очень на тебя похож? Особенно когда горячо выступает с голым торсом.

– Я не Троцкий, горячо никогда не выступаю, – поморщился Сталин. – А уж тем более с голым торсом.

– Хотите, мне стреляйте, – пожал плечами Эйзенштейн.

– А как вы удостоверитесь, что Вакуленчук не мог с пулей в голове продолжать жизнедеятельность? Я, конечно же, шучу, – успокоил всех Сталин. – Подобные эксперименты на людях мы проводить не будем. Климент Ефремович, вы что-то про брезент хотели…

– И про брезент, и про бескозырки, – оживился Ворошилов. – Откуда вы взяли, что матросов, когда расстреливали, накрывали брезентом? Ведь брезент потом придется зашивать, а он должен быть целый. Где вы такое видели?

– А мне это место понравилось, – вдруг встал на защиту режиссера генсек. – Они еще живые, но брезентом их уже отделили от живых. Чтобы превратить в мертвецов.

– Вот видите, товарищ Сталин, здесь правда искусства победила в вас правду факта, – обрадовался Эйзенштейн.

– А бескозырки! – возмутился Ворошилов. – В конце матросы их гроздьями швыряют за борт, бессмысленная трата имущества, как и в случае с брезентом.

– Зато как красиво смотрится, – вновь похвалил Сталин. – Восставший броненосец, с него сыплются бескозырки, в этом символ свободы, и он наезжает прямо на зрительный зал. Какая смелость оператора! Он что, в последний миг вместе с камерой успел сигануть в сторону?

– Тут мы, признаюсь, использовали трюк, – все шире улыбался Эйзенштейн. – Корабль стоял на месте, уткнувшись носом в причал, а оператор с камерой на тележке наезжал на него.

– Опять аттракцион! – погрозил ему шутливо пальцем Сталин. – Сплошной монтаж аттракционов. Но до чего красиво! Концовка очень хороша, поздравляю.

– Да уж, монтаж… – опустил правую бровь Эйзенштейн и рассказал про слюни. Все дружно рассмеялись. Стало ясно, что его приняли в их компанию, взяли в оборот, хорошо это или плохо, но к Троцкому он теперь уж точно не пойдет в гости.

– А расскажите нам еще что-нибудь такое интересное из вашей работы, – попросил Бухарин. – Ведь наверняка подобных анекдотических случаев хоть пруд пруди.

– Это да, – кивнул режиссер, уже чувствуя себя в своей тарелке, – бывает на каждом шагу. Вот, опять-таки, о правде жизни. В фильме главный герой – броненосец «Потемкин», а на самом деле его роль исполняет броненосец «Двенадцать апостолов».

– Да ты что! – воскликнул Калинин.

– Клянусь! – ударил себя в грудь Эйзенштейн. – «Потемкина» уже не существует, его разобрали. Стали искать что-то подобное. Ни на Балтфлоте в Лужской губе, ни на Черноморском. Из Черного моря все военные суда старого типа увел Врангель.

– И затопил, мерзавец! – воскликнул Ворошилов и со звоном бросил ложку в опустошенный верхний судок.

– Говорят: берите «Коминтерн», но у него нет такого юта, как у «Потемкина», у которого не ют, а широкий круп цирковой лошади. И тут Леша Крюков, мой помреж, находит его двоюродного брата – броненосец «Двенадцать апостолов». Стоит, бедняга, в Сухарной балке, ржавеет. Ни орудийных башен, ни мачт, ни капитанского мостика. Зато внутри – мать честная! – во всем его многоярусном брюхе целый громадный склад мин, настоящий боевой пакгауз. Ворочать его нельзя, мины могут взорваться. Разгружать мины – займет больше месяца, а сроки съемок поджимают. Но нам надо снимать площадку юта так, чтобы впереди было море, а у нас впереди берег, потому что «Двенадцать апостолов» в него воткнуты. С трудом удалось уговорить начальство повернуть броненосец на девяносто градусов, он встал параллельно берегу, и уже можно снимать так, будто корабль плывет в открытом море.

– Так вы, шельмецы, его на приколе снимали? – по-мальчишески засмеялся Калинин.

– На приколе, Михаил Иванович, – кивнул Эйзенштейн. – В кино главное – создать иллюзию, сфокусировать, снять, а потом смонтировать так, чтобы зритель не догадался. А тут еще чайки постоянно кружили, и еще больше создавали иллюзию открытого моря. С помощью реек, балок и фанеры мы загримировали «Двенадцать апостолов» под «Потемкина», чтобы специалисты не могли узнать.

– Опять монтаж аттракционов, – уже вполне добродушно произнес Сталин, раскуривая трубку между борщом и котлетами на гречневой постели, оказавшимися в нижних судках.

– Вот вам, товарищ Сталин, на съемках у нас трудно пришлось бы, – со смехом продолжил Эйзенштейн. – Курить категорически запрещено, ведь кругом одни мины. Ни курить, ни бегать, ни стучать громко, даже без особой нужды находиться на палубе запрещено. Причем в качестве соглядатая нам приставили от флота человека по фамилии Глазастиков. А угадайте, за сколько мы сняли в итоге почти весь фильм? За две недели!

– Да ну! – воскликнул Молотов.

– Сроки, товарищи, сроки! Кстати, есть и кадры, где броненосец «Потемкин» снят издалека, плывущим по морю. Но плыл он на самом деле в Мавританском зале Сандуновских бань. Точная модель. И, кажется, получилось, не заметно, что модель.

– А правда ли, что зловредного попа играете вы сами? – спросил Бухарин.

– Уже распустили слухи! – засмеялся Эйзенштейн. – Правда, но только в том эпизоде, где он падает с лестницы. Попа играл старый садовник из-под Севастополя, но заставить его падать с лестницы корабля мы не имели права, меня загримировали под него, и я с удовольствием проделал сей трюк падения. А вообще, как сказано у Пушкина, «случай – бог изобретатель», и в кино очень часто происходят случайные находки, которые становятся лучшими аттракционами фильма. Так, например, встающие львы. Злой сторож Алупкинского дворца не давал нам их снимать, подойдем к одному, он на него верхом садится и орет: «Не дам! Не позволено!» Благо, львов шесть, а он один, пока он на одном восседает, мы с другой камерой к свободному льву перебегаем. Когда снимаешь и видишь, что у тебя все получается, природа и обстановка нередко преподносят такие подарки, как эти львы. Или туман. Случайности, которые подбрасывает жизнь, всегда умнее режиссера. Надо только уметь видеть и вслушиваться в эти дары, живущие собственной пластической жизнью. Для этого нужно пойти на унижение своей индивидуальности, скромно отступить и дать дорогу тому, что само собой просится в твой фильм. Нужно быть гибким в выборе частных средств воплощения замысла. Уметь отказаться от задуманного заранее ради чего-то, появляющегося внезапно. Случай дает более острое и сильное решение, которое закономерно врастает в плоть фильма. Так произошло и с лестницей, она ни в каких сценариях не фигурировала, но вдруг выросла передо мной и ворвалась в органику и логику фильма своенравно, неотвратимо. Да, не было, но расстрел на Воронцовской лестнице в моем фильме вобрал в себя все другие расстрелы. И девятое января, и бакинскую резню, и пожар в Томском театре, и Ленскую бойню, и многое другое. Вот увидите, этот эпизод войдет в классику мирового кинематографа. Хотя на самом деле никакого расстрела на одесской лестнице в истории не было. Но правда искусства восторжествует над правдой жизни.

– Браво! – похлопал в ладоши Бухарин.

– Красиво, – кивнул Сталин. – Да, Николай Иванович, я все собирался спросить, что там все-таки окончательно по Есенину?

– Осталась версия самоубийства, – ответил Бухарин, мгновенно потупившись. – Хотя очень много противоречивых фактов. В номере «Англетера» все было перевернуто вверх дном и разбросано. На лбу пробоина. Ссадина на щеке. Множественные царапины на теле.

– Ну, он же был драчун, насколько мне известно, – сказал Сталин. – Похоронили на Ваганьковском?

– На Ваганьковском.

– Тяжелейшая потеря для нашей поэзии, – произнес Эйзенштейн. – Говорят, он в последний год только и говорил о смерти. Мол, мне предсказано, что умру в пятьдесят.

– Желаем вам, чтобы пре-едс-казание не сбылось, – сказал Молотов, споткнувшись на слове «предсказание», как с ним бывало нередко при произнесении слов длиннее, чем из трех слогов. – У нас на вас огромные планы.

– Будете снимать, – продолжил Сталин. – Предоставим все необходимое. Но хотелось бы, чтобы вы учли наши пожелания.

– Постараюсь, – кивнул Эйзенштейн. – Однако прошу позволить мне руководствоваться методикой своего творчества, не теряя ее уникальности.

– Например, поразительные крупные планы, – вставил свое слово Бухарин. – Пенсне корабельного врача, болтающееся после того, как его самого выбросили за борт. Или упавший крест священника, воткнувшийся в палубу, как топор.

– Этот метод использования крупного плана называется «парс про тото», что значит «часть ради целого». Это когда часть способна заменить собой целое. Как тухлое мясо олицетворяет собой весь царский режим, невыносимый для народа. События на «Потемкине» это тоже часть великого целого, великой пролетарской революции.

– А как вам удается работать с массовкой? – спросил Молотов.

– С массовкой… – потупился Эйзенштейн и усмехнулся. – Я использую прием Наполеона.

– Интересно, – оживился Сталин. Он покончил с котлетами и гречкой и вернулся к своей трубке. А забытый Товстуха опять разразился долгим глухим кашлем.

– Бонапарт нарочно узнавал подробности жизни своих подданных и удивлял их, спрашивая: «Ну как там твоя невеста Жоржетта?» или «Твой отец Шарль так и не вылечил свою подагру?» У людей создавалась иллюзия, что он все про всех знает. Люди шли за него на смерть. Во время съемок толпы, бегущей по лестнице, я кричу в рупор: «Товарищ Прокопенко, нельзя ли поэнергичнее?» И массовка цепенеет в благоговейном ужасе, что режиссер видит каждого, знает каждого по фамилии. И дальше начинает изо всех сил стараться, уверенная, что режиссер, как недреманное око Господа Бога, видит каждого. А я просто выучил десяток фамилий людей из массовки и наобум называю Прокопенко, хотя он бежит так же, как и все другие.

– А откуда вы взяли столько кораблей для адмиральской эскадры? – поинтересовался Ворошилов. – На Черном море мы только начали восстанавливать флот. Бронепалубный крейсер «Коминтерн», несколько канонерских лодок, вот и все, чем мы там располагаем. Или вы на Балтике снимали? На Балтике у нас действительно сила.

– Вы будете смеяться, но это американский флот, – признался Эйзенштейн и сам громко расхохотался.

– Как американский? – удивился Калинин.

– Для показа надвигающейся царской эскадры я просто использовал хронику маневров американского флота начала века. Там при монтаже даже прозявкали и не убрали один кадр, в котором мелькнул американский полосатый флажок.

Все дружно рассмеялись, сытые, переместившие содержимое судков в желудки, и совсем не такие грозные, какими представлял их себе Сергей Михайлович.

– Честно сказать, я не думал, что кремлевские застолья столь скромны, – признался он.

– А вы думали, мы здесь устрицами питаемся? – усмехнулся Сталин. – Астраханской и дальневосточной икоркой? Нет, дорогой товарищ Эйзенштейн, если мы не станем соблюдать скромность, то кончим свои дни, как Людовик и Мария-Антуанетта. Помните, она сказала, что, если у народа нет хлеба, пусть жрет пирожные?

– Или как Николашка с Алексашкой, – добавил Калинин. – Которые тоже себе ни в чем не отказывали.

– У Николая личных автомобилей было двенадцать штук, – заметил Ворошилов. – И императорскому двору принадлежало еще восемнадцать.

– Зато нам теперь есть на чем ездить, – засмеялся Бухарин.

– Лично я на царских роскошных колымагах не езжу, – сказал хозяин кабинета. – Мой «паккард» недавно куплен в Америке.

– А в семнадцатом ты ездил на «воксхоле», принадлежавшем матери царя, – возразил Николай Иванович.

– Очень недолго, – сердито дернул головой Сталин и поспешил переменить тему скромности и роскоши. – В заключение нашего ужина, товарищи, мы, думается, можем на государственном уровне поручить товарищу Эйзенштейну работу над фильмой, соответствующей нынешней генеральной линии партии.

– Безусловно, – сказал Бухарин.

– Безусловно, но с условиями, – возразил Ворошилов. – Просим по возможности соблюдать историческую достоверность.

– Правильно, – кивнул Сталин. – А товарища Товстуху за его старательность предлагаю назначить заведующим Секретным отделом ЦК и одновременно первым помощником генерального секретаря ЦК РКП(б). Возражений нет? Тогда, товарищи, спасибо за хорошую беседу. А вы, товарищ Железный Камень, можете уже с завтрашнего дня приступать к новой фильме.

Н.С. Аллилуева.

1927. [РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1663. Л. 1]

И только он это сказал, как в кабинет огромным животом вперед, как крейсер в финале «Потемкина», вошла Надежда Сергеевна, лицо ее выражало негодование, тяжелый подбородок задвигался:

– Товарищи! Прекратите избиение младенцев! Я уверена, товарищ Эйзенштейн поставил эпиграф не из каких-то там политических пристрастий. Ему просто понравились выразительные слова Троцкого. Я уверена, он не замешан ни в каких делах со Львом Давидовичем. Эйзенштейн – великий художник, ему суждено великое будущее. Не мучайте же его!

Лицо Сталина выражало явное недовольство и раздражение.

– Меня никто и не мучает, – засмеялся Эйзенштейн столь по-мальчишески, что все вновь рассмеялись. Сталин сдержал гнев, сменил его на милость и ответил:

– Надежда Сергеевна, мы товарища Эйзенштейна не мучаем, мы его взяли в свою компанию, поручили новую фильму.

– Правда не мучили?

– Да правда, правда!

Глава третья
Сальто-мортале

И снова Большой театр готовился к показу кино, и снова к юбилею. Два года назад праздновали двадцатилетие Первой русской революции, а сегодня, товарищи, будем праздновать десятилетие Третьей и окончательной, октябрьской.

Александров и Эйзенштейн лихорадочно работали в монтажной студии Госкино. Собрать весь фильм не представлялось возможным, съемки удалось завершить только недавно, но наверху согласились, что лента будет показана в Большом не полностью. И вот теперь оба создателя старались слепить как можно больший кусок, желательно две трети всего имеющегося материала.

Большевики не продержатся больше десяти дней! Но продержались и потрясли мир этими десятью днями. Не проживут и года! Прожили год, и два, и пять. А вот теперь уже десять лет потрясают мир, несокрушимо владея огромной кустодиевской бабой по имени Россия. И уже никто в мире не надеется так легко и скоро стряхнуть их с этих широченных пространств.

Десять лет назад четырнадцатилетний сын владельца екатеринбургской гостиницы «Сибирь» Гриша Мормоненко окончил музыкальную школу по классу скрипки, но благополучная жизнь внезапно рухнула. Вместе с родителями он возмущался тем сальто-мортале, какое совершила великая страна, и представить себе не мог, что по государственному заказу станет равноправным создателем ленты, рассказывающей о великих событиях того года. Тогда он уже был связан с искусством, но как! Рассыльный в городском театре, помощник бутафора, помощник осветителя. Пришла советская власть, и, когда из Екатеринбурга навсегда вышвырнули колчаковцев, он и прибившийся к дому парень из Сибири Ваня Пырьев вместе организовали самодеятельность в клубе ЧК.

Запоминающуюся фамилию надо сменить, сыном владельца гостиницы оставаться уже небезопасно – так вместо Гриши Мормоненко появился Григорий Александров и отправился руководить фронтовым театром.

Где еще случалось подобное? Третья армия, сражавшаяся с Колчаком, вечерами смотрела спектакли по только что написанным пьесам, с ходу поставленным на товарной железнодорожной платформе вместо сцены. Третья армия не понимала театральной условности, красноармейцы могли стрельнуть в отрицательного персонажа или возбудиться, когда актеры выхватывали сабли. Третья армия была самым лучшим зрителем и во все верила, театр мог только радоваться.

Вернувшись в Екатеринбург, вместе с Пырьевым Григорий создает детский театр, но его тянуло на что-то большее, манили известия из Москвы и Петрограда о новых театральных формах, о чем-то доселе не виданном и не слыханном. Еще не говорило радио, и его роль исполняли слухи: а в Москве, а в Петрограде, а в Киеве!.. Гремит Маяковский, будоражит зрителей Мейерхольд. Разрушай! Ломай! Преодолевай! Долой все старое – традиции, догмы, косность, закостенелость! Объединялись в труппы и группы с причудливыми названиями. В Екатеринбурге создали ХЛАМ – художники, литераторы, артисты, музыканты. С театральных галерок освистывали дореволюционных артистов, топали, орали, сопротивлялись милиции и чувствовали себя счастливыми: боремся! Ставили и собственные спектакли, такие, где все сикось-накось, дурь беспросветная, сплошные сальто-мортале, но зато весело. И называется: гротеск, социальная острота, новаторство.

Добрались и до кино. Александрова назначили инструктором губнаробраза, или, как он сам говорил, дикообразом. И отсюда-то пошел его шараш-монтаж. Отсмотрев сотню фильмов, Гриша понял, что все это безнадежное старье можно оживить, монтируя сцены из одних лент со сценами из других, создавая визуальную чехарду, кинематографическое сальто-мортале. И зачиркали ножницы, беспощадно кромсая пленки, создавая из них нечто невообразимое, каскады гротеска. Киношные завалы превращались в ожившее безумие, которому давали новое название и отправляли к зрителю, а зритель ничего не понимал, возмущался, требовал вернуть деньги, а то и просто уходил, плюнув: вот черти полосатые! Зато критики восхищались: новизна, смелость, полет фантазии киномонтажеров.

Кончилось тем, что политотдел Третьей армии от греха подальше отправил Александрова и Пырьева в Москву – пусть уж там учатся новому искусству; снабдил их шинелями, шапками, сапогами и солью, заменявшей деньги: что хочешь можно было выменять.

В Москве совались туда-сюда, там нравится, но не берут, здесь берут, но не нравится, даже к Вахтангову не пошли, обиделись, когда Евгений Багратионович велел Грише в качестве испытания изобразить петушка, обхаживающего курочку.

И вдруг – в саду «Эрмитаж» театр Пролеткульта! Посмотрели в нем «Мексиканца» как бы по Джеку Лондону, и – это наше, сумасшедшее! Из шестисот желающих через экзаменационное сито прошли только шестеро, в число этих счастливчиков попали Александр Левшин, Александр Антонов, Михаил Гоморов, Максим Штраух, Иван Пырьев и Григорий Александров. Последние двое в ближайших спектаклях стали морды друг другу бить. И не по-театральному, а по-настоящему. Благодаря Эйзенштейну.

Этот смешной паренек, ученик Мейерхольда, при первой встрече с Александровым поразил того своим тонким голосочком и абсурдностью мышления:

– Я буду вас учить биомеханике. Вы знаете, что такое биомеханика?

– Смутно.

– Я тоже.

– Как же вы намерены нас учить?

– Когда чего-то не знаешь, начни это преподавать, – хитроумно изрек двадцатитрехлетний учитель восемнадцатилетнему ученику.

И начались занятия биомеханикой по системе Мейерхольда, разработанной для поддержания идеальной физической формы актеров. Эйзенштейн сначала работал на «Мексиканце» художником, потом ему доверили режиссировать по-своему третий акт, и вот тут он развернулся. Поставил Гришу и Ваню в поединке между мексиканцем и американцем – деритесь вживую! Забудьте про Станиславского с его дутой системой переживаний, бей его, теперь ты его, никакой психологической игры, жизнь – это театр, а театр – это жизнь, бей, говорю! И «американец» Гриша бил «мексиканца» Ваню, а тот – его, носы и губы в кровь, зрители в полном восторге!

Ради хлеба насущного устроились еще статистами в Большой театр, там давали хлебный паек. Но недолго музыка играла, на «Князе Игоре» изображали павших на поле брани, а оперу ставили с настоящими лошадьми, и коняшка хана Кончака однажды резко попятилась, останься лежать – наступит на тебя, и «убитый» Гриша со стрелой в груди позорно бежал, сменив трагедийность спектакля на внезапный бурлеск. Не хотел погибнуть во имя искусства – получите расчет, да без выходного пособия. Не попал к Колчаку, пострадал от Кончака!

Акробатикой он занимался ежедневно и увлеченно, даже подменял заболевших артистов в цирке немца Альберта Саламонского на Цветном бульваре, ставшем Первым государственным. Кстати, именно Альберт Вильгельмович впервые выполнил сальто-мортале на неоседланной лошади.

Шаловливая акробатика навсегда разлучила Гришу с благовоспитанной системой Станиславского и с самим ее создателем. Играя Жевакина в «Женитьбе», Александров и тут использовал свое сальто-мортале: запрыгивал на крышку пианино, оттуда – на плечи партнера по сцене, чем просто взбесил Константина Сергеевича. Досмотрев спектакль до конца, великий основатель МХАТа, задыхаясь от гнева, не знал, что сказать, выругаться мешала вежливость. Вышел из зала, пробормотав:

– Кувырки-кувырочки.

Но зачем им был нужен отживший свое шестидесятилетний старик, родитель театра, ушедшего в прошлое, когда есть новый гений, провозгласивший свои принципы искусства тонким голоском, но громко и решительно. Из шести счастливчиков, принятых в театр Пролеткульта в 1921 году, Александров, Левшин, Антонов, Штраух и Гоморов составили знаменитую эйзенштейновскую железную пятерку и вместе с ним собрали новый театр под названием «Перетру» – передвижная труппа. Потому что намеревались со своими спектаклями колесить по всему свету. И Александров быстро сделался правой рукой своего гуру.

Миллионер Арсений Морозов много ездил по заграницам, в португальской Синтре его сильно поразил дворец Пена, захотелось построить нечто подобное и в Москве. Когда его мать Варвара Алексеевна, женщина консервативная, увидела это чудо архитектуры в виде замка, украшенного в стиле мануэлино – ракушками и завитушками, – она сказала: «Раньше только я знала, что ты дурак, а теперь и вся Москва узнает». Именно здесь, в этом португало-мавританском шедевре московского буржуйского зодчества, расположился театр «Перетру». Власти Москвы благоволили Эйзенштейну – квартира на Чистых прудах, особняк Морозова. Здесь, в подобии дворца Пена, царили кувырки-кувырочки, сальто-мортале, причудливые разборные декорации, все, что Сергей Михайлович обозначил понятием искусства аттракционов.

Но не только «Перетру». В то же время Станиславский проповедовал старое искусство, а Мейерхольд – новое, Форрегер взывал к футуристическому театру, Маяковский гремел стихами-лесенками, Михаил Чехов учил методам йога Рамача-раки, Луначарский читал лекции, призывая всех объединяться, а лефовцы Арватова – всех разъединяться, и кого только не бывало. Одни пролеткультовцы требовали сжечь Большой и Малый театры, запретить Чайковского и прах его разбросать по площадям, а за чтение Пушкина расстреливать на месте, другие убеждали находить полезные составляющие и из них творить новое искусство, цитировали Ленина, что, не зная старого, не создашь нового. Эйзенштейновские перетрушники ссылались на «Интернационал»: «до основанья, а затем». И пьесу по Островскому назвали так: «На всякого мудреца довольно простоты», где огромными буквами выделялись «ВСЯКОГО» и «ДОВОЛЬНО». В спектакле таки оказалось довольно всякого, и чересчур. Если персонаж говорил: «Хоть на рожон полезай», актриса, к которой он обращался, ловко взбиралась на высокий шест, а если она ему отвечала: «Да провались ты!» – он действительно проваливался. Александров в полумаске и цилиндре ходил по натянутой проволоке и чуть не свалился с приличной высоты, когда проволока по какой-то причине была испачкана машинным маслом. А однажды, исполняя очередное сальто-мортале, он вылетел в окно и приземлился не в зрительном зале, а на куче: оп-ля! – спасибо тебе, песок, что ты не навоз.

В Большом театре Эйзенштейн впервые демонстрировал свое искусство на юбилее Мейерхольда. В оркестровой яме вместо приличных музыкантов во фраках расположилась банда с кастрюлями, сковородками, бидонами, банками, бутылками и прочими шумовыми инструментами. Именно тогда Александров оказался на волосок от смерти, пойдя по замасленной проволоке.

Причудливы пути артистов, и это «всякого довольно» привело шалунов в кино, когда спектакль решили дополнить глумливой киновставкой, «Дневником Глумова», снятой хулигански, безобразно, но залихватски. Сказавши «А», скажи и «Б». Оттолкнувшись от шаткого причала первого киношного озорства, фанерная лодочка перетрушников вскоре уже плавала в открытом море кино. А промежуточной стадией стал уже известный Александрову шараш-монтаж.

В доме на углу Тверской и Вознесенского переулка с марта 1923 года разместился монтажный отдел Госкино, где царила озорная и неутомимая Эсфирь Шуб, увлеченно монтировавшая заграничные фильмы для выпуска в советский прокат. Тогда еще не свирепствовало авторское право, молодое советское государство плевать хотело на деятелей буржуазного искусства и вытворяло с их лентами что хотело. Эсфирь привлекла к работе и Сережу с Гришей. Александров, наловчившийся в Екатеринбурге, получил возможность показать свое мастерство монтажера, и вновь зачиркали ножницы.

Начали с перемонтажа «Доктора Мабузе» Фрица Ланга с Клаем Рогге в главной роли. Мистический, полный туманностей фильм превратился в картину с остросоциальным звучанием. Шуб осталась весьма довольна. Дальше – больше. Эйзенштейн «заболел» монтажом, увидев в нем нескончаемые перспективы для кино. Они с Александровым брали ленту, перемонтировали ее, создавали новые интертитры и получали совсем другой фильм. Потом стали монтировать один фильм из двух или даже трех-четырех. Например, ленту о роскошной жизни богатых бездельников, плывущих на шикарном океанском лайнере, скрещивали с картиной о тяжелейшем труде кочегаров большого корабля. И получалось сильно: одни утопают в излишествах и лени, другие вкалывают до изнеможения. Отвратительные эксплуататоры и несчастные эксплуатируемые. В итоге первых зритель ненавидел, за вторых готов был хоть завтра с утра идти бороться.

Оставалось только применить методику эффектного монтажа в собственном фильме, и тут как раз их пригласил к себе главный идеолог Пролеткульта Валериан Плетнев, он предложил снять фильм о провокаторах в революционном подполье. Эйзенштейну тема показалась узкой, и он предложил более широкий сюжет: о революционном движении вообще, о том, как шагали к семнадцатому году. В итоге пришли к идее фильма «Стачка», и Валериан Федорович сам написал сценарий. У него получилась историческая иллюстрация, и Эйзенштейн, конечно же, все сделал по-своему. Гриша перекраивал сценарий Плетнева, Сережа, в свою очередь, переделывал сценарий сердечного друга по созданному им самим методу монтажа аттракционов – снимаем саму жизнь, монтируем, вставляем игровые сцены и получаем возбудитель социально полезной зрительской реакции.

Начали снимать по своим законам, Пролеткульт возмутился: Плетнев потребовал соблюдать сюжетную канву, придерживаться исторической достоверности, присутствия не только масс, но и отдельных персонажей. Режиссеры вступили с Пролеткультом в схватку, полетели клочки шерсти: мы снимаем кино, в котором противостоим буржуазному индивидуализму, мы творим новое пролетарское искусство, старое разрушим до основанья, а затем – мы наш, мы новый мир смонтируем! Директор Первой госкинофабрики Михин поддержал их, даже привел им талантливого оператора Тиссэ, и в итоге победили друзья сердечные, фильм вышел на экран в том виде, в каком они его сделали. И если одни критики возопили о чудовищной непонятности эстетики Эйзенштейна, другие были в восторге от монтажа аттракционов, в котором эпизоды сталкиваются один с другим, бьют зрителя по глазам, не оставляют р авнод ушным.

Тиссэ не просто снял «Стачку», он научил друзей всем тонкостям киносъемки. Поначалу они вынуждены были согласиться с ним, что ни черта не понимают в кинематографе, а потом, глядя на его работу, обучались великому мастерству. Он снимал своим собственным аппаратом «Эклер» и заставлял их тоже время от времени крутить ручку. Он – в элегантном костюме и всегда выбрит до блеска, они – вечно неопрятные, в блузах, скроенных из шерстяных одеял. Заставил их тоже следить за собой и одеваться во что-то более человеческое.

«Стачку» снимали без профессиональных актеров, все главные роли исполняла «железная» пятерка: Гоморов, Антонов, Александров, Левшин и Штраух. Однажды их чуть не избили, когда массовку, играющую демонстрантов и ни о чем не предупрежденную, стали поливать холодной водой из брандспойтов. От избиения спас Гриша, вышел и приказал его тоже поливать. Мало! Не только его одного, пусть остальные становятся! Встали остальные. И самого Эйзенштейна сюда! Встал под холодную воду и Сергей. Поливали их, пока массовка, получив сатисфакцию, не дала отмашку.

Пролеткульт предрекал фильму провал, который означал бы, что команде «Перетру» больше не дадут снимать советское кино. Премьера в «Художественном» полностью опровергла это пророчество, зрители горячо аплодировали, метод монтажа аттракционов одержал полную победу. За «Стачкой» поступил заказ на ленту о революции 1905 года.

Они уже написали половину сценария о Первой Конной Буденного, когда их вызвал на сей раз не Плетнев, а председатель ЦИК Калинин: был на «Мудреце», видел «Стачку», такие молоденькие, а как широко шагаете, нужна фильма о пятом годе, я верю именно в вас.

И – внимание! Приготовиться! Начали!

Американская киноакадемия признала «Потемкина» лучшим фильмом 1926 года. Фильм запретили в большинстве европейских стран. А в газетах писали, что с выходом «Броненосца» СССР стал кинодержавой.

И вот теперь друзья сердечные впопыхах монтировали новый фильм, поначалу называвшийся по книге Джона Рида, а в итоге ставший «Октябрем». Любой лишний вопрос приводил Сергея в бешенство, и Гриша старался по возможности помалкивать. Шуршала перфорированная змея, щелкали ножницы, шушукались друг с другом склеиваемые кадры. Эйзенштейн то и дело недовольно кряхтел и пыхтел, ему уже все не нравилось.

– Эх, не хватает живоглота!

– Какого еще?

– Который, помнишь, мышей и лягушек глотал. Зря мы его не сняли. Сейчас бы пригодился.

– Как символ чего?

– Как символ живоглотства царской власти.

– Вы что, его царем бы нарядили?

– Не знаю… Но не хватает, и баста!

– Дохлая лошадь. Мало?

– Мало. Живоглот бы очень пригодился.

– Вызывал бы отвращение. И не только к царской власти, но и к создателям фильма.

– Вы полагаете?

– Уверен, учитель.

– Может, вам и метод монтажа аттракционов больше не нравится?

– Может быть.

– Гриша, вы не охренели?

– Охренел. Простите, Сергей Михайлович.

– Ладно, прощаю. Пожалуй, вы правы, мертвой лошади будет достаточно. Как и всего остального. Черт с ним, с живоглотом!

Седьмое ноября перевалило за полдень, а у них еще куча недомонтированного, опять они догоняли поезд, чтобы вскочить в последний вагон, как Гарольд Ллойд в начале того фильма, в финале которого он лезет на небоскреб. Только около четырех смогли облегченно вздохнуть: смонтировано, осталось кое-где подчистить. В комнату осторожно просочилась Эсфирь:

– Ну, как у вас дела?

– Сделаем, – уверенно выдохнул Александров.

– Кажись, успеваем, – подтвердил Эйзенштейн.

– Тогда… Никому не говорите, что я вам проболталась. Приказано ничем вас не отвлекать. Но…

– Да что такое-то?

– Восстание, ребята! Не исключено, что к вечеру Сталина свергнут. Только никому, слышите?

И убежала. Сергей с Гришей уставились друг на друга.

– Мы живем на пороховой бочке, – произнес Александров.

– Хуже. На пакгаузе «Двенадцати апостолов». Чихнешь, и рванет, – засмеялся Эйзенштейн. – Ладно, нам некогда. Давайте просмотрим эпизод с этой лошадью… Эсфирьке-то везет, она уже отстрелялась.

Эсфирь Ильинична к десятилетию революции еще в марте выпустила свой подарок. В прошлом году она поехала в Ленинград и нашла там царский киноархив, из огромного материала смонтировала документальную ленту «Февраль», но в верхах решили, что негоже таким образом праздновать годовщину Февральской революции, и на экраны картина вышла под названием «Падение дома Романовых». Хоть и не бог весть что, но фильм понравился зрителям, так что Шуб могла теперь беззаботно отмечать десятилетие Октября, за которое сегодня нужно отдуваться друзьям сердечным.

Дверь в монтажную снова скрипнула, и Сергей сердито рявкнул:

– Мы же просили не отвлекать!

– Я ненадолго. И по важному делу, – раздался за их спиной знакомый голос с легким грузинским акцентом. Они резко оглянулись. Сталин уже снимал шинель и фуражку, остался в кителе горчичного цвета и такого же цвета брюках, подошел к ним, стараясь сохранять спокойствие, но они увидели его волнение. – Здравствуйте. – Он пожал им руки. – Как дела, товарищи киноделы? Успеваете?

– Сделаем, товарищ Сталин, – ответил Александров.

– Собственно, осталось кое-что подчистить, – добавил Эйзенштейн.

– Вот я за тем и пришел, чтобы подчистить, – сказал гость. – Скажите, у вас в картине есть Троцкий?

– Да, – ответил Эйзенштейн. – Он ведь участвовал…

– Покажите.

– Но… Надо послать за механиком.

– Пошлите. Это долго?

– Я могу вместо механика, – предложил Гриша и увидел, как Сергей стрельнул в него недобрым взглядом. Они отправились в небольшой кинозальчик, Александров с кусками фильма залез в кинопроекторную будку, Сталин и Эйзенштейн сели рядом перед экраном, смотреть на экранного Троцкого, как он в июльские дни призывает кронштадтцев не поднимать вооруженный мятеж. Восстание преждевременно! Стихийное восстание обречено на поражение! В фуражке и пенсне. Очень похож. А это уже октябрь, и к Троцкому в Смольный приходит Каменев, говорит, что рано поднимать восстание, а Троцкий ему: «Самое время! Дайте папиросу». Закуривает. Дальше он уже 25 октября в Петроградском совете объявляет: Временного правительства больше не существует, министры арестованы, вокзалы, почты, телеграф, все крупные банки взяты в наши руки; ему бешено аплодируют, обнимают, поздравляют с днем рождения: «Да, товарищи, сегодня мой день рождения и день рождения новой страны!» А вот он объявляет народу: наше правительство будет называться народным – Совет народных комиссаров.

И.В. Сталин и Н.С. Аллилуева. 1927.

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1651. Л. 44]

Отсмотрев куски, Сталин строго произнес:

– Картину с Троцким сегодня показывать нельзя. Лев Давидович поднял мятеж, пытался свергнуть наше правительство. Наше народное правительство. Его штурмовики атаковали важнейшие пункты Москвы. Но получили отпор, и мятеж подавлен. Было бы нелогично после этого показывать людям его в фильме. Прошу вас подчистить.

Распорядившись, Сталин вернулся в монтажную, надел шинель и фуражку, попрощался и вышел на Тверскую, где в черном «паккарде» его ждали помощник Товстуха и шофер Палосич – Павел Иосифович Удалов.

Ленину водитель достался в наследство от императрицы Александры Федоровны – Степан Казимирович Гиль, он же был начальником ГОНа – Гаража особого назначения. Но Сталину сей важный упитанный белорус не нравился, на новых властителей России он посматривал свысока, помня прежних, частенько произносил неприятную фразу «эх, то ли дело бывали времена», и Сталин говаривал, что этот Гиль – гниль. А когда Владимир Ильич осел в Горках, он заменил важного и упитанного на добродушного и маленького, и фамилия самая для водилы подходящая, удалая, и сам веселый, всеобщий любимец, легко относится к тому, что все его Палосичем называют. Чванливый Казимирович такой фамильярности бы не потерпел, царей возили, знаете ли.

– Вам, товарищ Сталин, охрана бы не помешала при такой клоунаде, какую сегодня устроили, – заметил Палосич, направляя «паккард» в сторону Кремля и имея в виду под клоунадой мятеж, который подняли троцкисты. С балконов домов призывали к свержению Сталина и возвращению во власть Троцкого, на улицах нападали на праздничные колонны демонстрантов, с портретами Льва шли на портреты Иосифа. А тем временем штурмовые отряды бросились на захват правительственных зданий, вокзалов, почты, телеграфа, телефона, электростанции. Но всюду их ожидали готовые к бою отряды милиции – о планируемом восстании стало известно заранее, и они успели хорошо подготовиться. Штурмовики Троцкого не решились идти в бой против ощерившихся на них пулеметов, и восстание провалилось. Сам Троцкий, не получивший места на Мавзолее, с балкона дома на углу Моховой и Воздвиженки долго что-то кричал демонстрантам, уходившим с Красной площади, но стоял шум, гремели оркестры, и он выглядел нелепо, как артист немого кино без интертитров. Потом Троцкий оказался в машине вместе с Каменевым и Мураловым у места сбора колонн, там на эту троицу напали, пытались избить пассажиров, даже обстреляли, но никто не пострадал, и мятежники укатили от греха подальше. С балкона Дома Советов на углу Тверской и Охотного ряда демонстрантов призывали к восстанию Смилга и Преображенский, с балкона противоположного дома их закидали ледышками, картошкой и деревяшками.

Последней вспышкой мятежа стало нападение курсанта Военной академии имени Фрунзе Якова Охотникова на Мавзолей, он стоял в охране, кто-то принес ложное известие о победе троцкистов, Яков Осипович ринулся на трибуну и, прежде чем его скрутили и оттащили прочь, успел ударить в затылок самого Сталина, но не сильно, что и покушением трудно было назвать.

Не удалось свергнуть Иосифа два года назад в день его рождения, теперь они решили сделать подарок Льву ко дню его появления на свет в местечке Яновке. Не случайно Троцкий тогда так яростно настаивал, чтобы революция произошла именно 25 октября, по-новому – 7 ноября.

Но сегодня снова не Троцкий, а его закадычный враг в белом кителе торжественно восседал в левой ложе Большого театра, которую московские остряки уже прозвали сталинским стаканом. Справа жена, слева помощник.

«Питерскому пролетариату, первому творцу Октября наш фильм посвящаем». Почему такое странное посвящение? «По заданию Окябрьской Юбилейной Комиссии при Президиуме ЦИК СССР. Руководитель Н.П. Подвойский». В слове «октябрьской» буква «т» пропущена, вот шляпы! «Сценарий и постановка С.М. Эйзенштейна и Г.В. Александрова». Ну, посмотрим, что вы там накувыркали, мальчики. В Ленинграде шутят, что сама революция не нанесла городу такого ущерба, как съемки этой картины. «Главный оператор Эдуард Тиссэ». «Только под железным руководством Коммунистической партии может быть обеспечена победа народных масс». Откуда цитаточка? Опять из Троцкого? Цитируют, а не обозначают, кого, сукины дети. Памятник Александру Третьему на фоне куполов храма Христа Спасителя, со всех ракурсов. Народ лезет на памятник, обвязывает самодержца веревками, опутывает его, тянут-потянут, стянуть не могут. Солдатские ружья. Крестьянские косы. Февраль. Снова памятник, но теперь без веревок, сам разваливается на части, откалываются ноги в сапожищах, руки со скипетром и державой. Ружья. Косы. Памятник валится вперед, падает вниз головой. Вообще-то его в восемнадцатом снесли под личным наблюдением Ленина. На постаменте до сих пор бесполезно красуется картуш скульпторши Мухиной с надписью: «Здесь будет сооружен памятник Освобожденный Труд», что-то не спешат его возводить-то.

Всем! Всем! Всем! Поп осеняет этих всех крестом. Радостные противные морды, ликуют. Многая лета Временному правительству! Одна рожа – вылитый Троцкий в пенсне. Больно долго ликуют, орут «ура» и целуются. Штыки в заснеженную землю. В окопах братание наших браво-ребятушек с немчурой, брат, брудер, браток… И где только эти Сережа и Гриша такие мерзкие рожи берут?

Но Временное правительство отменяет солдатскую радость, снова взрывы, война возобновляется, наши и немцы разбегаются по своим окопам. Голодные очереди за хлебом в Петрограде, мартовский противный, мокрый снег. Все по-старому, голод и война.

Но! У Финляндского вокзала. Третьего апреля. Ага, это приезд Ленина. Наконец соблаговолил приехать из своей уютной Швейцарии? Он! Ульянов. Ленин. Взбирается на башню броневика, произносит бурную речь. Похож, очень даже похож.

– Как фамилия актера? – спросил Сталин сидящего рядом слева Товстуху.

– Это не актер, товарищ Сталин, – отозвался помощник. – Они его случайно встретили и поразились сходству. Никандров, рабочий металлургического завода из города Лысьва.

– Лысьва? – усмехнулся Сталин. – Забавно.

Долой Временное правительство! Вся власть Советам! Прожектора режут экран, в руке у Ленина красное знамя трепещет, на сей раз в красный цвет не удосужились раскрасить. И вовсе не с помпой он прибыл на Финляндский вокзал. Тогда на Финляндский каждый день из-за границы приезжали революционеры, и их встречали с цветами, овациями, даже с оркестрами. Броневик придумал Подвойский, когда в прошлом году решали, какой памятник поставить Ленину на площади перед Финляндским, и всем понравилась башня броневика, а на нем вождь мирового пролетариата с вытянутой вперед рукой. Теперь это уже факт истории, хотя самого факта и не было. Ильич тогда выступил на перроне, выйдя из вагона, потом шмыгнул в Царский павильон, там его тоже встречали, с площади он уехал на машине в особняк Кшесинской, где разместились ЦК партии и экспедиция «Правды». А также солдаты автобронедивизиона, но все они в те дни отсутствовали, потому что на второе апреля выпала Пасха, их отпустили на несколько дней по домам. Ильич, лысое пасхальное яичко, приехал на следующий день после Пасхи, в понедельник, и вряд ли вообще на Финляндском вокзале находились броневики.

Когда он приехал, Сталин уже три недели как вернулся из ачинской ссылки и вовсю руководил работой ЦК. На вокзале Ленина встречал меньшевик Чхеидзе, а Сталин – в особняке Кшесинской на Большой Дворянской. Некогда было на Финляндский мотаться, работы по горло. А Троцкий? Он тогда по пути из Америки подвергся аресту и торчал в канадском лагере для военнопленных.

Да здравствует социалистическая революция! Что-то надпись у Ленина на флаге то одна, то другая, то «РСДРП большевиков. Петербургский комитет», а то «Петроградская рабочая фракция», напортачили ребятишки со своим монтажом. Интересно, покажут встречу Ленина и Сталина на Большой Дворянской? Нет, не покажут, сразу после третьего апреля – июльские дни, демонстрации, долой министров-капиталистов, долой Временное правительство! Какая массовка! Впечатляет. Хорошо снято. Вот только такого чудовищного расстрела на углу Садовой и Невского не было. Постреляли маленько, несколько человек было ранено, несколько даже убито, но не так, как в фильме. Впрочем, пускай, небольшое преувеличение в данном случае не повредит.

Троцкого с его речью вырезали, умные мальчики. Обыватели схватили и бьют большевика, остервенело, осатанело бьют. А пулеметы все лупят и лупят по людям, бедную белую лошадь подстрелили посередине Дворцового моста. Большевика бьют до смерти и бешено хохочут. Лошадь лежит, запряженная в коляску, вся в крови. Рядом с ней убитая женщина. Человек с телефонной трубкой. Правительство приказало развести мосты, отрезать рабочие районы от центра. Крылья центрального пролета Дворцового моста начинают медленно подниматься. Убитая лошадь на своей упряжи зависает над Невой. Запоминающийся, страшный кадр.

– Как тебе такое? – спросил Сталин жену.

– Феноменально, – в восторге прошептала она.

– Да? Хм…

А он, вот, не может решить, хорошо это или плохо, такие кадры. Бьют по мозгам. Интересно, покажут они дальше, как в том же июле именно он руководил Шестым съездом партии, покуда Ильич вместе с Зиновьевым скрывался в Разливе, Троцкого арестовали, Каменев где-то скрывался, а с ним в президиуме сидели Свердлов, Ольминский, Юренев да Одиноков. Но, конечно, это не покажут, да и ни к чему, съезд этот, как бы сказать, проходной. А в фильме дальше идет про Керенского. Долго и обстоятельно показано, какой он придурок, а артист совсем не похож. Красиво снят царский золотой павлин, механическая птица, распускает перья и хвост, вращается вокруг своей оси. Дальше довольно странно, интертитр: «Ленин в шалаше», показаны шалаш, чайник над костром, озеро, а сам Ильич отсутствует. И снова пошло-поехало про Керенского.

– Ленин что, на съемки не явился? – пошутил Сталин, обращаясь к жене. Надя в ответ только насупилась, продолжая внимательнейше смотреть на экран.

Остроумные интертитры: «В апартаментах Александры Федоровны – Александр Федорович». В личной библиотеке Николая Второго Керенский подписывает приказ о восстановлении смертной казни. Дальше начались октябрьские дни, вновь мелькнул Ленин, 24 октября рано, 26 будет поздно, и уж в этом кадре совсем не похож этот Никандров, Ильич у него какой-то ощерившийся хорек. Вечер 25, Смольный.

Сталин заволновался. Как эти гаврики его покажут? Что, если таким же отвратительным, как Ленина? В ту главную ночь двадцатого века он в Смольном участвовал в разработке структуры и определении наименования будущего большевистского правительства. Да, руководил Троцкий, но и Сталин. А Ленин появился в Смольном неузнаваемый, без бороды и усов, деталь яркая, но для кино не годится, вряд ли они осмелятся его таким показать. Нет, конечно, и тут Никандров в бороде и при усах, а для конспирации перевязал лицо, как у кого зубы болят, и надел темные очки, кепку надвинул по самые брови.

В кабинете за дверью с надписью «Военно-революционный комитет» мелькнули Подвойский, играющий самого себя, и Антонов-Овсеенко, под которого загримировали актера Соколова так, будто это тоже он сам. Рисуют на карте Петрограда направления ударов. Ах, молодцы какие, так вот кто, оказывается, творил октябрьскую! Окружен Зимний, и Антонов-Овсеенко пишет ультиматум Временному правительству. Слишком много внимания противным бабам ударного батальона смерти, уродливым и глупым.

Наконец, выстрелила «Аврора». Сталин усмехнулся, вспомнив, как Киров рассказывал, что во время съемок оператору не хватало огня, заложили усиленный заряд, выстрел получился с огнем, но такой силы, что в соседних домах вылетели стекла, а жители решили, что дан сигнал о сильном наводнении, и поспешили на улицы спасаться.

Начался штурм Зимнего, ворота Дворцовой площади закрыты, но матрос забирается наверх, глупо, прямо под себя, бросает одну гранату, вторую, ворота распахиваются, и большевики вбегают на площадь, где их огнем встречают ударницы и юнкера. Недостоверно, но эффектно, так потом и будут представлять себе штурм Зимнего, во время которого не погиб ни один штурмующий, со стороны обороняющихся были убиты несколько юнкеров и три ударницы, а еще трех изнасиловали, и одна покончила с собой. Впереди всех бежит и что-то кричит Антонов-Овсеенко в черном длинном пальто и широкополой черной шляпе, шпана шпаной, но по фильму – самый главный герой. Он врывается во дворец и смело бросается на штыки юнкеров, хватает эти штыки и побеждает, а юнкера, в ужасе от такого люциферыша, паникуют и не в силах сопротивляться. Сцена карикатурная, глупейшая, как и все, что происходит на экране дальше, когда матросы врываются в винные погреба и начинают зачем-то крушить полки с дорогими винами, вышибают днища у бочек, и прекрасные царские запасы льются широкой рекой, матросы стоят по колено в коллекционных напитках, но продолжают крушить и крушить.

Подготовительный материал к фильму «Октябрь»

(«Десять дней, которые потрясли мир»). 1927. Реж. С.М. Эйзенштейн, Г.В. Александров. [ГЦМК]

В действительности тогда там произошло постыдное побоище между двумя группами революционных матросов за то, кому владеть погребами. И в итоге третья ватага в назидание и впрямь стала бить бутылки и проламывать бочки. Но зачем вообще это нужно показывать? Неужто это главное, что происходило тогда в Зимнем? А, понял, евангельская метафора про старое и новое вино.

В Сталине закипало негодование, и он с нетерпением ждал, чем же закончится картина, как будут показаны Ленин и другие вожди революции в финале. И уже что-то подсказывало: себя он так и не увидит. Хулиганистый чертяка Антонов-Овсеенко врывается с матросами в кабинет заседаний Временного правительства, вскакивает на стол, орет, что все арестованы, размахивает револьвером перед безоружными министрами-капиталистами, садится за стол, клок волос свисает на нос, пишет: именем Военно-революционного совета объявляю Временное правительство низвергнутым.

В последнюю минуту фильма пошла кутерьма с циферблатами, показывающими время разных городов мира, и рьяно хлопающими в ладоши делегатами Второго съезда Советов рабочих депутатов. На трибуну возле президиума вышел Никандров, как бы Ленин, объявил словами интертитра: «Рабочая и крестьянская революция совершилась», после чего чертячьим хвостом выскочило слово «Конец».

В детстве Иосиф Джугашвили говорил и думал только на грузинском языке, и лишь в восемь лет его стали учить русскому, который давался не так чтоб легко, но и не со скрипом. Теперь, в одном годе от своего пятидесятилетия, Иосиф Виссарионович не только легко изъяснялся на русском, не только прочитывал уйму книг, чтобы еще лучше знать чужой язык, но и научился воспринимать русский как родной и думал уже чаще на русском, чем на грузинском. Но сейчас, когда выскочил этот бесовский хвостик, с уст генерального секретаря ЦК ВКП(б) само собой сорвалось:

– Набичвареби!

– Что ты сказал? – спросила Надежда Сергеевна.

Он молчал, с ненавистью глядя перед собой. Наконец вымолвил:

– Конец, говорю. Домой едем.

До чего же тяжелым для него выпал день десятилетия Октября! Погода мерзкая, слякоть, стужа, снег с дождем, Красная площадь завалена мокрой снежной кашей, Калинин, принимая парад, то и дело вытаскивал огромный белый платок, сморкался в него и выглядел полным хлюпиком, в отличие от Ворошилова, который, командуя парадом, держался молодцом. Тяжелые трофейные танки, легкие танки, военные колонны, кавалеристы, артиллеристы, колонны трудящихся, отвратительные огромные куклы, изображающие капиталистов… Мерзли уши, и Сталин укрыл их крыльями шапки-ушанки, мерзли обмороженные в ссылке ноги, ныла покалеченная еще в детстве левая рука. Веселый Киров, видя, как ему плохо, расшевеливал смешными случаями из питерской жизни, зашла речь и о том, как снималось кино, которое намечено сегодня в Большом театре после торжественного заседания. Киров рассказал, как во время съемки демонстрации с буржуазными лозунгами бдительные чекисты в кожанках арестовали всю съемочную группу. И про выстрелы с Петропавловки, которые для питерцев означают: первый – «Будьте готовы», второй – «Наводнение приближается», третий – «Спасайте подвалы». А киношники палили почем зря, перепугали весь город, жители спешили вытащить самый дорогой скарб. И про то, что царских лакеев, приветствующих Керенского в Зимнем дворце, играли сами бывшие царские лакеи. Словом, заразил еще большим желанием посмотреть картину, хотелось поскорее из склизкой и холодной слякоти Красной площади очутиться в тепле вечернего Большого театра.

А потом эта кутерьма с известиями о троцкистском мятеже, который удалось подавить, можно сказать, без труда, но все равно противно, будто собственной ногой раздавил крысу. Особенно врезался в сознание рассказ о том, как один рьяный троцкист кричал, что будет лично «резать Сталину ухи». А они у него постоянно мерзли. И тычок в затылок, когда он подумал, что кто-то нечаянно задел, а оказалось, какой-то придурок прорвался на Мавзолей, желая напасть именно на него.

А когда этот длинный день завершился, как многого он ждал от картины, ведь он ее, можно сказать, лично заказал режиссерам. А они эдакое выкинули, набичвареби!

Сказал «домой» и первым направился к выходу из ложи, за ним – Киров:

– Товарищ Сталин…

– Надо было самому заранее посмотреть, товарищ Киров.

– Так они же монтировать в Москву уехали, как бы я?

– Вы были ответственны за эту фильму.

– Иосиф, что с тобой? – догнала Надя. – Что ты злишься? Слышишь, как громко аплодируют?

– Радуются, что наконец закончилось, – зло ответил ей муж. – Ты что, тоже аплодируешь?

– Нет, я за тобой бегу, – жалобно пробормотала жена.

– Домой, в Кремль, – решительно заявил главный зритель.

– А как же столы? – растерялся Киров.

– Пусть празднуют те, кто принимал участие… – Сталин осекся. Получается, он обиделся, что его не показали в качестве одного из трех главных вождей революции. Почему на обиженных воду возят, непонятно, но мать ему говорила: обиду прячь на самое дно сундука. – Ладно, мимо столов в такой день пройти грех. Пойдемте.

– Вот и славно! – обрадовалась Надежда Сергеевна.

А человек-гвоздь тотчас тайком получил два указания:

– Эйзенштейна и всех его скоморохов близко ко мне не подпускать.

– Слушаюсь, товарищ Сталин.

– И просмотрите, кто там у них в фильме сидит в президиуме, когда Ленин выступает. В последнем кадре.

– Слушаюсь, товарищ Сталин.

При входе в Красное фойе, бывшее до недавнего времени Императорским, Надежда попыталась расшевелить мужа, весело толкнула его плечом:

– Милый, ты что, обиделся на этих киноделов?

И снова накатила обида – ну как же так, революцию сделали Ленин, Сталин и Троцкий, Ленина в фильме показали в общей сложности не более минуты, Троцкого, как раковую опухоль, пришлось из ленты кусками вырезать, больше всех показан бесенок Антонов-Овсеенко, а Сталина они вообще и не думали показывать!

Но он запрятал обиду на самое дно сундука и с усмешкой произнес:

– Обижаются слабые. Обижаются герои Достоевского. Где-то у него сказано, кажется в «Братьях Карамазовых», что обидеться иногда, знаете ли, бывает очень даже приятно.

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о создании Всесоюзного производственного объединения кинопромышленности при ВСНХ СССР (Совкино). 5 февраля 1930

Подлинник. Рукописный текст.

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 821. Л. 48]

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о создании «Совкино». 15 февраля 1930

Подлинник и копия. Рукописный и машинописный текст.

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 822. Л. 65]

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о создании «Совкино». 15 февраля 1930

Подлинник и копия. Рукописный и машинописный текст.

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 822. Л. 66–67]

Глава четвертая
Путевка в звук

В достославную эпоху правления царя Алексея Михайловича Тишайшего тесть его боярин Милославский построил себе в Московском Кремле велелепные палаты. После его смерти палаты соединили переходом с царским дворцом и в них стали устраивать первые на Москве театры, именуемые потехами, оттого и дворец боярина Милославского назвали Потешным. Там царская семья чувствовала себя уютнее и со временем переехала сюда, но ретивый сынок Алексея Михайловича, царь Петр Великий, разместил в Потешном дворце Полицейский приказ. При царе Александре Благословенном здание отдали коменданту Москвы и его канцелярии. После революции кто только здесь не обретался, а в третий год первой пятилетки сюда переехала семья фактического главы государства.

Довольно они ютились в убогих комнатах, подчиняясь блажи Иосифа Виссарионовича, считавшего, что семья Сталина не должна жить в роскоши. Новая квартира оказалась тоже не столь уж просторна, но зато у каждого своя спальня, гостям и хозяевам распахивает объятья большая гостиная, у отца просторный личный кабинет. Шкафы, диваны, кресла, стулья. Живем!

В тот полный сюрпризов день, вернувшись со Старой площади, когда уже стемнело, отец весело провозгласил любимое Сетанкино слово «Совкино». В этом слове сидела большая белая сова, сквозь тьму ночи она светила своими лучистыми глазами на экран и показывала Сетанке, а заодно и всем остальным, на что способен волшебный фонарь.

И.В. Сталин держит на руках дочь Светлану во время отдыха в Сочи. 1934.

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 12. Д. 290]

– А что будем смотрреть? – спросила Сетанка, забираясь к отцу на колени. Недавно она освоила букву «р» и произносила ее раскатисто, будто раскалывая буквой-топориком дровишки слов.

– Сюрприз.

– Так нечестно! – игриво надула губы пятилетняя дочка.

– Все ужинали? – громко спросил отец.

– Все! Все! – крутилась у него на коленях Сетанка.

Семья по-прежнему питалась раздельно, из кремлевской столовой приходили судки с харчами, разбредались по комнатам, потом опустошенные возвращались в родную гавань. Генсек ел у себя в кабинете. Любая жена подняла бы мятеж против подобного вопиющего безобразия, только не Надежда Сергеевна: она ценила новые идеалы общества, включающие и бесцеремонное обращение с завтраками, обедами и ужинами, ибо есть вещи важнее, выше и величественнее банального приема пищи.

– Всем, всем, всем! – объявил хозяин семьи и народа.

– Всем, всем, всем! – повторила Сетанка, жалея, что в этих восхитительных революционных словах нет ни одной буквы-топорика.

– Одеваться, как на парад! – выступил вождь с новым воззванием. – Едем в «Совкино» на просмотр.

– Ура! Просмотр! Ура! – кричала Сетанка, и через полчаса Палосич уже вез их по апрельской Москве – рядом Сталин, у него на коленях дочь, на заднем сиденье Надежда Сергеевна и десятилетние Вася с Томиком. Все в парадной одежде, что значило просто второй, реже надеваемый вариант. У Сталина вторым вариантом служил белый китель с белыми брюками, в отличие от обыденного темно-горчичного зимнего или светло-горчичного летнего. Пиджаков, сорочек, а уж тем более галстуков, он давно уже не признавал, вы бы еще ему смокинг предложили или фрак.

– Неужели новые чаплинские посмехушки? – спросила Аллилуева.

– Нет, новый фильм Чаплина я сегодня на седьмое ноября определил, – стараясь оставаться веселым, ответил Сталин.

– Уже купили?

– Купим.

– В таком случае, небось, опять что-нибудь с Гретой Гарбо? – с большой иронией спросила Надежда Сергеевна.

– Нет, не бойся. Не с Гретой Гарбо. Но и не «Симфония ужаса Донбасса». И уж точно не «Моя бабушка», – усмехнулся Иосиф Виссарионович.

Фильм «Симфония Донбасса» представил в этом году Дзига Вертов, тоже гений, по мнению Аллилуевой. Его киностилистику Сталин в целом одобрял, находя полезное в том, что снимается жизнь страны без прикрас, сплошняком, без актеров, – наснимали в тысяче разных мест, смонтировали, и получился запоминающийся видеоряд. Как-то раз Сталину даже захотелось вслух противопоставить киноправде Дзиги Вертова киноложь Эйзенштейна и Александрова, но он сдержался, приберег для удобного случая, когда перетрушники совсем заврутся или когда Таточка их наконец разлюбит. Как разлюбила она его, своего мужа Иосифа.

Фильм «Моя бабушка» Сталин просто личным распоряжением запретил, впервые в жизни волевым решением отстранив ленту от проката. Когда они вместе посмотрели эту белиберду грузинского режиссера Котэ Микаберидзе, по лицу Надежды Сергеевны легко читалось, что она сама с трудом досидела до конца, но при виде негодования на лице у мужа она попыталась сказать что-то по поводу эксцентричного гротеска и ожившей карикатуры… Муж оборвал ее на полуслове и честно сказал, что поскольку он грузин, то и грузинское кино должно быть на высоте, а если он станет пропускать на экраны такое дерьмо, скажут: понятно, своих грузинчиков не глядя одобряет.

– Грррета Гарррбо! Грррета Гарррбо! – каркала на коленях у отца Сетанка, а сталинский «паккард» уже подкатил к Малому Гнездниковскому. Вышли под дождичек, но легкий, почти неслышный, позволявший не спеша идти к подъезду. Дышалось так хорошо, что вспомнился апрель тринадцатилетней давности, когда он так страстно влюбился в Наденьку Аллилуеву, дочь русских родителей, но выросшую на Кавказе. И лицом похожа на красивую грузинку, ей даже нравилось поддерживать слушок, будто папаша ее наполовину грузин, наполовину цыган. Как же она была хороша тогда! Да и теперь хороша, хоть и выражение лица поменялось с восторженно сияющего на печально-ироничное – «до чего же я от всего этого устала!» Совершенно не фотогенична, и ни одна фотография не передает того особого очарования, неизменно воспламенявшего Сталина тогда и теперь.

Он оглянулся на нее и залюбовался. Синий жакет, синяя юбка, белая блузка, белые чулки, черные туфельки, на плечи накинуто легкое серое пальто. Изумительно женственная походка. Нет, она перебесится и снова полюбит его. Немцы дураки и сволочи, надо своих эскулапов искать. В прошлом году она несколько месяцев пропадала в этих противных Германиях, обследовалась, лечилась, и все без толку. Летом сдаст экзамены, и поедем на Черное море. От этих занятий у нее только больше голова болит. Осенью прошлого года Надежда Сергеевна поступила на текстильный факультет Промышленной академии, хочет развивать нашу легкую промышленность.

– Познакомьтесь, это Никита Сергеевич, – вдруг заиграла глазками Таточка при виде забавного паренька, впрочем, лишь с первого взгляда паренька, а со второго видно, что уже за тридцатник и лысеть начал. – Иосиф, я тебе рассказывала о нем. Мой однокурсник.

– Сталин, – представился Сталин, будто по нему не видно, что он Сталин.

– Хрущев, – смущаясь до алого зарева ушей, пожал протянутую руку Хрущев. – Первый секретарь Бауманского райкома.

Глянув и забыв, Хозяин зашагал дальше, кинул нарисовавшемуся Чарли Чаплину, то бишь новому председателю правления «Союзкино» Борису Захаровичу Шумяцкому, очень похожему на великого американского комика:

– С каких это пор у нас секретари райкомов?

– Надежда Сергеевна лично пригласила, – отрапортовал Шумяцкий.

– И когда это ты успела? – сверкнул глазами на жену ревнивый муж.

– Пока собирались, позвонила. А что тут такого? Человек с интересными суждениями, его оценки…

– В оценках секретарей райкомов я не нуждаюсь, – рассердился Иосиф Виссарионович, он не желал, чтобы развеялись воспоминания об их первой весне, чтоб улетучилось полное надежд ожидание чего-то радостного.

Вот еще это имя – Надежда. Как оно нравилось ему тогда. Особенно – что и у него, и у Ленина жены Надежды. Но потом это неприязненное отношение к нему со стороны Надежды Константиновны все испортило. А тут еще он узнал, что при краниостенозе, как по-научному называется окостенение черепных швов, возможно со временем выпучивание глазных яблок, и не приведи бог, если у его Нади будет то же самое, что у страдающей базедкой вдовы Ильича!

Вскоре они всей семьей разместились в зрительном зале. Что будут показывать сегодня, оставалось под строжайшим секретом, знали только Шумяцкий, киномеханик Ремезов и два кинорежиссера, причем киномеханик, по иронии судьбы, с детства глухонемой, как и фильмы, которые он крутил, только что не черно-белый, а вполне даже рыжий.

– Можно начинать, – тихо произнес Сталин. Свет стал гаснуть, на экране появился букет черно-белых лилий, цветы стояли в вазе на окне, дул ветерок, и они слегка покачивались. К букету подошел юноша, лицо которого показалось главному зрителю знакомым, и, поставив ширму, скрыл цветы от зрителя, подошел к клетке с попугаем и накрыл ее покрывалом. Взял со стола кукол и бросил их под стол. Подошел к нарядной женщине и заставил ее скрыться в платяном шкафу. Наклонился к печке, открыл заслонку и подкинул туда дровишек, закрыл, встал лицом к зрителям, подняв перед собой указательный палец, как когда говорят: «Внимание!» Снова открыл заслонку, и в зрительном зале пробежал смешок – огонь в печке горел ярко-алым пламенем. Рука сорвала с клетки покрывало, а там – разноцветный попугай. Рука отодвинула ширму, а там – розовые лилии с ярко-зелеными листьями. Юноша подошел к шкафу, из него выскочила женщина уже не в черно-белом, а в разноцветном ярком платье. Он подарил ей лилии.

Всего минута экранного времени, но свет снова зажегся, и зрители от души зааплодировали.

– Вот здорово! – закричала Сетанка.

«Где же я видел этого паренька?» – думал Сталин. А на сцену перед экраном вышел смущенный человек и стал кланяться.

Он родился в Белгороде, учился в гимназии, заболел воздухоплаванием, на первых российских соревнованиях моделей планеров занял первое место и был отмечен лично Жуковским, основоположником аэродинамики. Звали его Николай Дмитриевич Анощенко. В Первую мировую войну наш белгородец сражался на фронтах в качестве военного летчика, получил награды, в том числе и Георгиевский крест, в Гражданскую подался к красным, потом занялся аэростатами и совершил почти суточный полет на аэростате… Но вдруг увлекся изобретением Люмьеров и поступил в Институт кинематографии. Изобрел кинопроектор с непрерывным движением пленки, запатентованный в Америке. Отправился изучать иностранный опыт, а когда вернулся, стал усиленно работать. И вот итог.

– Мной был изобретен новый способ аддитивной проекции «Спектроколор», – объявил Анощенко торжественно. – С его помощью отныне можно будет снимать цветное кино. В чем вы могли только что удостовериться.

Сталин посмотрел на жену. Лицо Надежды искажала боль, но она легонько потрепала его руку и произнесла:

– Это прекрасно!

Сталин поднялся со своего стула, оглядел зрителей и сказал:

– Думаю, мы можем поздравить товарища Анощенко с таким хорошим достижением и поручить ему снять документальный фильм о праздновании в этом году Первомая. Кто за?

Все дружно и радостно подняли руки.

– А теперь, товарищи, посмотрим, какой сюрприз нам подготовил другой кино… – Сталин хотел сказать «кинодел», но глянул на жену, вспомнил, как ей не нравится это его словцо, и закончил: – …режиссер.

Он сел обратно на свой стул, и свет в зале погас. На черном экране лучом прожектора стала высвечиваться медленно вращающаяся темно-серая башня Татлина, и заиграла музыка, напоминавшая звуки вьюги. На нижнем ярусе башни высветилось белыми буквами: «Путевка в жизнь – производство Межрабпомфильм», и дальше луч прожектора выхватывал с ярусов башни изначальные титры: «над фильмом работали – Н. Экк, немой сценарий – А. Столпер, Р. Анушкевич, оператор – В. Пронин, художник – И. Степанов, звуковой сценарий – Н. Экк, Яков Столляр…»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.