# Из жизни человека советского. Композиция, навеянная чтением и размышлениями

Сергей Георгиевич Рихтер

Сергей Рихтер – профессор, кандидат технических наук, автор многочисленных научно-технических публикаций и изобретений в области цифрового телерадиовещания и цифровой обработки аудиосигналов, имеющий полувековой стаж научно-педагогической деятельности. В книге предлагается композиция из прочитанного и осмысленного за период, начиная с 1945 года. Это может иметь познавательный интерес, а также использовано в воспитательных целях. Отношение автора к прошлому и настоящему представлено в автобиографической, полемической и библиографической частях.

В приложениях приведены элементы генеалогического древа, а также имена и названия книг невольных соавторов.

В формате PDF A4 сохранен издательский макет.

> Это ничего, если я не понравлюсь – не у всех же есть хороший вкус!)

> Жизнь делится на две половины.

> Чтобы ее понять,

> в первой не хватает знаний,

> во второй – здоровья.

> (Э. Хемингуэй)

> Прошлое – самый гибкий и самый благодатный материал, из которого мы кроим всегда белые одежды, даже если это балахон, в котором мы поднимаемся на эшафот.

> (Д. Рубина «Одинокий пишущий человек»)


© Издательство «Перо», 2025

© Рихтер С. Г., 2025


Плененный навсегда первой же прочитанной книгой, а это был «Таинственный остров» Жюля Верна, я так полюбил это занятие, что никакой Интернет не может этому помешать! Написав за годы творческой деятельности сотни научных статей, диссертаций, докладов, лекций, учебных пособий, а за последние 20 лет ещё и восемь книг, я, наконец, понял, что мне – технарю – это не дает полного удовлетворения. Накопившиеся наблюдения, знания и жизненный опыт потребовали выхода. Но не в виде привычного научного трактата, а причудливой композиции из прочитанного и осмысленного за прожитое время.

Мама несла меня на руках летом 1941 г. около 100 км – от Идрицы до Великих Лук – нередко под немецкими бомбами. Говорила, что не донесла бы, будь я хоть на полгода старше! Сам себя я помню обрывками, по эпизодам, лишь с 1945 года, когда после возвращения из эвакуации в Татарстан мы оказались в Люберцах.

Именно с люберецкой мостовой начинается отсчёт первых 35 лет осознанной жизни. Я хочу понять, где кончается то, что было, потому что прошлое, каким-то образом живет в нас. И это понимание может представлять познавательный интерес для более молодых поколений…

То, что, в конечном итоге получилось, представлено в трёх частях. Здесь отражены моё мировоззрение и отношение к прошлому и настоящему в виде внутреннего монолога по следующим трём сюжетам:

1. Дань памяти (автобиографический, охватывающий первые 40 лет жизни, с иллюстрациями по ходу повествования).

2. В поисках здравого смысла (полемический – в силу своего разумения…).

3. Дань любви к чтению и русскому слову (библиографический).

В приложениях приведены элементы генеалогического древа (с иллюстрациями), а также имена и названия книг моих невольных соавторов.

> Воспоминания – нелегкий крест, который влачит по жизни душа взрослого человека.

> (М. Бродский «Сабанеев мост»)

## Часть I. Дань памяти. Вспоминая себя: перебирая годы – как чётки, наощупъ

Мне симпатична мысль режиссёра А. Сокурова: «Нам только кажется, что все мы связаны с современным временем. Это иллюзия! Мы гораздо больше связаны с прошлым, с историей, чем с окружающей нас действительностью». В сущности, прошлое – это единственная территория, в чьих пределах мы расставляем события и слова в нужном порядке. Говорят, дорога от дилетанта до профессионала – самая длинная дорога в мире. Мой путь длиною почти 80 лет – хронология памяти танков: от Т-34 до Т-90М. Повезло, что пройти этот путь оказалось мне по силам.

Старость – это отравление прошлым. Однако много ли можно вспомнить, тем более в деталях, по прошествии 85 лет? Сев за клавиатуру компьютера и пытаясь выразить словами воспоминания, в частности, 1940-х годов, я понял тщетность попыток отразить какие-либо детали жизни и нюансы своих ощущений того времени, типа мыслей и настроений, не говоря уже о запахах и звуках. Особенно, если учитывать, что более или менее регулярно стал вести записи (только о прочитанном!) где-то в середине 1960-х. Мне не удалось найти примеры автобиографической прозы, включающей детство и отрочество, написанные авторами в возрасте 85 лет. След в моей памяти оставили лишь события незаурядные, разбудившие воображение или имевшие долговременные последствия. Такие воспоминания, как правило, эпизодические – картина давно прошедших дней складывается как мозаика; их несомненное достоинство – искренность и правдивость, что характерно для участника описываемых событий. Каждый временной отрезок памяти снабжен заметками сегодняшнего дня…

Итак, по неблизкому маршруту из подмосковных Люберец…

### 1.1. Мои сороковые: от Т-34 вдоль Стромынской дороги

Весной 1945 г. мой отец, Рихтер Георгий Витольдович[1], в годы войны служивший в батальоне аэродромного обслуживания Егорьевского авиагарнизона, получил назначение на должность зам. начальника маскировочной базы ВВС, в результате семья поселилась в Люберцах в Банковском тупике. Именно здесь, летом 1945 г., я – шестилетний пацан, впервые увидел танки Т-34, спешившие, видимо, к месту постоянной прописки. Зрелище ревущих машин в облаках дыма, с искрами, летящими из-под гусениц при поворотах на булыжниках мостовой, ошеломило меня, жившего до этого в эвакуации в татарском селе Базарные Матаки, где ничего подобного не происходило, да и не могло произойти. Читать я не умел, а первый в жизни кинофильм – «Чапаев» – с броневиком похожим на танк, увидел лишь осенью того года. Так получилось, что эти танки стали первым ярким впечатлением, реально определившим начало моей сознательной жизни и оставившим зримый след в памяти. Именно отсюда и стартует мое повествование…

Врезалась в память и война с крысами в люберецком доме. Эта напасть, видимо, результат соседства с городским рынком, располагавшимся где-то поблизости. Эпопея с крысами запомнилась из-за решительных действий отца – вплоть до применения пистолета ТТ! Думаю, что в какой-то мере это связано с опасениями родителей за здоровье брата Михаила, которому тогда исполнилось чуть больше года. Опасения были обоснованными, поскольку предводитель злодеек – Белый крыс – был размером с котенка и неуловим, хотя в их лаз сыпали битое стекло и заколачивали его жестью… Чем кончилось противостояние уже не помню, похоже, была ничья – при сохраненном здоровье брата.

В 1946 г. отец служил на аэродроме «Медвежьи озера». С солдатами роты обслуживания он построил на северном краю аэродрома дом для жилья с довольно глубоким погребом. Рядом с домом раскопали огород с несколькими грядками и участком под картошку. Воду брали из глубокого старого колодца, как мне казалось, вырытым ещё в прошлом веке.

От дома до шоссе – Стромынской дороги – было около 2 км. Следующие три года жизни на краю аэродрома запомнились рядом событий, о которых и пойдёт речь.

> Справка: Аэродром в районе Медвежьих озер в начале Великой Отечественной войны использовался в качестве учебного для подготовки планерного авиаполка, там же в конце войны базировался отдельный полк военно-транспортной авиации. Место это примыкает к Стромынской дороге, одной из самых старинных дорог Руси, протоптанной в виде тропы ещё в XI веке. К концу XIX века на месте старой дороги было построено шоссе, которое в 1960 г. названо Щёлковским.

Отец на службе был отличный командир – отец солдатам (по отзывам отслуживших – до армии беспризорников – такой в то время был контингент призывников!), которые неоднократно навещали его после демобилизации. Он службе отдавался полностью и отличался человечностью и ровным отношением к коллегам и подчиненным. Эти качества помогли ему выжить после потери родителей и в сложное предвоенное время, когда легко можно было стать жертвой наветов, особенно, если у тебя дворянское происхождение. На строительстве укрепрайона в Идрице у него были рабочие разных национальностей и часто с несколькими классами начальной школы, однако не было от них ни одной жалобы на несправедливое отношение. Хотя т. н. компетентные органы не оставляли стройку на границе без внимания…

Практические навыки и жизненный опыт отец вынужденно приобрёл в раннем возрасте: отца-летчика он потерял в трехлетием возрасте, а маму – в 15 лет. Но они с братом не стали беспризорниками – отец закончил школу на отлично и, в принципе, мог бы получить высшее образование…

Отец был мастером на все руки: при желании, смог бы, наверное, с топором, ножовкой и перочинным ножом построить дом или, например, планер! Во время войны на наши аэродромы по ленд-лизу поступали самолёты с инструментом для их обслуживания. А самолеты в то время – даже истребители – имели ряд деревянных деталей. Поэтому в послевоенные годы все игрушки у нас с братом были сделаны отцом с помощью ленд-лизовского перочинного ножа (мне в наследство достался двухсантиметровый огрызок последнего, четвёртого, лезвия!). Помню мельницу с барабаном: её лопасти вращались, если резко потянуть верёвочку, намотанную на барабан; арбалет, стрелявший шагов на десять маленькими стрелами-снарядами; тележку на шарикоподшипниках, к которой позже мы с братом мечтали приладить паровой двигатель…

Здесь будет уместно несколькими штрихами охарактеризовать наш быт и взаимоотношения в семье. Естественно, ни электричества, ни радио в доме не было. При входе из прихожей в жилую часть дома возвышалась кирпичная печь с плитой с конфорками, а со стороны комнаты – углублением с топчаном – любимым местом нас с братом. Печь, особенно зимой, требовала изрядное количество дров, в заготовке которых мне приходилось принимать (правда, без большой охоты!) посильное участие. А именно – пилить в качестве напарника дрова двуручной пилой, а после того, как отец дрова порубит – собирать «корушки», незаменимый материал для розжига печи. Помню, как я собирал в ведро эти обрезки и щепки, в одиночку, почти в темноте и на морозе. Глотая слезы…

С сентября по май я ходил в школу – туда и обратно, зимой, естественно, на лыжах (не случайно позже «находил» на лыжах на спортивный разряд). Начальная школа в д. Супонево (кстати, известной ещё со средних веков!), до которой было около 2 км по тропинке через поле, представляла одноэтажное здание с длинным коридором и двумя классными комнатами с двумя рядами парт. В каждой комнате проходили занятия одновременно двух классов: 1 + 3 и 2 + 4. Учителей было двое: заведующая школой и Вера Павловна. Заведующую не запомнил, а Вера Павловна была очень душевным человеком.

Однажды, в сильную метель, когда не зги не видно, старую лыжню замело, и я сбился с пути: как позже выяснилось, в сторону ближайшего леса – Лосиного острова. Родители почувствовали неладное, и отец по моей лыжне довольно быстро меня догнал и проводил до школы.

Запомнилось голодное лето 1947 г., когда на огороде, кроме крапивы, есть было нечего. Поэтому весь июль мама варила суп из крапивы с пшеном и прошлогодним картофелем. Наша семья состояла из пяти человек и к обеду черного хлеба было по одному куску – каждому, страшно хотелось ещё, однако лишний кусок мама всегда отдавала отцу. Кстати, его паёк спас нас от настоящего голода; к сожалению, что было в пайка конкретно я не помню.

В погребе к лету сохранилось немного картофеля, часть которого родители решили продать. Это было вынужденное решение: из пяти едоков работал только отец. Где-то в июне рано утром мы с мамой с сумками с картошкой отправились к платформе «Загорянская» железной дороги, что шла из Москвы через райцентр г. Щелково. Расстояние, которое предстояло пройти, составляло приблизительно 7 км. Путь наш пролегал по дороге, которая отделяла смешанный лес Лосиного острова от поля с озимой рожью, среди которой можно было узреть васильки. Это, по существу, малозначительное событие запомнилось благодаря какому-то озарению, посетившему меня во время короткой остановки на отдых где-то на середине пути. Мы присели под березкой, что росла на самом краю леса, и мне вдруг, как бы со стороны, представилась очень живописная картина: береза, рожь с васильками и жаворонки над полем в голубом небе, где сияет не высокое ещё солнце! В то время телевидения в домах ещё практически не было, а я едва научился читать, и, естественно, ничего не знал про «русскую березку как символ России». Однако эта картина, ставшая для меня символом моего Отечества, сохранилась в памяти и греет душу до сего дня!.. Замечу попутно, что даже экзотический лес пробковых деревьев в Алжире, в котором мы гуляли тридцать лет спустя, не затуманил «священный образ». Кстати, упомянутый алжирский лес выглядел весьма непрезентабельно, поскольку пробковые деревья стояли частично «раздетыми», – очищенными от пробки до высоты где-то метра два с половиной…

…Так получилось, что с творчеством замечательного писателя Юрия Нагибина мне удалось познакомиться только в начале 2000-х. Было удивительно приятно встретить у него следующий пассаж: «Я посмотрел на березу, которую видел не раз, что-то сжалось во мне, и я всем существом своим понял, как прекрасно дерево, прекрасней всего, что есть на земле, целый мир, чистый, радостный, свободный, светлый мир, который никогда не изменит, не обманет, выручит, поднимет, спасёт. Это очень важно – увидеть в детстве родное, русское дерево…»

Недавно закончившаяся война напоминала о себе, скорее, не рассказами родителей (впрочем, других источников информации просто не было), а картинами реальной жизни. К этому времени по вокзалам и трущобам ещё скитались тысячи безногих, безруких калек. Родители по этому поводу не рефлексировали, живя весьма трудной жизнью. Во время редких поездок с мамой в Москву, я видел этих несчастных своими глазами. Вид беспомощных людей без ног на тележках на шарикоподшипниках потом долго бередил сознание…

Много позже, прочитав «Московскую сагу» Василия Аксёнова, наткнулся на такой абзац: «А куда девались инвалиды Великой Отечественной войны, о ком в народе ходила столь милая шутка: «Без рук, без ног, на бабу – скок!» В один день они исчезли все: администрация позаботилась – на прекрасных улицах столицы и в мраморных залах метро нечего делать усеченному народу. Особенно это касалось тех, что укоротились наполовину и передвигались на притороченных к обезноженному телу платформочках с шарикоподшипниками. Эти укороченные товарищи имели склонность к чёрному пьянству, выкрикиванию диких слов, валянью на боку колёсиками в сторону и отнюдь не способствовали распространению оптимизма».

В этом году произошло и радостное событие – поездка в Москву в Хамовники к тёте Жене (Агафоновой), которая подарила мне «Таинственный остров» Жюля Верна – первую книгу, прочитанную мной. Именно тогда возникла любовь к чтению. Позже пришло понимание, что книга – это страсть, с которой бороться бесполезно. А тогда появилось желание найти на карте этот таинственный остров, что в дальнейшем переросло в любовь к географии и к рисованию контурных карт, хотя зимой приходилось делать это при керосиновой лампе. В результате уже во втором классе я не плохо знал государства на всех континентах и их столицы, крупные горы, реки и донимал Веру Павловну вопросом: «А где находится остров Линоколяна, в каком океане?». Так я в то время произносил название, которое дали колонисты таинственному острову. Тогда я ещё не знал про гражданскую войну в Америке и её 16-м президенте – республиканце Аврааме Линкольне… Из книжного шкафа тёти Жени в следующие несколько лет ко мне перекочевали «Дети капитана Гранта», «40 тысяч лье под водой», романы А. Беляева «Человек-амфибия» и «Голова профессора Доуэля, «Гаргантюа и Пантагрюэль» Франсуа Рабле. Позже зачитывался книгами Алексея Толстого «Аэлита» и «Гиперболоид инженера Гарина», а также «Семь цветов радуги» В. Немцова.

Мы с братом любили, забравшись вечером на топчан, слушать мамины сказки и – главное! – тихое, очень мелодичное и душевное пение. Романс «Калитка» в её исполнении сохранился в памяти навсегда, даже лучшее из известных исполнение этого романса Н. Бригвадзе не может с ним конкурировать! Детство мамы, Нины Константиновны, прошло во Владивостоке, где она родилась в многодетной семье инженера-железнодорожника (см. Приложение 1). Часто по нашей просьбе она пела о дочке смотрителя маяка, которая неосторожно отказала во взаимности крутому парню – капитану брига. Песня кончалась словами: «Он ушёл спокойный, горделивый,/а наутро чайкой белокрылой /таял в океане белый бриг». Финал для девушки был трагичным – «бросилась в море с маяка!»

У отца с матерью были хорошие отношения, мать ему никогда не перечила, несмотря на довольно крутой нрав отца, нередко проявлявшийся по отношению к тёще Наталье Александровне (после смерти мужа она жила с нами) – он её как бы не замечал – и ко мне. Я рано, и за дело, познакомился с широким офицерским ремнём. Вспоминаю случай, когда я получил увесистого «леща». Отец с офицерами собрались на стрельбище, и он взял меня. В качестве тира использовались развалины бараков лагеря на полпути к Супонево. По прошествии некоторого времени отец, стоя передо мной, вложил мне в руку заряженный пистолет ТТ и я, почему-то почти сразу, нажал на спусковой крючок, едва не ранив отца. Так что «леща» получил вполне заслуженно. А много лет спустя… выполнил норму спортивного разряда по стрельбе.

Брата он боготворил – блондинистый крепыш, судя по сохранившейся фотографии отца, похожий на него в детстве. Не то, что я – чернявый (в мать) и худощавый. Я не помню, чтобы отец его когда-либо наказывал, чего нельзя сказать о моём отношении к малому. Прошло лет десять, прежде чем он смог полноценно «дать сдачи», выполнив к шестнадцати годам норму первого спортивного разряда по боксу:).

Из событий того времени вспоминаю также учебный десант парашютистов на аэродром вблизи нашего дома, когда довольно сильный ветер помешал некоторым из них приземлиться точно. В результате одному десантнику, усиленно управлявшему стропами, удалось уйти от крыши нашего дома и приземлиться на огороде. Стропы парашюта зацепились за его ограду, что позволило нам с братом принять участие в их высвобождении. Так мы познакомились с парашютистом Жуковым (так было указано на нашивке) – очень приятным парнем, который за помощь наградил нас шоколадкой!

В 1948 г. отец был переведен в НИАИ ВВС и отправлен в командировку в Ташкентский филиал института. Так мы на полгода оказались в Ташкенте.

> Справка: Научно-исследовательский аэродромный институт (НИАИ) ВВС был учрежден в 1946 г. на базе аэродромной станции, организованной в 1938 г. на опытном участке, расположенном на 21-м километре Стромынской дороги в районе Балашихи. Институт обслуживал отдельный инженерно-аэродромный батальон в составе трёх рот.

В Ташкенте мы жили в бараке в 40-метровой комнате с цементным полом на улице Саперной, по которой ходили трамваи. Помню, как однажды утром мама что-то разогревала на плите, вдруг сковорода поехала в сторону, вода в ведре расплескалась, лампочка под потолком закачалась и, как позже мы увидели, три скорпиона вылезли на потолок из своих тайных схронов. Мама схватила с вешалки наши с братом пальто и стремительно вытащила нас на улицу, где народ из соседних бараков уже собирался на площадке между зданиями. Скоро толчки прекратились – землетрясение было относительно слабым (где-то 3 балла), не идущим ни в какое сравнение с одним из самых разрушительных землетрясений в истории человечества, которое пережил Ашхабад в октябре 1948 г., когда интенсивность сотрясений достигала 9-10 баллов.

Из личных воспоминаний того времени – переживание по поводу необходимости учить узбекский язык. Дело в том, что одноклассники учили узбекский со второго класса, а в третьем уже спрягали глаголы. Однако всё обошлось – я получал уверенные тройки по языку, хотя меня учительница и не спрашивала. В результате, общаясь через много лет с арабами в Алжире, мне, к сожалению, удалось «наскрести» из памяти лишь мактаб (школа) и нон (хлеб). Тем не менее этого оказалось достаточно, чтобы почувствовать симпатию к себе арабов:).

На трамвае ездили в центр к театру Навои, где в киоске можно было купить пугач и патроны к нему – «бочонки» – увлекательным занятием у пацанов было подкладывать эти «бочонки» под колёса трамвая и дурацки радоваться этим микровзрывам под гневными взглядами вагоновожатого и кондуктора. Помимо этой шкоды, я учился жонглировать свинчаткой – лоскутом кожи с кусочком свинца. Этот снаряд надо было поддерживать стопой ноги в воздухе как можно дольше…

К счастью, в 1949 г. мы вернулись в Подмосковье – на этот раз на окраину Балашихи, распложенной с другой стороны той самой Стромынской дороги, но километров на 8 ближе к Москве. Остановка автобуса называлась «Опытное поле», поскольку здесь находился НИАИ ВВС, в батальоне обслуживания которого отец в дальнейшем прошёл путь от старшего лейтенанта – командира роты до майора – командира части. С этой должности его уволят в запас в 1960 г. при хрущевском сокращении армии на миллион двести тысяч душ. До выслуги 25 лет ему дослужить не довелось, поэтому пенсия была мизерной. Нормальную, гражданскую пенсию он заработал в НИАИ, работая вольнонаёмным инженером более 30 лет.

На первых парах жили мы в солдатской казарме за брезентовой занавеской. Правда, скоро переехали в помещение с печкой с плитой в двухквартирном бараке, где и прожили лет шесть. Располагался барак очень удачно: рядом волейбольная и городошная площадки, клуб, где регулярно демонстрировали кино и находилась комната с общественным телевизором марки «Ленинград». Однако до общественного туалета с двумя дырами в полу было метров 100. Колонка с водой была поближе…

По моим детским воспоминаниям, отец был суровым человеком, жизнь его не баловала. Тем удивительнее была привязанность к коту по прозвищу «Котофей», причём любовь была взаимная! У Котофея был особый статус – для него круглый год держали приоткрытой форточку, через которую он уходил и являлся в любое время дня и ночи. Помню ежевечернюю картину: отец сидит в кресле (вся мебель в сороковых годах была сделана его руками) с газетой и с Котофеем на плече… Когда уезжали в 1949 г. в Ташкент, кот, естественно, остался по старому месту жительства. И каково же было наше удивление, когда где-то через полгода в наше барачное жилище в районе Балашихи явился Котофей. Исхудавший, с разорванным ухом, но, по моим наблюдениям, он был счастлив, забравшись вечером на плечо отца. Полагаю, что отец тоже…

Осенью 1949 года я пошёл в 4 класс, которых было три; классы были большие – я в списке был 33-м. Учитель-украинец по фамилии Галинный долго пыхтел (он был весьма упитанный), перевирая практически все фамилии, включая Иванова, что вызвало у меня нехорошие предчувствия, и наконец-таки произнёс: Трактор, вызвав веселое оживление одноклассников.


1940-е годы


Первое моё фото, на котором значится: «1946 г. Сереже 6 лет 9 месяцев»


1946 г. Первое фото братьев Сережи и Миши


Закончен 1-й класс. Ура! (я в верхнем ряду)


На этом заканчиваются воспоминания о моих сороковых годах XX столетия, о событиях, оставшихся в памяти. Под влиянием родителей и окружающего мира формировался характер, вырабатывались привычки и предпочтения. Именно из малолюдного детства на краю периферийного аэродрома выработалась привычка сохранять дистанцию в общении, замкнутость, трудности с выстраиванием отношений с окружающими. Мне всегда было интереснее с книгами и географическими картами, а позже – со схемами и радиодеталями, а не с ровесниками. Позже это сыграло свою роль, ведь все мы вышли из детства!

### 1.2. О подруге Вере, тракторе ДТ-54 и роли контактов в радиотехнике

Так без особых проблем и драк (я мирный человек, как правило, решающий вопросы без мордобоя), доучился почти до конца 8-го класса, когда в апреле на дне рождения Виктории из 8в, живущей в соседнем доме, вдруг обнаружил, что у её одноклассницы Веры Ш. очаровательные ямочки на щеках и вообще она очень симпатичная! Раньше я её дергал за косички в крытом грузовике, на котором всех нас возили в школу за 3 км в пос. Восточный (бывш. Сталинский). А теперь почему-то стало не до косичек… Короче, только через год, возвращаясь со школьного вечера пешком домой, впервые взял её под руку – был сильный ветер и дождь, а шли 3 км, причём оба в состоянии аффекта. От прикосновения! Позднее, после выпускного вечера, когда мы шли гурьбой по Красной площади, я уже смело держал её под руку. Но о поцелуях не могло быть и речи. Так я тогда предполагал…

За эти годы закадычные друзья так и не появились, однако произошло нечто важное – я определился с выбором профессии. Сказалась, видимо, та жизнь на краю аэродрома, когда из партнеров по играм были только младший брат, книги, карандаши и географические карты. Никакой кодлы пацанов в районе поселения не наблюдалось. А вот страстное желание сделать своими руками что-то радиотехническое появилось. В классе третьем это был детекторный приемник, который пытался сделать, имея только наушник, моток провода и один конденсатор, что купила мама при поездке в Москву за продуктами. Как не вслушивался, ни одной радиостанции так я и не поймал! Лишь через несколько лет, изучая радиотехнику, узнал, что без нелинейности в виде диода (лампы или полупроводника) детектировать модулированный радиосигнал и, следовательно, его слышать невозможно. Так что первый опыт радиолюбительства был неудачный. Но руки я не опустил!

Позже, когда на волейбольной площадке около дома стали собираться стар и мал, и одноклассник Герман А. запускал самодельный усилитель с «вертушкой» – проигрывателем пластинок – стартовали танцы – до первых звёзд! И мне страшно захотелось сделать подобное самому. Тем более, что этому способствовал магазин «Пионер» на улице Горького (Тверской), где реально было купить необходимые радиодетали, а заведя позже знакомство с продавщицей Ларисой, и дефицитную немецкую магнитную плёнку типа СН – списанную и потому дешевую на 500 м бобинах. Так, где-то классе восьмом усилитель я спаял, а для проигрывателя использовал дешёвенький мотор на 78 оборотов, который, правда, сам крутиться не хотел – его надо было подтолкнуть. Но какое это имело значение, если с пластинки с зеленой этикеткой заливался соловьём сам Радж Капур: «Бродяга я, а, а, а…», Леонид Утёсов рассказывал про последнего извозчика в Сокольниках или «Утомленное солнце», а пасодобль Рио – Рита, танец военных лет, волновал кровь…

Школу я закончил, не получив по злой воле начальства из РОНО серебряную медаль, поскольку оно посчитало, что в нашей школе намечается слишком много медалистов. И директор «взял под козырёк»… В результате Серафима Леонтьевна поставила в аттестат «хорошо», несмотря на пятёрки в четвертях и на тот факт, что весной, проверив сочинение по поэме Маяковского «Хорошо!», она заявила: «Разные у меня были ученики, но поэт встретился впервые». Поставила за сочинение «отлично», правда, простила одну ошибку – отсутствие кавычек при написании эпиграфа. Покраснев как рак, я признался, что эпиграф сочинил сам:

Наша цель – коммунизм,
Мы к ней с песней идём.
И трудом своим мир
Всем народам несём!

Вот такой я был правильный и наивный, верящий в светлое будущее! Опять же Никита Сергеевич всё рассказал про Сталина и обещал наступление коммунизма к 1980 году, а пока надо было срочно поднимать целину и сажать кукурузу… вплоть до Северного полярного круга.

…Через некоторое время мне на глаза попалось четверостишье Евгения Евтушенко, который в одном из ранних стихов писал:

Если мы коммунизм построить хотим,
трепачи на трибунах не требуются.
Коммунизм для меня – самый высший интим,
а о самом интимном не треплются.

Прочитав это, я уже не чувствовал себя «белой вороной» из-за своих откровений…

Отсутствие медали мне аукнется уже через пару месяцев, когда я штурмовал приемную комиссию Московского энергетического института (МЭИ). Но, как говорится, «напрасно ваше совершенство, оно вам не поможет вновь» – я провалил экзамен по математике (устно), замахнувшись на неравенство Буняковского, которое, при нашем уровне математики в школе, мне оказалось не по плечу. Да и первый в жизни костюм и белая рубашка под горло подвели – сковывали движения и мысли. С тех пор на экзамен всегда ходил в привычных, ношенных одежде и ботинках…

Мама посоветовалась с братом Владимиром, который работал в Министерстве морского флота, и по его совету, чтобы не терять время, я решил поступать в подведомственный электромеханический (ныне приборостроительный) техникум, что в Волховском переулке недалеко от метро Бауманская. Довольно легко сдал экзамены и поступил на его радиолокационное отделение. Правда, в этом решении был один нюанс – учиться первый семестр пришлось в г. Иваново (308 км на поезде) и жить в общежитии. Последнее обстоятельство грозило стать серьёзным испытанием, поскольку я не имел опыта жизни вне родных стен, среди ровесников с совершенно другими привычками и кругом интересов. Тем не менее позже я нашёл среди них настоящего друга…

Общежитие Ивановского энергетического техникума, на базе которого нам предстояло полгода учиться, располагалось на ул. 8 марта, рядом были учебный корпус и небольшой стадион. Учеба началась в сентябре с поездки на месяц в глубинку (100 км) Ивановской области на полевые работы – помочь колхозникам с уборкой урожая. Добирались мы до места (д. Молябуха) в открытом кузове грузовика, лежа на тонком слое соломы, около 10 часов (О, пресловутые дороги, вернее бездорожье, в русской глубинке)!

В начале две или три недели занимались ручной уборкой льна: дёргаешь сколько ухватишь (к концу дня пальцы не сжимались, а ладонь, бывало, кровоточила), кладёшь на землю, потом вяжешь снопы, укладывая их в скирды. Это занятие прерывали вопли девушек, когда у них из-под рук выскакивали полевые мыши. После льна была уборка картофеля.

Помню себя в роли грузчика при доставке картофеля в кузове полуторки под дождем из деревни в райцентр Верхний Ландех. Кстати там, в квартале, где располагались райком КПСС и райисполком, мы увидели электрический свет, узнав позже, что источником оного был электрогенератор. Потом «завтрак туриста» (одна банка консервов на двоих с напарником), который съели мгновенно. По возвращении в деревню почувствовал серьёзное недомогание, видимо, простудился под дождём. Визуально оценив моё состояние, работяги, что «расслаблялись» в той же избе, заставили выпить стакан перцовки (первый раз в жизни!) и помогли забраться на печь, закрыв тулупом. Утром был как огурчик, убедившись на собственном опыте, что перцовка, принятая вовремя – отличное средство от простуды!

Дальше была учёба – с каким-то остервенением, думаю из-за ущемленного самолюбия за провал на экзамене в МЭИ. В результате достигалось абсолютное знание учебного материала с полной уверенностью в отличной оценке на экзамене. Такая эйфория сопровождала все три года учебы в техникуме (больше подобных эмоций я не испытывал никогда и нигде!) и вылилась в красный диплом. В приданном к диплому листе с оценками наличествовало 25 «отлично».

…В ивановской общаге было 8 человек в комнате и не скажу, что все они были мне симпатичны. Большинство ребят жили в Лефортово и в районе шоссе Энтузиастов, где было много промышленных предприятий и НИИ; в частности, там во время войны делали «Катюши», прожектора, было производство гироскопов, что свидетельствует о высоком технологическом уровне. Меня не редко шокировал мат «для связки слов», фривольные разговоры о женщинах, которые я не мог поддержать из-за отсутствия соответствующего опыта. А моя упёртость в учебе, естественно, не способствовала появлению душевных, товарищеских отношений с коллегами. Исключение, пожалуй, составляла успешная попытка последовать увлечению соседа по койке (имя не помню, отзывался на Котя), который по утрам бегал по несколько кругов на стадионе. Я начинал задыхаться уже после первых 200 метров. После месячных тренировок мне эти пробежки стали приносить большое удовлетворение и с физической, и с моральной точек зрения.

Как имеющий родителей с приличной зарплатой (отец – офицер), стипендию я не получал. Мама присылала 250 рублей ежемесячно, что мне позволяло питаться в столовой (в частности, обед обходился в 3 р.), оплачивать общежитие, посещать некоторые зрелищные мероприятия и даже купить несколько радиодеталей. Из культпоходов запомнился концерт популярного в те годы исполнителя эстрадных песен Леонида Кострицы, обладавшего приятным по красоте баритоном. Он пел под аккомпанемент супруги о перелетных птицах и про то, что не нужен нам берег турецкий…

Посему никакого интереса ни для ребят, ни для девушек я не представлял. По возвращении в Москву после зимней сессии кое-что изменилось – общение с ровесниками в течение полугода не могло не сказаться – похоже повзрослел («воз-мудел», как говорил отец)!

Как-то в начале марта вечером я встретился с Верой. Была морозная ясная погода, как помню, с почти полной луной. В этих симпатичных декорациях мы пошли на излюбленное место прогулок местной молодёжи – на берег озера в урочище Алексеевская роща, что в национальном парке Лосиный остров. Это приблизительно километровый маршрут. В разговорах дошли до плотины, где сброс воды питает речку Пехорку – здесь довольно хилую, а потом набирающую силу и становящуюся весьма полноводной при встрече, через десятки километров, с Москвой-рекой. В этих романтических условиях на меня нашло какое-то затмение – я обнял Веру и стал неумело целовать, тыкаясь носом в шею, щеки и не попадая в губы. Она тоже обалдела и не сильно сопротивлялась моему натиску, однако никакой взаимности я не почувствовал. Сколько этот экстаз продолжался я не знаю – может быть минуту, а может быть и пять – только я её всю растрепал, и шляпка у неё упала на землю. Наконец, я вышел из транса, почувствовав холод, поднял шляпку, она поправила одежду, и мы в глубоком молчании дошли до её дома и, не говоря ни слова, расстались. Однако через три дня всё изменилось кардинально! Объяснить эту метаморфозу я не смог даже по прошествии времени.

Чувствуя свою вину за проявленную агрессию и ничего не делая специально для встречи с Верой, я, как обычно, после занятий доезжал на метро до конечной – тогда это была «Первомайская», расположенная в депо в районе 1-й Первомайской улицы, – где садился на автобус, который шел до нашего поселка. И вот – все три последующие дня в автобусе я встречался с Верой, которая тоже ехала с занятий! Мы выходили на нужной остановке и молча шли рядом. Около дома она молча шла к себе. На третий день этих загадочных совпадений около подъезда своего дома она вдруг повернулась ко мне и, обняв за шею, страстно поцеловала в губы! Видимо, оценила мою настойчивость в проявлении высоких чувств. Я, естественно, потерял дар речи… Последующие наши встречи этой весной сопровождались многочисленными поцелуями. Как оказалось, это занятие ей пришлось по вкусу…

Весной я обратил внимание на представительного парня в солидных очках, который появился в учебной группе уже в Москве. Это был Дмитрий Николаевич Пантелеев, человек, который на 10 лет стал моим близким другом. Правда, в начале знакомства мы слегка поцапались, однако до рукоприкладства дело не дошло. Дима был родом с 6-го Лучевого просека, что на задворках парка в Сокольниках. Потом я неоднократно бывал у него дома, а он у меня. Он выглядел старше своего возраста, но успехами в учебе не отличался в силу природного разгильдяйства. Однако был исключительно обаятелен, когда тихим баритоном пел под гитару. Девушки млели…

В мае стало известно, что наш курс посылают на всё лето на целину. Понятие «целинные земли» и тренд «Комсомольцы – на целинные земли Казахстана!» появились в общественном пространстве годом раньше. Поэтому для меня и родителей это не стало неожиданным. Спрашивается: мог ли отец отправить сына на целину, не озаботившись его трудовыми навыками и надлежащим снаряжением? Не мог! Это, в частности, выразилось в экипировке: офицерская шинель, гимнастёрка и бриджи. Пожалуй, самым необходимым навыком в условиях освоения новых земель является умение водить автомобиль. Поэтому за неделю до отъезда отец постарался обучить меня элементам техники вождения автомобиля. К сожалению, был доступен только… автокран на базе грузовика ЗИС-150. Не беда – и этот кран стал первым моим тренажёром, позволившим через пару месяцев принять активное участие в уборке урожая в кустанайской степи.

Скромно отметив своё восемнадцатилетие, в составе группы однокашников в июне 1957 г. я стартовал в теплушке времен ВОВ в сторону целинных земель Казахстана. За пять дней пути удалось, в какой-то степени, прочувствовать специфику передвижения в теплушках военных лет: перловая каша с тушенкой за большими столами на крупных станциях и – на коротких остановках – стремительный бег с чайником к крану, чтобы набрать кипятку.

Эшелон доставил нас на конечную станцию маршрута (по-моему, это были Пески). Железнодорожная колея здесь закончилась. На грузовике нашу группу человек 20 отвезли в базовый поселок колхоза. Нас ждал тяжелый неквалифицированный труд – уборка многолетних залежей навоза в коровниках. Делать это надо было через маленькие окошки в стенах коровника. Это был наш весомый вклад (ведь выбрасывали навоз совковыми лопатами!) в дело поднятия целины! Ясно, что такой однообразный физический труд не мог быть вдохновенным, да и оплата (в общий котел) за него была ничтожная. Фактически мы отрабатывали аванс, на который закупались продукты и осуществлялось групповое трёхразовое питание.

Для большинства из нас, городских жителей, подобная трудовая повинность оказалась достаточно серьёзным испытанием. Это объясняется не только отсутствием у большинства студентов профессиональных трудовых навыков, но и жизнью вне семьи в коллективе молодёжи приблизительно одного возраста, однако живущих и воспитывавшихся в разных, очень непростых условиях послевоенного времени, часто в неполных семьях. Отсюда различия в житейским опыте и круге интересов, нередкие проблемы с воспитанием…

В обособленных коллективах всегда происходит своего рода селекция – формируется группа ребят во главе с наиболее жестким и властным лидером. Именно он определяет: кто прав, а кто виноват, реализует принцип «кто не с нами, тот против нас». В известном смысле я был «белой вороной»: в конце августа, в уборочную страду, работал на комбайне, что приносило заметный доход в казну, ходил в офицерском обмундировании, являлся отрядным «казначеем», да и учился на одни пятёрки. В этих условиях друг Дима демпфировал изредка возникающие косые взгляды в моём направлении. Естественно, никаких поводов для недовольства коллектива я никогда не давал, но порой именно это и злило недоброжелателей.

Дмитрий был в авторитете у нашей внутренней «кодлы», что вполне естественно для парня, выросшего среди пацанов в Сокольниках. У костра, аккомпанируя себе на гитаре, он пел баритоном: «Вы слышите, грохочут сапоги, и птицы ошалелые летят…», а при лирическом настрое: «Сиреневый туман над нами проплывает, над тамбуром горит вечерняя звезда…».

Помню, как однажды наши поварихи пожаловались, что кто-то спёр и съел одну (или две) банки тушенки. Есть, конечно, хотелось всегда, но «закон есть закон»! Лидер провёл следствие и быстро выявил «преступника», некоего Ю.У., после чего при всех дал ему по морде. Никто не возражал – справедливость восторжествовала! Кстати, где-то через тридцать лет я оказался в институте, где на одной из кафедр работал Ю. У. Он сумел даже защитить докторскую диссертацию, но затем очень быстро исчез в неизвестном направлении. Так мы и не встретились, хотя я этой встречи и не искал, а той давней историей ни с кем в институте не делился. Больше я о нём никогда не слышал…

Уборка хлеба подоспела в самом конце августа и длилась недели три. Урожай был скверный – высота стеблей не превышала 40…50 см. Убирали хлеб прицепными комбайнами «Сталинец-6», на одном из которых я служил помощником комбайнёра (штурвальным). Днем гусеничный трактор ДТ-54 тащит комбайн на прицепе, а ночью тракторист и комбайнер, по очереди, обязаны вспахать поле, скошенное днём. Собственно, самого комбайнера на комбайне я никогда не видел, поэтому и приходилось подменять полночи тракториста на пахоте поля. Кроме этого, по закону штурвальный был обязан утром, до начала косьбы, шприцевать машину. Многочисленные точки шприцовки на комбайне мне показал тракторист, однако моих сил на все эти точки не хватало, поэтому ограничивался десятком самых, на мой взгляд, важных, которые обеспечивали работоспособность основных узлов…

Не забуду охвативший меня ужас, когда однажды ночью не рассчитал нагрузку от плуга при развороте на 180° в конце поля – не прибавил газ – и трактор заглох. До этого я видел, как запускает дизель тракторист с помощью встроенного бензинового движка, то есть знал, но теоретически. А знать и уметь – две разные вещи! А мне это надо было сделать самому, чтобы не будить тракториста, который спал в копне на краю поля – в моём понимании это стало бы проявлением недостойной слабости! Я осуществил ряд манипуляций, в тот момент не очень понятных, и – о, счастье! – ДТ-54, лучший в СССР послевоенный трактор, завелся с первой попытки! Всё обошлось, но о пережитом стрессе я никогда не распространялся…

В Москву мы вернулись в первых числах октября, посвятив более трёх месяцев жизни малополезной трудовой деятельности. В относительно юном возрасте, да с учетом тогдашней качественной «промывки мозгов», эта экспедиция с целью «Поднять целину!» не представлялась нам бесполезной и потому бессмысленной. Осознание этого пришло позже…

А роман с Верой после возвращения из Казахстана сошел на нет сам собой. У неё умер отец, и они переехали на ж/д станцию Катуар. Она, без всяких на то оснований, написала о своих подозрениях в моей неверности. Тем не менее, через год мы встретились в метро, но говорить как-то было не о чем. Раньше объединяла учеба и жизнь по соседству, а теперь наши дороги разошлись – я понял, что только взаимная потребность может быть основой настоящей дружбы.

Осенью произошло поистине «погружение с головой» в специальность – именно тогда было заложено понимание азов радио и импульсной техники. Произошло это благодаря моему первому учителю на профессиональном поприще – Михаилу Лазаревичу Волину, который был начальником лаборатории в оборонном НИИ, а в техникуме вёл базовый курс радиолокации. С тех пор у меня в ушах звучат его вещие слова: «Радиотехника – наука о контактах». В доказательство справедливости этого постулата им была написана книга «Паразитные связи и наводки», которая, в условиях широкого использования радиоламп в больших системах, была чрезвычайно востребована. Михаил Лазаревич обещал взять меня в свою лабораторию после службы в армии. Однако судьба распорядилась иначе.

Лет десять спустя я прибился к группе любителей волейбола, которые арендовали спортивный зал в школе около метро «Щелковская». Волею судеб среди моих партнёров оказался сотрудник того самого НИИ, где в свое время работал М. Л. Волин. Он мне рассказал, что, проводив Михаила Лазаревича на пенсию, его не оставили в покое: когда приближалась госприемка очередной большой радиотехнической системы (типа системы ПВО С75), его приглашали помочь наладить взаимодействие подсистем сложной многокабинной системы (кстати, оборудование системы С75, сбившей Пауэрса в 1960 г., в то время размещалось в 6 кунгах!). Как рассказывают очевидцы, он долго ходил, «принюхивался», просил изменить трассировку того или иного жгута, подтянуть/пропаять контакт то в одном месте, то в другом. Затем, не дожидаясь включения всей системы, шел в кассу за гонораром. Система работала безотказно. Как говорится, налицо глубокое понимание физических процессов и, конечно, талант от Бога, который не пропьёшь, хотя, насколько мне известно, Михаил Лазаревич этим никогда не злоупотреблял…

В марте 1959 года появилась первая учётная запись в трудовой книжке – техник НИИсчетмаша, что на Красносельской улице. Однако мой трудовой стаж на этом предприятии составил лишь три месяца, завершившись с уходом на новый штурм МЭИ. Красный диплом радиотехника позволил успешно завершить этот штурм – без особых усилий я стал студентом радиотехнического факультета МЭИ. Впереди были 6 лет напряженной учебы, новые знакомства и испытания.

В этот период истории страны по решению Партии и Правительства (в лице Н. С. Хрущева) дневная форма обучения в ВУЗах начиналась со 2-го курса, а на первом курсе практиковалось вечернее обучение – если не ошибаюсь, четыре раза в неделю. Поэтому с сентября мой трудовой стаж возобновился в качестве контролёра ОТК на опытном заводе ОКБ МЭИ п/р А. Ф. Богомолова – в будущем лауреата Ленинской премии за аппаратуру телеметрии для полета Ю. А. Гагарина. Так, волею судьбы, я приобщился к технологической подготовке эпохального события.

Помимо учебы и работы всё свободное время я отдавался страсти радиолюбительства, тем более появились некие знания и возможности. Дело в том, что в пору работы в НИИсчетмаше в обеденный перерыв я посещал свалку завода, который располагался на той же территории и где воплощали в жизнь разработки НИИ. Для радиолюбителя это был настоящий Клондайк, правда, без «золотой лихорадки». Здесь можно было найти тысячу мелочей, без которых радиолюбителю никак не обойтись: обрезки проводов и изоляции разных типов, кусочки олова с канифолью, всевозможные радиодетали и элементы монтажных плат. Это послужило хорошим подспорьем для реализации основной задумки – сделать стационарный трехмоторный магнитофон с электромеханическим управлением с 500-метровыми бобинами и встроенным приемником с автоподстройкой на радиостанцию. Этим я хотел доказать свою незаурядность. Себе и во всём!

Амбициозный проект за пару лет был реализован, при этом неоценимую помощь оказал отец, сделав по моим эскизам корпус из дубовых брусков и доски для крепления динамиков из сосны. Реально этот шедевр – моя гордость – служил лет 15, пока ему на смену не пришёл портативный Grundig, купленный на заработанные деньги в Алжире. Пока я был в этой командировке, судьбу моего шедевра решил близкий, но не сильно добрый человек, выдрав из лентопротяжного механизма уникальный синхронный мотор ДВС-У1 и загнав его за бутылку…

* * *

Пятидесятые годы вместили много разнохарактерных событий в моей жизни, впервые пришлось пройти проверку на умение жить и работать вне родных стен и родительского плеча, самому зарабатывать на хлеб. Если трудолюбие и умение добиваться поставленной цели были проявлены со всей очевидностью, то выстраивание полноценных отношений в коллективе однокашников оставалось проблемным. Несмотря на некоторый опыт, по-прежнему оставался некритичным, а порой и наивным, взгляд на окружающее. Наглядным примером моей наивности был, пожалуй, эмоциональный порыв, выразившийся в упомянутом ранее стихотворном эпиграфе к поэме Маяковского «Хорошо!»… Одной из причин такой индифферентности было, видимо, полное отсутствие разговоров об этом в семье. Было не до этого – отец регулярно готовился к политзанятиям, конспектируя труды В. И. Ленина и «Краткий курс ВКП(б)» под редакцией И. В. Сталина. Думаю, что напряг 1930-х годов крепко вошёл в сознание и образ мыслей офицера советской армии.


1950-е годы


1952 г. – 6-й класс окончен (13 лет)


Февраль 1958 г. Студент 4-го курса Московского электромеханического техникума


Осень 1959 г. Студент 1-го курса Радиотехнического факультета МЭИ

### 1.3. Постижение специальности. Создание семьи и сибирские хлопоты

Фоном этих лет явился результат нашего с братом похода 1 мая 1960 г. на танцверанду в пос. Восточный. Мы впервые пошли не в клуб по месту жительства, а в центр местной «цивилизации», поскольку эта танцверанда, где по праздникам играл оркестр, собирала молодежь со всей округи. Для меня этот поход оказался судьбоносным – я пригласил на танец незнакомую девушку, которая через 6 лет стала моей женой. Мы прожили в браке более 50 лет. До её кончины…

Это годы полноценной учебы в ВУЗе на престижном факультете («голубая кровь»!), когда его кафедры возглавляли такие титаны радиотехники, как академик В. А. Котельников (первый декан при образовании факультета в 1939 г.), член-корреспондент АН В. И. Сифоров, известные ученые С. И. Евтянов, Л. С. Гуткин, А. Ф. Богомолов и другие. Учиться было непросто: сначала по три семестра сопромата (!), химии, основ радиотехники, затем специальные предметы – от конструирования радиоаппаратуры до теории электромагнитного поля, радиолокации и радиоавтоматики, не говоря уже о радиопередающих и радиоприемных устройствах – по два семестра!

Не мог я остаться в стороне и от общественной работы, поскольку каким-то образом обнаружились хорошие организаторские способности и ответственность за порученное дело. В результате, без каких-либо интриг, на третьем курсе был избран секретарём комсомольской организации курса, на четвёртом – факультета, на пятом – членом комитета комсомола ВУЗа. Не скажу, что эта работа у меня получалась уж очень хорошо – поскольку не мог быть для большинства однокашников ШП (швоим парнем) или «вожаком с горящими глазами» типа Павки Корчагина. Похоже, не хватало мне душевности в отношениях, а это ключ к взаимопониманию! Не привык я оголять душу – часто старался следовать инструкциям, уловив тенденцию в комсомольской и партийной жизни: искренность во взаимоотношениях исчезала, формализм правил бал на всех уровнях…

А внеаудиторная жизнь была весьма насыщенной! Летом 1961 г. меняли проводку в курятниках подмосковного совхоза в районе ст. Черусти на границе с Владимирской областью; летом 1962 г. – поездка на Целину, на этот раз с целью строительства жилого фонда в совхозе им. Калинина Севере-Казахстанской области. Здесь я выступал каменщиком, задавая тон на строительстве жилого дома. Запомнилась воскресная поездка на грузовике на реку Ишим – это было что-то незабываемое: после раскалённой степи и часа езды в кузове грузовика погрузиться в прохладные воды реки!

Ходили пешком в расположение наших коллег в соседнюю усадьбу совхоза – 7 км/час! И несколько часов самодеятельности с весьма фривольными песнями типа «…куда её не тронь – везде у ней огонь» или «12 столовых ножей». Лично я слышал эти песни впервые…


1960-е годы


Патриоты ССО из группы Р8-59 РТФ МЭИ


На фоне почти законченной кирпичной кладки дома


Мастер-класс провожу как бригадир: выкладывать углы дома – это моё!


На четвертом курсе, в рамках общественной работы, я познакомился с будущим научным руководителем Михаилом Владимировичем Капрановым. Уже на пятом курсе он рассказал о тематике своей работы и предложил идею, которая послужила основой моего первого патента и дипломной работы, а в дальнейшем – темой кандидатской диссертации. Я стал подрабатывать на кафедре радиопередающих устройств на полставки лаборанта. С этой кафедрой, её коллективом, тесно связаны следующие без малого 15 лет моей жизни…

Летом 1963 г. были экзамен по военно-учетной специальности, воинские сборы на комплексе ПВО С75 (трёхкабинный вариант) и присяга…

В остальное время года тоже не сидели сложа руки, организуя встречи с интересными людьми. Так, в период 1964–1974 гг, когда я к этому был причастен, мы организовали в МЭИ встречи как с «лириками», имена которых были на слуху (В. Дудинцев, Е. Евтушенко, Н. Матвеева и Е. Камбурова), так и с «физиками», чьи профессиональные интересы (паранормальные явления, лазоходство) были интересны сами по себе.

Первой была встреча с писателем Владимиром Дудинцевым. Публикация его романа «Ни хлебом единым» в 1956 году в журнале «Новый мир» произвела в Советском Союзе эффект разорвавшейся бомбы. Достаточно сказать, что во время обсуждения романа в Доме литераторов в Москве пришлось вызвать конную милицию, чтобы разогнать собравшуюся толпу, стремившуюся во что бы то ни стало попасть внутрь, послушать и высказаться. В Московском университете дискуссия, начавшаяся в аудитории, заканчивалась на улице.

Роман В. Дудинцева принадлежит к так называемой литературе «оттепели», поднимавшей острые социальные и нравственные проблемы. Однако уже в 1957 году книга была подвергнута резкой критике – автора обвинили в очернении и искажении действительности, в преувеличении опасности бюрократизма. Партийная печать решительно осудила роман и, несмотря на его огромный успех, он не вышел отдельной книгой, а автор был на 30 лет выдавлен из литературы… Сюжет романа актуален и поныне. Не случайно экранизация этого произведения в 2005 году режиссером Станиславом Говорухиным имела широкий общественный резонанс.

Темы, связанные с проблемами парапсихологии были в те годы в тренде. Парапсихология – область исследований паранормальных явлений: экстрасенсорного восприятия, происходящего без участия органов чувств (телепатии и т. п.), и воздействия человека на внешние физические процессы без посредства мышечных усилий (телекинез). К этим двум типам может быть сведено всё многообразие изучаемых в парапсихологии феноменов.


На военных сборах с коллегами Борисом (слева) и Эдуардом


Такая красота – и только на месяц!


Наиболее широко отечественные исследования явлений парапсихологии проводились в рамках научно – технического общества радиотехники, электроники и связи (НТОРЭС) им. А. С. Попова. В числе имевшихся в это время экспериментов и наблюдений были такие, которые, при вполне убедительной документально подтвержденной достоверности, были совершенно необычны. Научная общественность была в то время не способна воспринять их. Не удивительно, что на существовавшем тогда идеологическом фоне об их опубликовании в научных изданиях не могло быть и речи.

В органе НТОРЭС им. А. С. Попова журнале «Радиотехника» я обратил внимание на ряд публикаций профессора, зав. кафедрой МВТУ им. Баумана Ипполита Моисеевича Когана, который к тому же возглавлял секцию биоэнергетики при этом обществе. Ипполит Моисеевич согласился на встречу с сообщением о своих работах в области парапсихологии. На встрече его сопровождал член секции биоэнергетики Карл Николаев, актер театра им. Вахтангова. Именно вахтанговец продемонстрировал в переполненном Большом актовом зале (БАЗ) МЭИ некоторые элементы телепатии. В частности, вспоминаю такой эпизод. Как ведущий, я обратился к зрителям с предложением сформулировать задание, которое должен будет выполнить Николаев. Через несколько минут передали записку с таким заданием. Несколько раз про себя медленно прочитал текст записки, не показывая её Николаеву, который держал меня за руку. Николаев сосредоточился и через мгновение потянул меня в зал. Мы медленно шли по среднему проходу зала между рядов. Вдруг он резко остановился и подошёл к сидящей с краю пожилой женщине в очках. Я слегка напрягся, поскольку это была наша «всемогущая» секретарша деканата – гроза разгильдяев, и шутить с ней было бы себе дороже! Николаев «сделал стойку», как мне показалось в растерянности, что-то бубня типа: «очки… очки, что я должен сделать с очками?». Потом протянул руку, снял с женщины очки и потянул меня назад, на сцену, где положил очки на стол… Я громко прочитал текст записки, где были предложены именно те манипуляции, которые выполнил Николаев. Аплодисменты! Довольный Карл вытирает вспотевший лоб… Однако замечу, что эту демонстрацию нельзя было признать истиной телепатией, поскольку Карл держал меня за руку…

Пятый курс и лето 1964 г. запомнились поездкой в спортивный лагерь МЭИ недалеко от Алушты. В Алушту я добирался через Севастополь, где провёл пару дней в компании местных жителей – студентов Московского института стали и сплавов, с которыми познакомился накануне на слете комсомольского актива под Москвой. В первый день пребывания в Севастополе в полночь я нырнул с Графской пристани в воды Черного моря – это был мой первый в жизни контакт с морем!

С моим пребыванием в Алуште совпал дружеский визит, который нанес начальнику лагеря Латернеру довольно известный музыкант создатель и руководитель популярного в те годы ансамбля «Дружба» А. А. Броневицкий с супругой Эдитой Пьехой. Это событие запомнилось студенческому народу высокомерием певицы, хотя окружающие были близки ей по возрасту. Она же в упор никого не видела и «бултыхалась» на мелководье с детьми.

1965-й год ознаменовался защитой дипломного проекта, после чего мне было предложено остаться работать на кафедре в должности старшего лаборанта (100 р.). А летом состоялась поездка в Венгрию в составе студенческого строительного отряда. Полуторамесячное пребывание в стране предусматривало месяц работ на строительном объекте – утепление перлитом крыши учебного здания политехнического института, расположенного непосредственно на берегу Дуная. Экскурсионная часть, длительностью две недели, включала недельный отдых на озере Балатон, затем экскурсии по городам Мишкольц и Эгер, а также посещение пещеры на границе с Чехословакией. В пещерах любовались феерическим видом искусно подсвеченных сталактитов и сталагмитов.

Прошло много лет, но до сих пор стоят перед глазами мосты через Дунай, гора Геллерт с бассейном с искусственными волнами, напротив – величественное здание парламента, а дальше, в Буде, собор Св. Матьяша XIV века с органом. Звучит католическая месса «Реквием» Моцарта…

Главными событиями 1966 года стали свадьба и рождение дочери Татьяны. Брак с Раисой Леонидовной был оформлен 7 мая – в день Радио, мой профессиональный праздник. До этого мы долго встречались. Она человек довольно замкнутый и скромный, но мне удалось её заинтересовать по-настоящему. В её лице я нашел преданного и любящего человека. Видимо, под моим влиянием она, по окончании техникума легкой промышленности и работая зав. ателье, поступила в вечерний институт того же профиля. Закончив институт в 1969 г., в течение 6 лет работала начальником ОТЗ на предприятии «Рабочая одежда». Руководство её очень ценило, поскольку она впервые в отрасли внедрила на предприятии бригадный подряд. В результате нам выделили двухкомнатную квартиру в новом доме в пос. Восточный. До этого около восьми лет мы жили в двух смежных комнатах в четырёхкомнатной квартире с соседями: она еврейка, он татарин…

Домашние хлопоты были не главными, поскольку работа на кафедре предполагала нацеленность на повышение научной квалификации и достижение конкретных результатов. Помимо учебной работы, связанной с постановкой новой лабораторной работы по теме диплома, была подана заявка на изобретение, реализующее нашу научную идею. Идея состояла в таком изменении структуры классической системы фазовой авто-подстройки частоты (ФАПЧ), чтобы наделить её способностью манипуляции фазы мощного высокочастотного высокостабильного сигнала. При этом манипуляция фазы осуществляется низкочастотным информационным сигналом – видео или звуковых частот. Ценность такого решения заключается в использовании, стабилизированного по частоте и модулированного по фазе, автогенератора в качестве мощного выходного каскада радиопередатчика.


На прогулке в Алексеевской роще с Раисой и подругой приятеля-фотографа


Сергей + Раиса – бракосочетание


За свадебным столом с друзьями и подругами


После трёх лет борьбы с недоброжелателем в патентном ведомстве, авторское свидетельство было получено. В эти годы вышла первая моя научная публикация в журнале «Радиотехника», одном из самых престижных изданий научных материалов по радиоэлектронике. В краткой статье представлен способ индикации на экране осциллографа работы системы ФАПЧ с манипуляцией фазы.

Оставаясь членом комитета комсомола МЭИ, участвовал в организации знаковых мероприятий общеинститутского масштаба. Так были организованы встречи, далекие от политики и идеологии – с Новеллой Матвеевой и Еленой Камбуровой. Эти душевные встречи (с гитарой) проходили в Доме культуры МЭИ.

Надо заметить, что я предпочитал игровые виды спорта. Не показав заметных результатов в футболе, где выступал либо в защите, либо стражем ворот, весь «жар души» и немалый темперамент отдал волейболу Играл в него с переменным успехом где-то с 15 до 45 лет, добившись второго спортивного разряда на межвузовских соревнованиях. С ребятами по месту жительства играли и зимой, всеми правдами и неправдами попадая в спортивный зал школы. В нашей компании был даже мастер спорта по волейболу, который, правда, в дальнейшем плохо кончил. Спился. Конечно, желание «поддать» во время воскресных волейбольных страстей в семье не приветствовалось, однако нужна была «отдушина».

Однажды брат, в те годы уже офицер-подводник на ТОФ, прислал грелку со спиртом (как мало пьющий и очень надежный кадр имел соответствующий доступ). После долгого пребывания в резиновой таре спирт, на мой взгляд, был негоден к употреблению. Мои партнеры по волейболу были другого мнения на этот счёт: содержимое той грелки, поименованное «ластиковой» настойкой, было истреблено «на ура» до капли!

Почти год, уже будучи инженером, занимался самбо, однако переусердствовал однажды на тренировке в спортзале МЭИ, повредив ключицу. После этого весь пыл как-то сошёл на нет…

Описанные выше спортивные баталии не помещали мне сдать экзамены и поступить в 1968 г. в дневную аспирантуру со стипендией 100 р. (+ 50 р. за учебную работу в течение 10 месяцев в году). Тема научной работы была определена с М. В. Капрановым в общих чертах, как направление, без конкретики.

Наш семейный бюджет не позволял достаточно быстро приобрести необходимые вещи для нормальной жизни и обустройства квартиры. Поэтому всё необходимое было куплено в течение двух лет на деньги, заработанные в 1969 и 1970 годах во время летнего отпуска, проводившегося мною на стройках Сибири в строительных бригадах, состоящих в основном из сотрудников МЭИ. Зимой заключался договор на определенный объем работ; в 1969 г. это была работа в Якутии, а договор – с мощным животноводческим совхозом, территория которого простиралась на сотни километров от Якутска и почти до реки Алдан.

Все лесные дороги, по которым мы доби-ра-лись до населенного пункта Туора-Кель, что приблизительно в 120 км на северо-восток от столицы республики, отгорожены от тайги с целью защиты свободно пасущихся повсеместно коров и лошадей (каждая с клеймом на бедре). Так их оберегают от контактов с таёжными жителями – разносчиками заразы. По этой же причине в поселке отсутствовали собаки. Поражали тишина и не пуганные утки на озерце. Кстати, в Якутии говорят, что почти на каждого жителя республики приходится по отдельному озеру, настолько их там много!

Стройплощадка, где было начато строительство грандиозного 100-метрового коровника, находилась на некотором удалении от жилых домов. Прикол в том, что для уборки навоза внутри коровника предполагалось использовать колесный трактор! Это само по себе свидетельствует о масштабах стройки…


1969 г. Трудовой десант в Якутию


С Анатолием Кузьмичом Макаровым


А как ещё переместить бревно лиственницы?


И вот так 12 часов, правда, с двухчасовым обеденным перерывом…


Из русских здесь в местной больнице работали по распределению две медички. Местные жители – якуты (с ударением на последнюю букву) – относились к нам дружелюбно. Так, помогли, в частности, справиться с живым бычком, который мы купили для пропитания (1,07 р. за килограмм живого веса). Однако получить реальное мясо для готовки самостоятельно мы бы не смогли – настолько сложна и кровава технология! Правда, мы участвовали в этой экзекуции, удерживая бедное животное в предсмертных конвульсиях. К моменту кровопускания рядом оказались местные жители с тазами – оказалось, что кровь животного ценное сырьё для приготовления домашней пищи. Шкура бычка имела столь солидный вес, что это наводило на мысль об ошибке, совершенной при покупке мяса в живом весе!

Немало смущали масштабы и трудность предстоящей работы: под тонким слоем земли или дёрна – лёд вечной мерзлоты; единственный материал – вековые лиственницы; рабочий инструмент – лом, топор, бензопила; рабочий день -12 часов (подъём в 6-00) при двухчасовом обеденном перерыве, трёхразовое питание с мясом. Одно радовало – безоблачно и тепло, около +30°. В помощь двум поварихам ежедневно выделялся дневальный, который обеспечивал печь дровами и добывал воду, растапливая на солнце лёд, вырубаемый из ледяных глыб, запасенных ещё зимой в достаточно глубоком погребе.

За 32 рабочих дня, очевидно, сделано было немало, если на руки пришлось по 1000 р. каждому – этого хватило для приобретения в Москве комплекта румынской мебели «жилая комната». Издержка этой «командировки» – приобретенный мною неврит слухового нерва с потерей 30 дБ слуха на левом ухе. Это результат попыток охладиться в обеденный перерыв, когда погружаешься в водоем с отчаянно тёплой водой и, держась за донную траву, прижимаешься к ледяному дну, хоть на минуту. Так что за всё хорошее приходится расплачиваться, часто здоровьем. Это основной житейский вывод из «тура в Якутию».

Из запомнившегося в жизни в якутском поселке – короткая охота с немецкой двустволкой, что была у моего товарища и коллеги Кузьмича (Анатолия Кузьмича Макарова). Утки, заметив человека с ружьем, быстренько скрылись в камышах, поэтому решил проверить свою сноровку на опушке леса. Небольшая птица вспорхнула с вершины дерева – выстрелил навскидку… птица камнем упала на землю метрах в двадцати. Это был молодой сокол, крыло которого храню до сих пор, испытывая немалые угрызения совести… Настоящая утиная охота состоялась у меня в августе 1982 г. на Днепре, в камышах, недалеко от дубовой рощи Сокирно, что рядом с Черкассами. Каковы были результаты этой охоты, не помню, но впечатлений – море! Теперь, к сожалению, подобная затея в тех местах для россиянина стала немыслимой.

В следующее после Якутии лето собрался отряд для работ по договору со строительным управлением в г. Боготол, расположенном непосредственно на транссибирской магистрали. В этот город выходили «лежневки» – дороги, проложенные в тайге для вывоза строевого леса на существующие здесь мощные пилорамы, поскольку «гнать» на продажу «кругляк» менее выгодно, нежели доску. Нашей бригаде предстояло сделать фундамент для очередной пилорамы, а также построить здание автозаправочной станции. Вот на будущей автозаправке мне и пришлось бригадирствовать, строя это сооружение с нуля – по чертежам.

Часто вспоминаю такую картину. Идём на обед в столовую мимо покосившегося штакетника, на котором фанерный лист с текстом, начертанном яркой краской: «Кодекс строителя коммунизма». Внутри столовой у кассы меню, где всегда присутствует «Суп с консервой». Спрашиваю: «Почему с консервой?» и слышу традиционный ответ: «Потому что мяса нет!»

Мы ночевали в квартире на первом этаже пятиэтажного дома. Основной проблемой были вездесущие клопы. Чтобы как-то защититься от них стену у кровати затягивали плёнкой, на которой это кровопийцы не могли удержаться. Но напрасны были наше потуги – они падали на кровать с потолка!

Вспоминаются люди, с которыми удалось пообщаться. Так, кузнец, обслуживающий нашу стройку, был из заключенных, отбывших весьма солидный срок за убийство жены, причём это преступление он весьма убедительно мотивировал. Наш соседом по квартире был парень из семьи с западной Украины, выселенной в Сибирь ещё в конце 1940-х, и осевший в Боготоле. Парень нормальный, но борзый – держал под подушкой обрез охотничьего ружья. Говорил, отстреливается, когда местные «джигиты» преследуют его за местных «мадонн», к которым он был неравнодушен…

Серьёзная издержка этой «командировки» – я закурил, хотя клятвенно обещал маме, что не буду злоупотреблять алкоголем и табаком! Пожалуй, это было проявлением не слабости, а, по существу, жизненной необходимостью: из 45 рабочих дней около сорока работали под дождём: вели кирпичную кладку стен здания! При такой погоде дороги были непроходимыми, и вся колесная строительная техника стояла на приколе. В результате раствор на нашу стройку доставляли на «волокуше» – большом листе железа, который цеплялся к гусеничному трактору. В таких условиях на час работы под дождём приходился ещё час, чтобы обсохнуть и высушить одежду у «буржуйки» в строительном вагончике. Можно ли было в таких условиях не закурить, сидя около огня? Тем более, что болгарская «Шипка» без фильтра было легкодоступна… Этот порок завладел мною на долгих 30 лет – лишь непрекращающееся головокружение положило этому конец. Это недомогание стало серьёзной помехой в работе – преподаватель читает лекцию, опираясь на доску, чтобы не упасть! Такая «картина маслом» могла вызвать у студентов некие подозрения в приверженности преподавателя «зеленому змию».

Эти поездки в Сибирь обогатили меня как в части умения делать многое своими руками, так и ощущением масштабов страны, её величия. Понимание последнего сформировалось после посещения города Дивногорска и Красноярской ГЭС на Енисее. Эту экскурсию мы с Кузьмином совершили после окончания работ в Боготоле, добравшись за ночь до Красноярска на багажных полках поезда.

* * *

Основным на этом жизненном этапе было постижение специальности и самого себя. Познать себя, пожалуй, сложнее и важнее, нежели получить диплом о высшем образовании. Понять «а какая по Сеньке шапка?», какой путь выбрать после ВУЗа, можно только подвергнув себя неким испытаниям с неизвестным финалом. Наконец, проверить твердость характера перед разнообразными соблазнами (женщины, вино, наркотики, карты) или способность принять однозначное решение, например, о разрыве с предавшим тебя человеком. Но прежде всего, надо было сделать выбор между наукой (остаться на кафедре с перспективой аспирантуры) и инженерной работой на предприятиях оборонного комплекса. Можно было, имея «волосатую руку», попытаться сделать карьеру, просочившись в ряды номенклатуры. Поскольку «руки» не было никогда, приходилось надеяться только на себя, тем более, что номенклатурное будущее меня, человека бескомпромиссного, не привлекало. Решил двинуться в науку, мечтая о преподавательском поприще…

### 1.4. Защита диссертации, Болгария и преодоление языкового барьера

Помимо трудовых будней в Сибири, шла своим чередом работа над диссертацией: «погружение» в теорию колебаний с бифуркацией, узлами, фокусами и сепаратриссным циклом, устойчивостью «в малом» и «в большом», с приложением этого аппарата исследований к коммутируемой системе фазовой автоподстройки частоты. Исследование динамики нелинейной системы потребовало привлечения более мощных, нежели логарифмическая линейка, вычислительных средств. В конце 1960-х в вычислительном центре МЭИ была смонтирована новейшая ЭВМ «Минск-32», занимавшая целую комнату со своими запоминающими устройствами: магнитным барабаном и шкафами с магнитной лентой. Прямого доступа к машине пользователи не имели – в специальную ячейку на ВЦ помещалась пачка перфокарт с программой вычислений и, если повезет, пару раз в неделю обслуживающий машину программист загружал в неё эту пачку.

Нередко на отладку программы на языке Фортран уходил месяц, а то и больше! Часто тормозили дело не программные ошибки, а не до конца пробитое отверстие в перфокарте. Был разработан алгоритм и написана программа для исследования динамического режима системы, содержащая десяток параметров и три вложенных цикла вычислений. Программа была отлажена на ЭВМ «Минск-32», что позволило получить и опубликовать новые научные результаты. Не забыть тот восторг, когда после нескольких месяцев отладки внутренних циклов программы, имея возможность лишь один-два раза в неделю вносить изменения в программу, я нашел в кафедральной ячейке ВЦ распечатанный результат исследования! В этот момент хорошо понимаешь утверждение академика Ландау: «Творчество – это наслаждение».

Однако не всё было так гладко: отсутствие чёткой формулировки темы диссертационной работы при поступлении в аспирантуру, при её окончании сыграло злую шутку. Позиция руководителя сводилась к общим словам – советам типа: «хорошо бы исследовать также реакцию системы на скачки частоты» или «куда спешить, ведь интересно экспериментально проверить и этот теоретический результат». Позже я понял смысл такого подхода – придержать исполнителя НИР кафедры, притормозить его выход на защиту, и, следовательно, задержать на год или два переход на более высокий уровень, в самостоятельное плавание со своей тематикой. Перед глазами были примеры коллег, которых не благословляли на завершение диссертационной работы годами.

В результате такой политики понадобился ещё год для завершения и оформления работы. Диссертация получилась весьма объемной, почти 300 страниц. Первый вариант отпечатал сам на «Эрике» – была такая пишущая машинка производства ГДР. С предзащитой ездил летом 1972 г. в Ленинград на предприятие с соответствующей тематикой. Защита состоялась 8 декабря 1972 г. с результатом 18/1 в мою пользу! Традиционный банкет проходил на балконе ресторана гостиницы «Украина» – от нервного напряжения мне хватило одной рюмки. К счастью, рядом были родители и жена…

Летом 1973 г. был утвержден командиром студенческого отряда для участия в международном трудовом лагере в Болгарии. В отряде собралось 20 парней и 5 девушек. Мы провели полтора месяца в этой стране, изрядно по ней поколесив. Но это – в конце командировки, а в начале были трудовые будни: для парней – прореживание густого молодого леса на склонах гор Стара-Планина. Рабочий инструмент – топор с длинной ручкой (брадва). Впечатлений – море! Режим достаточно суровый: подъём в 6-00, завтрак, автобус, потом пешком в горы 40 мин, работа до 16–00, купание голышом в горной речке и спуск к машине. После обеда – спортивные и культурные мероприятия, часто с исполнением «Наш адрес ни дом и ни улица, наш адрес Советский Союз» незабвенного Давида Тухманова.

Попробовал великолепную форель из горной реки, пиво (бир) было по потребности, а по праздникам позволяли себе и болгарскую чачу (ракию), но в разумных пределах. Так, через неделю после приезда отмечали в местном кабачке день рождения одного из бойцов. Сдвинули столы, заказали кибабчете и решили для начала выпить что-нибудь типа шампанского, но его не было. Взяли невиданный нами дома напиток в литровых бутылках с, как нам казалось, не очень большой крепостью. Наполнили фужеры. Я обратил внимание, что все присутствующие в кабачке после этого как-то напряглись, но не придал этому значение – знай, мол, наших. Никто фужер не осилил, а вот слезы брызнули у всех – выяснилось, что это был довольно крепкий аперитив на основе анисового абсента. Местные посетители сидели с рюмкой этого напитка по два часа – так у них принято проводить вечера в дружеском кругу даже в деревнях. Пьяных мы не видели ни разу…

Взаимоотношения в лагере были хорошие, правда поляки часто выступали не по делу, например, в части порядков в мужском спальном корпусе для бойцов двух стран, куда бойцы норовили провести своих подруг… В горах нас сопровождал лесник. Я не смог с ним общаться без переводчика, хотя ранее полагал, что мы с болгарами будем понимать друг друга без словаря. Со студентами из болгарских отрядов это удавалось, а лесник из глухой деревни – это другое поколение. Однако молодое поколение на поверку не подкачало: если бы не расторопность болгарского коллеги, командира болгарского отряда, имел бы я весьма бледный вид – он стремительным ударом брадвы

# Примечания

1

Элементы генеалогического древа – в Приложении 1.