Андрон Волков
Дураки с холма

Нам завтра повзрослеть…

Закон племени

Пролог

Я родился в старинном русском городе в конце прошлого века. Огромная империя доживала свои последние годы. Жизнь моя начиналась с эпохи больших перемен.

Просыпаясь в сумраке бабушкиной квартиры, я слушал, как за окном шумят тополя, и с легким свистом проносятся по утреннему шоссе красно-белые «Икарусы». Вскоре шоссе задрожало от лязга гусениц военной техники. Колонна танков темно-зеленой змеей ползла к центру города. Отец рассказывал о вертолете над городом, отстреливающем боекомплект по намеченной барражирующей цели. По сей день мы так и не поняли, кем и для чего были указаны те неведомые цели. Бунин писал о русских революциях XX века: «Сперва меньшевики, потом грузовики, потом большевики и броневики…» Ирония судьбы: то, что созидалось броневиками, завершали танки и вертолеты…

Жизнь нашей семьи текла в отдалении от грандиозных событий. В большой комнате ежечасно били юбилейные часы дедушки. Он просыпался и уходил на завод, папа одевался и шел на недавно открывшуюся биржу, бабушка уезжала на ткацкую фабрику «Художественные узоры», где работала вышивальщицей, а мы с мамой брели на детскую площадку в укромный двор, зажатый между двумя старенькими пятиэтажками.

После обеда я садился на ковер и вместе с машинками и солдатиками слушал, как мама читает мне вслух книжки и стихи. В отблесках молочного света, лившегося через старое деревянное окно, проступали Незнайка и Карлсон, с книжных полок спрыгивали на ковер Эмиль из Леннеберги и человек рассеянный с улицы Бассейной, Муми-тролль и Конек-Горбунок осторожно выглядывали из-под крышки старой радиолы. Так под шепот слов и дождей проходила смутная осень.

Иными вечерами, когда в окнах дома напротив таинственным светом загорались люстры и аквариумы телевизоров, у нас было темно: бабушка снимала с антресоли фильмоскоп, мы тихонько устраивались в коридоре между моей комнатой и спальней. Вскоре на белом квадрате двери открывалось окно в сказочный мир: там были извечные старик со старухой, Кай и Герда, а еще капризный король, которого от большой беды уберег маленький паучок.

Зимой дед доставал с балкона санки с разноцветными рейками и уводил меня кататься в большой парк. Там были черные деревья и овраги, а на обратном пути мы ходили к старинному роднику набрать ледяной воды в пластмассовую канистру. Все кругом укрывал снег, как в сказке про Снежную королеву, и шептал что-то загадочное ключ.

Весной всю мою комнату заливало золотым светом. В те дни бабушка выставляла перед подоконником огромную деревянную доску с новой рассадой. Я привставал на мыски и с любопытством рассматривал крохотные стебельки, поднимающиеся от черной земли к солнцу. «Не думал, не гадал он, никак не ожидал он», – пела радиола с того самого места, где когда-то стоял мой манеж.

Вот-вот настанет лето. Непременно пойдем с мамой в книжный магазин за новыми пластинками. И пока мы будем идти вдоль шоссе по другую его сторону, на фоне безоблачного неба проплывет четверка серых «Лебедей». Они такие огромные, что кажется, будто это не высотные дома, а что-то инопланетное. Подует легкий ветер, зашелестят машины, и думаться будет о книжке «Герусо хочет стать человеком», ведь там такие яркие картинки!

А в один прекрасный день дедушка откроет гараж и на морковном «Москвиче» повезет всех на свою малую родину – в деревню Дураково, которую часто называли и просто Дураковкой. И там у меня начнется еще одна новая жизнь.

***

На подъезде к деревне «Москвич» буксовал на проселке, а иногда и окончательно застревал. Дед раздраженно вздыхал, хлопал капотом и доставал из багажника железные цепи для колес. Помогало это мало. Бабушка взирала на эти действия с иронией, ей давно было ясно, что автомобиль можно вытащить только трактором. К счастью, синие «Беларуси» частенько проезжали через деревню, не слишком поспешая по таинственным колхозным делам.

Пока дед с бабушкой оставались на проселке дожидаться трактора, мы с мамой пешком брели до деревни. Вот вдалеке между желтыми пшеничными полями и голубым небом появлялись первые дома: бирюзовый – Зеленцовых, изумрудный – Чуркиных. В нашей деревне едва ли наберется больше двух десятков усадеб, но для меня это огромный мир, где за каждым деревом скрывается личная история, каждая скамейка согрета теплом десятка ушедших, а каждый живущий – неразгаданная тайна.

Нашей Дураковке около пятисот лет, но как здесь выглядела старинная русская жизнь, остается только догадываться: просыпались петухи, стучали топоры, из-за елового леса гудел перезвон древнего монастыря… Стоял ли здесь когда-нибудь барский дом с его тягучей атмосферой неизбывной обломовщины? Едва ли.

Ветер с полей давно разметал пепел революций, хотя всех местных и задело колхозными инициативами. Потом мрачной осенью севернее Дураковки процарапалась кроваво-серая линия – одна из трагического множества. Били орудия, стрекотали пулеметы, дедушке Лехи и Серого на большом пруду взрывом гранаты оторвало фаланги на ноге, когда тот потянулся к горе трупов за приглянувшимися немецкими сапогами. Пальцы пришлось по живому пилить ножовкой.

Деревню не сдали, хотя и готовились к худшему – красноармейцы жгли дома, чтобы те не достались врагу. Земля впитала и это. Вскоре из эвакуации возвратились местные и вместе с солдатами отстроили новые дома, кто-то на прежнем месте, а другие – на новом. Деревня вновь зажила незаметной жизнью в тени больших городов и событий. И вновь по утрам стало слышно, как кукушка гадает об оставшихся днях земной жизни.

Ко Всемирному фестивалю молодежи и студентов на единственной деревенской улице колхозники посадили липы. В детстве эти деревья казались мне великанами, но настоящим титаном среди них был вековой тополь в прогоне между домами дяди Лени и Паука. Кто и когда посадил это дерево, навсегда осталось для меня загадкой. На другой стороне улицы корабельной мачтой вздымалась столетняя липа, росшая на задах у Алексеевых. Во всей деревне только она одна была достойной парой тополю. Два этих дерева, подобно толкиновским Тельпериону и Лаурелину, с детства казались мне особенными: когда из полей на деревню налетал сильный ветер, ветви их наполняли окрестности загадочным шепотом, в котором терялись все прочие звуки: разговоры местных, блеяние овец, шум редких автомобилей и наша собственная суета. Тополь потом срубил сын дяди Лени: вековое дерево угрожало его новому дому, едва видневшемуся за крепостным валом могучего забора. А одинокая липа по-прежнему шепчет о чем-то далеком…

Время неумолимо. Ушли все местные, а вместе с ними все дальше собственное детство – неограненная драгоценность, которая с каждым годом только дороже. Но чем дальше, тем ярче отблески простой деревенской жизни, свидетелем которой мне когда-то довелось быть. Неужели напрасно?

Часть I

Деревенские

1. Чуркины

2. Большой Лёха

3. Костик

4. Андрюха

5. Алексеевы

6. Гусь

7. Чернов

8. Юра

9. Баба Маня

10. Игорь

11. Дьявольский вагончик

12. ЦК

13. Зыба

14. Лёха и Серый

15. Паук

16. Дядя Лёня

17. Степаныч

18. Академики

19. Крот

20. Зеленцовы

21. Маленький пруд

22. Большой пруд

23. Вышка

24. Дом Рыжего

25. Дом Шапки

Дом образцового содержания

Многие мечтают обзавестись загородным домом и превратить его в семейную усадьбу, под крышей которой счастливо заживут несколько поколений большой семьи. К моменту моего рождения такой дом в нашей семье уже был. Стоял он на родовой земле – вытянутом участке в полгектара. Как и все в нашей деревне, дом был с историей. Когда я впервые увидел его, стенам исполнилось почти полвека: поставили их в середине войны. Крыльцо, подпол, печка и чердак помнили несколько поколений родственников по линии моей мамы.

На заборе перед домом висела черная цифра три, рядом – белый щит с алыми буквами: «Дом образцового содержания». Ниже был нарисован миниатюрный колосок красной пшеницы. Бабушка рассказывала, что такой знак вешали на дом по решению сельсовета. Не знаю, за какие достижения его давали – красивые наличники ли, аккуратный штакетник, а может быть, ухоженный сад? Как бы там ни было, в личные отношения обитателей сельсовет точно не вникал.

***

Наш дом всегда был разделен. Даже в самом далеком моем детстве, когда зеленая комната почившей прабабушки еще не была разрезана перегородкой, дядя Витя как самый старший из сыновей уже успел приладить к дому небольшую терраску, с которой сделал отдельный вход для жены и сы́ночки. Это было только начало. Вскоре на месте, где располагался скотный двор, появилась новая комната, к которой тут же примкнула четверть прабабушкиных сеней, заботливо отделенных дядей Витей от общего пространства.

До войны у моих пращуров в Дураковке стоял массивный дом-пятистенка со скотным двором и сараем. О них я знал только по рассказам: в сорок первом деревню сожгли свои же, чтобы имущество не досталось фашистам. Прадед, ушедший на войну в тревожном июле, с нее не вернулся: в феврале сорок четвертого он умер от ран рядом с маленькой деревушкой в Витебской области. Не знаю, напомнила ли она ему родную Дураковку, да и было ли среди лязга железа и крови хоть мгновение для воспоминаний о родном крае…

От прадеда в семье сохранилась фотография, где он с прабабкой отрешенно смотрит в камеру, и пожелтевшее извещение, канцелярские слова которого протокольно сообщали о семейном горе: «…верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, был ранен в бою и умер от ран…» Земная жизнь моего неизвестного предка завершилась в поэтические тридцать семь.

Однажды я побывал у братской могилы, спрятанной в таинственной роще возле опустевшей лесной деревни в Белоруссии. Шел дождь, и я долго искал имя прадеда на мокрых камнях. Казалось, его не было, но вскоре среди выгравированных имен проступили инициалы моего пращура. Как я тогда сожалел, что прикосновение к камню не позволяет увидеть прошлое во всех подробностях. Прадед жил так недавно, но в мире о нем осталось так мало…

***

После гибели прадеда прабабушка осталась с пятью детьми.

Дочери в семье родились раньше сыновей, но дядя Витя как самый старший из мужчин всегда считал себя мудрее и опытнее остальных. Мать поощряла подобное заблуждение.

Постепенно дети выросли и стали один за другим перебираться в город – сначала на заработки, а потом и на постоянную жизнь. Но в выходные все обязательно возвращались в деревню навестить мать. После обильных возлияний, когда большая часть домочадцев укладывалась спать, дядя Витя уходил с матерью в маленькую каморку за печкой и заводил долгую беседу о свадьбе очередной родственницы:

– Я так думаю, мать, что ей еще рановато замуж. Пусть сначала он получит квартиру, – хрипел дядя Витя в темноту.

– Да-да-да, – поддакивала прабабушка, которая к тому моменту уже едва держалась на стуле от усталости.

– Мать, ты же понимаешь, нельзя в эти годы так быстро, она сама ничего по молодости не понимает, а тут надо все обдумать, – все больше распаляясь, размахивал руками дядя Витя.

В доме едва слышно храпели, а за печкой деловито скребся невидимый сверчок.

У моего деда со старшим братом отношения были натянутыми. Не слишком разбираясь в причинах, я вслед за взрослыми постепенно начал видеть в дяде Вите «чужую сторону». К научению вскоре прибавились и мои собственные впечатления.

Однажды мы с Лехой и Серым стояли под раскидистой липой, растущей у скамейки перед домом. Серый, у которого в руках был тяжеленный молоток, от безделья стал дубасить им по стволу. Внезапно из калитки выскочил разгоряченный дядя Витя, отнял у нас молоток и, размахивая им, прокуренным голосом засипел:

– Ты что делаешь?! Оно же живое! А если тебя так станут?

Серый что-то замямлил в ответ, а мы с Лехой молча наблюдали за происходящим. Случай этот потом частенько вспоминали, пародируя манеру моего родственника.

В другой раз мы играли в футбол, одну сторону поля образовывала дорога, а другую – забор с красным гаражом дяди Вити. Пока вратари скучали на воротах, мяч под липами переходил от Лехи к Рыжему, от Рыжего к Грибу, ну а тот, как и всегда, никому не пасовал. Игроки подняли песчаную бурю возле кучи песка, привезенного дядей Витей для строительства очередного сарая, Гриб, извернувшись, завладел мячом. Удар! Тёмик, оказавшийся на пути, отбил мяч, и тот с глухим ударом долбанул по воротам красного гаража.

Не прошло и минуты, как заскрипела старая калитка, и из нее медленно появилась тетя Маруся – супруга дяди Вити:

– Ребята, ребята, вы что делаете? Зачем вы так трахаете по нашему гаражу? – начала она тягучим белгородским говором, по привычке склоняя голову набок.

– Какой-какой гараж мы трахаем? – деловито уточнил Рыжий.

– Уходите, уходите, здесь не место для такой игры, – продолжала она тянуть свое.

Привычные к подобным исходам, мы, давясь от смеха, подхватили коричневый мячик и перебрались на другое поле, в деревне у нас их тогда было множество: на ближних задах, на поляне между Шуриком и Ромиком или прямо через дорогу у черномырдинской рябины.

Так проходит еще один день, когда время отмеряют удары мяча, таранки на велосипедах, игра в приставку или очередная затея Рыжего вроде плота из пластиковых бутылок, шалаша из деталей холодильника или поисков аккумулятора на свалке. К вечеру, когда Рыжий уезжал к себе на дачи, мы спокойно устраивались на бревнах и обсуждали события минувшего дня.

Гонимый голодом, я возвращался домой исключительно на обед и ужин.

– Что-то ты поздно, Андро, картошку будешь? – спрашивает бабушка и ставит на газ чугунную сковороду. Терраску сразу оглашает шипение масла, а я, сев за стол у окна, принимаюсь наблюдать, как Алексеевы поливают свой огромный огород. Дядя Слава, сидя на лестнице, почти не принимает участия в общем деле и вновь занят голубятней.

– Он прямо как в фильме «Любовь и голуби», – усмехается бабушка и продолжает, – а хотя что ему кверху задом поливать? У него такие руки, что палку в землю воткнет – она прорастет. Ты будешь так есть или с «кетчем»? – продолжает бабушка.

– Давай с кетчупом, – отвечаю я и достаю из дверки холодильника темно-красную бутыль. С этикетки в профиль смотрит бывалого вида морской офицер. Но, глядя на него, вспоминается почему-то не царское время, а «Городок» и два петербургских комика: один с усами, а второй постоянно играет женщин. «Балтимор» – это, наверное, где-то рядом с Петербургом, где «без бутылочки не обойдесси».

Шипящая сковорода приземляется на железную подставку с кривыми ножками. Я принимаюсь уплетать картошку и думаю, что у бабушки еда всегда проще, чем у родителей, но, в отличие от мамы, она никогда не заставляет доедать то, что невкусно, а про «Общество чистых тарелок» поминает исключительно ради шутки.

– Пойдешь гулять вечером – не забудь надеть какую-нибудь куртенку.

– Да ведь еще не холодно!

– Не холодно, а потом опять будешь хлюпать носом, и мать мне будет читать нотации.

– Ладно, надену джинсовку.

– Вот, надень свою «джисовку», – коверкает бабушка очередное иностранное слово. Их в последнее время все больше, но я пока этого не ощущаю.

Отужинав, выхожу за калитку и вижу, что на куче песка, около которой еще днем мы гоняли мяч, чья-то рука аккуратно разложила ржавые металлические пластины и развесила гирлянды колючей проволоки. Глядя на эти сооружения, припоминаю, что где-то я их уже видел…

***

Демаркация границ на участке являлась любимейшим занятием всех потомков моей прабабушки. Прячась в кустах черной смородины, я частенько шпионил за приусадебным уголком дяди Вити и тeти Маруси, выгороженным самодельным металлическим заборчиком. За ним наши родственники прятали укромный уголок с кабачками и патиссонами. В центре там высилась громадная куча навоза, на ней хозяева любили попивать чай из термоса и принимать дорогих гостей – чету Черновых из шестого дома.

Когда наши соседи уезжали в город, меня неумолимо тянуло к запретному: где-то за кучей навоза и ржавыми загородками пряталась огромная тыква, на которую мы с Костиком тайком ходили посмотреть.

Еще на участке был старый вишневый сад. По очередному разделу он достался дяде Вите, но для меня границы владений далеко не всегда имели решающего значения: когда я был совсем маленьким, то смело проносился сквозь вишневые заросли, не обращая пристального внимания на воркующего со своей невестой сына дяди Вити. Полуобнажeнными они сидели на скамейке, а в волосах у них терпко благоухали венцы из одуванчиков. Девушка звонко рассмеялась, позвала меня и водрузила такой же венок на мою голову. Звали ее удивительно красиво – Диана.

– Они прямо как Адам и Ева в райском саду, – вспомнил я что-то из рассказов мамы. Но потом тетя Маруся решила, что у Дианы плохое здоровье и сыночке она не ровня. После этого в саду стали бывать исключительно Черновы…

А земля на нашем участке продолжала делиться: грядки едва ли не каждый год меняли хозяев, парники делали рокировку, а граничные линии приобретали весьма витиеватую конфигурацию. Вскоре пали и металлические заборчики дяди Вити. Но долго без дела им лежать не пришлось: тетя Маруся живо приспособила их для защиты песка от непрошеных футболистов.

Дядя Витя вовсе не был злым человеком, просто его частенько подводило желание быть на участке самым главным. Увы, со стороны такое стремление нередко граничило с шутовством.

– Из-за вас мне даже стыдно въехать в область, все только и говорят о моих братьях! – попрекал он деда и Колю, в очередной раз повздоривших из-за пяти сантиметров земли.

Проучив младших братьев, дядя Витя устраивался на низкой скамеечке-насесте в вишневом саду и, пригласив в гости Чернова с женой, которую за глаза все звали Черепахой, пускался в рассуждения, как возведeт на задах двухэтажный сарай и обустроит в нем бильярдную для сыночки. Вокруг сарая планировалось обустроить и поле для гольфа.

Белый гриб панамы Чернова почтительно кивал, Черепаха хранила степенное молчание, а казак в чeрной бурке привольно скакал по красному полю водочной этикетки.

– Всегда он такой был, – вспоминала бабушка. – Раз молодой приехал в деревню в новом полушубке и с огромной печаткой, тогда мода такая была, и давай пальцы в стороны растопыривать!

***

В моем детстве Коля и дед все делали вместе: поднимали фундамент прабабушкиного дома, в складчину закупали материалы, строили терраски, баню и гараж для дедушкиного «Москвича». Дело у братьев шло спокойно и почти без ругани: младший и средний мало разговаривали, но работалось им вместе хорошо.

Дед был мрачнее и подковыристее, а Коля всегда казался мне доброжелательнее, поэтому звал я его просто по имени, не слишком задумываясь, кем по степени родства он мне приходится.

– О-о-о, Андрей Михалыч приехал! Дорогой! – всегда рассыпался он при первой летней встрече, легонько пожимая мне маленькую ручку.

Сам он был невысокого роста с сильно искривленной спиной, напоминавшей горб. Бабушка рассказывала, что в молодости Коля катался с горы и неудачно упал на спину. Лысую голову он частенько укрывал белоснежной кепкой с твердым пластмассовым козырьком. По этой кепке я безошибочно узнавал его за километр.

Временами Коля гнал самогонку: с чердака он доставал массивный бидон из нержавейки, колдовал с причудливо изогнутыми трубками и возился с какими-то бутылками, называемыми тарой.

– Бабушка, а что это у Коли такое? – интересовался я.

– Это… – неопределенно отвечала бабушка, – процесс.

Однажды Коля предложил нам с Костиком сходить в лес за ветками для парников. В лесу разрешалось бывать исключительно в сопровождении взрослых, поэтому на предложение Коли мы с Костиком тут же согласились.

Ели и сосны с трех сторон обступали Дураковку. Как рассказывал дед, в какой-то из темных чащ на лесозаготовках погиб мой древний пращур: могучего прапрадеда задавило деревом. С малых лет мы знали, что в дураковском лесу не увидеть волков и медведей, но все еще встречаются кабаны и лоси. Местные любили повспоминать, как двадцать лет назад Зеленцов притащил из леса подстреленную рысь, хотя к нашему детству хищники в округе уже перевелись.

Между деревней и лесом простирались поля, каждый год менявшие свой облик. Порой колхозники сажали на них пшеницу, в такие годы деревня была окружена янтарным морем, колыхавшимся на ветру. В середине лета янтарь сжимали красно-рыжие комбайны «Нива», за работой которых я наблюдал как загипнотизированный.

Счастливейшими годами были те, когда на полях высаживали овес вперемешку с горохом. Тогда мы с нетерпением ждали второй половины лета, чтобы тайком прокрасться на поле за сладкой добычей. Все дураковские парни прекрасно знали, как следует надавить большим пальцем на стручок, чтобы открыть его с тихим хлопком, а потом тем же самым пальцем ссыпать в ладонь сладкие горошины.

Когда с нами в рейд отправлялся Рыжий, он всегда так туго набивал горохом поясной кошелек, что стручки в нем трещали от напряжения. Но деревенские, в числе которых были Серый, Лeха, Костик и я, чаще съедали горох прямо в поле: дольки стручков оставались доказательством наших преступлений против колхоза. Поля были громадных размеров, и остановиться нам было чрезвычайно сложно, хоть взрослые постоянно пугали, что горох этот есть нельзя, он весь обработан пестицидами и предназначен на «зелeнку» скотине.

Гораздо сильнее пугал нас «козлик» председателя, на котором он якобы объезжал поля и хватал всех любителей поживиться дармовым лакомством. Завидев какую-нибудь машину, смутно напоминавшую уазик, мы с восторгом падали на землю и вылезали только тогда, когда машина окончательно скрывалась из поля зрения.

– Стопудово это был председатель! – прогудел Серый, когда мимо пронeсся «козлик» защитного цвета.

– Да председателю насрать на то, что мы здесь горох жрeм! – огрызнулся на брата Лeша, поднимаясь из травы и приступая к очередному стручку.

Ближе к концу лета на гороховое поле съезжались трактора и зелeно-серые косилки – так в окрестностях называли ГДРовские кормоуборочные комбайны. Их угловатые корпуса и дефлекторы казались мне вершиной рукотворной красоты. У некоторых спереди стоял широкий вал для покоса, а у других вал был поменьше, но зато имелась изогнутая чeрная труба, откуда с ровным гудением в прицеп трактора шeл изумрудный дождь из перемолотого овса и гороха. Стоило косилке появиться на каком-нибудь дальнем поле, как по гудению еe трубы я мог безошибочно определить, в какую сторону надо направить велосипед, чтобы увидеть вальс тракторов и комбайнов.

Случались и такие годы, когда какое-нибудь поле оставляли под паром, тогда мы не лакомились горохом, а шли вытаптывать полевые травы. Велосипеды сваливались в кучу, мы разбивались на две команды и забывали обо всeм, кроме мяча. Мягко стелились над головой облака, а вокруг газовым цветом горели чудом уцелевшие васильки.

 И вот Коля ведeт нас через поле на ближних задах. В лесу мы с Костиком собираем урожай шишек, которые тут же превращаются у нас в гранаты. Из веток мы делаем себе ружья. Устраиваем друг другу засады за стволами деревьев и дивимся мягкости земли, устланной ковром еловых иголок.

– А ну-ка бросьте свои шишки и палки! – Коля отчего-то не разрешил нам взять в деревню лесные сокровища. Мы тихонько пошептались и решили проучить его за это:

– А давай, когда он отвернeтся, сбежим в деревню! – предложил Костик, прекрасно помня указание бабушек ни на шаг не отходить от взрослого.

– Давай! – с восторгом согласился я. Костик старше меня всего на полгода, и хотя я и отношусь к нему с осторожностью, вдвоeм все делать гораздо интереснее.

Ждать пришлось недолго: только Коля начал связывать ветки для парников, как мы изо всех сил пустились наутeк, благо стояли на самой опушке и бояться кабанов было нечего. Бежим через поле, ноги путаются в высокой траве, а головы постоянно вращаются: где там белая кепка с пластмассовым козырьком? И вдруг стрелой мимо нас пронесся олененок. Сверкнули на несколько секунд тонкие длинные ножки – и он пропал, словно его и не было. Мы стояли как завороженные. Очнулись, обернулись: белая кепка уже появилась на фоне темно-зеленой стены и угрожающе начала приближаться.

– Смотри как кепка плывет! – захохотал я, мгновенно забывая про оленя.

– Что-то совсем медленно она! – поддержал Костик.

– Прямо мужичок с ноготок! – подхватил я, сам не зная откуда.

Добежав до пруда, мы засмотрелись на стрекоз, они там водились двух видов: тоненькие голубые и большие темно-зеленые, которых все называли вертолетами. И те, и другие барражировали вдоль берега. У небольшого мостика, на котором деревенские полоскали белье, беззаботно резвились водомерки, и гудел мотор для забора воды. Загипнотизированные картиной и звуком, мы вновь остановились, но белая кепка не отставала, и мы разбежались по домам.

Пробираясь через грядки на картофельном поле, я вдруг вспомнил, что мы с Колей обитаем в разных частях одного дома, поэтому проказа наша наверняка потребует объяснений.

– А где Коля? – спросила бабушка, когда я вбежал на терраску.

– Он… сейчас подойдет, – небрежно бросил я и поспешил скрыться в дальней комнате.

– Андрей Михалыч, ёксель-моксель, что же вы убежали? – поинтересовался он вечером.

– Да Костик сказал – я и побежал, – признался я, решив, что Костику все равно ничего не будет.

Коля никогда на меня не ругался, поэтому и сейчас только покачал лысой головой и протянул:

– Ну что ж ты, Андрей Михалыч…

***

Вообще Коля был мастер на все руки и постоянно ремонтировал мне велосипеды, чинил сломанные машинки и показывал, какие инструменты для чего нужны. В отличие от деда, делал он все без назиданий.

На участке постоянно что-то строили, поэтому недостатка в игрушках у меня не было: помимо привезенного из города, в деревне всюду валялись чурбачки, дощечки, разные щепочки и кучи других интересностей.

Когда я смотрел на деда и Колю, постоянно вспоминал Винтика и Шпунтика и мечтал стать таким же мастером-механиком, поэтому в еще не отделанной бане мне временно разрешили устроить собственную мастерскую. Были у меня там и верстак, и шлифовальный станок, и разные другие затеи, названия которым я придумывал самостоятельно. Почти все было из дерева.

Больше всего я оберегал свой уголок от маленьких детей, которые, как мне казалось, могут все переломать и испортить. Я ни дня не ходил в садик, до школы еще не дорос, но знал об этом прекрасно. В своей мастерской мне никогда не бывало скучно. Бабушка постоянно дарила мне инструменты, часто пластмассовые, но попадались среди них и миниатюрные железные молоточки, крохотные рубанки, струбцины, металлические отвертки и угольники. Только пилу и лезвия для лобзика у меня всегда отбирали, чтобы не поранился. Но я и без них прекрасно справлялся.

И все же, сколько бы вещей у тебя ни было, всегда чего-то не хватает.

– Коль, сделай мне переносную циркулярку! – взмолился я, услышав, как дядя Витя нарезает доски при помощи металлического круга с острыми зубчиками. Циркулярка пела на весь участок, почти как тетя Маруся.

Не прошло и недели, как Коля из пластмассового диска и фанерного короба сотворил мне точную копию циркулярной пилы. Радости моей не было предела.

– Страна Выдумляндия! – усмехнулся он и пошел по своим делам.

***

Страной Выдумляндией окружающую жизнь называла баба Рая – вторая жена Коли, обитавшая с ним в старинной части нашего дома. Про первую жену я толком ничего не знал, да и спрашивать не слишком хотелось.

Баба Рая походила на своего мужа исключительно ростом: оба были невысокими. Коля предпочитал носить рабочую одежду темных тонов, а она – огромные шаровары и яркие халаты с «огурцами»; он говорил хриплым голосом, а у нее тон всегда был пронзительным. Этот высокий тон она каждый раз пускала в дело, когда на деревенском колодце кто-нибудь из заезжих забывал придержать вал. Стоило бабе Рае заслышать громыхание колодца, как она, забыв про все на свете, кидалась на улицу и уже с порога дома с удовольствием переходила на крик:

– Вы что, первый раз колодцем пользуетесь, что ли?! Щас же прекратите! – визжала она, повисая толстыми руками на штакетнике.

Незнакомые мужики обычно не решались вступать с ней в пререкания и сразу же переходили к извинениям. В таких случаях баба Рая выходила за калитку и рассказывала, как нужно затормозить вал при помощи специального ремня.

Но женщины с ней особо не церемонились.

– Не умеете колодцем пользоваться, – начинала баба Рая свою привычную тираду, – так спросите. Устали уже ведра новые покупать, и колодец вон весь ходуном ходит…

– Че орешь-то? Зачем пришла? – отвечала какая-нибудь дородная баба, приехавшая за водой на собственной машине.

– Я здесь рядом живу, вот щас как позову мужиков! – изо всех сил начинала визжать баба Рая.

– Вот и живи себе дальше и зови кого хочешь, – уверенно бубнила незнакомая баба, обеими руками накручивая изогнутую ручку колодца.

После такого обмена любезностями баба Рада, крайне недовольная собой и собеседницей, возвращалась домой.

– Ну что, урядник, схлопотала? – спрашивала ее бабушка.

– И как только… таких родила-то?! Хватит! Пусть хоть колодец вверх дном перевернут, а я вообще отсюда уйду! – начинала сокрушаться баба Рая, но на следующий день все повторялось вновь.

Коля номинально считался главой их семьи, хотя в некоторых вопросах предпочитал со своей супругой не связываться. Например, курил он исключительно тайком, дома поддерживалась официальная легенда, что Коля, в отличие от деда и отца, к сигаретам совершенно равнодушен. Но стоило ему выйти за калитку и скрыться из поля зрения, как он тут же доставал из потайного кармана «Яву» или «Дукат» и хорошенько затягивался.

Обычно баба Рая приходила в Дураковку на выходные, в будни она жила в родной Яме – так называли соседнюю деревню, находившуюся за рекой у подножья холма, где стояла Дураковка.

После обеда, когда наступал черед мыть посуду, баба Рая, встав из-за стола, мимоходом осведомлялась:

– Ну что, Андрей, отправимся сегодня в поход в страну Выдумляндию? Только если опять возьмешь чемодан, никуда с тобой не пойду.

Походом у нас называлась получасовая прогулка по дальним задам. Из детских книжек и мультфильмов я знал, что в путешествие с собой полагается брать провизию и полезные вещи, поэтому натягивал на плечи маленький рюкзак, доверху наполненный чурками и щепками, а в руки брал коричневый саквояж, набитый «инструментами». Саквояж этот был куплен моей бабушкой в магазине «Умелец», но мне казался волшебным предметом, взяв в руки который я на шаг приближался к взрослым.

Слова «председатель», «техник» и «агроном» безудержно манили своей серьезностью и порождали в моем воображении каких-то фантастических «начальников-безомтехников» и «специалистов-инженеров». А бабушкин саквояж с его разнообразными отделениями и щелкающими застежками как нельзя лучше дополнял образ «безомтехника».

В походах мы с бабой Раей слушали гудение большого трансформатора, скрип полевых кузнечиков, а однажды увидели, как на проселочную дорогу выкладывают гигантские бетонные плиты. Работал большой кран, подъезжали самосвалы, и бородатый прораб в оранжевой каске и спецовке рассказал, что они прокладывают в деревню новую дорогу. Деталей его внешности я не запомнил, но улыбка в усах и черной бороде по сей день видится мне среди деревенских полей. С тех пор дедовский «Москвич» на въезде в деревню больше не буксовал.

Уставая от тяжести рюкзака и саквояжа, я передавал скарб бабе Рае, которой приходилось тащить его весь обратный путь.

Родную Яму она не слишком любила. Рассказывали, что все из-за ее молодых подвигов в воинской части и колхозе, о которых судачили от Ямы до Дураковки.

– Народу лишь бы говорить! – возмущалась она в молодости. – Вот лежала я в больнице с аппендицитом, вышла – а вся деревня только и сплетничает, что Райка опять аборт сделала.

Детей у них с Колей никогда не было, может быть, поэтому ко всем маленьким существам баба Рая питала странную симпатию. Сидя на лавочке перед домом, она заводила беседу с каждым пробегавшим мимо ребенком, а когда поблизости объявлялись собаки, которых она всегда называла Дружками, то обязательно старалась их подкормить. Однажды очередной Дружок тяпнул ее за руку, когда та поправляла ему миску, после этого бабе Рае пришлось долго лежать в местной больнице и вытерпеть курс уколов от бешенства. С тех пор к бездомным собакам она стала относиться с большей осторожностью.

***

Четверть нашего дома занимал дядя Витя, половину – дед с Колей, а еще четверть принадлежала тете Нине, которая в деревне почти не появлялась. Ее часть казалась мне самой старой и загадочной: двери, ведущие внутрь, всегда были заперты. Не оттого ли к ним так неумолимо тянуло?

Пытаясь разглядеть, что скрывается за пыльными занавесками, я привставал на железную завалинку, но тщетно. Несколько раз подряд дергал металлическую ручку входной двери в надежде, что однажды она волшебным образом откроется в неизведанный мир. Ручка музыкально скрипела, сыпалась со стен крыльца облупившаяся краска, но дверь не поддавалась.

Где-то там, в таинственном тумане зеленых обоев, прошла жизнь прабабушки, которую я знал лишь по воспоминаниям родных. На самой заре детства мы совсем немного жили в той таинственной комнате: по стенам стояли тяжелые железные кровати, столы, шкафы, белела русская печь, а из недоступного угла с лампадой строго смотрел на меня Николай-угодник. Там же висела единственная сохранившаяся фотография прабабушки и прадедушки.

Русскую печь во время раздела имущества сломали, а комнату поделили перегородкой, одна половина досталась Коле, а вторая – тете Нине. Печник из соседней деревни сложил у Коли печь поменьше, которую все почему-то называли финской. Холодную половину старой комнаты заперли до приезда тети Нины.

Единственное, что всегда оставалось доступным на ее половине, было старое покосившееся крыльцо с белыми узорами и декоративными окошками. Пересилив страх перед огромными «малярийными» комарами и не обращая внимание на занавеси паутины, мы с Лехой и Тёмиком обустроили на крыльце наблюдательный пункт – следили оттуда за участком Костика.

Тетя Нина появилась в деревне лишь однажды, пожила пару дней, посмотрела, что к чему, да и сделала так, что дом наш, поделенный на три части, вскоре разделился на четыре. Divide et impera, как говорили хитрые короли.

Случилось все так. В середине лета бабушка по делам ненадолго отлучилась в город. Тетя Нина позвонила ей по телефону и полюбопытствовала:

– И как только вы живете вместе с Колей? У тебя ведь своя семья. Народу много, а готовишь на всех ты одна, зачем тебе это нужно?

Бабушка, и впрямь уставшая от постоянных готовок и мытья посуды, откровенно сказала:

– Ох, Нин, конечно, устаю, но этот год последний, потом, наверное, будем готовить каждый для себя.

– И мы вот дома тоже все тянемся в нитку, тя-я-я-немся, – подытожила беседу тетя Нина.

Бабушка вскоре возвратилась в деревню, и все продолжилось своим чередом. Но вот в город засобирался Коля – проведать квартиру у «Выставки». Когда он вернулся, казалось, его подменили. Вместо того чтобы зайти в дом и поприветствовать всех, он мрачно сидел на лавочке и курил одну «Приму» за другой. Бабушка вышла спросить, что случилось:

– Коль, ты чего?

– Ты сказала Нинке, что мы с Райкой вас объели? – процедил тот сквозь зубы.

– Я сказала, что устала готовить на всех, – не стала увиливать бабушка.

– Я здесь неделями живу почти один, Райка не вылезает из своей Ямы, а ты такое говоришь! – с обидой процедил Коля, роняя пепел на землю.

Слово за слово, разгорелся грандиозный скандал. Коля страшно обиделся на бабушку и с тех пор стал питаться отдельно. Когда в деревню приехала Рая, бабушка пригласила ее отобедать. Все как будто вернулось на круги своя, и баба Рая даже посетовала:

– Что он, совсем с ума сошел? Когда я узнала, то даже заплакала, у нас ведь одна семья, так дружно и хорошо жили, и вдруг такой скандал! Ну зачем так?

Но тут на терраску, как ошпаренный, влетел Коля и зло зашипел: «Рай, иди отсюда». Она вышла с ним на улицу, и с того момента отношения испортились окончательно. Коля даже потребовал у бабушки вернуть ему чайный сервиз, который сам же подарил ей на юбилей.

В доме тут же появилось еще несколько перегородок, а на участке произошел очередной раздел. Возвели перегородку даже в недостроенном сарае.

Не зная, как теперь вести себя с младшим братом, дед пребывал в полной растерянности, но бабушка, сильно обидевшись на Колю, поставила мужу ультиматум: «По поводу своего брата даже не выступай». Дед хмыкнул, но супругу послушался. Больше они с Колей ничего вместе не построили.

Вскоре между братьями из-за нескольких сантиметров земли разгорелась ожесточенная драка. Коля так распалился, что огрел деда тяжелым разводным ключом. Тому залило кровью лицо, но и он в долгу не остался: не сумев выкопать собственноручно посаженную яблоню, оказавшуюся на «вражеской территории», дед притащил с химзавода промышленную марганцовку и залил ею корни. Яблоня тут же зачахла и Коле не досталась.

***

Дед мой в обычной жизни был молчалив и, как рассказывала бабушка, после ссор мог не разговаривать с ней месяцами. Имея хмурый вид, он отличался своеобразным чувством юмора. Однажды пообещав подарить мне на десятилетие пятьсот рублей, он позвонил накануне дня рождения и сообщил, что передумал и теперь привезет мне «шоколадку и пять рублей». От обиды я едва не расплакался.

В Дураковке мы с дедом проводили не так много времени: в будние дни он работал в городе и чаще приезжал на выходные. Пока все жили дружно, каждую пятницу на закате мы с Колей шли к высокому холму встречать дедовский «Москвич». Сидя в тени серебристой водонапорки, мы с Колей слушали, как у подножья холма убаюкивающе шуршат автомобили, а за спиной в ржавой кабине брошенного экскаватора гудит ветер.

С холма открывался дивный вид: в Яме за рекой виднелась полуразрушенная колокольня, слева в низине находился кирпичный корпус РТС, все колхозные трактора и комбайны приезжали оттуда, справа змеилось шоссе, и всю картину обрамлял изумрудный лес.

Вот промелькнула среди листвы оранжевая крыша, через минуту на бетонку выкатывался автомобиль деда – точь-в-точь экзотический цитрус, переливавшийся в лучах заходящего солнца. Дед, сидевший за рулем, растягивал в довольной улыбке рот с двумя железными коронками. Размахивая руками, я в восторге сбегал с холма, машина останавливалась, и мы с едва поспевающим за мной Колей залезали внутрь. В салоне пахло хлебом: дед часто заезжал на местный хлебозавод и покупал там несколько горячих батонов белого и пару кирпичиков черного. По дороге в деревню мне разрешалось их продегустировать.

– Ешь лучше черный, Шишок, от него вся сила, – советовал мне дед. Я для вида отламывал кусочек угольного глянца, но больше налегал на белый: он был мягким, а золотистая корочка приятно пружинила на зубах.

Иногда дед усаживал меня на колени и давал порулить «Москвичом», так мы обычно и въезжали в деревню: я с дедом на водительском кресле, а Коля – на пассажирском.

Если мир Коли ассоциировался у меня со строительством и инструментами, то дед был неразрывно связан с автомобилями, гаражами и прицепами. Он постоянно копался в «Москвиче», заливал в него разные химикаты, а потом мы вместе ехали на газовый завод за баллоном пропана или на железнодорожную станцию встречать родителей.

– Как думаешь, Шнурок, кто сильнее – муравей или слон? – спрашивал дед, пока мы сидели в машине у платформы.

Не дожидаясь ответа, он серьезным тоном продолжал:

– Сам-то я думаю, что муравей, этот жучок может поднять гораздо больше своего веса.

Вполуха слушая деда, я рассматривал полевые травы, качающиеся у обочины привокзальной стоянки, и представлял себе огромного серого слона, хоботом держащего пальму, а рядом – маленького черного муравья, у которого на спине лежал березовый листочек. «Сейчас вот придет длинная зеленая электричка, и я наконец-то увижу маму и папу, они мне, наверное, привезут новый катафот… Все-таки хорошо сидеть с дедом в машине. А катафот потом поставлю на переднее колесо, чтобы было как у Рыжего» – думал я.

Еще в дедовой машине в стеклянном набалдашнике рычага коробки передач жила золотая рыбка. Лучи солнца играли на ее перистых плавниках и золотой кольчуге. Во всех машинах, на которых мне потом доводилось ездить, я первым делом смотрел на рычаг переключения скоростей, но рыбка была только у деда – на всех прочих рычагах по черной коже были выцарапаны скучные закорючки с цифрами.

***

Дед любил выпить, за что частенько получал нагоняй от бабушки. В детстве мне это казалось забавным, но потом начало удивлять. Он был серьезным и молчаливым человеком, нередко подверженным смене настроений, но стоило ему «принять», как он совершенно преображался: хмурость сменялась улыбчивостью, а во время застолий дед мог пуститься в пляс или затянуть «Ой, мороз, мороз». Вместе с хорошим настроением приходила к нему и некоторая нелепость, свойственная многим пьяным. Именно она, видимо, так и раздражала бабушку.

– Купи торт! – требовал от нее дед по телефону.

– Это еще зачем? – недовольно переспрашивала бабушка, мгновенно вычислив, в каком состоянии муж вернется с работы.

– Я так хочу! – звучал краткий ответ.

Беседы их обычно начинались с порога:

– Опять ханку жрали! – грустно замечала бабушка, когда дед открывал дверь и приветствовал ее широкой улыбкой.

– Мать, всего полстопочки выпили, – извиняющимся тоном отвечал он, покачиваясь из стороны в сторону.

Этим происшествие обычно и исчерпывалось, но иногда случались и неожиданные повороты.

Однажды, придя домой подшофе и немного посмотрев телевизор, дед уверенным шагом направился в ванную, где достал длинные ножницы и зачем-то выстриг себе волосы на висках. Вернувшись в комнату, он с довольным видом уселся в кресло. Бабушка от удивления, злости и бессилия едва не потеряла дар речи.

На следующее утро дед как ни в чем не бывало выпил кофе и обнаружил перемену в собственном облике лишь в дверях. Осознав, что сделать с волосами уже ничего нельзя, принялся плотнее натягивать на голову кепку.

– Ты хоть на работе скажи, что это тебя жена от злости так обкорнала, – напутствовала его бабушка, – за пьянство!

– Разберемси, – спокойно ответил дед и удалился на работу. Никаких проблем из-за новой прически у него там не возникло. А если бы и возникли, то он бы и не слишком расстроился.

Казалось, что он ничего не боится, со слабым зрением и после глаукомы он легко разгонялся на стареньком «Москвиче» до ста километров и, не обращая внимания на свист ветра и странные звуки из-под капота, успевал беседовать с бабушкой:

– Мать, ну-ка посмотри, много там машин в очереди на пирамиду стоит?

Бабушка, зажмурившись от такой езды, недовольно отвечала:

– Дед, пошел ты в жопу со своей теплой пирамидой!

В ответ он только приподнимал большой палец левой руки, покойно лежавший на баранке руля.

Летом дед не мыслил своего существования без родной деревни. Уезжая в город в воскресенье вечером, он должен был знать наверняка, кто, как и когда поедет с ним в следующую пятницу.

С дороги он обычно съедал средней величины «тазик» борща или окрошки и, закусив все зубчиком чеснока, шел поливать огород. На следующий день принимался за разбрасывание навоза или уходил за несколько километров собирать мочевину в особую бочку.

Однажды эта бочка, с величайшим напряжением сил доставленная дедом и отцом, перевернулась у самой калитки, и все ее содержимое выплеснулось на цветочную клумбу и мгновенно впиталось в землю. Отец был ошарашен, но дед лишь отряхнул руки: «Ну и черт с ней, пошли ужинать».

После ужина, который обычно составляли еще один «тазик» и картошка, дед с нетерпением ждал вечернего досуга: футбола по телевизору или игры в карты. Играли дома обычно в дурака (подкидного или переводного), акулину или девятку, реже – в домик, солнце или петуха. На бесконечность пьяницы терпения хватало разве что у меня с дедом. И совсем уж редко в старом доме собирались за партией в козла.

Особое удовольствие дед находил в подсовывании пиковой дамы бабушке, когда мы играли в акулину. Как только мы ее ни подкидывали: перемигивались, показывали друг другу краешек карты, толкались под столом ногами и едва не крапили рубашку нужной карты. Нередко в такие моменты у деда разыгрывался аппетит, и он намекал бабушке, что неплохо бы приготовить «будербродик», щедро приправленный аджикой. Случалось, конечно, и ему отсиживать кон в косынке или лезть под стол кукарекать.

Бабушка, утомленная нашими хитростями, порой в сердцах заявляла:

– Не прекратите мухлевать, сейчас же брошу игру!»

Но вообще она была доброй, почти никогда не ругалась, а если они с дедом и вздорили, то комедии в этом всегда было больше, чем злости и откровенной обиды.

– Что вы, корову, что ли, проигрываете? – успокаивала она нас, когда замечала, что мы уж слишком пригорюнились после очередного проигрыша.

***

– Конечно, я была рождена на сцену, – частенько говаривала бабушка, изображая очередную историю из жизни родственников. Набор припасенных ей рассказов был богатейший. Вот она тянущим голосом изображает чудесное явление, услышанное тетей Марусей:

– Я сплю – и вдруг голос: «Вставай-вставай, с Витей беда-беда, скорее-скорее!» Открываю дверь в соседнюю комнату – и батюшки! Там Витя повис в петле, беру нож и – раз! Эту петлю срезаю…

И уже своим обычным голосом подводила итог:

– Совсем у нее, конечно, с головкой беда, – и переходила к следующей истории.

Она любила оставлять последнее слово за собой, но другим так делать не советовала. Когда я начинал спорить с мамой, бабушка тихонько шептала мне: «Ты лучше молчи, не спорь». И хотя сама она была весьма остра на язык, в ней всегда ощущалось созерцательное и умиротворяющее начало. Я никогда не слышал от нее жалоб на жизнь, а все больше смешных воспоминаний о пережитом. Вслед за ее словами в комнату тянулась длинная вереница родственников и знакомых, большинство из которых мне никогда не приходилось видеть наяву. В устах бабушки каждый из них обретал облик и характер: озорной дядя Миша, угодивший в тюрьму за хулиганство и чудом оставшийся в живых после падения с шестого этажа; жадноватый дед Сергей, все накопления которого пошли прахом в новое время; простоватая тетя Шура, у которой бабушка провела изрядную часть детства, и, конечно, ее любимая баба Домна, моя вторая прабабушка, которую я тоже знал по одним ее рассказам.

***

Родилась моя бабушка за год до Великой войны и в самом ее начале вместе с Домной и младшим братом Мишкой попала за линию фронта под Малоярославцем. Бытовая смекалка прабабушки Домны, не раз выручавшая ее, на сей раз подвела: «Немцу разве деревни нужны? Немец в города пойдет, а мы пока отсидимся».

– Ага… Только как немцу до городов-то дойти, не проходя деревень? – вздыхала бабушка, вспоминая, как они оказались в деревне Шатеево Калужской области, которую вскоре заняли немцы.

– У нас стояли офицеры, и поначалу они были добрые, хотя и подшучивали над Мишкой. «Русский, будешь себя плохо вести, пук-пук и нет тебя», – начинала свой рассказ бабушка.

Малоярославец находился в оккупации недолго, вскоре рядом с деревней появились красноармейцы в тяжелых тулупах. Первая их волна полегла почти целиком.

– Говорили, что многие из них были сибиряками, – вспоминала бабушка.

Немцы с каждым днем становились раздраженнее и злее. Однажды бабушка так громко плакала, что у какого-то офицера сдали нервы и он приказал выбросить ребенка куда-нибудь подальше. Подскочивший ординарец холодными руками схватил мою маленькую бабушку и бросил ее на пол в неотапливаемые сени. Потянулся невыносимо долгий час, после которого другие руки подхватили ее и унесли прочь из холода.

– Видно, поэтому-то всю жизнь у меня такие ноги и были, – уточняла бабушка, на ногах которой все жилы и вены выпирали из-под кожи.

Чудом ей с родственниками удалось выбраться из Шатеево, где уже начинали шептаться о карателях. До Тулы телега ехала заснеженными полями, на которых, растопырив конечности, торчали черные костяки. В городе родственник-фельдшер прямо с порога спросил у Домны: «Сестра, водка есть? Пущу». Водки не было, и пришлось бабушке с родными заночевать в той же деревне у знакомых соседей…

***

Бабушка вышла на пенсию в пятьдесят пять, поэтому все лето и небольшой кусочек осени проводила в деревне. Она работала на огороде и в саду, стояла у плиты, убирала дом и помогала деду (пусть и не без споров) во всех его начинаниях.

– Мать, ну-ка подойди, хочу тебе показать, как сделал одну вещь, – добродушно начинал дед.

– Да кто же так делает, неудобно же будет пользоваться, ты сам посмотри… – открывала рот бабушка.

– Иди отсюда и занимайси своим делом! – недовольно обрывал ее дед, тут же принимавшийся за исправление.

Скорчив многозначительную гримасу, бабушка удалялась по своим делам.

Как никто другой она умела печь плюшки и пироги. Когда дома начинались приготовления к выпечке, для меня это было равносильно празднику.

Дождавшись, пока в кастрюле поднимется тесто, бабушка аккуратно его доставала, придавала форму и выкладывала заготовки на деревянные доски. Пока они не отправились в печку, я успевал съесть несколько белых крендельков.

– Опять ешь тесто, – с улыбкой предупреждала бабушка, – потом живот заболит!

– Ничего, не заболит, – отвечал я, отправляя в рот очередную змейку теста и слизывая его остатки с пальцев.

Бабушка ставила на стол маленькую печку, формой напоминавшую сейф на коротеньких ножках. Внутри было несколько прокопченных противней, на которых и вершилось главное таинство. Отправляя заготовки внутрь, бабушка промазывала их гусиным перышком, обмакнутым в золотистое масло. Через час «сейф» открывался, и на свет являлись удивительные творения: золотистые плюшки, присыпанные сахаром, пузатые ватрушки с глазком творога, изящные крендельки, резные гребешки, похожие на солнышко из книги сказок, и птички, у которых глаз отмечала черная изюминка. Еще были пироги с капустой, мясом и яйцом, но к «существенным» начинкам я относился с опаской, они были для взрослых.

– Что сморщился-то так? – ухмылялась бабушка, когда я гримасой продемонстрировал свое отношение к пирогам с луком и грибами.

Хорошо мне было сидеть на скрипящем старом стуле и, прихлебывая чай из памятной кружки с колхозником Макаровым, слушать рассказы бабушки. Еще лучше – выйти на улицу, сесть перед домом на огромную зеленую скамейку под липой и смотреть, как мимо по бетонной дороге проносятся машины дачников. В клубах пыли медленно плелся домой Степаныч, пролетал на велосипеде кто-то из старших ребят, а за спиной пощелкивал секатор бабы Раи: она выпалывала сорняки в клубнике.

***

По праздникам в деревне всегда гуляли веселее, чем в городе. У дяди Лени толпы народа собирались едва ли не каждый выходной, громко и широко отмечали дни рождения наши ближайшие соседи Алексеевы. Множество гостей на праздниках собиралось и у нас: до разлада с Колей все сидели на новой терраске, выпивали, пели песни, а иногда и пускались в пляс.

– Не надо печалиться, вся жизнь впереди, вся жизнь впереди, надейся и жди! – выводил козлетоном Коля.

В такие дни у каждого дома был припаркован целый автопарк: «Жигули», «Запорожцы», «Москвичи», а порой приезжали «Эмки» и нечто похожее на «Виллисы» военных лет.

За одним столом сходились родственники из ближайших деревень, городская родня и люди, никогда друг друга не видевшие. Детям в такие моменты частенько дарились игрушки и выдавались суммы «на Сникерс». Под вечер подвыпившие мужики с удовольствием играли в мяч под липами с молодыми.

В детстве я любил семейные праздники за особенную атмосферу радости, воцарявшуюся в доме. Не принимая участия в веселье взрослых, мне нравилось наблюдать, как все сидят за одним столом и отдыхают. Казалось, что в такие моменты счастья в доме прибавлялось.

Так и проходило мое детство в «Доме образцового содержания».

Но еще, конечно, были друзья…

Костик

 В Дураковке насчитывалось три прогона – так в деревне называли пустые пространства между домами. Официально считалось, что все они выполняют противопожарную функцию, но для меня каждый из прогонов таил в себе гораздо больше.

Первый прогон находился между домами Алексеевых и Гуся. Трава там почти всегда была вытоптана: каждый день утром и вечером дядя Леня проводил через прогон единственную деревенскую корову, протяжно командуя ей: «Стоять! Идти!» Корова меланхолично брела вперед, брякала тяжелой цепью и оставляла «мины-ловушки».

В ответвлении этого прогона старшее поколение деревенских ребят обустроило шалаш, куда тайком от взрослых бегало курить и целоваться. Мы же постоянно играли в прогоне в войну. Со стороны Алексеевых у подножия столетней липы валялся деревянный короб, который мы использовали в качестве дота, а в шалаше старших обычно окапывался снайпер, которого крайне трудно было оттуда выбить. На крайний случай из прогона всегда можно было отступить к полю: там у проселочной дороги росла высоченная трава.

Второй деревенский прогон располагался почти напротив первого – между домами дяди Лени и покосившимся обиталищем Паука. Пространство это, выгороженное высушенными на солнце досками, выводило на дальние зада, куда мне в первое время ходить запрещалось. Прогон у дяди Лени закрывался воротами, которые, впрочем, всегда стояли открытыми. Этот прогон считался в деревне самым официальным и просматривался со всех сторон.

Был в деревне и третий прогон – между нашим домом и Большим Лешей. Пройдя сквозь него, можно было выйти к единственному пруду на ближних задах. Пруд этот все называли маленьким, хотя полдеревни ходило на него рыбачить: там всегда водились карасики и бычки.

Этот прогон отличался от двух предыдущих: много лет назад в нем стоял дом дяди Лени Кочетова. Хозяин дома любил выпить, поэтому каждый вечер за картами у него собирались веселые и шумные компании. В один из таких вечеров сын дяди Лени вышел с друзьями покурить и бросил окурок на двор, где стоял большой скирд сена. Из искры возгорелось пламя, и начался пожар такой силы, что огонь по воздуху перелетал в сад прабабушки. Все остались живы, но дом дяди Лени превратился в пепелище.

Новый дом, на строительство которого Кочетовы получили от колхоза компенсацию кирпичами, построили напротив единственного деревенского колодца. Дед вспоминал, что прежде там стоял Дом колхозника, а в дореволюционные времена была мануфактура, где занимались выделыванием деревянных перодержателей.

К моему детству в третьем прогоне не осталось ничего, что напоминало бы о старом доме дяди Лени: ветер колыхал тимофеевку, по одну сторону торчал наш собственный забор, а по другую виднелись серые слеги забора Большого Лехи, у которого постоянно голосил радиоприемник:

Обгоняя безумие ветров хмельных,

Эскадрон моих мыслей шальных…

Никому меня не удержать,

Мои мысли умчат меня вдаль!

***

И вот неожиданно по периметру третьего прогона кто-то незнакомый вкопал в землю новенькие железные столбы, окрашенные небесно-голубой краской. Вид этих столбов отличался от всех знакомых мне в деревне заборов. Между столбами еще не успели натянуть сетку, потому издалека они походили на трубы таинственного подземного завода, из которых вот-вот повалит дым. Я взял один из своих любимых молотков и отправился проверить, что за неизвестные сооружения выросли на границе нашего участка.

При ударе по столбам звук получался глухой, но мелодичный. Я продолжал стучать и слушать, как звон уносится к облакам.

Тут появился незнакомый мальчик и недовольно спросил:

– Ты почему стучишь по моим столбам?

– Я здесь рядом живу, – попытался объяснить я, не прекращая своего занятия.

– А мы здесь тоже теперь живем! – ответил он, слегка картавя.

– Как тебя зовут? – поинтересовался я.

– Костя, а тебя?

– Меня Андрей, – сообщил я, опуская молоток и решая, что уже вдоволь настучался.

Костик смерил меня взглядом и задал вопрос, который казался простым, но в детстве среди мальчиков играл едва ли не важнейшую роль:

– А сколько тебе лет?

– Пять, – выпалил я.

– И мне тоже пять, – незнакомец немного помолчал и продолжил, – но в августе исполнится шесть.

– Понятно, – сказал я и вновь замолотил по столбам Костика. Мне шесть лет должно было исполниться только следующей зимой.

Костик отличался от прочих жителей деревни не только забором. Большая часть местных обитала на участках с послевоенными одноэтажными домами, доставшимися им от родственников, а у него белорусские рабочие с нуля возвели большущий двухэтажный дом.

Еще в прогоне появились синий вагончик, похожий на укороченную версию тех, что ездят по московскому метро, и сварной металлический гараж, где отец Костика хранил инструменты.

Семья у Костика была большой: кроме папы и мамы, было две бабушки и маленькая сестренка Саша. Она еще толком не научилась говорить, но все кругом уже кивали головами и судачили, что девочка будет с характером. Значения этих слов я до конца не понимал, но мне они сразу не понравились. Мне казалось, что с девчонок вполне хватит и того, что с ними нельзя драться…

Костик был интересным собеседником, но это не мешало нам постоянно ссориться и выяснять, у кого теперь в деревне третий дом, что больше – триллиард или секстиллион, и, конечно, кто из нас главнее и круче.

***

Каждый вечер нас с Костиком заставляли ездить на дальний конец деревни пить козье молоко у тети Аллы. Мужа ее звали Игорем, и он был большим приятелем нашего Коли. Игоря я считал настоящим фермером: из всех обитателей Дураковки только у него одного были козы, индоутки и собственный трактор. В те времена слово «фермер» взрослые произносили постоянно, но кто это такой и чем он отличается от колхозника, никто толком объяснить не мог.

– Это вроде крестьянина, только американского, – рассказывал мне отец, работавший в ту пору в «Сельхозброке».

К дураковскому фермеру мы с Костиком отправлялись примерно через час после ужина. На конце деревни недалеко от дома Игоря росло большое дерево, под которым стоял строительный вагончик, Леха и Серый утверждали, что внутри него обитают черти. Не обращая пристального внимания на дьявольскую постройку, мы открывали калитку Игоря и ждали, пока его жена нальет нам по паре кружек козьего молока. Выпив свою порцию, мы садились на велосипеды и, продолжая болтать, разъезжались по домам.

У Игоря в доме жил внук, но он почти никогда не выходил за пределы участка и старался поменьше с нами разговаривать даже через забор, чаще он с осторожностью наблюдал с деревянного насеста.

– Да ему с козами интереснее, чем с людьми! – посмеивались Леха и Серый.

У этого странного парня на задах и правда было целое хозяйство: сено, козы, пожарный пруд с индоутками и, конечно, трактор дедушки. Фермеры не только зарабатывали, но и умели экономить. Тетя Алла постоянно сдавала сараи сезонным рабочим, а Игорь, у которого, единственного на всю округу, имелся сварочный аппарат, подключал его не к сети, а при помощи самодельного крюка цеплял прямо на линию электропередач. Для этого ему приходилось надевать специальные кошки и карабкаться на столб, но зато сварка шла мимо счетчика.

Пока жена Игоря доила козу, я пытался переброситься парой слов с их внуком:

– А почему ты никогда не выходишь на улицу поиграть с нами? – поинтересовался я.

– Д-д-да мне родители не разрешают, – сказал он, сильно заикаясь.

– А тебе дома одному не скучно сидеть?

– Н-н-нет, я п-п-помогаю дедушке и бабушке с хозяйством, – ответил он и тут же скрылся между сараями.

***

Однажды, когда я ждал Костика, он вышел и сообщил, что сегодня пить молоко к Игорю с нами поедет его маленькая сестра Сашка.

– Как это Сашка? – стал недоумевать я. – Она же девчонка!

– Ну и что? Она – моя сестра! – отрезал Костик.

Новый порядок мне не понравился категорически, но делать было нечего, потащились через всю деревню втроем. Из-за Сашки пришлось ехать в два раза медленнее: Костик вез сестру на багажнике. Несколько раз я нарочно уносился вперед, но потом вынужденно возвращался к Костику.

У калитки он пропустил Сашку, и меня это буквально взбесило:

– По старшинству она должна быть последней! – заорал я, отталкивая сестру Костика в сторону.

– По старшинству первый – я, и я ее пропускаю вперед! – вступился брат за сестру.

– А я, значит, должен идти последним? – обиделся я.

– Значит, должен, девочкам надо уступать! – не унимался Костик.

Видя, что ругаться бесполезно, я оттолкнул Костика с дороги и первым полез в калитку.

– Не имеешь права! – кричал он мне в спину.

– А мне плевать на право, тебя и твою сестру! – огрызнулся я, быстро выдул свою порцию молока и уехал домой в одиночестве, не обращая внимания на возмущение Костика, обзывавшего меня ублюдком.

– Мам, а кто хуже, ублюдок или дебил?

– Да оба слова не очень хорошие, но ублюдок, наверное, все-таки хуже.

– Понятно, – запомнил я и решил не давать Костику спуска.

***

В детстве знать, кто старше и главнее, было чрезвычайно важно, поэтому, чтобы постоянно не ссориться, мы с ребятами договорились, что на собственных участках впереди, независимо от возраста, всегда идет хозяин. Правило это всем казалось разумным и нерушимым. До определенного момента.

Как-то зайдя на участок Костика, я не захотел пропускать его вперед:

– Ты на моем участке и должен идти после меня! – возмутился он.

Мне порядком надоели постоянные споры с Костиком, поэтому я сказал:

– На этом месте был прогон, а тебя и твоей сестры тут никогда не было, поэтому я иду не по твоему дурацкому участку, а через общий прогон к пруду!

Леха и Серый, стоявшие тут же, переглянулись и неожиданно меня поддержали:

– Точно, здесь всегда было свободное место, Андрюха верно говорит, – закивали братья.

Теперь уже пришла пора взбеситься Костику. Но бесись – не бесись, а против троих в компании из четырех человек ничего не попишешь. Победа в очередном споре осталась за мной.

Но и поражения, конечно, случались ничуть не реже.

Леха и Серый

С Серым и Лехой я был знаком, как мне кажется, с первого сознательного приезда в деревню. Наши мамы дружили с детства, деревня была маленькой, лето – длинным, поэтому особенного выбора, с кем смотреть «Ну, погоди!», все равно не было.

Вскоре выяснилось, что и в городе мы живем недалеко друг от друга: мой дом находился на Кубанской, а братья жили через железную дорогу, в Печатниках. Родители пару раз водили нас по тихой улице в Люблинский парк, а моя бабушка с тех пор стала называть Леху и Серого люблинскими.

Дружить с братьями-одногодками совсем не то же самое, что водить знакомство с единственным ребенком в семье. Леха и Серый были двойняшками, но многие, видя внешнее сходство ребят, ошибочно принимали их за близнецов. На самом деле они были совершенно разными. Серый родился на несколько минут раньше и был повыше ростом, тембр голос у него был ниже, а манеры, на первый взгляд, грубее. Леха же представлялся мне миролюбивой и немного мечтательной натурой, не лишенной хитринки.

Внешнее сходство братьев объяснялось даже не чертами лица, а очками, которые в детстве оба были вынуждены носить для исправления зрения. И хотя очки в юном возрасте – почти наверняка клеймо ботаника, Леху и Серого дразнить я не решался: братья были старше на три года и смотрели на меня свысока.

Вообще в деревне разница в возрасте хотя и не явно, но преследовала меня постоянно: все вокруг были старше и пользовались этим правом на полную катушку.

– Я – начальник-безомтехник! – гордо заявлял я, появляясь перед братьями с любимым саквояжем.

– Да какой ты начальник, посмотри на себя! – начинали посмеиваться они, опираясь на рули новеньких двухколесных «Дружков».

Все вещи у братьев были одинаковыми и приобретали свой характер по мере использования. Деревянный карабин Серого, выструганный отцом, вскоре стал более обшарпанным, чем точно такая же винтовка у Лехи. Подобное происходило и с другими предметами: у Серого все старилось быстрее, но ломалось позже. Леха же относился к вещам бережнее, но и расставался с прошлым гораздо легче.

Пока я в сопровождении родителей и бабушек учился кататься на четырехколесном «Дружке» возле дома, Леха и Серый уже успевали намотать несколько кругов от одного конца деревни до другого. Противопоставить что-то братьям мне было непросто: они были смелее, самостоятельнее, а главное – увереннее в собственной правоте.

– У нас с Лехой коричневые пояса по каратэ! – любил напоминать мне Серый, напрягая руки в витиеватой стойке. – А у отца вообще черный, и еще он владеет ушу и тхэквондо.

Иными словами, драться с братьями было себе дороже. Но мне это и в голову не приходило, дома учили не нападать первым, но всегда уметь дать сдачи. Не имея физических сил постоять за себя против старших, в случае обиды я бежал жаловаться на братьев к бабушкам Лиде и Рае. И если первая всегда старалась успокоить меня, то вторая нередко тут же вылетала на улицу и обрушивала праведный гнев на моих обидчиков. Сам я при этом не присутствовал и быстро забывал о мелких неурядицах.

Но Серый и Леха не забывали.

Как-то вечером, гуляя вдоль забора, я увидел, что со стороны колодца приближаются лиловые велики братьев. На сей раз между их юркими «Дружками» ползла черная громада спортивного велосипеда их отца – дяди Володи.

Сжимая бараньи рога руля, перемотанного синей изолентой, дядя Володя притормозил на дороге напротив меня. Серый и Леха на фоне велосипеда отца казались мне лилипутами. Чувствуя, что встреча не сулит ничего хорошего, я вжался в забор.

– Значит так, будешь еще на них ябедничать своим бабкам, я тебе сам уши надеру! – напористым голосом предупредил меня дядя Володя.

– Хорошо, больше не буду, – выдавил я.

Карательная группа степенно развернулась и направилась к своему дому, стоявшему на другом конце деревни. «Страшный», – подумал я, попутно пытаясь вспомнить, был ли на дяде Володе черный пояс, о котором так часто упоминал Серый.

***

Временами в доме братьев появлялся дядя Горе. Это был субтильный брюнет с пушистыми черными усами, напоминавший Жана Рошфора из французских комедий. В деревню он приезжал на белой «четверке», которая постоянно оставляла по себе какие-то курьезные воспоминания: то поломанный фрагмент забора, то снесенную вишню, а то и поврежденный курятник, возведенный усилиями дяди Володи.

Дядя Горе, приходившийся родным братом маме Лехи и Серого, только что женился на преуспевающей бухгалтерше – Мартыновне. В эпоху перемен Мартыновну на некоторое время выбросило на верхушку нового общества. Деньги потекли рекой, а дома начался капитальный евроремонт, закончившийся установкой колонн неизвестного ордера. Но дядю Горе разница между дорическим и ионическим ордерами не слишком занимала. Главное, что новая жена разделяла его главный интерес – спиртное.

– Здорово, пацаны! – говорил он, появляясь из калитки с двухлитровой бутылочкой «Очаковского».

Вместе с дядей Горе отец Лехи и Серого частенько ходил в лес за грибами и ягодами. Однажды они так разомлели на природе, что дядя Горе ничком повалился в муравейник и попросил дядю Володю покрепче вдавить его внутрь. Просьбу эту отец Лехи и Серого с удовольствием исполнил.

Когда в окрестностях деревни колхозники высаживали картошку, для местных это был такой же праздник, как для нас, детей, обнаружить поле с горохом. Под покровом сумерек половина деревни отправлялась копать казенную картошку. Говорили, что дело это крайне опасное, но сдержаться было сложно: государственная картошка отчего-то каждый год урождалась крупнее собственной.

Однажды за картошкой на белой «четверке» отправились и дядя Горе с дядей Володей. Подобравшись к полю, они резко включили дальний свет, после чего дядя Володя громогласно объявил:

– А теперь, все расхитители колхозной собственности, выходи по одному!

Необстрелянные дачники, не реже деревенских ходившие в картофельные рейды, в страхе побросали выкопанные клубни и пустились наутек.

– Даже копать не пришлось! – радовался потом дядя Володя.

***

Вскоре Мартыновна родила дяде Горе маленькую Леночку. Но времени на ребенка у новоиспеченных родителей было немного, поэтому девочку на все лето оставляли на попечение бабушке Лехи и Серого.

Леночку мы не любили: шептались, что она жадная, как все евреи, а еще нам не нравилось, что она маленькая, но уже толстая – в Мартыновну. Sandbag – так перевел я на английский ее прозвище. В окружении ярких игрушек Леночка целыми днями сидела на скамейке у Лехи и Серого. Мама с папой приезжали к ней только на выходные и буквально заваливали новыми куклами и разноцветными флакончиками причудливых форм.

– Лучше бы поесть привезли, – ворчали Леха и Серый, намекая, что едят они с Ленкой со стола бабушки.

Леночка вскоре подружилась с сестренкой Костика Сашкой. В деревне девочек их возраста больше не было, поэтому в моменты ссор обе как могли боролись с одиночеством: Сашка безвылазно сидела дома, а Леночка выходила сидеть на скамейку под липами.

***

Еще по соседству с братьями жила Танька. Кроме нее в розовом доме обитал жизнерадостный дед, приветствовавший всех знакомых и незнакомых поднятием обеих рук, и худая бабка в очках, которую деревенские называли Тараторкой. Рассказывали, что эта семья неместная и уже много лет снимает дом у дальних родственников Крота. Леха и Серый уверяли, что Тараторка – натуральная ведьма, но с Танькой отношения все равно поддерживали: она была детдомовской и прямой родней ведьме не приходилась.

Однажды Танька поставила на улице оранжевую палатку, в которую всех нас позвала играть. Моя мама, хоть и опасалась, что это другой конец деревни, скрипя сердце все-таки отпустила меня к старшим ребятам. В палатке чего только не было: игрушки, яркие гуашевые краски, какая-то еда и много такого, чего я до этого ни разу в жизни не видел. Сидеть внутри было интересно, но немного тревожно: со всех сторон нависали оранжевые стены, и глазам не было покоя. Танька периодически орала на Леху и Серого, а я просто сидел и наблюдал за спорами старших.

Братья что-то не поделили и начали драться. Сцеплялись они всегда со страшным ожесточением. Когда у кого-нибудь слетали очки, это служило своеобразной командой «брейк», после которой соперники расходились в стороны. Но не на этот раз.

– У меня очки упали, дурак! – сдавленно прохрипел Серый, над которым Леха на краткий момент взял вверх.

– А ну прекратите! – заорала на обоих Танька.

Леха слез с Серого, но тот изловчился и со всего размаху заехал младшему ногой по спине. Леха грохнулся на землю, ругнулся, и драка продолжилась с перевесом в пользу Серого. Начинался ливень, появилась моя мама с зонтиком и увела меня домой.

– Знаешь, тут, говорят, на задах бегает огромная черная собака, лучше посиди пока дома, – посоветовала она мне за ужином. Я вспомнил духоту оранжевых стен, раскрасневшихся от натуги Леху с Серым, окрики Таньки и… промолчал.

Братья по оружию

Познакомились Костик с Серым и Лехой при моем посредничестве.

В один из знойных июньских деньков Коля достал нам с чердака две старых скрипучих раскладушки и разложил их под липой. Мы с Костиком блаженно растянулись в теньке и принялись обсуждать конструктор «Лего».

Костик, зная мою любовь к сельскохозяйственной теме, стал заливать, что видел в «Детском мире» огромный набор, где в поле работает настоящий комбайн, есть здание элеватора, а рядом стоит несколько тракторов с плугами, боронами и сеялкой. Естественно, с кучей человечков-фермеров. Слушал я с большим недоверием, но в глубине души уже начал волноваться, как бы все это не оказалось правдой.

По бетонным плитам мимо нас с бешеной скоростью проносились легковые автомобили и тяжелые самосвалы, все ехали на строящиеся дачи: Колхозные и Горелые. На другом конце деревни тарахтел трактор Игоря, а на колодец чапал кудрявый Чуркин, точь-в-точь тракторист из советского фильма. Бабушка готовила обед на терраске, а мы с Костиком продолжали интереснейшую болтовню.

И вот, позвякивая на кочках велосипедными звонками, к нам подлетели Леха и Серый.

Мои старые друзья и новый приятель обменялись именами и цифрами возрастов. Говорили про то, какой у кого дом и какого цвета пояс по карате. Естественно, что через пару дней между нами началось противостояние.

– Вас теперь двое, как и нас, – поставил ультиматум Серый, – поэтому будем драться на палках в центре деревни.

– Хорошо, завтра после обеда, – согласились мы с Костиком.

Леха и Серый удалились готовиться к битве, а мы с Костиком пошли ко мне на терраску есть мороженое. Было оно в пластмассовом контейнере, разделенном на две половинки: в одной была горка ванильного, а в другой – такая же горка, но клубничного. Погружая внутрь пластмассовую ложку, я представлял, как будто мы с Костиком работаем экскаваторщиками на карьере, полным мороженого.

– А где нам палки-то достать? – вернул меня к реальности Костик. – Может, оторвем сухие ветки от липы?

– Не надо, – замотал я головой, – лучше попросим Колю сделать.

Пошли на зада к Коле, который как раз сгибал прутики для помидорных парников. Помидоры у нас каждый год урождались зелеными и кислыми, но зато назывались красиво – «дамские пальчики».

– Андрей Михалыч, Константин, что такое случилось? – поднимая глаза от работы, спросил Коля.

– Коль, а ты можешь нам сделать палки? – попросил я.

– А зачем они вам? – поставил он в тупик.

– Для игры в рыцарей надо! – тут же нашелся Костик.

– Ну раз для игры, то сделаю.

Сходив за сарай, Коля принес две тоненьких реечки, отпилил от них все лишнее и, хорошенько ошкурив, вручил нам:

– Теперь заноз от них не насажаете, а то зачем они вам нужны?

Занозы в детстве и правда были настоящим бичом: достаточно было поиграть с какой-нибудь деревяшкой, как под кожей на фалангах появлялись коротенькие черные палочки. Занозы эти наши родители старались вынимать как можно скорее, чтобы не было нагноений.

– А если загноится, что произойдет? – спрашивал я маму.

– Заражение крови может случиться.

– А тогда что?

– А тогда можно умереть, – объяснила мне мама.

Процедура вытаскивания заноз была крайне неприятной: кто-нибудь из взрослых начинал сдавливать тебе подушечки пальцев до тех пор, пока черная палочка постепенно не выходила наружу. К сожалению, обычно она крепко сидела под кожей, поэтому взрослые доставали иголку и корябали ей до тех пор, пока заноза не вынималась целиком. После этого рану обрабатывали колючим йодом или зеленкой, изредка – благословенной перекисью водорода, которая не щипала и оттого считалась приятным лекарством.

Секретом безболезненного удаления заноз у нас в доме обладала одна баба Рая.

– Не бойся, иголкой я тебя колоть не стану, – говорила она, доставая странный металлический клювик, напоминавший пинцет. Створки у клювика были соединены миниатюрным болтиком. Позже я узнал, что такая штука называется рейсфедер и используется в черчении. У мамы и папы в готовальнях таких было множество, но занозы они ими никогда не доставали.

Рейки у Коли получились просто отменные, мы тут же принялись фехтовать. На небе не было ни облачка, и солнце вовсю жарило нам бейсболки.

После обеда мы с Костиком, как и договорились, отправились к центру деревни. Родители велели нам быть осторожнее на дороге, поэтому на всякий случай мы шли не по плитам, а пятились вдоль алексеевского забора. Выглянули из-за ограды колодца, а с другого конца деревни уже идут Леха, Серый и какой-то белобрысый парень, повыше их ростом. Все трое вышагивали по центру дороги и тащили огромные дубины.

Мы с Костиком медленно вышли на центр деревни, покрепче ухватили рейки двумя руками и выставили их вперед на манер мечей. Один взмах дубины братьев – и моя рейка с треском переломилась. Я на секунду опешил и… разразился слезами. Ревел я самозабвенно, не обращая внимания ни на сверстника, ни на ребят постарше, ни на то, что за нашей баталией со скамейки наблюдает хромой Паук. Плакал я не сколько от страха перед дубинами и противником, сколько от обиды за то, что хорошую палку, в которую Коля вложил столько труда, переломили одним махом. Терпеть, когда ломают игрушки, было выше моих сил.

– Вы что делаете, не видите, что он плачет? – вступился за меня Костик, не обращая внимания на угрожающие покачивания дубин.

– А чего реветь-то? – недоумевал Серый.

– Зачем вы сломали мне рейку?! – рыдал я по дороге домой.

Этим наша война с братьями и закончилась, мы стали играть вчетвером. Временами к нам присоединялся и белобрысый мальчик – Гриб. На самом деле звали его Паша, и, будучи двоюродным братом Лехи и Серого, жил он на второй половине их дома. Появлялся в деревне нечасто, но всегда был очень громким. К моему удивлению, Леха и Серый почти всегда его слушались.

***

Песочниц в нашей деревне не было, но почти перед каждым домом имелась куча песка, предназначенного для строительных нужд. У моего дома их было сразу две: нелегальный раскоп под дорожными плитами и небольшая горка у забора. У Костика высокая квадратная песочница была аккуратно выгорожена досками. У Лехи с Серым песка не было, но перед их калиткой располагалась большая россыпь битого кирпича. Откуда она взялась, я не знал, но играть в этой «кирпичнице» было труднее, чем на мягком песке, камни постоянно впивались тебе в коленки, а игры всегда сопровождались разрушениями.

Мы с Костиком больше любили что-нибудь строить или возиться со спецтехникой, а у Лехи с Серым основными игрушками были солдатики и боевые киборги.

– Мой робот-слон – самый сильный и бронированный, – известил нас Серый, водружая монстра на большой кусок кирпича и торжественно поднимая игрушечные лапки.

– Ни фига подобного, мой киборг-горилла гораздо круче, – безапелляционно парировал Гриб, сталкивая слона вниз и тут же вступая в бластерную перестрелку с роботом-акулой Лехи. Кирпичная крошка полетела во все стороны. Я в это время крутил в руках неуклюжего робота-жирафа с бестолково торчащей головой. Рога на ней больше походили на радиоантенны, чем на нормальное оружие. Игрушка мне не нравилась, но, поскольку все хорошие роботы принадлежали Лехе и Серому, приходилось воевать тем, что дают.

– Может, лучше в машинки? – робко предложил Костик.

– Да ну, скучно, давайте продолжим в роботов, – хором ответили братья.

Даже если мы играли в моей песочнице, Серого и Леху не слишком увлекало строительство дорог и рытье гаражей, они постоянно устраивали автомобильные аварии, взрывы бензовозов или погони на тракторах. В песочнице у Костика особое удовольствие братья находили в том, чтобы возвести гигантскую крепость, а потом разнести ее вдребезги. Нередко построенное с величайшим трудом укрепление разрушалось ногами в отместку за неосторожно сказанное слово.

Серый еще очень любил играть в минёра: закапывал руку в песок, а мы должны были аккуратно ее очистить, не задев пальцев. В противном случае срабатывал «детонатор», и случалась маленькая песчаная буря.

***

Еще одним хобби Серого была ловля насекомых и ящериц, он их совершенно не боялся и постоянно брал в руки гигантских жуков, фиолетовых червяков и кузнечиков, вооруженных хитиновыми «саблями». Находил он их всюду: в песочнице, во время раскопок, в траве по звуку, а иногда, идя по дороге, мог неожиданно закричать: «Всем стоять!» – после чего аккуратно поднимал с земли жуткого вида гусеницу. Вдоволь наигравшись с ней, он так же внезапно мог выкинуть ее в кусты или просто раздавить. Особенно несладко приходилась оводам и слепням: те нередко улетали от Серого с сухой травинкой в попе. «Чтобы больше не кусались!» – пояснял он.

Сам я ловить насекомых побаивался. Когда Леха, Серый и Костик похвастались передо мной банкой глянцевых жуков, я попытался поймать на нашем фундаменте хотя бы одного маленького, но ничего путного из этого не получилось. В результате черного жучка мне изловил дед. Жук был небольшой, но довольно прыткий. Мы посадили его в банку, и некоторое время я наблюдал, как он безуспешно пытается выкарабкаться наружу. Насекомое не могло уцепиться за отвесные стенки стеклянной банки и постоянно сползало на дно. Под вечер я про жука совершенно забыл.

Тогда ко мне подошла мама и сказала:

– Ты знаешь, твой жук в банке очень плачет, может быть, выпустим его?

Я представил себе маленького черного жучка, запертого в банке, и мне вдруг так стало его жаль, что я попросил поскорее отпустить его на волю. С тех пор, хоть я и не перестал опасаться насекомых, но нередко они вызывали у меня чувство симпатии: каково им, таким маленьким, в нашем огромном мире?

***

Уставая от активных игр с Лехой и Серым, мы с Костиком тайком договаривались поиграть во что-нибудь спокойное, встречались на общих задах и незаметно от всех удалялись к кому-нибудь домой. Во время таких игр из ящиков доставались лучшие машинки, солдатики и «Лего».

Но и наши совместные игры не всегда были безобидными. Однажды мы заметили, как местный почтальон принес Алексеевым газету и положил ее в почтовый ящик рядом с колодцем. На всю деревню было два почтовых ящика: старый и новый. Первый висел на дереве возле колодца и уже давно не использовался: его синяя дверца для выемки писем была постоянно открыта, а внутри, сколько мы себя помнили, царили ржавчина и пауки. Новый ящик, в котором было с десяток пронумерованных отсеков, на двух тоненьких ножках торчал из земли неподалеку. Нам с Костиком чрезвычайно нравилось раскрывать его отделения: на каждом имелась скважина под ключ, но почти никто из деревенских газет не выписывал, поэтому большая часть ящиков открывалась свободно. К нашему удивлению, алексеевский ящик со свежей газетой тоже оказался не заперт.

– А давай ее сопрем! – неожиданно предложил Костик.

Слово это считалось запретным, но идея мне чрезвычайно понравилась.

– Давай! – согласился я.

Схватив газету, мы, давясь от смеха, понеслись ко мне на скамейку. Пошуршали страницами, но, не найдя ничего интересного в скучной взрослой газете, бросили ее под лавочку.

– А круто, что мы с тобой газету украли! – серьезным тоном проговорил Костик.

Слово «круто» вызвало у меня ассоциацию с черными очками и образом Шварценеггера из фильма про киборга-убийцу. И хотя воровство алексеевской газеты и Терминатор были совсем не похожи, что-то в словах Костика определенно было…

Я уже хотел согласиться, но тут из калитки появилась бабушка, подсела к нам на скамейку и, уж не знаю как, заметила газету:

– А это откуда? – спросила она, доставая и осматривая злополучный листок, – и новая.

– Нашли с Костиком, – соврал я, а Костик закусил губу.

– А где такую газету новую нашли?

Пришлось признаться, что в почтовом ящике у колодца.

– Она же ведь Алексеевых, зачем же вы взяли чужое?

– Не знаем, интересно было.

– Ну ладно, отнесите назад, а Алексеевым скажите, что больше так не будете.

Так мы узнали, что брать чужое интересно, но нехорошо. Урок этот усвоился не сразу: бороться с желанием тайком присвоить себе лишнее приходилось потом неоднократно.

***

Споры с Костиком нередко приводили к тому, что я обижался и уходил в собственную мастерскую, где играл в полном одиночестве. Мои рубанки строгали, молотки забивали гвозди, а циркулярка визжала, почти как настоящая. И никто мне не говорил, кто здесь самый сильный и кого надо слушать, потому что он старше.

Костик поначалу заходил ко мне, но вскоре Леха с Серым убедили его, что я слишком себе на уме и лучше объявить мне негласный бойкот.

Я не унывал: игрушек дома было достаточно, а перспектива сидеть на участке с бабушками и дедушками не слишком меня тяготила. Голова быстренько подсказала, что именно из-за Костика и братьев я постоянно попадаю в неприятности, а иногда даже приходится оправдываться перед родителями. И все же, слушая смех ребят на улице, я старался подглядеть за ними из-за забора или окна: чем они там заняты?

А они продолжали играть. Огромный лесовоз, проезжавший через деревню, зачем-то сгрузил напротив нашего дома целую гору бревен. Они мгновенно превратились в достопримечательность. Леха и Серый достали где-то вешалку с тремя «рогами» и, приспособив ее в качестве рычагов, превратили бревна в гигантскую машину:

– Газ! Тормоз! Сцепление! – неслись с улицы их возгласы.

Я не слишком любил играть с Лехой и Серым, но любопытство взяло верх. Ближе к вечеру подошел к бревнам и спросил, можно ли мне подергать «рычаги».

– Попробуй, конечно, если умеешь, – скептически сообщил Леха, уступая место за вешалкой.

Я с трудом вскарабкался на самое верхнее бревно и неуверенно дернул первый попавшийся «рычаг».

– Ты что делаешь? Как можно начинать со сцепления?! – заорал на меня Серый. – Машина же сломается!

– Сейчас, – сказал я, дергая правый рычаг.

– Совсем идиот хвататься за газ? – взбеленился Леша. – Не умеешь – не берись! – прогнали меня братья с места управления.

Слезая с бревен, я заметил темно-коричневую плату, походившую на лабиринт проводков, переплетенных между собой. В центре платы в стеклянной чашке лежал большущий коричневый цилиндр. Я рефлекторно потянулся к нему.

– А ну не трожь! – одернул меня Серый. – Это наш конденсатор, он здесь самая важная деталь!

Следующие несколько дней я непрерывно думал о конденсаторе. Тщетно искал его в сарае и гараже, спрашивал деда и Колю, нет ли у них запасного. Все мои инструменты мгновенно потеряли былую привлекательность. Коля притащил моток разноцветной проволоки, но разве могла она сравниться с волшебством коричневого цилиндра?

И тогда я решился на преступление: дождусь момента, когда Леха и Серый оставят без внимания конденсатор, и заберу его себе.

Ждать долго не пришлось. Дедовский гараж располагался почти напротив бревен. Я сделал вид, что занялся ремонтом велосипеда: бухал тяжелыми тисками, гремел дверцей металлического шкафчика и крутил руками велосипедные педали, как будто проверяя ход цепи. Сам же постоянно поглядывал на бревна сквозь щели в гаражных воротах.

– Газ! Тормоз! Сце-пле-ние! – беспрерывно доносилось оттуда.

Солнце клонилось к закату. Наконец игра всем надоела, Леха ушел домой, а Серый за каким-то делом отправился к Костику.

Тут только до меня дошло, что вряд ли ребята оставили свой драгоценный конденсатор на бревнах. Посмотрев, нет ли на дороге машин, я опрометью бросился к плате, в два счета вскарабкался на бревна и увидел… конденсатор, который преспокойно лежал в стеклянной чашке. Не веря удаче, я схватил добычу и пулей кинулся домой. Важнейшая деталь – в моих руках!

Конденсатор был приятно тяжелым и гладким на ощупь. Но наслаждался его обладанием я около пяти минут. Наигравшись, положил его на подоконник терраски и отправился ужинать.

Вечером ко мне постучался Серый и спросил:

– Ты спер конденсатор?

– Ну, я, – признался я, понимая, что отпираться бессмысленно.

– Отдавай назад! – зло отчеканил он.

Естественно, на моем участке сделать Серый мне ничего не мог, но и я понимал, что держать осаду с конденсатором слишком рискованно, начнутся расспросы родителей, придется что-то объяснять, а то и опять приедет дядя Володя.

– И отдам, – огрызнулся я, – подавись!

Через несколько недель дед привез мне с завода большой конденсатор. Был он точь-в-точь такого же цвета, как у Лехи и Серого, но отличался формой – прямоугольный вместо цилиндрического. Я водрузил подарок на почетное место в мастерской, но отчего-то такой радости, как тот первый, новый конденсатор мне не доставил…

О страшном, темном и смертельном

Разного рода волшебники и особенно ведьмы в деревнях встречались всегда. Бабушка рассказывала, как на венчание моей прапрабабушки к церкви пришла колдунья. Зная дурной глаз, местные не хотели видеть ее на свадьбе, потому сельский священник попросил старуху удалиться. Ведьма обиделась и страшно отомстила: через несколько дней с молодой женой случился эпилептический припадок.

– С тех-то самых пор все они и пошли такие пердонутые, – усмехалась бабушка, рассказывая мне о родне деда.

Со времен прапрабабушки прошло много лет, но колдуны в окрестностях Дураковки никак не переводились. Шептались, что живущая в соседней деревне баба Маня – сильнейшая среди местных ведьм.

Однажды, забыв о родительских запретах, я умчался на велосипеде к полям на дальних задах, там между Дубками и противоэрозийной полосой по холмам змеилась проселочная дорога на соседнюю деревню. Лихо скатываясь с одного холма, а потом с трудом взбираясь на следующий, я неожиданно столкнулся с бабой Маней, кормившей коз на опушке противоэрозийной полосы. Старуха была из соседней деревни, поэтому вряд ли меня узнала. Зато я-то прекрасно понимал, что передо мной натуральная колдунья и следует быть максимально осторожным.

Это была грузная древняя старуха, которая редко улыбалась, хотя на лице у нее всегда присутствовало приторное выражение. Всюду ее сопровождали козы.

– Здрасьте! – заорал я и с удвоенной силой заработал велосипедными педалями. Ведьма промолчала, а козы меланхолично продолжили жевать ветки орешника.

В Дураковке колдунов сейчас нет, рассказывала мне бабушка, но согласны с ней были не все. Леха и Серый, например, утверждали, что вокруг их дома концентрация волшебников и разной чертовщины почти такая же, как в хранилище у охотников за привидениями из одноименного фильма. Ближайшая соседка Лехи и Серого – Тараторка – в глазах братьев была самой настоящей ведьмой. В отличие от толстой бабы Мани, с которой братья имели дальнее родство, это была худосочная тетка, ходившая в очках и оттого похожая на вредную библиотекаршу.

Как-то мы всей компанией рвали на поле горох. Солнце уже закатывалось за лес и заливало окрестности кроваво-янтарными красками. Вдруг мы увидели Тараторку, бредущую по дороге в деревню.

– Скорее прячьтесь или не смотрите на нее, – сдавленно прошептал Леха, – она ведьма и всех нас хочет перессорить!

Я тайком поглядел в сторону дороги, но Тараторка, кажется, не обратила на нас внимания и, войдя в деревню, сразу же исчезла за домом Чуркиных.

Другая ведьма, по словам Лехи и Серого, обитала напротив Тараторки в маленьком домике желтого цвета. Участок тот и впрямь был странным: у всех в деревне были большие дома, а здесь хозяев и домов было сразу несколько, причем все дома были крошечными, и жители в них регулярно менялись. В желтом домике действительно проживала одинокая старая женщина. Была она темноволосой и смуглолицей и всегда казалась мне приветливой и улыбчивой. На улице она появлялась в сопровождении черно-коричневого тойтерьера.

Серый считал ее ведьмой ровно до тех пор, пока женщина не попросила его принести пару ведер воды. Скрепя сердце Серый исполнил просьбу «ведьмы», но каково же было его удивленье, когда старуха вынесла ему в подарок телескопический спиннинг. С тех пор в деревне стало на одну колдунью меньше.

Опасались Леха с Серым и Паука, жившего с ними по соседству. Это был загадочный хромой старик, который целыми днями неподвижно сидел на скамейке возле своего дома. Одет Паук всегда был в черный пиджак, брюки и кепку. Двигались у него исключительно руки: наблюдая за деревней, хромец выкуривал одну сигарету за другой.

У Паука жили овцы, но мы никогда не видели, как он загоняет их домой, да и сам он со скамейки как будто бы никогда не сходил, а исчезал совершенно внезапно.

***

Еще в дом напротив Лехи и Серого приезжали брат с сестрой. Ребята оказались славными, но постоянно рассказывали страшные истории о нечистой силе. Именно от них пошла вера в то, что в вагончике на дальнем конце деревни обитают черти.

Появился этот вагончик пару лет назад и первое время постоянно менял положение: то его видели на дальних задах, то на одном из участков. В конце концов он оказался под раскидистой липой на краю деревни. Как и когда он туда попал, никто толком сказать не мог. Рабочие, жившие внутри, тоже куда-то исчезли. Дверь вагончика оставалась запертой, а окна находились так высоко, что, как бы мы ни пытались, разглядеть его внутренности не представлялось возможным.

Однажды соседи Лехи и Серого привезли из города китайский ширпотреб и устроили в деревне распродажу. Сбежались все, у кого водились хоть какие-то деньги, многим детям тогда купили дутые болоньевые куртки, а взрослые ушли в новеньких пуховиках, полинявших после первой же стирки.

Пока наши мамы были заняты покупками, мы крутились на велосипедах у дома Лехи и Серого. Тогда-то брат с сестрой и рассказали, что, если встать перед крайним левым окном страшного вагончика и громко произнести: «Кривда-бабушка, откройся», – навечно запертая дверь распахнется, а наружу полезут черти всех мастей. Но делать все нужно в особое время, желательно в полнолуние или, по крайней мере, на закате.

Серый с Лехой так вдохновились этой историей, что, когда ребята уехали, братья принялись сгущать краски. Как-то к ним домой заглянул Костик, но Леха, выйдя на крыльцо, сделал вид, что не замечает гостя. Он взглянул на закатное солнце, прищурился и, выставив вперед руку, веско произнес:

– Красная рука. День дьявола.

После этого Костик узнал, что братья прошлой ночью притащили к вагончику отцовскую стремянку и заглянули в таинственное окно.

– И как? Что там было?! – начал допытываться Костик.

– Ну, за белой занавеской плохо было видно, но в углу ворочался какой-то черный комок слизи, – начал Леха.

– А еще в полночь на липе повешенные появляются, все в шрамах и крови, – вступил в разговор Серый.

– Блин, круто! – обалдел Костик. – А еще что-нибудь было?

– Рядом иногда огоньки перемигиваются, но мы их только издалека видели… И на пруду у Игоря так хлюпало, что даже на нашем участке было слышно.

Истории эти произвели на Костика неизгладимое впечатление.

***

Вскоре к байкам о проклятом вагончике добавились и россказни про мое колдунство. Братья убеждали Костика, что его сосед ночами летает на метле, а домой возвращается не иначе как через печную трубу. Костик потом признался, что воображение его временами настолько разыгрывалось, что было даже страшно засыпать, зная, что в соседнем доме живет злобный колдун.

Мои сверстники охотно верили в ведьм и чернокнижников, но у меня темные силы отчего-то не вызывали ни большого страха, ни пристального интереса. Не зная сих страшных снов, я перекладывал инструменты в бане, любовался на задах косилками, а вечерами садился играть с бабушкой и дедушкой в карты. К ним в основном и сводилась вся известная мне магия.

– Игранными картами гадать плохо, – объясняла мне бабушка, – они всегда врут.

Чтобы наверняка знать, что будет и что у кого на сердце лежит, карты следовало раскладывать хотя бы на следующий день после игры. Бабушкино гаданье не казалось мне страшным или опасным, скорее, оно навевало мысли о домовых из мультфильмов про Кузю и Дядюшку Ау.

Гадала она обычно в три фазы. Валеты значили хлопоты, дед у нее был трефовым королем, мама – червонной дамой, а на себя бабушка никогда не гадала. Худшей мастью считались пики: туз означал удар, пиковая дама-Акулина – разлучницу, не сулил ничего хорошего и пиковый король. А вот туз бубен был картой хорошей и означал добрую весть.

Крутя в руках этого туза и разглядывая надпись «Атласные», я никак не мог понять, почему на других картах буквы отсутствуют.

***

Самым же страшным человеком во всей деревне я считал жуткого деда, сидевшего под фонарем у Кочетовых. Звали его, кажется, Павел Иванович. Одет он всегда был в потертую телогрейку, а рот у него был полуоткрыт, так что вытянутое лицо и массивный нос напоминали трухлявый пень – так, наверное, и должен был выглядеть злой леший. Старик почти не разговаривал, а только мычал что-то нечленораздельное. Скамейка, где он сидел, находилась в самом центре деревни, поэтому проскользнуть мимо страшного деда незамеченным было почти невозможно.

Немало ужаса содержалось и в байках о Красной руке, Черной простыне и Зеленых пальцах. Обо всех них я впервые узнал из «Страшной повести для бесстрашных детей» Успенского, после чего дворовых россказней больше уже не боялся: стало понятно, что это лишь чьи-то выдумки.

Неприятным для меня оставался разве что гроб на колесиках, пугал он меня даже не самой темой смерти, а тем, что навивал неприятные воспоминания.

Как-то раз в городе я с шестого этажа посмотрел на улицу и увидел под нашими окнами розовый ящик с черным крестиком посередине.

– Мама, а что это такое? – спросил я.

Мама зашла ко мне в комнату, посмотрела в окно и объяснила:

– Это гроб – такой специальный ящик, в который кладут умершего человека. Потом его отвозят на кладбище и закапывают в землю.

– И нас тоже когда-нибудь закопают в гробу?

– Да, все люди умирают, но иногда их после смерти сжигают и от них остается пепел. Его потом кладут в специальную урну.

– А потом?

– Урну тоже закапывают в землю или замуровывают в специальной стене, она называется колумбарий.

Слово «урна» напомнило мне о тяжелых железных штуках в Люблинском парке: отец бросал в них окурки, а мы с мамой выкидывали туда обертки от конфет и мороженого. Короче, это был такой предмет, куда складывалось все ненужное.

С того памятного разговора мне довелось увидеть множество гробов, но такой ярко-розовый – никогда больше. По сей день он стоит у меня перед глазами посреди заснеженной серой улицы. Не оттого ли история про гроб на колесиках кажется мне самой жуткой из всех детских страшилок?

Вообще смерть представлялась мне перспективой далекой, а потому не слишком пугающей. Мама рассказывала, что люди в основном умирают от старости и опасных болезней вроде СПИДа или рака. До старости мне было еще далеко, а смертельными болезнями дети болели намного реже взрослых.

И все же иногда, ворочаясь в постели перед сном, я смотрел на отблески тусклого света люстры в соседней комнате и думал, что когда-нибудь суждено будет умереть всем моим близким, как я тогда буду жить без любимых мамы, папы, дедушки и бабушки? А ведь, если подумать, дедушка и бабушка не такие уж и молодые… В такие моменты становилось очень жалко их и себя, я тихонько плакал, стараясь не подавать вида окружающим. Объяснить свои переживания мне казалось очень трудным. Взрослые наверняка станут смеяться.

***

По мере взросления я пришел к убеждению, что темные силы посещают человека редко и обычно люди их сами призывают. И чаще всего опасные сущности появляются из мира зазеркалья.

– А для чего это вообще нужно? – спросил я Леху.

– Ну как для чего? Ведь они могут исполнить любое твое желание, а иногда даже несколько, – принялся объяснять он.

От братьев я вскоре узнал секрет вызова Пиковой дамы: нужно было опустить красную нитку во флакон с духами. Дама после своего появления загадывала загадку. За правильный ответ она награждала исполнением желания, а за неправильный – убивала на месте.

– А чем она это делает? – поинтересовался я.

– У нее с собой нож, – небрежно заметил Леха, – им-то она и закалывает.

Вспоминая хищный профиль Акулины на игральных картах, я решил, что такая и впрямь пырнет под сердце ножом, не моргнув глазом. Но, как и всякая женщина, Пиковая дама могла действовать и хитрее: сестра Тёмика рассказывала, что ее подруга однажды вызвала даму и не смогла отгадать загадку, тогда потусторонняя гостья наполовину вылезла из зеркала и, коснувшись ладонью лица подруги, оставила на нем несколько незаживающих шрамов.

– Она бы ее и убила, – рассказывала Катька, – но моя подруга успела что-то сделать, и дама в зеркале исчезла.

Еще Леха и Серый знали, как призвать Фредди Крюгера. Для этого на зеркале черным фломастером следовало нарисовать черный кинжал в ножнах. Правила общения с Фредди были точь-в-точь как с Пиковой дамой. Правда, не видев ни одной серии «Кошмара на улице Вязов», я никак не мог понять, кто же такой этот Крюгер и почему его следует бояться. Фамилия у него вроде бы немецкая и вызывает явные ассоциации с крюками.

– А какой он, этот Фредди? – допытывался я у Серого.

– Ну, он такой… с ножами весь, – туманно ответил он.

– А кроме дамы и Крюгера, еще кого-нибудь можно вызвать?

– Еще можно гномов, но я не помню как, – признался Серый, – спроси лучше у Большого Лехи.

***

Большим Лехой звали худощавого белобрысого парня, жившего рядом с Костиком. Хотя был он из компании старших ребят, Большой Леха нередко заглядывал в нашу песочницу и с удовольствием крутил в руках новые машинки. Потом он обычно доставал раскладной нож и показывал нам, как играть на песке в «танчики» и «земельки». Одевался он всегда исключительно во все черное, а еще у него была собака – пудель по кличке Альма, тоже черный.

Пальцы на правой руке Большого Лехи почти не сгибались, произошло это оттого, что во время перекрытия крыши на доме Леха с силой ухватился за железный лист. Края листа оказались бритвенно-острыми, и пальцы прорезало до сухожилия. С тех пор они у Лехи всегда были растопырены, как у ковбоя перед выстрелом. В свободное время Большой увлекался угоном велосипедов: нередко без спроса он брал их у Лехи и Серого, доводя братьев до слез.

– Лех, а ты не знаешь, как вызвать гномов? – все-таки решился спросить я.

– Знаю, – заговорил Большой чуть гнусавым голосом, – короче, перед сном кладешь на батарею отопления любую жвачку – и они в полночь придут. У тебя на батарее появится несколько жвачек, и их, короче, надо сбросить одним махом руки. Если смахнешь, гномы желание исполнят, если нет – все вокруг жрать начнут. Понял?

– Понял… А жвачки какие?

– Ну… Turbo там, или BomBibom, иногда Love is бывает.

– Круто! – удивился я, не слишком любя жвачки, но обожая вкладыши с машинами, которые частенько получал в подарок от дальних родственников.

Гномы из всего списка темных сил показались мне самыми безопасными. Неприятно, конечно, если они съедят недавно пристроенные к дому терраску и вещи в комнате, но, может быть, все-таки стоит рискнуть? Хотя что я у них попрошу? Игрушечный комбайн?

Я уже приготовился положить пачку Juicy Fruit на батарею, но в тот же день столкнулся с Большим Лехой на улице:

– А я сегодня ночью гномов буду вызывать! – похвастался я.

– Какую жвачку им положишь? – Леха достал из кармана нож-бабочку и принялся залихватски крутить его в руках.

– Juicy Fruit.

– Слушай, такая не подойдет, – покачал он головой, – нужна толстая типа Turbo, Donald или Boomer.

– Понятно… – расстроился я. – А Stimorol, Dyrol или Doublemint их не устроят?

– Не, это все не то, нужны сладкие.

Так и не получилось у меня вызвать гномов: дома сладкие жвачки считались вредными, и отец покупал мне исключительно те, которые были полезны для зубов.

В общем, что бы там ни говорили Леха и Серый, а с колдунством и темными силами у меня не заладилось.

Рыжий

Детские обиды не длятся долго, хотя и оставляют воспоминания на всю жизнь. Вскоре мы с Серым, Лехой и Костиком вновь стали играть вместе. Теперь мы меньше времени проводили в песочнице и все чаще, разбившись на команды, вооружались пистолетами, винтовками и карабинами, чтобы устроить перестрелку в прогоне или на передах.

По телевизору тогда крутили американский сериал «Капитан Пауэр и солдаты будущего», мы регулярно его смотрели и отлично знали, кто такие Ястреб, Танк и Скаут.

Однажды Пашка Грибков сказал:

– Хватит играть в казаков-разбойников и черепашек-ниндзя, теперь давайте в Капитана Пауэра! Чур я как самый старший буду Капитаном Пауэром, Серый – Танком, Костик – Скаутом, Леха – Крылатым Зораном, а Андрюха – роботом Бластером.

Я пришел в абсолютный восторг: наконец-то мне доверили быть кем-то важным, ведь до этого, играя в черепашек-ниндзя, мне всегда доставался дурацкий Микеланджело. От тягостного удела самого младшего в компании не спасали даже деревянные нунчаки, которые мне специально выточил отец Лехи и Серого. Бластер был совсем из другой оперы: огромный боевой робот, огневая мощь которого была такова, что команде положительных героев нередко приходилось спасаться от него бегством.

Распределив роли, мы уже собрались начать схватку, как вдруг произошло событие, кардинально изменившее все наше деревенское детство, отрочество и сильно задевшее юность: от «дьявольского» вагончика на конце деревни к нам приблизился незнакомый рыжеволосый мальчик среднего роста. Одет он был в белую футболку и коротенькие серые шорты. Встав посреди дороги, он неотрывно стал наблюдать за нашей игрой.

– Ты кто? – не выдержал Грибков, озвучив вопрос, который был у всех на языке.

– Меня Сережей зовут, – серьезно ответил незнакомец.

– А мы здесь тебя раньше не видели, – продолжал Пашка за всех.

– Я на дачах живу у леса, – сообщил рыжеволосый, – проезжал мимо вас на машине несколько раз и решил прийти познакомиться.

Оказалось, что он старше Лехи и Серого, но немного младше Пашки. В городе Рыжий жил недалеко от Костика – на Алексеевской.

– Хочешь с нами играть в Капитана Пауэра?

– Хочу.

– Давай тогда будешь Лордом Дредом, это главный злодей.

– Хорошо.

Так мы познакомились с Рыжим.

***

В первое время он появлялся в деревне нечасто, хотя влияние его начало ощущаться практически сразу: Серый, Леха и Костик всю первую половину дня начали пропадать на ближних дачах. Меня же мама отпускать туда категорически не хотела. Дома с каждым днем становилось скучнее: я по-прежнему во что-то играл, но былой радости машинки и инструменты не приносили. Когда всем что-то можно, а тебе нельзя, чувствуешь себя невыносимо.

– Сегодня у Рыжего на приставке в казино играли, – сообщил мне Леха, когда мы после обеда собрались на скамейке.

Я тут же вспомнил механическую игрушку, которую отец подарил мне на новый год: рычажком нужно было приводить в движение три барабана, а потом останавливать их нажатием кнопки, чтобы картинки на всех барабанах совпали. Отец всегда называл игру «Казино». Я поинтересовался у Лехи, не такую ли игру он имеет в виду.

– Да не, у него там еще баба раздевается, – чуть тише сообщил Серый, устраиваясь на качелях под липами.

– Какая еще баба? – не понял я.

– Ну, на приставке, арбуз выпадает, и баба на сцене раздевается!

– Круто, – протянул я, видя, что все от этого в восторге. – Ребзя, а еще какие игры были?

– Да разные: танки, «Чип и Дейл», «Скрудж»… – туманно отвечали мне. – А еще «Марио».

Мечтая увидеть все собственными глазами, я предпринял несколько бесплодных попыток отпроситься с ребятами на дачи, но бабушка всегда спрашивала разрешение у мамы, а та была непреклонна: «Слишком далеко, мы будем за тебя волноваться».

– А Костика вот отпускают! – досадовал я.

– Костя старше, – был мне ответ, в очередной раз намекавший, что я по-прежнему еще очень маленький.

Изредка Рыжий и сам наведывался в деревню на велосипеде. К тому моменту наши «Дружки» уже давно были передарены ближним и дальним родственникам, Леха с Серым носились по окрестностям на красных «Камах», Костику из дальних закромов родители достали огромный голубой «Салют» с щегольскими белыми ручками, а мне отец подарил новенькую серую «Тису».

Я, конечно, грустил, что на ней нет ни бряцающего бардачка с ключами-«семейниками», ни складывающейся рамы, как на «Камах», ни багажника с прищепкой. Катафотов тоже было как-то мало: красный – сзади, белый – спереди и боковой оранжевый – на колесе. Немного успокаивали меня черные гофрированные накладки, украшающие основание руля и напоминающие поршни, глядя на них, я частенько представлял, как они прогоняют невидимый бензин по трубам велосипедной рамы. Переднюю звездочку поначалу закрывал круглый пластмассовый щиток, но вскоре он отлетел, поэтому цепь нередко зажевывала мне джинсы.

Как назло, «Тиса» по размерам оказалась меньше «Камы» и «Салюта», но за редкость к моему железному коню отношение на улице было вполне уважительным. Костик даже иногда просил меня поменяться с ним велосипедами, говоря, что «с твоим ростом тебе на «Салюте» как-то больше идет».

Периодически на своем «Орленке» с фарами и поворотниками из колхоза приезжал Шурик, и под его указку мы начинали играть в развод комбайнов и косилок. В такие моменты мы непременно менялись с Костиком велосипедами, я выставлял в сторону руку и, издавая характерные звуки, «насыпал» зерно в «зилон» или «газон», шедший рядом.

Играли мы и в правила дорожного движения. Шурик, исполняя роль гаишника, оглушительно свистел и в качестве штрафа протыкал нам липовые листочки. Пару раз с нами играла и кочетовская Юлька. Из картона она сделала нам книжечки прав, в которых зеленым карандашом записала краткие сведения о водителях: марку машины, профессию и водительский стаж. От такого подхода мы с Костиком пришли в полный восторг, но Юлька, вручая нам права, строго-настрого велела никому их больше не показывать и играть ими исключительно с ней.

С подачи Рыжего велосипеды превратились у нас в подобие культа. Их постоянно сравнивали, непременно нужно было уметь быстро ездить, красиво тормозить и регулярно заниматься всякого рода модификациями. Сам законодатель мод являлся в деревню на сером «Весленке» – так он называл гибрид, собранный из «Весны» и «Орленка». Велосипед этот был промежуточным этапом, вскоре его сменила новенькая «Кама» с огромным количеством фар, катафотов, парой динамо-машин и багажником. Особую ценность Рыжий находил в черных гофрированных шлангах, которые в те времена дачники и деревенские использовали для полива огорода.

– Дрюня-хрюня-дримпампуня, у тебя такие есть? – поинтересовался он у меня однажды.

Огрызков от шлангов у нас на участке хватало: поскольку они постоянно пропускали воду, Коля и дед регулярно их укорачивали, докупали новые, а старые складировали в сарае или гараже.

– Если хочешь, могу поменять пару шлангов на эмблему Dacia, – положил начало бартеру Рыжий.

Черная круглая эмблема с выпуклыми буквами Dacia давно находилась в списке моих желаний. Такая была только у Рыжего и, по его словам, считалась жутким раритетом, так как досталась ему от какой-то редкой румынской машины. В случае успешного обмена Рыжий обещал, что обведет мне буквы на эмблеме белой замазкой, то есть сделает точь-в-точь как у него.

Сделка состоялась, и дальше мы с ним чем только не менялись: досками на проволоку, жвачками на седелку, картриджами на картриджи, а потом Рыжий вообще изобрел систему «геймоверов». Это когда в обмен на нужную вещь Рыжий предоставлял тебе «Супер Нинтендо» на определенное число смертей в выбранной игре. Естественно, потом дело дошло и до товарно-денежных отношений, но произошло это гораздо позже, а в первое время прямые операции с деньгами родители запрещали даже независимому Рыжему.

***

Рыжий много знал и умело пользовался этим для завоевания авторитета среди нас.

До его появления матерные слова я чаще всего слышал от Шурика и намного реже – от Серого с Лехой. Но они всегда использовали их, как что-то запретное и веское: во время ожесточенной драки, для обидного обзывательства или от сильной боли.

Примерно то же самое было и со старшим поколением. Мой дед, пропуская на дороге важный знак или сбивая ограничительный столбик, в сердцах мог воскликнуть: «Ах ты, ёлкин-то!» У Коли самым страшным ругательством было злобное «идите на фиг», хотя гораздо чаще он прибегал к загадочному «ёксель-моксель». Деревенские мужики вроде дяди Лени и Черномырдина умели виртуозно материться, но в присутствии детей делали это редко или заменяли ругательства странными словечками. Например, фермерствующий Игорь постоянно поминал какое-то «ёлы-боки».

С появлением Рыжего мат стал раздаваться в нашем обществе чаще и без особенного напряжения сил. Началось все с хулиганских стишков про сдирание кожи с черепа с последующим закусыванием хрустящими болячками. Потом Рыжий рассказал нам несколько присказок про пивную, стоящую на горе, японскую газету с заметкой о свадьбе и списком гостей, а также стишок про козла, нашедшего пятак. Все это было приправлено щедрой порцией дико пошлых анекдотов. Матерных слов стало так много, что пару лет мне понадобилось только на то, чтобы разобраться, что за каждым из них скрывается.

– Рыжий еще что, – смеялся Леха, – ты бы Олега с его дач послушал, вот он – виртуозный матерщинник.

Олегом звали парня, у которого причудливым образом были искривлены ступни. Несколько раз мы видели, как он со своей мамой вразвалку проходит через деревню: жил он напротив Рыжего в причудливом доме-цилиндре. Рассказывали, что такие дома частенько встречаются на Крайнем Севере.

Другим соседом Рыжего был Шапка. На самом деле звали его так же, как и Грибкова – Пашка, но Рыжий обожал коверкать слова, переставляя в них буквы: в итоге из Пашки получился головной убор. Так что теперь, помимо двух Сереж (Серого и Рыжего), стало у нас и два Пашки – Грибков и Шапка. Про Шапку все, кто хоть раз побывал на дачах, говорили в каком-то уничижительном и пренебрежительном тоне.

Однажды он сам заявился в деревню, и я впервые смог посмотреть на него: смуглый мальчик в грязноватой белой футболке, шортах и с шапкой смоляных волос. Передвигался он на небольшом велосипеде сине-глянцевого цвета и немного походил на толстяка Панчо из аргентинского сериала «Голубое дерево».

– Пашка Грязный, – тут же придумала ему прозвище моя бабушка. Но мы вслед за дачниками продолжали называть пришельца Шапкой.

***

Рыжий установил у нас предельно четкую иерархию, основанную на возрасте и физической силе. Вершину ее негласно занимал он сам. Гриб, который появлялся в деревне нерегулярно, несмотря на полное превосходство в возрасте, находился на промежуточной позиции между Рыжим и Серым. Следом шел Леха, а далее мы с Костиком.

Мой собственный статус оставался не вполне определенным: Костик был явно старше, но Рыжий постоянно подначивал, что я сильнее, а значит, должен занимать более высокое положение, поэтому и шутили надо мной не так изощренно. Костика это, естественно, страшно раздражало, но решающей схватки между нами не происходило, и каждый негласно продолжал считать себя сильнее.

Подобное положение надолго отравило нашу с Костиком дружбу.

В самом же низу иерархической пирамиды Дураковки официально числился маленький Тёмик. Правда, если судить по физической силе, у крепыша Тёмика даже в самые нежные годы она была воистину недюжинной, так что Рыжий иногда ставил Тёмика выше Костика – исключительно с целью позлить последнего.

Что же касается Шапки, который почти на год был старше нас с Костиком, то он играл в нашем обществе роль неприкасаемого. Трудно сказать, что служило причиной этого скорбного статуса – соседство с Рыжим или всеобщая антипатия, опять-таки подогретая им же.

***

Однажды Рыжий сговорился с Лехой, Серым и Олегом отвезти Шапку в поле и набить последнему морду, если тот хоть раз ругнется матом. Вышли они в поле, и Шапка, ничего не зная о сговоре, сказанул что-то острое. Рыжий тут же с удовольствием съездил ему по лицу.

– Ты чего?! – опешил Шапка, вытирая сопли и слезы.

– А у нас теперь новое правило, – корча серьезную гримасу, объявил Рыжий, – кто ругнется матом, того всей компанией бьют по морде, так что это было предупреждение.

Через несколько минут Шапку вновь поймали разговором в ловушку: он по неосторожности ругнулся. Тут уже о новом правиле ему стали напоминать все присутствующие. Особенно старался Олег, который, хотя и производил впечатление инвалида, но силу рук имел просто колоссальную.

Избитый Шапка в слезах поплелся домой, но «борцы за чистоту языка» не отставали.

– Ребята, за что же вы его так?! – звонким голосом вопрошала Шапкина мама.

– А это за то, что он матом много ругается! – ответил Рыжий, давясь от смеха.

– Но разве нельзя было все решить на словах? Зачем же прибегать к суду Линча? – продолжала мама.

Дома мне и за меньшие проступки могло сильно влететь, но Рыжий даже из самой мутной воды абсолютно виртуозно выходил чистеньким. Слов взрослых он не боялся совершенно, скорее даже, они вдохновляли его на новые проказы.

– Сережа, ты только, пожалуйста, не делай, как в прошлый раз, – саркастическим тоном говорила ему мама, прикуривая сигариллу, – а то нам с твоим папой потом опять объясняться с соседями.

Мама у Рыжего была полноватая, с ананасом каштановых волос и в огромных круглых очках. Когда мы приезжали, она почти всегда работала в саду в одном купальнике. Отец был совершенно иного склада: немногословный, загорелый как негр, с жесткими седыми волосами и носом с горбинкой. Приезжал он на дачи на тридцать первой «Волге» и никогда не улыбался. Шептались, что занимается продажей спирта. Трудно сказать, так ли это было на самом деле, но «Волгу» вскоре сменил новенький «Фольксваген Пассат» с кузовом «универсал», среди моих деревенских друзей это была первая иномарка.

Карлсон, который живет в колхозе

Шурик ходил в синем комбинезоне на лямках, виртуозно имитировал звуки автомобилей и имел привычку подворовывать чужие игрушки. Появление его синего велосипеда, оснащенного четырьмя поворотниками и бесчисленным количеством фар, всегда сулило увлекательную игру. Много лет позже я догадался, на кого так был похож Сашка. Это был вылитый Карлсон – только без пропеллера. И жил он не на стокгольмской крыше, а в местном колхозе.

Отец Шурика был шофером, что в песочнице значило много. Шурик до мельчайших деталей знал с каким звуком гудят «зилон» и «газон», как опрокидывается кузов у самосвала и что написано в правах у настоящего водителя.

В деревне Сашка всегда появлялся неожиданно. Когда мы утром начинали играть в песочнице у дороги, его синий комбинезон и велосипед мгновенно возникали из калитки на другой стороне улицы. Ловко перебросив ногу через массивную раму велосипеда, он выезжал на дорогу и направлялся к нам.

Шурик был на пару лет старше, но ему очень нравилось возиться с разными грузовиками, тракторами и легковыми машинками. Свои игрушки он никогда в песочницу не приносил. Всего один или два раза он показывал нам с Костиком сокровища из собственной коллекции. Это были редкие и наверняка очень дорогие машинки иностранного производства. Один грузовичок я до этого видел только на картинке в энциклопедии «Почемучка» и даже не знал, что он существует на самом деле. Другая машинка – коллекционный красный кабриолет – для нашего песочного мира, в котором царили железные самосвалы и пластмассовые трактора, была не меньшей редкостью.

Сашка уже в детстве был обстоятельным. Наследственность. Его деда за плохое зрение и зеленые очки в деревне прозвали Кротом. Всю жизнь Крот работал проводником в поездах дальнего следования и нередко бывал в ГДР и странах Восточной Европы. Дом его украшали ткани с люрексом, редкие польские зонты, модные гобелены с оленями, мотоциклы и прочие вещи, считавшиеся признаком советского достатка.

Крот и в советское время слыл деловым человеком. Проходя мимо дома прабабушки, он частенько говаривал: «Мать, курочка клюет по зернышку и этим жива». Постепенно «курочка» наклевала желтый автомобиль марки «Москвич», большой дом себе и пару квартир дочерям.

А вот с сыном дело не заладилось. Бабушка рассказывала, что отец Шурика уже в детстве начал пить и отращивать пузо. Потом была мелкая «хулиганка» в подростковом возрасте, работа водителем в колхозе, несколько падений в кювет по пьяни и смерть от сердечного приступа в пятьдесят лет. Шурик, как и все мы, унаследовал некоторые черты своего отца и деда.

От Сашки я узнал, что велосипед, оказывается, можно усовершенствовать самостоятельно: поставить несколько фар и динамок, пропустить провода через раму, приделать тумблеры на руль, а для красоты накрутить разноцветную проволоку на спицы. У Шурика все это изобилие на велосипеде присутствовало.

Увы, уроки, которые давал нам Шурик, были не всегда приятны. Вскоре мне довелось узнать, что друзья могут украсть твои любимые игрушки, и плачь не плачь, они их тебе не вернут.

По примеру Шурика я однажды вынес на улицу коллекционные машинки – оранжевый бульдозер и бежевый ЗИЛ. Бульдозером я дорожил особенно, но радостью все-таки хотелось поделиться и с друзьями, тем более что Шурик с Костиком в игрушках разбирались хорошо. Они все внимательно осмотрели, попросили разрешения подержать и остались моими машинками чрезвычайно довольны. Но в песочнице таким драгоценностям, конечно, было не место, это мы уже знали не только по наказу родителей.

Чтобы поскорее вернуться к игре, я не стал относить игрушки домой, а оставил их в гараже рядом с калиткой. Дедушкин гараж частенько служил «перехватывающей парковкой»: там стояли мои экскаваторы, грузовики, была даже огромная пожарная машина с выдвигающейся лестницей. Я решил оставить бульдозер и ЗИЛ на верстаке, где Коля и дед хранили свои инструменты.

В тот день мы играли в «Сим-сим, откройся», это была идея Шурика. В песке под плитами вырывалась огромная пещера-гараж, которую заваливали массивным камнем. «Сим-сим» в исполнении Шурика из волшебной травы арабской сказки превратился в загадочного распорядителя гаражных ворот, для его имитации Шурик даже нашел особый продолговатый камень, похожий на человека. После игры Сашка всегда уносил этот камень с собой.

Провозившись в песке несколько часов, мы решили отправиться обедать. После игры машинки обычно уносили из песочницы в гараж. Я уже было подхватил лопату, которой мы раскапывали пещеру «Сим-сим», но Шурик остановил меня и сказал, что поможет мне донести все до гаража. Взяв под мышку лопату, а в руки по паре тяжелых грузовиков, Сашка на минуту исчез в гараже. Потом он быстро попрощался и побежал на обед, забыв прихватить «Сим-сима».

– Шурик, а «Сим-сим»? – закричали мы с Костиком.

– Потом заберу, – отмахнулся Шурик и помчался домой еще быстрее.

– В тубзик, наверное, опаздывает, – ухмыльнулся Костик и тоже ушел обедать.

Каково же было мое удивление, когда, заглянув в гараж, я не увидел на верстаке бульдозера. Шок был такой силы, что я даже не заметил пропажу ЗИЛа…

– Шурик, верни бульдозер, ведь ты же его взял из нашего гаража, когда относил лопату, больше некому!!! – захлебывался я слезами перед калиткой Шурика.

– Да не брал я ничего твоего, – жал плечами Сашка.

Случай был из ряда вон выходящий: взять что-то из чужой песочницы считалось плохим поступком, но чтобы взять что-то с чужого участка – такое нам с Костиком даже и в голову не могло прийти.

С тех пор отношения наши с Шуриком заметно разладились. Если раньше я считал его за главного техника песочницы, то теперь к его водительскому статусу примешались воровские наклонности. Домой такого человека лучше было не пускать: чужие вещи имели над ним слишком большую власть.

***

Сашка был первым, от кого я услышал матерные слова, при мне у нас дома никто из взрослых обычно не ругался. Но если от Шурика мат я только слышал, то Серого он с удовольствием учил, как им пользоваться:

– Серег, а ты матом-то хоть умеешь правильно ругаться? – начал Шурик, когда они проезжали на велосипедах мимо строящегося дома Костика.

– Ну в общем-то умею, конечно, – замялся Серый, вспоминая, что Шурик старше его на год и почти наверняка знает о запретной теме больше.

Сашка, ощутив превосходство над городским, передернул педалями, велосипед его описал красивую дугу, а из-под колес поднялся серый султанчик пыли:

– Короче, смотри, ругаться можно не только словами, но и руками. – Шурик показал древнейшую комбинацию из среднего пальца.

– Ну, это я и без тебя знаю, – разочарованно протянул Серый.

– Да ты дальше слушай!.. Это когда ты двумя пальцами делаешь вот такую рогатку.

– А еще что есть?

– Еще можно послать кого-нибудь всеми словами мата, – гордо заявил Шурик, растопырил пальцы веером и, повернув к Серому тыльные стороны обеих рук, принялся перебирать ими, словно играл на невидимом пианино.

Запретная тайна вскоре передалась от Серого к Костику, а от Костика ко мне. Каждый, естественно, старался добавить к комбинациям Шурика что-то от себя. Костик, у которого в деревне единственного был «видак» с иностранными фильмами, сообщил мне, что жест из среднего и безымянного пальца, оказывается, называется «Fuck you два ведра».

– А еще я знаю самое сильное матерное ругательство, но тебе не скажу, – таинственно произнес Костик.

– А такое вообще есть? – удивился я.

– Есть, но произносить его не стану.

– Да ладно тебе, давай отойдем к гаражу, там все равно никто не услышит.

– Ну хорошо, но только шепотом.

Мы сгрудились у гаража дяди Вити, и он едва слышно произнес:

– Ядрена-матрена!

Чувствуя себя взрослыми, мы с Костиком потом применяли новые знания на проезжавших мимо машинах, но, поскольку мне категорически запрещали ругаться даже простыми словами, я всего лишь наблюдал, как Костик мастерски посылает автомобили дачников то на «два ведра», а то и всеми словами мата. Средний палец он использовал с крайней опаской, объясняя это тем, что такое ругательство слишком примитивно.

Стар и млад

Помимо нас, в деревню каждое лето приезжало и старшее поколение ребят. Компании наши пересекались нечасто, но зато все отлично друг друга знали по именам и характерам. У нас в компании совсем не было девчонок, а у старших, наоборот, парней было гораздо меньше.

В доме дяди Лени жило сразу три его внучки: Юлька, Катька и Натаха. В последнюю я без ума влюбился еще в раннем детстве. Натаха была высоченного роста, носила спортивные костюмы, а голову украшала темным каре, напоминая мне красавицу Даниэлу из популярного тогда мексиканского сериала «Моя вторая мама».

Едва понимая себя, я решил, что Натаха непременно должна стать моей невестой. По собственной наивности я рассказал об этом Лехе, тот, видимо, поделился с Серым, и оба не нашли ничего лучше, чем рассказать все самой Натахе. Помню, как они втроем уселись у Кочетовых на скамейку и стали дразнить меня через улицу:

– Ну что, жених, чего не идешь к нам?

– А мне и тут хорошо! – отвечал я с собственной лавочки. Пусть себе смеются, а стыд я перетерплю.

***

Усадьба дяди Лени во всех смыслах считалась центром деревни: у него единственного был кирпичный дом, при котором содержалась настоящая корова. У большинства деревенских перед забором стояла одна скамейка, а у Кочетовых их было сразу две, и рядом вдобавок торчали железные качели для молодежи. Леха хвастался, что на таких качелях можно сделать «солнышко», и однажды у него это даже почти получилось.

Наша компания появлялась у Кочетовых нечасто: качели считались местом сбора ребят постарше, а когда внучки дяди Лени отсутствовали, скамейки превращались в пятачок для пожилого поколения.

Помимо владения единственной на всю округу коровой, дядя Леня славился громогласностью и плохим зрением. На улице он всегда появлялся в очках с толстенными стеклами. Помогали они не слишком: один глаз у него был стеклянным, а второй почти не видел, поэтому знакомых дядя Леня различал по одним очертаниям. Что касается голоса, то его можно было услышать на обоих задах: на ближних он выпасал коров, а на дальних прятал от жены водку.

Не просыхал дядя Леня с утра и до ночи, этому во многом способствовали постоянные визиты знакомых дачников и деревенских, покупавших у него молоко. Нередко вместе с деньгами сердобольные гости приносили и спиртное.

– Вы ему наливайте в стакан поменьше, – тихонька просила их жена дяди Лени.

Гости послушно исполняли просьбу, но хозяин тут же начинал возмущаться:

– Чего вы не долили?

– Дед, ты же не видишь ничего! – удивлялась жена.

– А я по булькам считаю, – весело отвечал тот, – что-то мало их было!

В детстве дядя Леня настолько мне нравился, что однажды я подарил ему свою новенькую бейсболку с орлом и надписью USA California.

– Настоящий американский фермер! – стали потешаться Алексеевы, когда дядя Леня водрузил на себя черную кепку. В этой бейсболке он потом частенько сидел на скамейке и, опираясь на палку, оглушительно приветствовал нас свистом.

– Вчера опять женился, – рассказывал он, забывая, что уже много лет не менял супругу.

– На какой женщине? – удивились мы.

– Не на женщине – на мужчине!

– А вы что, голубой? – начинали ухахатываться мы.

– Нет, я – зеленый, – отвечал он, направляясь к дому Зеленцовых для добавки.

– А ну пошли вон! – прогоняла нас Юлька, после чего уводила дедушку домой.

Некоторое время в доме дяди Лени жила маленькая черная собачка по кличке Жулька. Она очень любила подбегать к моему четырехколесному «Дружку» и крутить лапкой маленькие колесики. Я всегда предпочитал кошек, но даже в моих глазах выглядело такое поведение чрезвычайно потешно.

Девочки собачку очень любили, и однажды Натаха, увидев, как я стою перед их домом и что-то говорю Жульке, забрала ее на руки и стала на меня ругаться. Я, будучи от Натахи без ума, так разобиделся, что поднял с дороги камешки и начал метать их в спину своей возлюбленной. Это был явный разрыв, но трагичность момента я не ощутил.

Девчонки частенько гуляли с собакой по деревне, но, когда пришла пора уезжать в город, оставили ее на попечение дяде Лене. Тот осенью пошел с Жулькой в лес, а вернулся уже в полном одиночестве, сказав, что собачка где-то потерялась…

***

Участок Кочетовых был настолько просторным, что помимо дяди Лени, его супруги и троих внучек проживало там еще несколько весьма примечательных личностей.

К примеру, в небольшом сарае за домом обитал некий изобретатель, приходившийся дяде Лене племянником. В любви к «горючему» изобретатель едва ли уступал старшему родственнику. Работая электриком в доме отдыха неподалеку, изобретатель хорошо разбирался в электроаппаратуре, и именно ему принадлежала идея повесить на вековой тополь мегафон, через который он крутил музыку на всю деревню.

Старшие ребята рассказывали, что все пространство сарая, где жил изобретатель, завалено старыми радиолампами, мотками проводов, квадратными батарейками и прочими деталями загадочного предназначения.

На деревенской улице Кулибин появлялся редко. Шептались, что однажды он забрался в дом к Чернову и прожил там целую неделю, проедая, а главное пропивая соседские запасы. Шестым чувством алкоголика ощутив опасность, изобретатель эвакуировался из дома буквально за день до возвращения хозяина.

Чернов, обнаружив, что дом его полностью разгромлен, водка выпита, а запасы съедены, бросился за помощью к дяде Вите:

– Будешь свидетелем, – яростно кричал Чернов, – это все племянник Ленюшки, я его знаю!

Но дяде Вите свидетелем быть не хотелось, и он сказал:

– А я-то почему должен быть свидетелем, неужели в деревне больше никого нет?

– Конечно нет, – продолжал неистовствовать Чернов, – вокруг же одна пьянь!

***

Кирпичный дом дяди Лени был ярко-оранжевого цвета, но с левого бока к нему примыкала узенькая деревянная терраска, окрашенная голубым. Обитала в ней многочисленная родня Тёмика – Москвичевы. Говорили, что собственный дом у них когда-то в деревне был, но с ним приключилась какая-то история, и уже много лет Москвичевы снимали у Кочетовых терраску и несколько сараев. Сараи эти для нас были знамениты тем, что там Леха впервые поцеловался со старшей сестрой Тёмика. Вроде бы даже взасос.

Для меня Тёмик был, наверное, единственным человеком в деревне, кому не приходилось ничего доказывать. По этой причине мы с ним крепко сдружились и с удовольствием проводили время вдвоем.

– Смотри, какие у меня нунчаки, – похвастался я Тёмику, притормозив у терраски и поглядывая через плечо на калитку Кочетовых, нет ли там Натахи. Но увы, никого, кроме страшного деда в телогрейке, поблизости не было.

– Это нунчаки – день, а это нунчаки – ночь? – пролепетал еще совсем маленький Тёмик, осторожно держа оружие в руках.

– Да нет, – принялся объяснять я, – эти черные пластмассовые – из китайского набора ниндзя, а эти белые деревянные сделал для меня отец Лехи и Серого. Он нам всем выстругал оружие: Серому – два меча, Лехе – шест, а Костику – вилки. Мы теперь как черепашки-ниндзя!

– Классно, – щурясь от солнца, протянул Тёмик.

Постепенно он стал принимать в наших затеях все более активное участие. Как-то во время игры в казаков-разбойников нам с Тёмиком и Серым достались роли негодяев. Мы быстро придумали пароль и пошли прятаться в прогон. Места там были известные, поэтому я решил схитрить и спрятался не в самом прогоне, а в высокой траве рядом с ним. Налетели «казаки», схватили Серого и умчались прочь, не обратив на меня никакого внимания.

По дороге еще столбом стояла пыль, в воздухе роилась мошкара, а солнце уже закатывалось за лес с вышкой. Когда все улеглось, я вылез из убежища и решил, что ускользнуть от казаков посчастливилось мне одному, но тут трава рядом заколыхалась, и из нее появилась белобрысая голова Тёмы.

– Тебя тоже не схватили?! – обрадовался я.

– Они только одного Серого и поймали, – ответил Тёмик, глядя в сторону ближних дач, куда «казаки» увели пленника.

– Давай спрячемся на дальних задах, – предложил я, – там нас сложнее будет найти.

Тёмик согласился, и мы осторожно прокрались на переда. Посмотрели по сторонам и сломя голову бросились через улицу – в прогон между дядей Леней и Пауком.

На дальних задах никого, кроме нас, не оказалось. Мы прогуляли там целый вечер: слушали знакомый гул трансформатора, смотрели на бескрайние поля, уходящие в сторону Дубков, а потом я стал изображать Тёмику голоса мутантов из недавно вышедшей KKnD.

Мы брели по проселочной дороге, воображая, что и сами превратились в двух мутантов, которые на мотоцикле с коляской мчатся по степям постапокалиптического мира. «Казаков» нигде не было видно, а когда мы устали и вернулись в деревню, оказалось, что игра давно кончена, и все сильно удивлялись нашему долгому отсутствию.

– А цыган на задах вы не видели? – поинтересовался у меня Леха.

– Да там, кроме нас с Тёмиком, вообще никого не было, – ответил я, вспоминая безбрежный океан трав.

– А вот по деревне цыгане-то шастают, – веско продолжил Леша, – мы думали, это они вас забрали: цыгане вечно что-нибудь воруют!

Цыгане в деревне и правда иногда появлялись, однажды зимой они заявились в дом к Степанычу и, когда тот не захотел пускать их, так его толкнули, что оправиться от удара Черномырдин уже не смог…

***

Вечерами на качелях у Кочетовых собиралась компания старших ребят. Из дома Крота приходили сестры Шурика – пышнотелая Людка и высокая Аленка, от Зеленцовых захаживал Ромик, а с ближних дач приезжал на велосипеде Вовчик, и прикатывалась на своих двоих толстенная Булка. Изредка на черном мотоцикле с коляской появлялся странный парень по кличке Пчёл.

Какие дела были у этой компании, мы знали только понаслышке, но Булку все старшие не терпели и частенько говорили нам:

– Будет нас спрашивать – не говорите, куда мы пошли, а то нам с ней неохота встречаться.

Булка беспрерывно грызла жареные семечки и, как говорили, была не слишком высокого мнения об окружающих. Она и сама чем-то напоминала большую черную семечку – толстая и всегда затянутая в глянцевое черное платье, сужавшееся к коротеньким ножкам. Ходила она чуть покачиваясь. Смуглое лицо ее лоснилось, а жесткие черные волосы Булка всегда затягивала в хвост. Через несколько лет мы узнали, что она умерла от диабета, не дожив нескольких дней до совершеннолетия.

Меланхоличный Ромик, называемый всеми Морик С Ментолом, первым из моих знакомых пристрастился к курению. Вместе с Большим Лехой они запирались в крошечном сарайчике на задах, куда иногда приглашали братьев и Рыжего. Там им давали испробовать запретного дыма со вкусом ментола.

Еще Ромик ухаживал за Танькой, жившей в доме Тараторки. Влюбленные частенько ходили целоваться на пожарный пруд к Игорю. Песчаные берега там покрывали причудливые желто-фиолетовые цветы, которые местные называли иван-да-марья. Водоем был укромным, поэтому спрятаться от чужих взглядов за его высокими берегами было чрезвычайно просто. Стволы деревьев низко подступали к воде, и мы любили лазать по ним, глядя на жирных индоуток. Влюбленных, впрочем, утки Игоря интересовали крайне мало. По секрету Ромик рассказывал нам, что Таньку все взрослые ребята за глаза кличут Зыбой, при этом строго-настрого велел ей самой об этом ни гу-гу.

– А что такое Зыба? – уточнил я у Лехи.

Тот в ответ лишь руками развел. Зато Серый обещания не сдержал и однажды проболтался обо всем Таньке. Та обещала, что прибьет своего возлюбленного в самое ближайшее время…

Жил Ромик в доме на самом въезде в деревню. Дом этот принадлежал его тетке – Зеленчи́хе. Это была хмурая старуха с белыми космами, которую в деревне многие считали сумасшедшей. На улице она всегда появлялась в галошах, громко шлепая ими по бетонным плитам.

– Все гуляют! – недовольно ворчала она, видя, что мимо ее дома проследовали Коля и Рая, – как ни пройдут, вечно у меня помидоры вянут!

Еще она терпеть не могла радио, поэтому постоянно лазала на высокие деревянные столбы и подрезала провода. Поначалу из колхоза приезжали их чинить, но потом, видимо, плюнули, и радио в деревне стали ловить, кто как может.

Вместе с Ромиком и его теткой в доме еще жил какой-то дед. Он постоянно ходил в газетной пилотке и имел при себе армейский бинокль, с помощью которого обозревал деревню. Местные звали его Зеленцом, хотя мужем Зеленчихи он вроде бы не был. В молодости Зеленец очень любил охоту и зарабатывал на пропитание тем, что отлавливал на деревенских полях кротов, шкурки которых сдавал в колхоз на шубы. Именно Зеленцу посчастливилось подстрелить в лесу рысь, вероятно одну из последних в наших местах. Бывший охотник крепко дружил с дядей Леней, хотя расстояние между их домами нередко затрудняло дружеское общение.

Когда у леса началось строительство дач и через деревню стало ездить слишком много машин, местные посовещались и решили, что на въезде в Дураковку следует поставить шлагбаум. Вскоре возле дома Ромика появилось огромное красно-белое бревно, опиравшееся на толстые столбы по обеим сторонам дороги. При открытии бревно угрожающе взмывало к небесам. Тогда же на въезде поставили указатель с официальным названием деревни и знак ограничения скорости. В воздухе явно запахло переменами.

Но простояло все это хозяйство меньше года. Сначала исчез шлагбаум: говорили, будто Зеленец спилил его на дрова. Потом куда-то пропал круглый знак ограничения скорости, несколько лет мы искали его в придорожных канавах, но безуспешно. Последней сгинула табличка с названием деревни: от нее остались две металлические опоры, которые еще долго торчали у обочины дороги и исчезли, лишь когда в округе объявились хищные собиратели цветмета.

Ромик тем временем завел себе рыжего кокер-спаниеля, которого назвал Кэнди в честь японского мультика про девочку-сироту. Этот девчачий мультфильм, как и «Лулу – ангел цветов», смотрели тогда почти все мальчишки в деревне, но тщательно это скрывали.

Кэнди Ромик оставил на попечение Зеленчихи, и судьба кокера оказалась гораздо счастливее, чем у Жульки: собачка дожила до глубокой старости. Деревенские умилялись миловидности спаниеля, но частенько добавляли: «Глаза вот только у нее уж очень гноятся». Кэнди и правда частенько хмурилась и в старости рыжими космами все больше напоминала Зеленчиху.

***

Вовчик стал для нас первым дачником, с которым мы познакомились. Произошло это еще за пару лет до встречи с Рыжим. Прозвище его было Заяц, но почему – никто сказать не мог. То ли из-за фамилии, то ли по какой-то иной причине. Это был высоченный худой парень со светло-русыми волосами, приезжавший в деревню на изящном «Аисте». Первое время он постоянно носил на голове бейсболку.

Заяц, или, как его еще называли, Косой, почти всегда привозил с собой что-то необычное. Однажды он появился в деревне с гигантским роботом-трансформером, вооруженным серебристым мечом. Безудержно фанатея от «Макрона» и «Гоботов», мы сгрудились вокруг Зайца и просили его хотя бы из собственных рук дать поглядеть на чудо-игрушку. Вовчик произвел с роботом странные манипуляции, и к нашему восхищению гигант разделился на хищного орла, красного дракона и тигра с двуствольной пушкой на спине.

– Ни фига себе! – обалдел Леха.

– А еще что-нибудь можно с ним сделать? – спросил я.

– Можно, – ответил Вовчик, после чего снова собрал трех зверей воедино, покрутил какие-то детали – и нашему взору предстал боевой истребитель.

– Отпад! – воскликнул Серый, – а в руках можно подержать?

– Ага, хрен тебе в сумку, – ухмыльнулся Вовчик и довольный произведенным эффектом уехал к Ромику.

Через несколько лет велосипед у Зайца пропал, а бейсболку сменило несколько килограммов металла: на торсе у Вовчика теперь позвякивали клепки косухи, а подошвы ботинок бряцали металлическими накладками.

– Вчера ночью шли через деревню – ботинки так понтово лязгали, что боялся всех вас перебудить, – слегка растягивая слова, проговорил Вовчик, – домой пришел, косуху в угол поставил и спать – понтово!

Пока Заяц рассказывал, из-под его кожаной куртки сквозь обрамление колючей проволоки с футболки на нас смотрел хмурый длинноволосый тип в круглых очках. Над мужиком кроваво-красными буквами значилось: «Гражданская оборона». Правая рука Вовчика тоже была необычной: наполовину закована в грязный гипс, а на указательном пальце блестело железное кольцо с когтем и черепом. На лбу у черепа виднелись три шестерки – число зверя Апокалипсиса.

– Понтовая все-таки штука этот гипс, дома гвозди им забиваю, – похвастался Вовчик, проверяя, как череп смотрится на среднем пальце, – на неделе с Пчёлом на байке гоняли на дискотеку, там опять Зуб прицепился, надо ему в следующий раз гипсом вломить.

– Понтовый парень этот Вовчик, – решил я, восхищаясь не только его внешностью, но и манерой разговаривать: в отличие от Рыжего Заяц никогда не показывал виду, что, если ты младше, над тобой можно и нужно подтрунивать. Несмотря на отвязный вид, беседу Вовчик мог поддержать и с нашими родителями, производя на них вполне положительное впечатление. Чувствовалось, что он много знает, и очень хотелось стать на него похожим.

***

Были среди старших ребят и откровенные чудики. Например, молодое поколение Чуркиных, чей дом находился напротив дома Ромика. У Кочетовых они никогда не появлялись.

– Серые люди, – вынесли им вердикт Серый с Лехой, – ни с кем не общаются и сидят исключительно на своей лавочке.

Женщины в чуркинском доме и впрямь одевались исключительно в бесцветные лохмотья и почти никуда не ходили, а только сидели вечерами на скамейке и, укрывшись листвой, лузгали семечки. Изредка они, отмахиваясь от мошкары липовыми вениками, затягивали допотопные песни, слова которых нам были не знакомы.

Кроме женщин неопределенного возраста в доме жили два молодых брата. Старший имел курчавые волосы и постоянно ходил на колодец в байковой рубахе. Мне он напоминал хмурую версию Ивана Бровкина из серии фильмов, обожаемых моим дедом. Младшего брата звали Андрюхой, и внешность его была более примечательной – высоченный и худой, с вытянутым лицом, по-дурацки оттопыренными ушами и манерой говорить, напоминавшей Гуффи из диснеевского мультфильма. Изредка Андрюха катался по деревне на гигантском велосипеде, перекрашенном в несуразный оттенок коричневого.

Несмотря на свой странный вид, Андрюха частенько над нами потешался и однажды в прощальный вечер (так мы называли канун перед возвращением из деревни в город) устроил нам засаду у своего дома. Мы как раз вышли из круга фонаря у дома Шурика, и в этот момент из кустов с оглушительным криком выпрыгнул Андрюха, похожий на гигантскую лягушку, и неистово заорал.

– Там еще дальше в кустах Ромик, наверное, сидит, – произнес запыхавшийся Серый, когда мы добежали до середины деревни.

Получается, что даже у Чуркиных водились какие-то друзья.

***

Еще был дом Абашиных – один из самых красивых во всей Дураковке: бордового цвета стены соседствовали в нем с салатово-белыми резными наличниками и узорами из деревянных треугольников и ромбов. Крыльцо с миниатюрными стеклышками было разноцветным, а входную дверь с окошками хозяева выкрасили в ярко-желтый цвет. Стоял этот дом как раз напротив моего, там жили старенькая тетя Катя и ее муж Виктор Степанович, которого все, естественно, называли Черномырдиным.

В молодые годы Степаныч был хорошим плотником и частенько подрабатывал в воинской части, стоявшей за лесом. Именно оттуда Черномырдин и натаскал домой разноцветных красок. Благодаря белоснежной бороде-лопате, массивному носу и черной жилетке, надетой на белую рубаху, Степаныч отдаленно напоминал пожилого раввина из местечка. Передвигался он с некоторым трудом, растопырив в стороны руки, словно хотел опереться на воздух. Голову Черномырдина венчала белоснежная кепка с мягким козырьком.

– В молодости он был очень интересным, – рассказывала бабушка, – только вот Катьку свою частенько поколачивал, и ей приходилось с детьми уходить ночевать в сарай.

Отношения супругов не слишком поменялись и в старости:

– Чтоб ты, дохлятина, окочурилась! – лукавым распевом произносил Степаныч, выходя на улицу после очередной перепалки с женой. Белые занавеси за дверью тревожно колыхались.

После дяди Лени Степаныч считался на деревне вторым по значимости жителем: живя в Дураковке круглый год, Черномырдин нанимался сторожем на ближние дачи. Поток машин и дарителей к его дому не иссякал, а временами дачники подвозили его до самой калитки. В такие моменты Степаныч бывал мертвецки пьян.

Не реже его фигура выплывала из прогона между Гусем и Алексеевыми, ненадолго останавливалась для колкой беседы с дядей Леней, после чего, не дойдя ста шагов до собственного забора, блаженно растягивалась посреди дороги. Машины и велосипеды аккуратно объезжали Черномырдина до тех пор, пока он не вставал и не скрывался за желтой дверью.

Супруга его появлялась на улице нечасто. Худая и всегда в белом платочке, она иногда выходила к своей лавочке чтобы позвать овец: «Кытя-кытя-кытя». Овцы у них жили в многочисленных сараях, на которые Степаныч для красоты прибил схемы расстановки городков.

На другой стороне участка Черномырдина росли старые вишни, свешивающиеся через забор, они были одним из наших больших соблазнов.

Еще у Степаныча и тети Кати был взрослый сын, живший в колхозе. Его белый «Москвич» мы нередко замечали на дальних подступах к деревне: в родные пенаты он приезжал на охоту. На этом же «Москвиче» в деревню привозили Ирку, Ленку и Светку – единственных девчонок, с которыми у нас установилось регулярное общение.

Правда, Светка с нами почти не виделась, только однажды прислала записку, в которой шариковой ручкой нарисовала растрепанного бородатого мужика, сидящего за столом и сжимающего в руке огромный топор. Мужик неуловимо напоминал молодого Степаныча.

– Это она намекает, что кастрирует нас, – со знанием дела заметил Леха, когда мы сгрудились вокруг картинки.

– Да нет же, топор – символ ненависти, поэтому рисунок означает, что с нами просто не хотят видеться, – заспорил Серый, который, кстати, и сам неплохо умел рисовать.

Что означал таинственный бородач с топором, мы доподлинно не узнали, да и Светка вскоре совсем перестала приезжать в деревню. Зато Ленка и Ирка появлялись все чаще, у них мы и стали регулярно зависать. Обе были из колхоза. Ленка – постарше и казалась более открытой, а Ирка все время молчала и в одиночестве никогда к нам не выходила.

Скамейка перед домом Степаныча была горбатой и с такими широкими прорехами между досками, что через них свободно прорастала трава. Сидеть на ней было неудобно, поэтому Ленка частенько разговаривала с нами, стоя в проеме калитки: так ей легче было убежать домой или треснуть кого-нибудь из нас по голове.

Когда Ленка долго не выходила, мы от безделья устраивали перед ее домом «карусель»: на полной скорости съезжали с дороги к скамейке, выкрикивали что-нибудь, а потом не сбавляя хода возвращались на дорогу. Продолжаться это могло несколько минут, пока Ленка не выходила или на пороге не появлялась тетя Катя и прогоняла нас прочь. Степаныча наши дела с девчонками интересовали мало.

Немного помучив нас ожиданием, Ленка в белой блузке и узких голубых джинсах выходила к калитке. У нее были длинные черные волосы и выразительные глаза. Как только она появлялась, сразу же закипала словесная баталия: ребята постарше постоянно над ней подшучивали.

Как-то после игры в дурака Леха сообщил, что продемонстрирует Ленке фокус на ее же картах. Все замерли в предвкушении зрелища. Леха уверенным жестом взял в руки колоду, сжал ее пальцами и… пустил карты по ветру – они разлетелись по всей улице.

– Ты что, очумел?! – заорала Ленка, бросаясь поднимать карты с травы.

Постоянным поводом для шуток было, конечно, колхозное происхождение Ленки.

– Как там у вас в колхозном клубе, товарищу Прапорщуку нравится, как ты отплясываешь на дискотеке? – коверкая голос на украинский манер, спрашивал Костик, попутно срывая одну из черномырдинских вишен.

– Ой, а не пошел бы ты, фханцузишка кахтавый! – передразнила Ленка грассирование Костика.

Абашинские девчонки не казались мне уж слишком симпатичными и интересными, но все равно в их присутствии было гораздо веселее. А иногда при взгляде на белую блузу Ленки внутри начинало происходить нечто странное: тянуло и отталкивало одновременно. Не мог я пока понять и того, почему Ленка, несмотря на ехидные шутки и подтрунивая старших ребят, каждый вечер продолжает появляться у калитки.

На первой неделе июня

День приезда в Дураковку всегда был тревожным. Никому пока не нужно было сдавать экзамены, поэтому родители чаще всего отправляли нас в деревню на первой неделе июня. Но наверняка знать, кто и когда приедет, было невозможно: друзья могли появиться в тот же день, что и ты, а могли и через целую неделю.

Пока родители с дедушкой и бабушкой доставали из «Москвича» поклажу с банками и одеждой, я сбегал к дому Костика – участок закрыт, и даже радио у Большого Лехи помалкивает. Просил отца с дедом накачать велосипедные шины и доезжал до Лехи с Серым – тоже никого. «А если никто из них сегодня не приедет и придется мне сидеть в деревне в полном одиночестве?» – заворочалась внутри тревога, и вспомнился чешский мультик про крота, оставшегося в полном одиночестве.

Лето начиналось с холода: серые облака слоями стелились по белесому небу. При такой погоде в любой момент мог начаться дождь. По единственной деревенской улице гулял ветер, шелестя ветвями старых лип и огромного тополя. Казалось, что кроме меня в деревне нет ни единой души. С жаждой я всматривался в каждый проезжающий мимо автомобиль.

– Ты что, дачник? – спросила меня беззубая бабка в белом платке, сидевшая на скамейке у дома Большого Лехи. Так она делала каждое лето.

– Баба Насть, я местный, живу в третьем доме, – в который раз объяснил я старухе, – или в четвертом, если считать новый.

– А, ерофеевский значит, понятно, – ненадолго вспомнила она, – посидишь со мной?

Сидения эти повторялись каждый год, но теперь мне почему-то не хотелось в них участвовать.

– Мне ехать надо, – соврал я.

– А, ну если некогда, тогда ладно, – ответила баба Настя, теребя в руках клюку.

– А Алеша в этом году приедет?

– Не знаю, приедет, наверное, с родителями, – сказала она и неожиданно удалилась домой.

Изнемогая от безделья, я пошел к телефонной будке, стоявшей среди яблонь между участками Костика и Большого Лехи. На всю округу это был единственный телефон, хотя аппарата внутри будки давно не было, только паутина, сухие ветки и проржавевшая полочка для вещей. Будку мы нередко использовали для засад на Костика, справляли там малую нужду, а Большой Леха регулярно ходил в нее курить.

Дверь будки противно заскрипела, и внутри, как и ожидалось, я не увидел ничего интересного – прошлогодние листья да все та же ржавая полка, болтавшаяся на одном шурупе.

Я обожал деревню, но без друзей пребывание в ней превращалось в настоящую пытку. Времена, когда мне было интересно играть в одиночестве, остались позади.

Зашел домой пообедать, но лучше бы этого не делал: вместо моей любимой коричневой ветровки из вельвета мама заставила нацепить жуткую бордово-голубую болоньевую куртку. Одежду из этого материала я не выносил, она казалась неуклюже мешковатой и напоминала комбинезоны, в которых гуляют маленькие дети. Хорошо еще шапку не пришлось надевать, ограничились моей любимой вельветовой бейсболкой.

От тоски я принялся нарезать круги по нашему участку.

Картофельные поля, черневшие за каждым деревенским домом, в этом году стали еще длиннее и почти добрались до проселочной дороги на задах. Картошку я любил, в середине лета бабушка выкапывала мне маленькой лопаткой молодые клубни и варила их в мундире. Разрешалось мне поучаствовать и в сборе колорадских жуков, которые были двух видов: полосатые и рыжие. Последние встречались чаще, поэтому наткнуться на полосатого я считал большой удачей.

Через картофельные поля мы с друзьями нередко срезали себе путь с задов на переда. Взрослые ругались, но мы продолжали так ходить. Тропинок предусмотрено не было, поэтому приходилось идти по бороздам между грядок. Временами, конечно, наступая на ботву.

Длинные ряды одинаковых грядок под серым небом нагоняли непомерную скуку. Ветер шелестел клеенкой парников и с характерным звуком хлюпал пластмассовыми окнами новенькой теплицы. Внутри извивались помидорные стебли, подвязанные ветошью старых халатов. Не подозревая о похолодании, под потолком теплицы ошалело носились мухи и малярийные комары. Я немного побродил среди зарослей, но ничего интересного не нашел и в теплице.

Огород занимал у нас большую часть участка, но для меня он был словно из другого мира, с которым мой собственный пересекался по касательной: в начале сезона на столе появлялась домашняя клубника, в середине лета – кабачки, огурцы и смородина, а ближе к осени – яблоки и патиссоны. Еще были лук, чеснок, петрушка, вездесущий укроп и морковь, но ел я их мало, поэтому особенных ожиданий на огород не возлагал, скорее, это были неотъемлемые элементы загородной декорации. А вот для бабушки и дедушки огород летом становился едва ли не смыслом жизни.

Дед с Колей регулярно его перекапывали, земля постоянно поливалась и унавоживалась, а бабушки потом солили на зиму огурцы и варили «пятиминутку» из клубники, малины и черной смородины. Трехлитровые банки с соленьями и вареньями под одобрительные возгласы раздавались родственникам, но дома частенько забывались в холодильниках и на балконах, а вспоминали о них на большие праздники или в те моменты, когда банки неожиданно взрывались.

– Андро, по-моему, кто-то приехал, – окликнула меня бабушка, надевавшая резиновые ботики для работы в саду.

Пулей мчусь на переда, бросаю взгляд на конец деревни – да! – синяя «пятерка» отца Лехи и Серого остановилась у их дома. Вскакиваю на велосипед – и через минуту уже возле их калитки.

– Здорово! – радостно кричу я братьям, которые переносят вещи от машины.

– Здорово, Андрюха! – отвечают они хором.

– Отец-то приехал? – буднично интересуется дядя Володя.

– Да, – киваю я, – мы здесь все вместе.

– Чем сейчас торгует? – с ухмылкой продолжает он.

– Да даже и не знаю, – честно отвечаю я.

Отец в те годы что только не продавал: и спирт, и металл, и «дольчики», и даже картриджи для восьмибитных приставок.

– Ладно, хватит тебе! – вступает в разговор мама Серого с Лешей. – Андрюша, передавай большой привет маме!

– Обязательно, тетя Ир! А когда ребята выйдут?

– Сейчас все отнесут и выйдут.

– А помогать мне кто будет? – недовольно спрашивает дядя Володя.

– Помолчи уже! – отрезает тетя Ира.

Не успевают Серый с Лехой расправиться с вещами, как с дач на своей «Каме» приезжает Рыжий.

– Андрюха, пока никому не говори, но мне родители купили «Супер Нинтендо», – сообщает он, пока мы ждем появления братьев.

– Да ладно! – прихожу я в восторг. – Шестнадцатибитную?

«Супер Нинтендо» в моих глазах – недостижимый предел мечтаний. Отец только что подарил мне новенькую восьмибитку, ее из Китая челночными поездами привезла моя тетя. На огромных джойстиках приставки нарисован царь зверей, а ниже русскими буквами подписано: «Лев Король». В комплекте с приставкой шел гигантский световой автомат, с которым, если бы не длинный провод разъема, не стыдно и в войнуху на улице играть.

Я уже хорошо знаю, кто такой Марио, несколько раз прошел Contra и наиграл множество часов в Jackal и Battle City. Моя коллекция картриджей невелика, но игр я успел повидать множество: отец иногда сбывал китайские картриджи в магазины и ларьки, а мне поручал предпродажную проверку. С этой целью мне выдавалась гигантская спортивная сумка, битком набитая желтыми и оранжевыми прямоугольниками. Каждый из картриджей я должен был засунуть в приставку и проверить, запускается ли он.

– На следующие выходные родители обещали привезти сюда, – продолжал хвастаться Рыжий.

– Класс! А она тоже на картриджах?

– Да, но звук и графика не сравнимы с восьмибитной… Она даже круче, чем «Сега».

– А какие игры есть?

– Mortal Kombat 2 и Starwing.

– Понтово! – блеснул я, не зная ни первого, ни второго названия, – а мне тоже сюда привезли приставку!

Подошли Леха с Серым, и наш разговор о приставках мгновенно оборвался. Ощущаю приятный укол: делить с кем-то секреты – всегда здорово.

– Вот и Костик, – сказал Леха, замечая вдалеке белую «пятерку».

– А Гриб будет? – поинтересовался Рыжий.

– Может, и придет из военного городка, – пожали плечами Леха и Серый.

Через час мы уже колесим по окрестностям, не обращая никакого внимания на холодный ветер и мрачное небо. Обсуждаем, чем будем заниматься нынешним летом. «Странно, – думаю я по дороге домой, – деревня и погода все те же, а как мир преображается, когда друзья собираются вместе».

Тай-тай, налетай в интересную игру

– …А в какую – не скажу, – скороговоркой начинает Леха, выставляя вперед руку с большим пальцем. Обычно это значило, что предыдущая игра ему надоела и пора переходить к новой.

Если все согласны, то спешат зажать палец собственным кулаком. Выстроив рукотворную башню, инициатор оглашает: «В салочки на велосипедах». Когда единства нет, башен может быть несколько. Например, бадминтон спорит с «колдунчиками», а футболян – с прятками.

Для некоторых игр кому-нибудь приходится тащиться домой за мячом или ракетками с воланчиком. Последний обычно утяжеляют камнем: ветер почти всегда влияет на траекторию полета.

Чаще всего этот кто-нибудь – я, поэтому-то мне больше нравились игры без дополнительного инвентаря: салочки, прятки или «колдунчики», где осаленный замирал, пока остальные пытались расколдовать его прикосновением. Использовали мы и правило домика, для чего требовалось подняться над уровнем земли, а неподалеку от моей скамейки как раз торчал пенек свежеспиленной липы. На лавочку мы тоже забирались, но делали это с осторожностью: баба Рая ругалась, что после наших ботинок на ней невозможно сидеть.

– Да пошли ваши «колдунчики»! – начинал протестовать Костик через пять минут игры и предлагал партию в съедобное-несъедобное. На самом деле подразумевалась совсем другая игра, которую мы потом стали называть «жизнь».

– Комонэ-магонэ, камень, ножницы, бумага, карандаш, огонь, вода, и бутылка лимонада, и коробка шоколада, цу-е-фа, – начинали гудеть мы, собираясь в круг и тряся кулаками.

– Стойте, а как будет бутылка лимонада? – уточнял кто-нибудь. – И кого она бьет?

– Бутылка будет вот так, – строго отвечал Серый, очерчивая в воздухе силуэт пластиковой бутылки с талией, – а бьет она воду.

– Это еще почему?

– Ты что, тупой? Потому что пустая бутылка на воде держится, у нее внутри воздух!

– А если она полная или с открытым горлышком?

– Хорошо, давайте тогда без лимонада и шоколада.

– Комонэ-магонэ…

Все несколько раз подряд показывают «воду», но наконец кто-то додумывается выбрать «карандаш» – и компания определяется с кандидатурой ведущего. Все рассаживаются на скамейку.

– Ты родился… – начинает Леха, готовясь бросить мячик Тёмику, – под забором!

Тёмик отбивает мяч.

– Твоя машина… «Запорожец-968».

Зазевавшись, я рефлекторно хватаю мяч, и всех скручивает хохот.

– А что это за «Запорожец»? – уточняю я, не слишком разбираясь в числовой классификации машин. – Горбатый, что ли?

– Это как у Костика был пару лет назад, – давится смехом Серый, – ушастый!

– Ладно, дальше водит Андрюха, – говорит Леха, уступая мне место, а сам садится на скамейку.

Я начинаю:

– Твоя жена… – готовлюсь я определить судьбу Костика.

В «Жизнь» мы могли играть долго, но постепенно варианты становились такими похабными, что моя бабушка начала гонять нас со скамейки.

– Родился под забором, 35 лет, машина «Мерседес», подрабатываю трактористом в колхозе и живу в лачуге с тремя детьми где-то в Америке. Жена – симпатичный лилипут, – подытоживали мы в конце чью-нибудь жизнь.

Больше всего эту игру любил Костик, поэтому, когда поблизости не было Рыжего, он частенько просил:

– Пацаны, давайте в «жизнь», но только без говна…

***

Все мы мечтали отыскать клад. Порой это получалось почти случайно: играя в песке, кто-то забывал игрушки, и через несколько дней во время возведения очередной крепости или рытья туннеля неожиданно обнаруживались забытые солдатики и машинки. В таких случаях крайне соблазнительно было присвоить находку себе, но обычно настоящий владелец мгновенно узнавал потерянное сокровище.

По телевизору в те дни крутили французский «Форт Боярд», поэтому испытания по добыче ключей, беготня карлика Паспарту и загадки старца Фура всем нам чрезвычайно нравились. Вскоре на деревенских стройках мы стали устраивать свой собственный «Форт»: балансировали на досках и бревнах, отгадывали загадки и решали нехитрые головоломки.

Искали мы и клады. Для этого одна команда прятала в окрестностях какой-нибудь предмет и рисовала к нему стрелки, а вторая пыталась догадаться, куда нужно идти. Самой большой проблемой в такой игре обычно становились поиски нормального мела, которым можно было нарисовать стрелки на бетонных плитах. Очень выручали нас кирпичи.

За этими мирными затеями мы коротали время, пока в деревне отсутствовал Рыжий.

***

– Может, в войнуху? – осторожно предложил я любимую игру.

– Валяй, только мне стрелять не из чего, – согласился Леха.

– Это не проблема, ты же знаешь, у меня на крыльце целый арсенал!

Холодного и огнестрельного оружия действительно хватало. В сарае у меня были припрятаны даже гранаты-лимонки и пулемет максим. Подумывал я и об огнемете, который надеялся сварганить из шланга и трубок старенького пылесоса.

Пистолеты и ружья обычно дарила мне бабушка, а родители пополняли арсенал за счет китайских «наборов полицейского». В них, помимо пистолетов и ножей, попадались муляжи раций, противогазов, наручников и шерифских значков. Еще были железные пистолеты для стрельбы пистонами, но они, как правило, ломались еще до покупки самих пистонов.

– Тут уже ничего не сделаешь, – досадовал отец, когда я просил его починить очередной браунинг или «Бульдог», – Китай…

В войнуху наша компания играла следующим образом: мы с Лехой и Тёмиком баррикадировались на заброшенном крыльце нашего дома, где располагался штаб с арсеналом, а Серый с Костиком укреплялись на крыльце последнего, где тоже хранился изрядный запас смертоубийственных игрушек. Каждый выбирал себе подходящее оружие, после чего воюющие стороны бесконечно вели наблюдение за штабом противника: друг друга мы могли разглядеть через вишневый сад дяди Вити.

– По-моему, они куда-то собираются, – сообщал Тёмик, только что вернувшийся из разведки.

– Наверняка пойдут в прогон, – анализировал ситуацию я.

– Давайте им там засаду и устроим, – командовал Леха, и мы по картофельным грядкам с оружием наперевес брели по задам в сторону прогона. Обыскав его и не найдя никого, кроме заблудившихся овец Паука, мы возвращались в штаб уже по передам, мало беспокоясь о возможном нападении Серого и Костика.

Периодически происходили у нас и переговоры, когда одна из воюющих сторон засылала парламентера во вражеский штаб. Тот внимательно осматривал арсенал соперника и потом сообщал своим, какими видами оружия располагает противник. Штабы постоянно готовились к отражению вражеской атаки, но штурма так ни разу и не случилось: слишком велика была ставка проиграть битву на собственном участке.

Существовал и более динамичный вариант войнушки: мы выбирали подходящее поле битвы, после чего одна команда занимала оборону, а вторая шла в атаку. Как правило, схватки происходили все в том же прогоне между Алексеевыми и Гусем.

Прижавшись к углу гаража Алексеевых, мы осторожно осмотрели прогон в поисках засады.

– Смори, тут какая-то картинка, – говорю я Лехе, показывая на серо-фиолетовую стену гаража.

Там красовалась вертикальная наклейка со злобно ухмыляющимся рыжим субъектом, одетым в зеленый костюм, усыпанный знаками вопроса.

– Вкладыш из жвачки, – нетерпеливо бросает мне Леха и начинает медленно заходить в прогон.

Слева от нас кирпичный гусятник – единственное место в деревне, где есть гуси. Справа в глубь прогона уходит сетчатый забор Алексеевых, обрывавшийся у подножья вековой липы.

В глубине прогона мы замечаем движение. Заунывно мычит на поле корова дяди Лени.

– Они отходят в шалаш! – шепчет мне Леха. – Двигайтесь с Тёмиком по правой стороне, а я пойду по забору Гуся.

Первые несколько метров проходим быстро, но на входе в шалаш я замечаю Костика, прячущегося за сетчатой коробкой-дотом.

– Дуф-дуф-дуф – Костик убит, – палю я, выставляя вперед черный пистолет с надписью Water Boy.

Костик картинно валится в траву, высоко подбрасывая автомат.

– Ду-ду-ду – Андрюха убит, – тут же раздается возглас Серого со стороны шалаша.

Подбросив пистолет, я опрокидываюсь навзничь и уже мертвецом продолжаю наблюдать за исходом сражения.

Леха по-прежнему стоит у забора Гуся, подавая знаки Тёмику. Тот идет в атаку, но незамедлительно расстрелян Серым.

Понимая, что его местоположение раскрыто, старший брат меняет дислокацию и медленно начинает пятиться из шалаша, держа на изготовку тяжелый деревянный карабин.

Я незаметно киваю Лехе, тот резко выскакивает из-за забора и разряжает ружье в Серого.

Братья почти одновременно кричат:

– Ты убит!

– Я тебя раньше увидел, поэтому и убил первым! – открывает спор Серый.

– Ни фига подобного, пока ты поднимал винтовку, я уже в тебя начал стрелять, – настаивает на своем Леха, – поэтому победили мы с Андрюхой и Тёмиком!

– Какой поднимать, если она у меня уже была наготове?! – продолжает стоять на своем Серый. – И мой карабин скорострельнее твоего допотопного ружья!

Споры эти могут продолжаться бесконечно. Если силы после них еще остаются, мы обычно меняемся ролями и воюем второй раунд. Если нет – отправляемся сдавать оружие в штаб.

Частенько наши сражения прерывал Рыжий, который войну категорически не терпел:

– Все с игрушками бегаете? – ухмылялся он. – Серьезное занятие нашли!

Воевать воображаемым оружием казалось ему безмерно скучным.

– Может, все-таки присоединишься? – предлагаю я, когда мы в очередной раз сидим на скамейке у Лехи с Серым и маемся от безделья.

– С пластмассовым оружием? Давайте уж тогда сделаем рогатки и будем стрелять друг в друга камнями! – предложил Рыжий.

– Камнями как-то стремно, вдруг в глаз попадем? Может лучше яблоками? – предложил Серый, пережевывая кислющую дичку, сорванную у Чернова.

Яблонь в Дураковке полно, но напротив Костика и около Чернова заросли были особенно густыми. Поговаривали, что саженцы эти кто-то давным-давно притащил из леса и посадил на передах. Яблоки прижились, но с каждым годом урождались все мельче – как раз такие, как было нужно для стрельбы.

Стали искать резинки для рогаток. В ход пошли старые велосипедные камеры, у кого-то отыскался медицинский жгут, ну а у меня дома не нашлось ни того, ни другого. Взаймы дать резину никто не мог: еле-еле наскребли на четыре рогатки.

– Будешь на велике заниматься разведкой и кидаться яблоками! – предложил мне Рыжий.

Я согласился, тем более что Тёмику повезло еще меньше: у того не оказалось ни рогатки, ни велосипеда.

Скинулись на «Камень, ножницы, бумагу» и разделились на две команды: я попал к Серому и Рыжему, а Костик, Леха и Тёмик образовали противоборствующий лагерь.

Война нового типа и впрямь оказалась интереснее. Стоило мне выкатиться из прогона на переда, как в мою сторону тут же полетели зеленые снаряды: противник окопался где-то в районе дома Степаныча, но яблоки, пущенные из рогаток Лехи и Костика, с легкостью добивали до самого центра деревни, и я бешено заработал педалями, одновременно пытаясь увернуться. Некоторые яблоки застревали в спицах, а другие резались ими пополам. Отдышаться я смог лишь на конце деревни возле «дьявольского» вагончика.

– Ну как обстановка? – спросил Рыжий, прятавшийся с Серым на пожарном пруду.

– Противник заготавливает боеприпасы напротив Костика, – отрапортовал я.

– Отлично, пойдем в атаку через прогон, – предложил Рыжий, который был у нас за командира.

Когда мы возвратились в деревню, противника в округе не наблюдалось. Воспользовавшись затишьем, мы спокойно подошли к яблоням напротив Костика и принялись набивать карманы «патронами». Враги ударили внезапно: со всех сторон в нас полетели мелкие и крупные снаряды. Серый залег у яблонь и попытался отстреливаться, а у нас с Рыжим «патроны» быстро закончились, и мы стали отступать в сторону дома Шурика. Леха вел по нам почти что снайперский огонь, прячась за телефонной будкой.

Яблоко с силой ударило мне в бок: это Костик бил из-за своей песочницы.

Окруженный со всех сторон и прижатый к забору дома академиков, Серый сдался в плен и вынужден был отдать свою рогатку Тёмику. Но оставить пленника было негде, и нашим врагам пришлось всюду таскать его за собой – это и стало для них роковой ошибкой.

Выждав момент, когда Леха и Костик отвлеклись, Серый вырвал свою рогатку у Тёмика, зарядил ее массивным яблоком, припрятанным в кармане, и угрожающе натянул жгут в сторону своего стража. Тёмику ничего не осталось, кроме как молча отпустить пленника. Не сбивая прицела, Серый медленно удалился в сторону навозной кучи Чуркиных, после чего бросился наутек. Тёмик забил тревогу, но ловить пленника было уже бесполезно: он скрылся на задах.

Яблочная война произошла у нас лишь однажды, но мне запомнилась навсегда. Рыжий тогда вновь подтвердил статус умелого выдумщика. Увы, как бы я ни просил его повторить, второй такой баталии у нас не случилось.

Зато происходили другие.

***

Стояла невыносимая жара, и Рыжий неожиданно для всех стал агитировать за войнушку.

– Ну ты даешь, в такую жару и ходить-то тяжело, а тут еще бегать с оружием! – удивились мы.

– Стрелять будем водой, – нетерпеливо объяснил он, – и от жары поможет, и сразу будет видно, кто в кого попал.

Идея показалась всем интересной. У каждого дома валялось по паре водяных пистолетов, но Рыжий, осмотрев их, сообщил, что все они никуда не годятся: у одних был слишком маленький запас воды, другие протекали, а третьи били на очень незначительное расстояние.

– Лучше взять обычную пластиковую бутылку, – начал объяснять он, – проделать раскаленным гвоздем отверстие в крышке и поливаться.

Так мы и поступили.

Водяная война получилась ничуть не хуже яблочной: сражались мы на улице, а боекомплект уходили пополнять на участках, где в изобилии стояли эмалированные ванны и железные бочки.

Мокрые и счастливые, мы продолжали поливаться, но Рыжему вскоре это наскучило, и он тихонько подговорил всех сместиться в сторону прогона и разрядить весь боекомплект в Шапку. Давясь от смеха, мы медленно пятились в прогон, стараясь не тратить боеприпасы.

– Давай! – гаркнул Рыжий, и все как по команде развернулись в сторону Шапки и начали расстреливать его из шести бутылок. Некоторые даже отворачивали пробки и обдавали его потоками воды прямо на голову.

К нашей досаде Шапка, уже привыкший к подобному отношению, сделал вид, что ничего страшного не произошло.

***

Воевали мы и ягодами рябины. Но во время той войны в Дураковке оказалось чрезвычайно трудно отыскать боеприпасы: на всю деревню была лишь одна большая рябина, она росла между Степанычем и академиками – так назывался дом напротив Костика. Жили в нем потомственные профессора-биологи, давным-давно купившие участок у каких-то родственников Алексеевых.

Дом профессуры был выкрашен в болотный цвет и едва виднелся за раскидистыми яблонями. За забором среди белых лилий и редких растений академики устроили миниатюрный бассейн, обсаженный декоративной осокой. По легенде на месте бассейна из-за несчастной любви повесился какой-то татарин.

Вторая деревенская рябина росла у дома Костика, посадили ее в честь его фамилии. Но это дерево было совсем молодым, и Костик строго-настрого запрещал нам срывать с него ягоды.

– А из чего стрелять-то будем? – поинтересовался я, вспоминая казус с рогатками.

– На этот счет не волнуйтесь, – таинственно сообщили Леха с Серым, – в этот раз обойдемся без них!

И повели нас на дальние зада.

В те времена там только начиналось строительство третьей линии: где еще совсем недавно мы с бабой Раей искали страну Выдумляндию, теперь выросли три деревянных скелета новых домов.

Проводя нас через участок, Серый с Лехой по традиции показали свой миниатюрный пруд, в его грязной воде курсировали черно-глянцевые головастики. За картошкой мы повернули направо к дороге, уходившей на Горелые – так мы называли еще одни дачи, которые недавно начали строить в лесу на торфяных болотах.

Вдалеке у лесной опушки торчала железная вышка – одна из местных достопримечательностей, точное предназначение которой оставалось для меня загадкой.

– Наш дед рассказывал, что у леса когда-то стояла и деревянная, но потом она рухнула, и солдаты из городка поставили новую, на ней в середине есть площадка для пулеметчика, – сообщил Леха, пока мы шли по дороге.

– А я вроде слышал, что она как-то связана с военной связью, – припомнил я слова собственного деда.

Дорога на Горелые шла по насыпи: слева простиралось желтое поле, на краю которого стояла загадочная вышка, а справа тянулся длинный овраг. В этом овраге после дождей скапливалась вода, и росли черные камыши. Чуть поодаль раскинули свои зонтики огромные трубчатые растения с белыми цветками. Леха достал из кармана нож-бабочку и решительно полез в овраг.

– Это же борщевик! – попытался образумить его я, вспоминая, как видел в доме отдыха огромные заросли этого загадочно-опасного растения.

– Да какой там борщевик! – заворчал Леха, обнаруживая, что дно оврага наполовину заполнено водой. – Обычный тростник!

Пока Леха блуждал в овраге, Серый стал кидаться в нас с Костиком мелкими цветочками пижмы и репейником, в изобилии росшими на обочине. При этом он беспрерывно бормотал:

– Ножик перочинный, перочинный ножик, ножик перочинный…

– Серый, прекрати! – завизжали мы с Костиком, отстреливаясь теми же снарядами.

– Перочинный ножик, ножик перочинный… – продолжалось бормотание у дороги.

Леша тем временем нарубил несколько длинных стеблей и ловко отделил от них неприятного вида узлы, лишние ветки и белые цветы. Затем он проделал небольшое отверстие на одном из стволов. Прижав к губам получившуюся трубку, Леха подул. Трубка, к нашему удивлению, издала ровное низкое гудение.

– А ты говоришь – борщевик! – торжествовал он.

– … папа подарил! – закончил свои камлания Серый.

Вдоволь надудевшись и накидавшись в друг друга камышами, мы возвратились на переда – каждый со своей трубкой.

– Из них рябиной и будем стрелять, – напомнил Леха.

Всем так понравилось изобретение, что Костик в порядке исключения даже разрешил рвать рябину со своего дерева.

Повоевали мы с огромным удовольствием, но через пару дней у всех скрутило животы. У Костика поднялась температура, а мне стало настолько плохо, что родители на неделю эвакуировали меня из деревни.

Меньше всех пострадал Серый:

– Продристался полдня в сортире – и хоть бы что, – со смехом сообщил он, когда я возвратился в деревню.

***

– Дрюнь, вынеси мяч, в квадрат сыграем, – в очередной раз попросил меня Рыжий.

Потрепанный в бесчисленных игрищах мяч лежит в дедовском гараже в двух шагах от калитки, но доставать его мне категорически не хотелось. Особенно когда Рыжий затевал игру в квадрат.

– Может лучше в вышибалы? – предложил я без особенной надежды.

– В вышибалы неинтересно!

– Ну тогда в футбол.

– Народу мало, и команды получатся неравными, – ухмыльнулся Рыжий, – к тому же трава после дождя сырая, а у меня кроссовки дорогие – «Дисишикуза».

– Тогда в летучку! – неожиданно вступился Грибков.

Предложение это встретили взрывом хохота: уж очень смешно это слово Пашка произносил.

– Не вынесу! – начинал вредничать я, зная, что играть в квадрат на равных со старшими все равно не получится, а стоять рядом и смотреть – скучно.

– Хорошо, давай ты нам сейчас мячик, а завтра пять «геймоверов» в Killer Instinct!

– Мы же и так в него будем утром играть, – развел я руками.

– Какой же ты все-таки, Андрюха… – недовольно покачал головой Рыжий. – Ни себе, ни людям!

– Есть у кого поучиться, – буркнул под нос я.

Квадрат считался у нас самой взрослой игрой с мячом. Правила его отдаленно напоминали большой теннис на четверых, особенно в этой игре ценилось умение чеканить мяч на мыске или коленке. Использование рук, как и в футболе, пребывало под строжайшим запретом. Начиналось все с того, что кто-нибудь брал оранжевый осколок из заросшей кирпичницы Лехи и Серого, расчерчивал на плитах квадрат с равными границами и подавал мяч в центр.

В первое время нам с Костиком играть в квадрат не очень-то и разрешали: инициатором всегда выступал Рыжий, а его запреты были не без подвоха. Играть он, конечно, давал, но как только ты ошибался или допускал неловкость, он тут же начинал над тобой подтрунивать. Когда же у него было особенно вредное настроение, то, перемигнувшись с Лехой и Серым, Рыжий мог начать жестоко «гасить» неугодного ему участника. Границы линий тут же смещались в нужное ему место, споры ты всегда проигрывал, а сложные подачи странным образом летели именно на твою четверть квадрата. Ругаться со всей компанией было бесполезно, поэтому в какой-то момент мы с Костиком приняли решение просто наблюдать за игрой. Поменялось это отношение лишь через несколько лет, когда все немного подросли.

До того, как в деревне все увлеклись квадратом, игр с мячом было у нас множество. Первенство, конечно, занимал футбол. Гоняли в него как на задах, так и на передах – около Шурика или прямо напротив моего дома.

Несмотря на длинные ноги и любовь к беготне, в футбол я всегда играл плохо. По этой причине меня частенько отправляли на ворота. Положение не слишком завидное, потому как стоять на одном месте скучно, а если пропустишь мяч, то все возмущение сразу же обращается на тебя одного. Хорошо еще, что дворовые правила допускали вратарей-гонял, но и в этом случае отходить слишком далеко от ворот считалось опасным.

Наш деревенский футбол мало чем отличался от классического дворового, разве что назначались штрафные удары за заход игроков на чужую зону – так мы называли пространство за воротами соперника.

Футбол всегда казался мне интереснее квадрата, но больше всего я любил вышибалы, особенно когда тебе нужно уворачиваться от мяча. «Свечку» я поймать не мог, но частенько оставался на поле последним. Потом дело было за малым: продержаться число бросков, равное твоему возрасту.

После знакомства с Рыжим в футбол мы играли все реже, а если играли, то чтобы сделать проигрыш рискованнее – на «жопу» или «яйцо». «Яйцо» нередко ставилось на кон и в квадрате: как правило, это означало, что Рыжий уже избрал цель для насмешек.

«Жопа» же обычно была коллективной: после игры команда победителей чеканила мяч всеми возможными способами, после чего проигравшие должны были отчеканить такое же число. Если это не получалось, то проигравшие становились лицом к ближайшему забору, хватались руками за штакетник и покорно ждали своей участи.

Победители, заняв место на дороге, готовили к «расстрелу» мяч. По справедливости каждый из выигравших должен был внести свою лепту в унижение проигравших. Но поскольку проигравшие стояли спиной к дороге, возможностей для манипуляций у «расстрельной команды» открывалось множество: мяч тайком подносили ближе, а расстреливать давали тому, у кого был лучший глазомер и сильнейший удар. Категорически запрещалось закрывать пятую точку руками. В этом случае кто-нибудь обязательно кричал: «Руки! Перебиваем!»

От некоторых ударов забор сильно скрипел, а пару раз Серому даже удалось переломать штакетник у Степаныча. В таких случаях все с диким хохотом запрыгивали на велосипеды и уносились из деревни прочь.

«Яйцо» казалось более милосердным, но только в теории. Победители чеканили на мысках и коленях число плит, через которое проигравший должен пронести мяч, зажатый между ног. При этом полагалось повторять: «Я пингвин, несу яйцо, и мне очень тяжело». Если мяч выпадал, путь позора приходилось повторять заново. На первый взгляд, никаких манипуляций здесь быть не могло, но Рыжий с легкостью нашел выход из положения. Как-то раз «яйцо» должен был понести Шапка, против которого все, естественно, сговорились заранее. Рыжий, Леха, Серый и Шурик принялись отмерять число плит, попутно внеся коррективы в правила: помимо ног, расстояние теперь можно было чеканить и руками. Набралась почти сотня плит. Шапка с грехом пополам убавил это число в половину, но и без того осталось немало.

Когда же он понес скорбный груз, Рыжий стал метать в мяч небольшие камешки:

– Небольшое усложнение, – давился от смеха он.

Кончилось тем, что Шапка, сдерживая слезы, умчался домой на велосипеде.

***

Баскетбольного кольца в округе не было, о сетке для волейбола приходилось только мечтать, а вот в пионербол мы нередко играли перед домом Шурика: там к липам была прибита массивная перекладина, на которую когда-то вешали качели. Качели давно исчезли, и мы приспособили перекладину в качестве сетки.

Однажды приходим мы на лавочку к Кроту и начинаем звать Шурика. Из синей калитки появилась его старшая сестра Людка в темно-синих джинсах и розовом лифчике, чашки которого напоминали морские раковины – точь-в-точь Русалочка из мультфильма.

– А где Шурик? – спросил Леха.

– Уехал домой в колхоз, – ответила Людка, мотнув длинным хвостом.

– Можно мы у вас в пионербол сыграем? – поинтересовались мы.

Людка не только разрешила, но и сама к нам присоединилась.

Присутствие девушки странным образом на меня повлияло: хотелось, чтобы движения выглядели правильнее и ловчее. Оттого ли за мячом я стал бросаться с большим рвением?

– Андрюха, опять ты пропустил! – недовольно проворчал Серый.

– Что вы на него так сердитесь? – хитро заулыбалась Людка. – Разве не видите, он прямо-таки летает за моими подачами!

Играли мы всего пару раз, но облик сестры Шурика с розовыми чашками еще долго не шел у меня из головы. Видимо, что-то со мной продолжало происходить…

«Смертельная битва»

Следующая история произошла в то лето, когда мне путем долгих уговоров наконец-то разрешили посещать дачи Рыжего официально. Прежде я бывал там исключительно на семейных прогулках или тайком.

– Что, Андрюша, бабушки отпустили? – ухмылялся Рыжий, который постоянно дразнил нас с Костиком из-за излишней родительской опеки.

Я скорчил гримасу. Не знаю как у Костика, но мою ситуацию Рыжий понимал плохо. Бабушку, кажется, мало занимали мои дальние прогулки и поздние возвращения домой. Дело было в маме, она постоянно волновалась, что со мной в деревне может что-нибудь произойти. Бороться с гиперопекой оказалось трудно: все разговоры постоянно скатывались в споры, а это еще больше повышало градус непонимания.

Рыжевские дачи находились недалеко от деревни. Стоило повернуть за пруд Игоря, и они открывались как на ладони: у кромки елового леса, где на ветру совсем недавно качались полевые травы, за пару лет выросло три линии домов с водонапорной башней, трансформатором, пожарным прудом, несколькими сотнями суетливых дачников и, конечно, сетчатой оградой.

Появлению новых домов в деревне всегда предшествовала установка забора. Первое, что хотели сделать люди, купившие участок в новых краях, – отгородиться от окружающей действительности.

Ближние дачи негласно назывались медицинскими: говорили, что участки там дают бывшим медработникам, хотя сам Рыжий на эту тему высказывался весьма смутно. Его двухэтажный дом находился в конце второй линии: одна сторона большого участка граничила с лесом, по другую возвышался полузатопленный бункер, а с третьей торчал дом Шапки, внешне почти такой же, как у Рыжего.

Улицы на ближних дачах по сравнению с деревней были у́же: у нас по бетонке свободно могла разъехаться пара грузовиков, а на дачах улица была так тесно сдавлена домами и заборами, что места там едва хватало одному автомобилю.

Когда я впервые приехал к Рыжему на велосипеде, то немного обалдел от количества местных собак: за одним из заборов на нас залаяло сразу три огромных пса, похожих на восточно-европейских овчарок черного окраса. Псины яростно бросались на хлипкую сетку-рабицу. В следующем доме к калитке метнулась рычащая серая молния – это был злобный миниатюрный цвергшнауцер, брехавший хриплым басом.

– Дейк, – пояснил мне Костик, – кидается только на велосипедистов.

– А участок с тремя собаками?

– Шандырея, но собаки не его, там живет его полоумный сын, – вступил в разговор Рыжий.

– А в чем его полоумие состоит?

– Странный он, однажды подошел ко мне и спрашивает: «Хочешь анекдот расскажу?» Я: «Конечно хочу». А он: «Маленький еще!»

Собак Рыжий совершенно не боялся, быть может, оттого, что дома у него жила длинношерстная колли. Звали ее Дашка, и собака эта совершенно не походила на своего хозяина: она была ласковой, доброй и открытой. Если и лаяла, то только приветствуя гостей или от злости на струю воды, которой Рыжий обдавал ее из поливального шланга. В такие моменты колли яростно кусала воду и заходилась хриплым лаем.

– Можно мы велосипеды загоним к тебе на участок? – попросил Костик, следуя устоявшейся деревенской традиции.

– А зачем? Здесь вам не деревня, – недовольно ответил Рыжий, взбираясь на высокое крыльцо, пристроенное к двухэтажному кирпичному дому с ломанной крышей, – никто все равно не упрет, оставьте у калитки.

Под основание дома уходил широкий пандус подземного гаража, на склоне стоял глянцевый «Фольксваген Пассат».

– Крутая машина, – с видом знатока протянул Леха.

– Это еще не самая крутая комплектация, – поправил Костик, который на досуге почитывал автомобильные журналы.

– Здрасьте! – по деревенской привычке заорали мы, увидев маму и бабушку Рыжего.

– Сколько же ребят! – поразились они, поднимая глаза от цветов. – А какие все высокие!

Папа Рыжего, появившийся откуда-то с тачкой, несколько секунд строго наблюдал за нами, после чего кивнул в знак приветствия.

– Ну где вы там? – донесся из дома нетерпеливый голос Рыжего. – Проходите, но ботинки перед порогом снимите!

Мы вскарабкались на крыльцо, сняли кроссовки и очутились на небольшой терраске. Из нее на второй этаж поднималась крутая лестница, а в центре помещения возвышался массивный стол, заваленный блоками сигарет More.

– Идите сюда! – раздался из соседней комнаты голос Рыжего.

Внутри я увидел пару старых кроватей, большой советский телевизор и письменный стол с ящиками. По книжным полкам в изобилии валялись детали каких-то механизмов, а на лакированном платяном шкафу возвышалась черная ракета с красным наконечником.

– Она летает? – указал я на ракету.

– Должна, но сломана, – отозвался Рыжий, возившийся с проводами приставки. – Играть будем без звука: телевизор старый и приставка на него аудиосигнал не выводит, – продолжал он, кивая в сторону округлого корпуса «Супер Нинтендо».

Воткнув адаптер в удлинитель, хозяин дома уселся на край кровати и взял в руки единственный джойстик:

– Играть буду я, потому что приставка дорогая и джойстик только один.

– А во что будем? – спросил Костик.

– В Mortal Kombat 2.

Мы не протестовали: всем поскорее хотелось узреть чудо шестнадцатибитной графики: до этого мы играли исключительно в «Денди».

Экран телевизора позеленел, и через несколько секунд на нем появилась таблица с портретами бойцов. Рыжий выбрал какого-то мужика в конической китайской шляпе.

– Круто! Жаль только, что все зеленое и звука нет, – сказал я, наблюдая, как мужик ракетой носится по экрану, сбивая с ног соперников. При каждом ударе в стороны от бойцов отлетали маслянистые капли.

– А это что такое?

– Кровь, только из-за старого телевизора непонятно, нужен цветной, у вас нет? – скороговоркой проговорил Рыжий, исполняя сложную комбинацию ударов.

– У меня здесь есть советский цветной с видаком, но к нему приставку подключить не разрешат, – сказал Костик.

– У нас только черно-белая «Юность», – ответствовали Леха с Серым.

– А у меня телека вообще нет, – засмеялся Грибков.

– У тебя, Андрюха? – мимоходом осведомился Рыжий.

Внезапно я вспомнил, что как раз этим летом дед привез в деревню небольшой телевизор Aiwa, купленный им в «Олби-Дипломате» – странном магазине, где вещи продавались за доллары с привлечением пластмассовых карточек.

Услыхав об этом, Рыжий поставил битву на паузу и тут же предложил поехать ко мне с «Супер Нинтендо».

– Но мне сначала надо спросить разрешения у родителей, – заволновался я от умопомрачительной перспективы.

– Что, думаешь баба Лида и баба Рая не разрешат? – запел привычную песню Рыжий.

– Бабушки здесь совершенно ни при чем, – обиделся я, – и вообще, можем никуда не ездить!

– Ладно тебе, Андрюх, поехали спросим, – предложил Леха.

Поехали. Разрешение дали почти сразу, дома мне вообще разрешали гораздо больше, чем на улице: так маме было спокойнее.

Уже через час мы сидели в дальней комнате деревенского дома и подключали приставку к цветному телевизору.

Как известно, кто впервые видел Mortal Kombat в цвете и со звуком, жить по-прежнему уже не может. Реклама тех лет не врала: «Супер Нинтендо» и впрямь оказалась совершенной игровой системой, открывшей для нас окно в другое измерение.

Темное небо на экране телевизора расцветили всполохи белых молний. Медленно и неумолимо возник силуэт черного дракона с хищно высунутым языком. Выбрали того же бойца – теперь мы увидели, что одет он в белоснежное одеяние с синим фартуком.

– Это Райдэн – бог грома, – объяснил Рыжий.

Первое сражение происходило в кислотном бассейне под вкрадчивую музыку. Каждый успешный удар сопровождался мрачным закадровым хохотом или фразой на английском.

– Это Шао Кан смеется, – продолжал объяснять Рыжий, – главный босс игры, он смотрит, как сражаются остальные бойцы.

– А в конце надо с ним махаться? – догадался я.

– Сначала с его четырехруким телохранителем, а потом – да.

После первого боя появилась арена с шипами на потолке. Музыка заиграла совершенно умопомрачительная.

– Здесь можно соперника подбросить на шипы, – прокомментировал Рыжий, – но я пока не знаю как.

«Супер!» – довольно подметил Шао Кан.

На следующей арене за окном поплыли натуральные облака: графика в Mortal Kombat превосходила все, что мы видели прежде.

Наблюдая за движениями бойцов, мы едва могли усидеть на месте – хотелось научиться драться и кричать, как Райдэн, Луи Кан (в первое время мы называли его именно так) и Джонни Кейдж. Игра была жутко кровавой, отчего мы пришли в дикий восторг.

– Косточки, – прокомментировал мой отец, увидев, что осталось от соперника после «фаталити».

Мир Mortal Kombat настолько всех впечатлил, что выплеснулся далеко за рамки виртуальной реальности. Серый и Леха с удовольствием перерисовывали мне бойцов из компьютерных журналов, а в песочнице мы теперь разыгрывали схватки между Кун Лао и Скорпионом.

К огромному моему разочарованию, Рыжему вскоре привезли цветной телевизор, и у меня мы стали собираться исключительно в «Денди» – тоже неплохо, но после «Супер Нинтендо» возможности восьмибитной приставки казались гораздо скромнее.

Но долго унывать не пришлось: отныне у меня с Рыжим появилась общая тема для разговоров, а это мгновенно возвысило меня в иерархии и подарило негласный статус местного компьютерщика. Дрюней меня теперь называли реже, а все чаще Андрюхой. Начался обмен журналами, поиск секретных ударов и постоянные обсуждения, во что бы еще хорошо сыграть.

Наше извечное соревнование в силе и возрасте постепенно сдвигалось в сторону сравнения финансовых возможностей родителей. Особенно в этих делах преуспевали Костик с Рыжим. Чтобы не отставать, я умолял отца купить «Супер Нинтендо», но тот отвечал, что лучше подарит мне сразу компьютер: его потом можно будет апгрейдить и использовать не только для игр. Звучало разумно, но «Супер Нинтендо» я уже хорошо знал, а компьютер казался перспективой далекой и смутной.

Каждое утро теперь начиналось с того, что все мы ехали на дачи – будить Рыжего. Его родители не слишком этому препятствовали, а иногда даже поощряли наши ранние визиты. Вместе с деревенскими в комнату Рыжего обычно влетала Дашка, которую он, обнаружив у себя аллергию на собак, старался выгнать прочь.

– Давай сыграем в Killer Instinct! – просили мы.

– Надоело мне в него играть, – капризничал Рыжий, лежа в постели, – и собаку прогоните, мне с ней плохо дышится!

Кто-нибудь аккуратно выталкивал Дашку за дверь и под ее жалобное скуление и царапание когтей просьбы возобновлялись:

– Тогда давай в Mario или Donkey Kong, помнишь, ты хотел секретный уровень найти?

– Не хочу я ни во что играть, – зевал Рыжий, но потом, передумав, говорил, – ладно, Андрюха, подключайся к телеку, провода в верхнем ящике.

Счастью нашему не было предела, ведь за Donkey Kong обычно шли Starwing, Jurassic Park и всеми любимый Killer Instinct. Таким образом, практически до обеда мы теперь безвылазно сидели на дачах, а Рыжий частенько играл, даже не вылезая из постели.

В деревне все считали его главным заводилой, но сам Рыжий, видимо, не слишком жаловал большие толпы у себя дома. Однажды в полдник он заглянул ко мне и предложил:

– Андрюха, поехали играть в «Чост-чост» только давай через твои зада – не хочу, чтобы за нами увязалась толпа.

Я с удовольствием согласился: мне было страшно приятно, что Рыжий выделяет меня из всей компании. Хотя и оставалось непонятно, каким образом он собирается скрыть наше отсутствие в деревне.

– Загоняй велик в гараж, чтобы не было видно с улицы, – попросил он, когда мы подъехали к его участку.

Все эти меры, конечно, оказались тщетными: стоило нам пройти кладбище с мертвецами, как подоспели Грибков с Серым, а потом подтянулись и Костик с Лехой. В деревне надолго скрыть чье-то отсутствие было практически невозможно: ты или у кого-нибудь дома, или на задах, или в очередном шалаше.

***

Если к Рыжему мы ходили резаться в приставку, то Костик по настроению приглашал к себе на просмотр видака. Это был массивный советский аппарат «Электроника», у которого кассетник выезжал наверх, а в передней части зеленым светом горели часы.

Дом у Костика благополучно достроили, и магнитофон с телевизором заняли почетное место у камина на втором этаже. Костик восседал в кресле по центру комнаты, а мы располагались вокруг на полу и табуретках. Смотрели в основном американские боевики, комедии и диснеевские мультфильмы – «Аладдин», «Маска», «Черепашки-ниндзя», а чуть позже «Титаник» и «Симпсоны».

К Костику я ходить не любил, так как между нами продолжал тлеть конфликт за первенство. Существовала и другая причина: дома у него обитали черепаховая кошка Алиса и крайне злобная собачонка по кличке Ася. У меня же на домашних животных была жуткая аллергия. И если собачий дух у Рыжего я еще как-то мог стерпеть, то вынести у Костика кошаче-собачий коктейль было выше моих сил.

Но я и не слишком расстраивался: просмотр кассет казался мне несоизмеримо скучнее игры в приставку. К тому же в городе у нас был собственный магнитофон, по которому я частенько смотрел «Тома и Джерри», «Утиные истории» и «Чипа и Дейла», записанные прямо с телевизора. Диснеевские мультики мне нравились, но кино нередко казалось затянутым и скучным. Встречались и постоянные проблемы с качеством звука и изображения. Как все это можно было сравнить с играми, где ты сам творишь сюжет, а звук и картинка всегда великолепны?!

Но однажды Костик объявил, что у него появилась кассета с фильмом по Mortal Kombat. Похожих слухов в те времена курсировало множество: каждый год появлялись неизвестные продолжения нашумевших боевиков, а в старых играх регулярно обнаруживали секретные уровни и бойцов. Сам рассказчик, искренне веря в свою историю, нередко становился жертвой чьего-то обмана.

– А по Donkey Kong у тебя фильма нет? – стал потешаться Грибков. – Или, может быть, по «Марио»?

– Кстати, по «Марио» фильм вроде бы сняли, – припомнил я странную комедию, виденную мельком по кабельному телевидению.

– Ребзя, я правду говорю, – убеждал нас Костик, – не верите – пойдемте ко мне и сами увидите!

Мы с видом скептиков согласились. Как обычно, сняли обувь на крыльце и поднялись по крутой лестнице в каминную комнату, где стояли телевизор с видаком. Костик засунул в него черную кассету.

Фильм, ко всеобщему удивлению, оказался правдой: едва мы увидели знакомый профиль дракона во всполохах пламени, как все сомнения рассыпались в прах. Были там и Райдэн, и Скорпион, и Рептилия, и даже принцесса Китана. Дрались со спецэффектами и под великолепную музыку. От увиденного в восторг пришли все, не исключая и Рыжего, для которого Костик устроил персональный просмотр.

«Смертельную битву» мы пересматривали по несколько раз в неделю, пока Рыжий не объявил:

– Будем снимать собственный фильм! У кого есть камера?

***

Видеокамера считалась огромной редкостью и имелась только у Костика, причем в деревню ее обещали привезти не сразу, а лишь через несколько недель. Это время мы решили не терять даром и каждый день по указанию Рыжего ездили на ближние зада, где прямо в поле репетировали движения перед съемками.

Стояли жаркие июльские дни, над головой неслись облака, но мы не обращали внимание на жару и ежедневно отрабатывали апперкоты, броски и подсечки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.