Ирина Буря
Ангел-наблюдатель

В состав жюри не допускаются:

Куры

Кукушки

Бердвотчеры

(Из правил конкурса на лучшее гнездо года)

Пролог

Я не знаю, зачем собираю все эти воспоминания. От отчаяния, наверное. Сделать сейчас ничего не могу, ждать, сложа руки, пока все как-то утрясется, вернется на круги своя, сил не хватает. Испортила меня земля, лишила перспективы вечности. Не греет меня больше мысль, что большое видится на расстоянии. Я это большое своими руками строил, и мне в нем любая мельчайшая деталь интересна. И важна. И не только мне, хотя сейчас в это трудно все еще верить…

Все в моей последней земной жизни в четыре руки создавалось. И пусть вторая пара рук сейчас биноклем вооружилась, да еще и не тем концом его к глазам приставила, чтобы глянуть на наше творение издалека, с высот, так сказать, непредвзятости – я могу этот бинокль и в правильное положение повернуть, чтобы каждая крохотная черточка в глаза бросилась. А заодно и назад в память…

Глава 1. Первый дневник Татьяны

Люди одержимы своими младенцами. Беспомощность последних, с одной стороны, обостряет в их родителях животную сторону человеческой натуры, направленную на защиту своего потомства от любых опасностей, и отвлекает их помыслы от совершенствования собственной личности в сторону поиска потенциальных, зачастую воображаемых, источников вышеупомянутых опасностей. С другой стороны, неспособность человеческих младенцев к полноценному выражению своих индивидуальных особенностей способствует тому, что с первых же дней их жизни их родители прикладывают всевозможные усилия к тому, чтобы сформировать из них очередную единицу человеческого общества, подгоняя их развитие под генетические, национальные и социальные стандарты.

Представляется чрезвычайно важным обратить внимание на то, что рожденные в смешанных ангельско-человеческих браках исполины демонстрируют отличия от обычных человеческих младенцев уже на самых ранних этапах своей жизни. Причем, если их ярко выраженная самодостаточность направлена на сведение внешнего воздействия на них к минимуму, то их уверенность и целеустремленность в выражении своих требований приводит, как правило, к подчинению окружающих их воле.

(Из отчета ангела-наблюдателя)

***

5 ноября

Меня всегда удивляло, когда мой ангел ворчал, сетуя на то, что я ни в детстве, ни в отрочестве не вела дневник. Мало того, что признавал, не краснея, что готов был – без разрешения и какого бы то ни было зазрения совести – читать мои личные записи, так еще и убеждал меня, что они помогли бы ему понять меня нынешнюю. И упорно отказывался увидеть противоречие в своих собственных словах.

Ведь сколько раз он сам говорил мне о том, что не случайно человек запоминает лишь основные вехи на пути своего развития, что, сохранись в его памяти все подробности каждого дня и события, он просто рухнет под гнетом накопившихся фактов и необходимости вновь и вновь их анализировать! Но нет, в рассуждениях великомудрого ангела всегда присутствует железная логика – вот только представители недалекого человечества не в состоянии ее разглядеть.

Не просто удивляли меня эти разговоры, злили они меня до невозможности. До самого недавнего времени.

До рождения нашего сына. Вернее, до его первого юбилея – первого полного месяца его жизни. Который мы вчера и отпраздновали.

И сегодня, в день рождения моего ангела… Кстати, в конце сентября, помню, я долго уговаривала нашего малыша подождать немного с рождением – мне нужно было несколько неотложных дел обязательно закончить. И он, молодец, послушался. И не только дал мне все необходимое время, но еще и день такой выбрал, словно задумал отомстить отцу за его коварство по отношению ко мне. При получении документов мой ангел специально заказал себе дату рождения, ровно на один год, один месяц и один день опережающую мою. Вот наш малыш и обскакал его тоже ровно на один месяц и один день. Так что теперь еще вопрос, кого в нашей       маленькой команде первым считать.

Но это так, к слову. Так вот – оглянулась я вчера на прошлый месяц и с ужасом поняла, что почти ничего из начала его не помню. Малыши ведь каждый день меняются, и каждое новое событие накладывается на предыдущие, все глубже погружая их в пучину подсознания. Вот и остается в бестолковой человеческой памяти лишь самая верхушка айсберга под названием жизнь, а самые первые, самые важные и наполненные периоды ее скрываются, как корни дерева в земле – даже сторонний наблюдатель, цветущей кроной любуясь, о них не вспоминает.

Значит, нужно записывать. Ведь придется однажды нашему малышу в себе разбираться, определяться, что он за человек и что ему от жизни нужно. Вот и ему будет интересно узнать, каким путем его характер формировался, и нам с ангелом полезно… особенно моему ангелу, с его привычкой запоминать только то, что его в лучшем свете выставляет.

Так и возникла у меня мысль сделать ему необычный подарок на день рождения. Как-то он рассказал мне, что совершенно ничего не помнит о своей человеческой жизни – ни о работе, ни о семье, ни о детях, ни о том, что из них вышло… А вот лишить его воспоминаний об этой его жизни на земле я никакому небесному начальству не позволю! У них принято память после задания чистить? Замечательно! Я резервную копию сделаю, а там уж мы ее как-нибудь контрабандой в небесные выси протащим. В прошлые разы, когда его туда на ковер вызывали, вроде, без личного обыска обошлось…

Итак, все, что помню, из первого месяца.

Когда на третий день после рождения нашего сына, мы вернулись домой, мой ангел гордо объявил мне, что до конца недели останется дома, чтобы помочь мне освоиться. Как именно мне помогать, он, правда, понятия не имел, советы окружающих с завидным упорством взаимоисключали как друг друга, так и рекомендации Интернета, а объяснять ему, что нужно сделать, оказалось существенно дольше, чем сделать самой. Пришлось действовать, исходя из наблюдательности и здравого смысла. Человеческого. В сокровищницу ангельских познаний вопросы питания, мытья и одевания за ненадобностью не вошли, с чем даже моему ангелу пришлось согласиться. Скрипнув при этом зубами.

Чтобы оправдать положение главы семейства и прогул на работе, мой ангел взял на себя глобальные, внешнеполитические проблемы. Я не возражала – и под ногами не путается, и в переговорах с внешним миром он, согласно профессии, всегда сильнее меня был. Вот так и провел он три дня на телефоне, грудью встречая один поток поздравлений, пожеланий и советов за другим. Он, конечно же, в самый первый день сообщил всем данные о росте, весе и первичных внешних характеристиках нашего малыша, но, поскольку мобильный в роддом я с собой не брала, всем почему-то потребовалось услышать еще раз все то же самое от меня лично.

Мой ангел очень быстро выучил волшебные слова: «Татьяна кормит», после чего ему оставалось лишь вновь отбарабанить уже сто раз, наверно, повторенные слова (Интересно, неужели им там, наверху, удастся и это из его памяти вытравить?), добавив к ним дифирамбы по поводу того, как замечательно я себя чувствую и как прекрасно выгляжу. Слава Богу, никто из звонящих не захотел в Скайпе пообщаться.

Во время одного из разговоров в телеграфном стрекоте слов моего ангела возникла неожиданная пауза. Через мгновенье он, прикрывая рукой трубку, оказался в спальне, где я переодевала нашего малыша.

– Слушай, тут все спрашивают, как мы его назвали. Давай сегодня вечером подумаем? – негромко спросил он.

– Игорь, – рассеянно ответила я, осторожно заводя ручку уже засыпающего сына в рукав комбинезона.

Мой ангел тяжело задышал, отрывисто бросил в трубку: «Мы еще не решили» и повернулся ко мне – с грозно сведенными на переносице бровями и обиженно поджатыми губами. Противоборство двух самых типичных для него эмоций дало мне возможность спокойно положить спящего ребенка в кроватку.

– Почему Игорь? – спросил он сквозь зубы, дождавшись, пока я отойду от нее.

Ну как ему объяснить, что у каждого человека (и не только человека) всегда есть свое, словно специально для него придуманное имя? Нужно только внимательно к нему присмотреться, и оно возникает само собой, без всяких сомнений и колебаний!

– Да ты посмотри на него – вылитый же Игорь! – в сердцах выпалила я.

В три прыжка мой ангел оказался возле кроватки и уставился на крохотное детское личико с закрытыми глазами, круглыми щеками, носом-кнопкой и губками бантиком. Все остальное пряталось в шапочке и комбинезоне – самого маленького размера, но все еще великоватых для него.

На лице моего ангела отразилось менее знакомое, но куда более благоприятное для меня выражение – растерянность. Если засомневался, то, может, прислушается к моему…

Он круто развернулся и направился к компьютеру.

Слава Богу, опять Интернет на сторону своего создателя-человека стал! Прочитав о скандинавском происхождении выбранного мной имени, его воинственной сущности и заведомом покровительстве бога-громовержца, мой ангел заметно повеселел.

– С отчеством, пожалуй, неплохо сочетаться будет… – задумчиво протянул он, и добавил, строго вскинув бровь: – Никаких сокращенных вариантов, я надеюсь, не предусмотрено?

– Боже упаси! – в ужасе замахала я руками.

– Ну что ж, я думаю, на нем и остановимся, – милостиво кивнул он.

По какому-то странному стечению обстоятельств, в тот же вечер он объявил, что вставать к Игорю по ночам будет сам. Я согласилась, сочтя, что ему куда более знакома подоплека поговорки: «На бога надейся, а сам не плошай».

Могла бы и вспомнить, что для людей божественное слово является предметом выбора, а для ангелов – основополагающим принципом служебной субординации.

Первые дни то ли он действительно вставал (я спала, как убитая), то ли Игорь тоже крепко спал, убедив моего ангела в твердости небесного обещания защиты и опеки, но как-то через неделю, когда мой ангел уже вернулся на работу, я проснулась от звука невнятного шевеления в кроватке. Подброшенная, словно пружиной, я обнаружила, что Игорь чуть перевернулся на бок, последовав, видимо, примеру отца, уютно устроившегося на боку на кровати, лицом к детской кроватке, с подпертой кулаком головой и полностью отключенным сознанием.

Сдвинуть его с кровати и с той точки зрения, что не кричал – значит, все в порядке, мне так и не удалось. С тех пор в моем отношении к обещаниям всех небожителей появилась нотка здорового недоверия. По крайней мере, в отношении моего сына.

В тот первый месяц я поняла, почему Галя так настойчиво просила нас повременить со смотринами Даринки. Какие смотрины, когда не знаешь, за что хвататься! Казалось бы, кормится ребенок естественным образом, почти все время спит, стиркой занимается стиральная машина с моим ангелом в качестве загрузочно-разгрузочной приставки к ней, убирать бесполезно, купаться и гулять еще нельзя, но я ничего не успевала!

Покормить (наелся или просто устал?), уложить в кроватку (подождать немного, крепко ли уснул), привести себя в порядок (бегом, как утром в те дни, когда на работу проспишь), пойти и посмотреть, как он там (дышит, вроде, ровно), самой что-нибудь поесть (господи, когда уже кофе можно будет?), пойти и посмотреть, как он там (что это он хмурится и вздрагивает?), помыть и переодеть (как люди раньше без памперсов справлялись?), покормить (вот лентяй – заснул на полдороге!), погладить (может, пора моему ангелу новую технику осваивать?), проветрить (стенку кроватки простынкой занавесить), попытаться сложить все вещи хоть в каком-то порядке, посмотреть, как он там, помыть и переодеть, походить с ним, чтобы успокоился, уложить в кроватку… А, нет – опять покормить…

Хорошо, хоть на работе все необходимое успела в сентябре закончить.

Недели через две я уже как-то приноровилась к новому ритму жизни и, когда мой ангел возвращался с работы, не встречала его, как аварийку после прорыва всех труб в доме. Пока он готовил ужин (слава Богу, к плите мой ангел меня все еще на пушечный выстрел не подпускал!), мы с Игорем устраивались на кухне, и он рассказывал нам все новости внешнего мира. Именно нам. Я заметила, что при звуке отцовского голоса Игорь поворачивал в его сторону голову, начинал взбрыкивать руками и ногами и задавать возбужденные звуки. Мне в них слышалось насмешливое хихиканье, моему ангелу – горячее одобрение.

После ужина мой ангел отправлялся общаться с благодарной аудиторией наедине, давая мне возможность отдышаться, спокойно помыть посуду и даже принять душ. И вот где справедливость? Со мной вышеупомянутая аудитория общалась благодарно, исключительно когда ее носили на руках и исключительно в вертикальном положении, а с моим ангелом ее вполне устраивал патрицианский стиль общения – мой ангел укладывал Игоря рядом с собой на нашу кровать, принимал изящную позу, подперев голову рукой, и заморачивал ему голову философским красноречием. Не давая никому, как обычно, и словечка вставить.

Кроме, разумеется, тех случаев, когда Игоря нужно было помыть и переодеть. Эксклюзивные права на эту процедуру были предоставлены мне. Мой ангел горячо поддерживал Игоря в его предпочтениях, говоря, что у него для этого слишком большие и неловкие руки.

В ванной, правда, этот аргумент против него сыграл – в больших руках ребенок в большей безопасности. Но они и там общий язык нашли – сплошное клацанье, цоканье и чмоканье! – как у дельфинов, честное слово! Сразу видно, от кого ребенок эту страсть к воде унаследовал. А как мне изловчиться, чтобы это барахтанье с процессом мытья совместить?

Кстати, в тот день, когда мы наметили первое купание, нас неожиданно посетила моя мать. Неожиданно, потому что мы очень просили всех отложить визиты хотя бы на месяц. Прямо с порога она заявила нам, что первый настоящий контакт с водой представляет собой чрезвычайно важный момент в жизни ребенка, который навсегда предопределит его отношение к таким понятиям, как очищение и омовение – поэтому сейчас она покажет нам, как это делается.

Подбородок у меня выдвинулся вперед сам собой. Это – мой ребенок! Это я для него – самый важный человек в мире! Это я уже почти научилась угадывать его желания и приноравливаться к его потребностям! Крепче прижав к себе Игоря, я уставилась исподлобья на мать, взглядом подначивая ее попробовать отобрать его у меня.

Коротко глянув на меня, мой ангел – осторожно, под локоток – вывел ее в гостиную, незаметно кивнув мне пару раз в сторону ванной. И я выкупала своего ребенка – в первый раз и сама. Без каких бы то ни было эксцессов. И недовольства с его стороны. У него, правда, были такие круглые глаза, что он, возможно, от шока онемел.

Мать осталась еще немного, проконтролировала процесс кормления, внесла ряд критических замечаний, но скорее уже для порядка, без прежнего пыла и уверенности. Уходя, она буркнула на прощанье:

– Я, конечно, понимаю, что вы давно уже взрослые и сами все знаете, но могли бы все же и почаще к старшим за советом обращаться. Вековой опыт недаром из поколения в поколение передавался. А то привыкли – чуть что, в Интернет. А там никому до вас дела нет, да и шарлатанов хватает, такого понапишут…

Я насмешливо покосилась на ангела, он принял важный вид.

– Ну что Вы, Людмила Викторовна, – примирительно произнес он, – когда же мы в серьезных вопросах не прислушивались к вашему с Сергеем Ивановичем мнению? А по мелочам не хотелось бы вас лишний раз беспокоить.

Мать фыркнула.

– А, живите, как хотите, – махнула она рукой. – Я больше вмешиваться не стану. Пока сами не попросите, – с нажимом добавила она.

Мы с ангелом снова переглянулись и одновременно ошалело затрясли головами. Мать предпочла счесть это жестом согласия.

Насчет не вмешиваться я ей, конечно, не поверила – от застарелых пагубных привычек даже врачи не рекомендуют отказываться, чтобы здоровью не повредить. Но ее недавнее увлечение космической энергией и душевной гармонией оказалось, судя по всему, всепоглощающим и долговечным, и ее контроль за процессом моего овладения искусством материнства действительно свелся к моим регулярным отчетам по телефону и ее четким рекомендациям по нему же, что меня как нельзя лучше устраивало. В целях поддержания всеобщей душевной гармонии я всегда с ней соглашалась и затем докладывала, что сначала последовала ее совету, а затем попробовала свой путь, и последний больше пришелся Игорю по душе.

Эти слова также оказались волшебными, хотя временами мать ворчала, что капризы ребенка растут вместе с ним и что рано или поздно мне придется научиться быть твердой. Я чуть было не просила у нее разрешения потренироваться сначала на ней.

Если же быть серьезным, то у меня закралось подозрение, что она об этом и с моим ангелом говорила. И, похоже, еще раньше, чем со мной. Или, еще лучше, отца на это настроила: то-то в моем ангеле в последнее время твердости появилось – на всех нас троих хватило бы. Мной командовать (звони ему, понимаешь, после каждой прогулки, как будто я дорогу домой не найду!) ему уже показалось недостаточно, захотелось на менее покладистых объектах мастерство отточить. И, как обычно, его прямолинейный таран не ликвидировал возникшую проблему, а разбивал ее на множество более мелких, улаживать которые приходилось мне – терпением и поиском компромиссов.

Началось все с первого прихода к нам врача-педиатра.

Пожилая, уставшая женщина прошла в открытую моим ангелом дверь, коротко бросила: «Врач» и, не дожидаясь его ответа, попросила проводить ее к ребенку и матери. И это оказалось ее роковой ошибкой. Мой ангел тут же весь встопорщился, протопал вслед за ней в спальню и занял боевой пост возле Игоря, чуть подавшись к нему и изображая полную готовность до последнего вздоха оборонять беззащитное существо от подозрительного пришельца.

Разумеется, разговаривала врач со мной – кто, в конце концов, рядом с ребенком каждую минуту проводит? Но мой ангел постоянно вставлял какие-то вопросы, демонстрируя глубокое владение предметом разговора и твердое намерение оказаться в нем самой активной стороной. Отвечала она ему спокойно и терпеливо, но страдальчески морщась, и мой ангел все больше закипал, явно собираясь оставить последнее слово за собой.

После осмотра врач внесла его результаты в новую карточку Игоря и открыла свою сумку, чтобы спрятать ее туда. Вот тут-то и прозвучал финальный, торжествующий аккорд моего ангела.

– Куда? – завопил он так, что мы с Игорем подпрыгнули. Врач оказалась куда более устойчивой к проявлениям родительской заботы.

– Карточка – это медицинский документ, она должна храниться в поликлинике, – ответила она, не поворачивая головы.

– Карточка ребенка будет храниться рядом с ребенком, – заявил мой ангел тоном, не терпящим никаких возражений.

Врач коротко вздохнула, сделала какую-то пометку в своих бумагах и ушла, едва процедив сквозь зубы слова прощания.

Во время следующей встречи, когда уже мы с Игорем пришли в поликлинику (утром, слава Богу, когда мой ангел на работе был!), она и со мной говорила сухо и официально. До тех пор, пока я не предложила оставить карточку у нее – порядок есть порядок, что же с ним спорить-то! – но с тем, чтобы дома мы смогли иметь копию всех записей в ней и анализов. Поверьте мне, эта встреча закончилась на куда более дружелюбной ноте!

Вмешательство Варвары Степановны, нашей бабушки-соседки, во все вопросы, связанные с Игорем, мой ангел также пресек твердо и решительно. На корню. Раз и навсегда. В своем, правда, присутствии.

Однажды вечером он рассказал мне, заикаясь от возмущения, что бабуля поджидала его возле подъезда с предложением съездить с ней в церковь и набрать там бутыль освященной воды.

– Святой водичкой-то ребеночка и до крещения обтирать хорошо, – поведала она моему ангелу, наверняка радостно кивая при этой головой. – И молочница нигде не высыплет, и спать спокойнее будет – верный способ!

Хотелось бы мне увидеть лицо моего ангела в тот момент!

А вот услышать – не очень, судя по тому, как нервно оглядывалась Варвара Степановна на входную дверь, когда зашла ко мне на следующее утро, спустя где-то полчаса после его ухода. У окна, наверно, караулила, чтобы убедиться, что точно уехал.

– Танечка, я так поняла, что муж-то твой в церковь не вхож, – с порога затараторила она, – а детишек без Бога растить – нехорошо. Так давай мы с тобой как-нибудь днем сходим и окрестим мальчонку. И дело доброе сделаем, от греха-то, и без всяких шумных разговоров. Я и с батюшкой договорюсь, чтобы не ждать, и крестных надежных подыщу – часа за два управимся.

А вот увидеть лицо моего ангела, когда он об этом узнает, мне совсем не хотелось.

– Варвара Степановна, – замялась я, – согласитесь, втихомолку, за спиной у отца, как-то нехорошо… Что это за пример Игорю будет?

– Да какой пример-то несмышленышу твоему? – замахала она на меня руками. – А втихомолку – так не навсегда же! Вот увидит папаша, какой у него крепкий да здоровый сынок подрастает, тогда можно и признаться ему – сам только потом порадуется, да еще и похвалит!

Поперхнувшись, я закашлялась.

– Да нет, Варвара Степановна, – твердо ответила я, представив себе, в каких именно выражениях будет хвалить меня мой ангел не только через много лет, но и после смерти – целую вечность, – обманывать мужа я не стану. Спасибо Вам огромное за участие, но в семье без доверия ничего хорошего не получится.

– Ох, и строгий же он у тебя! – сокрушенно вздохнула она.

Я мысленно усмехнулась, вспомнив, с каким ошалелым видом этот строгий ангел впервые знакомился с человеческой едой, одеждой и техникой. Впрочем, нужно признать, что он действительно как-то быстро освоился в нашей жизни. Особенно в тех ее областях, где все еще патриархат процветает. Вот же научила на свою голову!

С другой стороны… Если его побаиваться начнут, то, может, и меня в покое оставят, а то я уже заметила, что стоит нам с Игорем на улицу выйти, как всех соседских бабушек словно магнитом со скамеек сдергивает и ко мне притягивает. Такого количества советчиков даже мое терпение уже не выдерживает…

И действительно – после этого случая старушки раскланивались со мной лишь издалека, окидывая меня жалостливыми взглядами и сочувственно покачивая головами. И нам с Игорем больше не приходилось выискивать всякий раз обходные пути, чтобы незаметно выбраться из двора и отправится к реке, где я могла в тишине и покое рассматривать своего спящего сына и беспрепятственно думать о том, как он изменился по сравнению с собой вчерашним и каким он окажется завтра…

Ты смотри, оказывается, не так уж и мало за первый месяц запомнилось!

***

19 ноября

У меня все чаще всплывают в памяти слова матери об Интернете. Действительно, что за ерунду они там пишут! Я, конечно, понимаю, что все дети разные и что все случаи в одной статье не опишешь, но хоть какой-то диапазон на каждом этапе развития ребенка можно дать? Мне уже даже надоело Игоря со всеми этими стереотипами сравнивать. В отношении набора роста и веса мы еще в них как-то вписываемся (ближе к верхним пределам, правда), а вот в плане поведения… Не случайно большинство материалов детскими врачами написано – они малышей на приеме наблюдают и делают выводы на основании тысячи пятнадцатиминутных общений.

Нет, настоящую историю развития ребенка могут только родители написать. Причем, нетрудно догадаться, что именно тот из них, который с этим ребенком все время проводит. Да и влияние генов еще никто не отменял, а оно как раз носителям этих генов и виднее.

Взять, к примеру, пресловутое бессмысленное выражение чуть ли не весь первый месяц. Да откуда ему у Игоря взяться? Я с самого первого дня заметила, насколько внимательный у него взгляд. Лежит, глаза переводит с предмета на предмет, изучает, и лицо такое сосредоточенное. И даже когда спит, хмурится, бровями шевелит, носиком подергивает – явно осмысливает все увиденное. Это он в меня пошел.

И движения у него если и были бесконтрольными, то только по первому разу. Со второго он уже догадывался, какую пользу из каждого из них можно извлечь. А кулачком мимо рта вообще ни разу не попал – никаких пустышек не нужно. А потом и оба стал в рот запихивать – это он в отца пошел.

И капризным его никак не назовешь – не требует, чтобы его постоянно на руках носили, как другие дети. Лежит себе спокойно, изучает окружающий мир, переваривает полученную информацию вместе с едой – и не слышно его, я даже пугалась поначалу. Кроме, конечно, тех случаев, когда его переодеть нужно. Тут раздается такой вопль, что любую полицейскую сирену заглушит, и пока я прибегу, он уже ногами изо всех сил по кроватке молотит от нетерпения. Это у него тоже от отца.

И вот что интересно. Сначала я никак не могла понять, чего он продолжает возмущаться, пока я источник дискомфорта убираю, а потом заметила, что стоит мне начать объяснять ему, что я делаю и зачем, как он сразу успокаивается и очень внимательно к моим словам прислушивается. Вот это точно от меня.

Он уже вообще со мной общается. И ничего я не выдумываю! Звуки, по крайней мере, точно разные издает. Когда пора кушать или переодеваться – пронзительный сигнал таймера. Когда рассматривает все вокруг – задумчивое «Угу», словно варианты решения сложной задачи обдумывает. Когда поймал рукой игрушку или собственную ногу – торжествующее «Ха!». Когда надоело в кроватке лежать и хочется расширить поле наблюдений – просительное такое поскуливание. Когда что-то не получается – сердитое сопение и утробное какое-то порыкивание. В такие моменты он – точная копия моего ангела.

И зовет он меня отнюдь не только на помощь, как знатоки в Интернете пишут. Временами прямо мистика какая-то – я почти уверена, что он хочет похвастаться, когда научился чему-то новому. Во сне на бочок он почти сразу переворачиваться начал – это как раз понятно, посмотрела бы я на любого взрослого, которого заставили бы всю ночь на спине спать. Но недавно он как-то днем резко оттолкнулся и сразу на животик перевернулся – только ручка застряла. Раздался сигнал тревоги – я прибежала, высвободила ему эту ручку. Он озадаченно нахмурился и тут же клюнул носом – не держится еще голова, мыслей в ней много, как у меня. Перевернула на спинку, чтобы отдохнул.

И что бы вы подумали? Не успела я до кухни дойти, чтобы чай свой допить, как из спальни раздался заливистый… ну, прямо настоящий хохот! Возвращаюсь – он на животе лежит, руки в разные стороны, смеется и головой трясет. То ли от усердия, то ли от восторга. А когда я его на руки взяла, чтобы похвалить – улыбка до ушей и щеки от гордости раздулись. Как у отца, когда тот мне свои человеческие документы демонстрировал.

И разговаривать, между прочим, он предпочитает только со мной. В последнее время, когда мой ангел возвращается с работы и открывается кран его красноречия, при первом же звуке его голоса Игорь тут же просится мне на руки и больше глаз от отца не отрывает. Он поворачивает голову вслед всем его передвижениям, внимательно прислушивается к менее знакомому низкому тембру, сосредоточенно шевелит бровями и губами, словно повторяет за ним какие-то слова. Но беззвучно. Нужно говорить, у кого он умению не перебивать научился?

Временами, когда мой ангел ненадолго замолкает (исключительно во время приема пищи), Игорь чуть подается к нему, глядя на него в упор и недоуменно хмурясь. В такие моменты мой ангел тоже замирает – с вилкой у рта и пристально глядя Игорю в глаза. И на лицах у обоих появляется почти одинаковое выражение недоверчивой озадаченности. Я обычно стараюсь прервать эту игру в гляделки – не хватало мне еще, чтобы они мысленно беседовать начали, оставив меня, как обычно, за бортом всего самого интересного!

Впрочем, меня Игорь тоже копирует. Вот недавно случайно научила его язык показывать. Придется повнимательнее за собой следить. Но, как правило, забравшись ко мне на руки, он категорически требует вертикального положения… хотелось бы мне сказать, для того чтобы видеть мир в правильном ракурсе, но, скорее, для того чтобы оказаться со мной лицом к лицу. Точнее, руками к лицу. Хорошо, что я никаких украшений не ношу, волосы в хвостик собираю и о макияже временно забыла.

Устав от бесплодных, но настойчивых попыток отделить от моего лица нос, уши, губы и особенно глаза, Игорь вцепляется в последние пристальным взглядом. Я бы даже сказала, напряженным взглядом – словно он, подобно своему отцу, и до моих самых сокровенных мыслей докопаться хочет. Вот, не дай Бог, еще превзойдет его в этом вопросе!

На улице он тоже уже далеко не всегда спит. Хорошо, что у нас на окраине днем и машин почти нет, и большинство людей на работе, и с заморозками погода в этом году повременить решила. У реки мы уже не только свежим воздухом дышим, но и с буйством осенних красок знакомимся, и с птицами перекликаемся, и за листиками, неспешно плывущими по воде, наблюдаем, как завороженные…

***

21 ноября

Нет, меня этот водолюбивый представитель мудрых, как я когда-то по наивности верила, ангелов однажды доведет-таки до инфаркта!

Первый почти несчастный случай в жизни ребенка – и, разумеется, он оказался связан с водой!

Вот трудно было головой своей подумать, что если его в ангелы прямо из рыб произвели и только потом человеческим телом снабдили, с рыбьим же количеством извилин, то ему хоть один Бог только знает сколько лет предоставили для тренировки этого самого тела?

Или хоть краткий курс техники безопасности поведения на воде пройти с ребенком – в безопасности, на суше – вместо того чтобы каждый вечер турусы на колесах… нет, на кровати разводить?

Или хоть у меня поинтересоваться, насколько уверенно ребенок держит голову в привычной обстановке и не потеряет ли ее в слабо еще знакомой среде?

Или хоть предупредить меня, что его наконец-то осенила мысль поучаствовать в привитии ребенку жизненно важных, с его ангельской точки зрения, навыков?

До сих пор мы всегда купали Игоря вдвоем. То, что намыленный ребенок становится скользким, известно всем, кроме всезнающих небожителей. То, что научившийся переворачиваться ребенок хочет делать это постоянно, очевидно всем, кроме и так все умеющих ангелов. То, что человек, которого незнакомая стихия накрыла с головой, может впасть в панику, предскажет кто угодно, кроме вечно парящих в заоблачных высях… безрассудных… самоуверенных…

Одним словом, до сих пор купание у нас всегда проходило спокойно и даже радостно. Правильно мать говорила, что самое главное – первое впечатление, а я уж постаралась, чтобы оно у Игоря осталось самым благоприятным. И под спинку надежно поддерживала, и другой рукой в теплой водичке поглаживала. На этот, однако, раз он решил и отцу продемонстрировать, как лихо умеет на живот перекувыркнуться.

Нужно отдать должное моему ангелу, он его поймал. Пальцы растопырил – Игорь на них и шлепнулся, как лягушонок на мелководье, лапками во все стороны. Вот только не рискованное мероприятие неуместными восторгами нужно было поддерживать, а голову ребенку! Естественно, и минуты не прошло, как он клюнул носом – и не в надежную, но мягкую твердь кровати, а прямо в воду, из-под которой тут же вырвался гейзер пузырьков и отчаянного вопля.

Я этого горе-спасателя чуть не убила – глупая человеческая совесть не позволила, пока у него руки заняты. Чем он тут же и воспользовался. Принялся поднимать и опускать ребенка, следуя движениям его головы, чтобы она над уровнем воды оставалась, и похлопывая его по рукам и ногам.

Ничего удивительного в том, что Игорь старался голову подольше поднятой держать – у меня тоже инстинкт самосохранения хорошо развит. Но этот истинный сын своего отца таки поплыл! По крайней мере, ногами явно отталкивался и руками в стороны разводил, словно воду перед собой разгребая. Я опять чуть не убила моего ангела – на этот раз за самодовольную усмешку и торжествующий взгляд в мою сторону.

Вы думаете, он на этом остановился, удовольствовался невероятным для полуторамесячного младенца достижением, дал ему возможность закрепить случайно приобретенные навыки? Как же! Ангелы ведь лучше знают, где у человека пределы возможностей находятся, и задачу свою видят в неустанном их расширении – помню я, как он меня в ту реку зашвырнул и на каток без всяких церемоний выпихнул.

Я замерла возле ванны в напряженном ожидании.

Не успел Игорь хоть как-то синхронизировать движения конечностей, как мой ангел без какого бы то ни было предупреждения взял и убрал из-под него свои руки. Не чувствуя больше под собой никакой опоры, Игорь в панике бросил все силы на ее поиски и тут же камнем ушел под воду.

На этот раз я оказалась быстрее. И нечего было потом одному вопить, что это я помешала ребенку самому вынырнуть, а второму – отчаянно отбиваться от меня руками и ногами, норовя ринуться прямо головой в полюбившуюся уже обоим стихию и оправдать надежды старшего фанатика. Может, людям и предоставляют по несколько жизней, но где гарантия, что мне его вернут прямо сюда, сейчас и в том же, уже готовом виде? Второй раз его на свет производить?!

***

29 ноября

Хотела написать о другом, но по прошлой записи вижу, что сначала нужно закончить с этой дурацкой водной темой.

Меня отстранили от купания. Совсем. Меня! Ту, которая открыла для ребенка то ни с чем не сравнимое блаженство, которое испытывает человек, нежась в ванне!

И если, когда они плескались в ванне, я хоть рядом могла стоять, страхуя каждое их движение, то вход в душ, в который мой ангел потащил Игоря прямо на следующий день, он закрыл мне короткой, но емкой фразой. Плавки у него, понимаешь ли, во время переезда потерялись!

Представив себе его ступающим в скользкую ванну с ребенком на руках и без моего надзора, я стала насмерть – Игорь пойдет в душ только после того, как все дно ванны будет выстелено резиновыми ковриками, равно как и пол возле нее. Мой ангел обиженно вздыхал, качал головой, цокал языком и закатывал глаза… Однажды из них уже почти забытые нахальные херувимчики выглянули, когда он предложил мне устроить совместный нудистский пляж, но я твердо сказала ему, что к романтическим фантазиям вернемся, когда ребенка вырастим. Живым, здоровым, счастливым и спокойным. Мой ангел почему-то радостно закивал и помчался в магазин за ковриками.

Кто бы сомневался, что Игорю – судя по радостному повизгиванию и звонким шлепкам – душ тоже понравится! Стоя там, под дверью ванной, я очень надеялась, что хотя бы часть этих шлепков моему ангелу по физиономии пришлась. А то ради душа чем угодно поступиться готов!

Он, правда, довольно быстро сообразил, что что-то не то ляпнул.

Ладно, неважно. Теперь – главное. У нас новое достижение. Игорь начал выражать не только свои желания, но и отношение к происходящему вокруг него, и отнюдь не только звуками.

Научившись переворачиваться на живот, однажды он сообразил, что так можно добраться до недосягаемой прежде игрушки. И вот, услышав как-то уже знакомое призывное повизгивание, прихожу – а он лежит в другом углу кроватки и кряхтит от усердия, стараясь поймать ртом круглую погремушку. Прежде мы около него мягкие игрушки ставили, чтобы не ушибся в случае чего.

Ладно, раз сам добыл новый объект, отбирать нехорошо. Кладу его на спинку, явно ведь устал, даю в руки погремушку. Радости нет предела – визг, хохот, руки во все стороны летают, погремушкой тарахтят и, естественно, бац себя по лбу твердой пластмассой! Глаза круглые, ошалелые – что это было? – но ни звука. Я больше перепугалась – отложила подальше злополучную погремушку, поставила возле него более безопасные предметы развлечения. Он повернул к ним голову, издал свое знаменитое раздраженное рычание и резко повернулся на бок – спиной к игрушкам, лицом ко мне.

Я умилилась было – надо же, как ребенок ко мне стремится! – и от избытка чувств перешла на более понятный ему, как мне казалось, детский лепет. Тут же раздался еще более возмущенный рык, и он резко крутанулся на другой бок, спиной ко мне. От неожиданности я вернулась к нормальному языку, пытаясь выяснить, что ему не понравилось. Он вновь улегся на спину, пристально вглядываясь мне в лицо и хмуря брови.

Вот чему научило меня общение с моим ангелом, так это терпению в поисках причин всевозможных капризов. Никогда не забуду, как я его междометия расшифровывала, когда он болел!

Я показала Игорю одну мягкую игрушку, отбросила ее, затем другую – послышался предвестник яростного вопля. Я тут же отбросила и ее и протянула ему погремушку. Он вцепился в нее обеими руками, выдохнул свое удовлетворенное «Ха!», размахнулся… Я охнуть не успела, как он остановил ее в каком-то сантиметре от своего лба, моргнул пару раз, резко опустил ее ко рту и принялся сосредоточенно грызть пластмассовый шарик, сопя от удовольствия.

Мне стало интересно, что станет делать этот упрямый ослик перед лицом двух морковок. Я протянула ему еще одну погремушку, встряхнула ее пару раз – она издала более звонкое, какое-то металлическое постукивание. Игорь явно растерялся – и новое сокровище схватить хочется, и старое руки отказываются отпустить. Но через мгновение он хихикнул, запихнул, покраснев от натуги, первую погремушку в рот, крепко сжал ее деснами и протянул руку за второй.

Еще через мгновение к сопению, чмоканью и грохоту новой погремушки добавился стук пяток о кроватку – от усердия переодеваться пришлось.

Когда мы вымылись, и я несла его назад в спальню, мне пришла в голову мысль посмотреть, как он будет избавляться от источника раздражения, когда переворачиваться будет некуда. Мысль оказалась далеко не лучшей. Могла бы и сама сообразить, что мы идем из ванной, в которой отец его Бог знает, чему научил, у меня за спиной.

Не успела я первую фразу до конца досюсюкать, как он тут же мне рот и закрыл. Причем, прицельно так, всей ладошкой, крепко зажав в ней мои губы. Неожиданно для себя я всерьез разозлилась. Это что мне теперь – до конца жизни под двоих подстраиваться, поджидая удобного момента, чтобы высказаться? А они еще будут в ванной опытом обмениваться, как меня поэффективнее права голоса лишить? Да не будет этого!

Осторожно отведя ручку Игоря от своего лица, я договорила-таки до конца свою фразу. Ой, нужно ему срочно ногти постричь! Нет, отныне все эксперименты только на расстоянии…

***

Только что рассказала об этом случае моему ангелу. Еще и показала – додумалась, ничего не скажешь! Забыла, что он и раньше-то на все человеческие поступки с высокого судейского кресла поглядывал, а в последнее время и разбирательством интересоваться перестал – для всех у него заранее приговор готов.

В общем, досталось нам с Игорем обоим. Игорю – за недопустимые вольности, мне – за потакание им. Вот когда ребенок в ванне утопиться норовил, мы почему-то о стремлении к познанию мира говорили!

Но самое необъяснимое случилось потом. Когда мой ангел отчитывал нас, сверля Игоря взглядом, тот затих, прижался ко мне, уголки губ у него опустились, но оттуда не донеслось ни единого протестующего звука. Он только хмурился, пристально глядя отцу в глаза. Сцепив зубы, я тихонько покачивала его – опять дожидаясь того момента, когда иссякнет их ангельское всезнайство.

Вдруг Игорь повернул ко мне голову, снова шлепнул меня ладошкой по щеке, но совсем легонько, и провел ею вниз, словно погладил. Я остолбенела – сейчас я просто не в состоянии была слово вымолвить. Глянув в замешательстве на моего ангела, я увидела, что по лицу его расплывается дурацкая, самодовольная улыбка. Проследив глазами за моим взглядом, Игорь вновь дотронулся до моей щеки, проведя ручкой вниз, к губам.

Да быть такого не может, чтобы еще даже не двухмесячный младенец человеческую речь понимал! Да еще и практические выводы из нее делал. Говорить об этом с моим ангелом оказалось бесполезным – он был абсолютно уверен, что его ребенок способен и не на такие еще чудеса.

У меня мороз по коже пошел. А ведь действительно, Игорь – не только мой, он еще и ангельский ребенок. Что, если они и вправду с самого рождения другие? И что мне теперь с этим гением делать? Может, уже не погремушки, а букварь пора покупать? А через год, глядишь, на выпускные экзамены везти – с подушкой, чтобы хоть нос до парты дотянулся?

Я поняла, что нужно срочно с кем-то поговорить. И не просто с кем-то, а с теми, кто о таких детях не понаслышке знает. Похоже, вопрос о моем присутствии на Тошиной и Галиной свадьбе решился сам собой.

***

9 декабря

Вот и состоялся наш первый выход в свет.

О том, чтобы оставить Игоря с кем-нибудь дома, даже речи быть не могло. Во-первых, он уже начал ползать. По-пластунски, конечно, но, освоив плавательные движения в воде, он вскоре и на суше начал отталкиваться ногами и подтягиваться на локтях, и пространство кроватки его уже явно не удовлетворяло. Кончились мои спокойные дни! Все то время, что он не спит, а бодрствует он уже час-полтора между кормлениями, мне приходится находиться с ним в спальне, устраивая ему поиски одного священного Грааля за другим. Когда я матери об этом рассказала, она от меня отмахнулась – мол, у всех родителей первый ребенок гениальный. Вот и оставь на нее этого путешественника!

Кряхтит он при этом, кстати, так, словно действительно в тяжеленных рыцарских доспехах передвигается. Но явно не злится – просто упорно и методично движется к своей цели. Интересно, а это у него от кого? Неужели целеустремленность моих родителей через поколение перепрыгнула? Вот и бегай теперь вокруг кровати, ставя ему эти цели! Спустить его на пол, в манеж, я пока еще не решаюсь – в любой момент может, устав, клюнуть носом и так и заснуть пятой точкой кверху. А дело к зиме – просквозить на полу может.

Во-вторых, мне было страшно подумать, как он воспримет незнакомые или малознакомые лица. Все это время к нам мало кто наведывался – сначала мы сами всех попросили подождать с визитами, а потом в задержавшейся теплой погоде вирусы разбушевались. Моего ангела никакие болезни не берут (кроме того случая, конечно, когда он в первый свой приезд к реке «моржа» из себя изображать начал), а вот для всех остальных мы на всякий случай карантин у себя объявили.

Кстати, на руки Игорь даже к моему ангелу идти не хочет – вот нечего было ребенка разносами своими пугать! Он предпочитает быть со мной, разглядывая отца издалека. И, как на днях выяснилось, не просто наблюдая. Я уже давно заметила, что в ответ на улыбку он тоже всегда улыбается и, когда я с ним говорю, шевелит губами, словно беззвучно повторяя за мной. А теперь вдруг начал, прислушиваясь к ежевечернему отчету моего ангела о прошедшем дне, резко дергать правой ручкой, почти в точности копируя его любимый жест.

В первый раз я опять поежилась – да доберусь я когда-нибудь до Гали или нет? По телефону о таком у меня как-то не получалось спросить – еще и она засмеет, пройдя уже все эти первые открытия с Даринкой.

Одним словом, к концу росписи Тоши с Галей мы приехали всем семейством. Накануне до меня вдруг дошло, что и я ведь тоже больше двух месяцев почти в полной изоляции от внешнего мира провела. Пребывание дома никогда не вызывало у меня чувство дискомфорта, а с теми открытиями, которые Игорь мне каждый день подбрасывал, мне и вовсе скучать некогда было. Но вечером, когда я стала раздумывать, что надеть и когда встать, чтобы успеть лицо в порядок привести, я вдруг почувствовала весьма бодрящее оживление.

Участвовать в праздновании мы не планировали, поэтому решили коляску с собой не брать. С тем обилием новых впечатлений, которые ждали Игоря, ему все равно лучше у меня на руках побыть, чтобы не испугался в незнакомой обстановке. В тот день наконец-то подморозило, и мы надели на него зимний, ярко-синий комбинезон. Слава Богу, у меня мальчик родился – мое пристрастие ко всему сине-голубому в самый раз пришлось.

Пока я натягивала на себя сапоги, куртку и впервые понадобившуюся шапку, мой ангел с Игорем вышли на улицу. Когда я выскочила из подъезда и догнала их, запыхавшись, возле машины, Игорь уставился на меня озадаченным взглядом и как-то весь надулся. Мой ангел передал мне его и повернулся к машине, чтобы открыть нам заднюю дверь. Игорь принялся шлепать ручкой мне по лицу, проверяя, видимо, знакомые ли черты скрываются под макияжем, затем ухватился за мою шапку и резко сдернул ее у меня с головы – и тут же расплылся в довольной улыбке. Я быстро нырнула в машину – ветер в тот день был нешуточный.

В машине я снова натянула шапку – сердито заворчав, Игорь снова сорвал ее. Вспомнив о долгих зимних месяцах, я настойчиво вернула ее на место и улыбнулась ему – пусть привыкает к моему новому облику. Он восторженно взвизгнул и с головой ушел в новую игру, уже не просто сдергивая с меня эту чертову шапку, а еще и забрасывая ее куда-нибудь. Мне не удалось отвлечь его даже мельканием пейзажа за окном машины. Раз за разом доставая необходимый, к сожалению, в нашем климате головной убор, я еле сдерживалась, чтобы не стукнуть им по затылку хрюкающего водителя, и не решалась даже представить себе, что окажется у меня на голове к моменту выхода из машины.

Слава Богу, Тоша с Галей отказались от торжественной церемонии бракосочетания, а значит, им не потребовались ни свидетели, ни приглашенные, и мы были единственными, кто встретил их на выходе из ЗАГСа.

Поздравления как-то скомкались. Увидев Игоря в первый раз, Галя с Тошей с интересом его разглядывали и обменивались обычными в таком случае замечаниями.

– Ой, какой большой уже! – всплеснула Галя руками.

– Аппетит, небось, как у папы, – вставил Тоша.

Мой ангел плотоядно усмехнулся ему, прищурившись в предвкушении. Игорь переводил взгляд в одного незнакомого лица на другое и, наконец, остановил его на Тоше, сосредоточенно сведя брови.

– Ох, какой серьезный! – рассмеялась Галя.

– Татьяна, ты его с вот этим вот без надзора не оставляй, – опять вмешался Тоша, нарочито не глядя на моего ангела. – А то научит, чтобы, чуть что, молнии из глаз сыпались.

Не сдержавшись, я прыснула – вот знала я, что Тоша меня не подведет, отплатит за гнусное хихиканье в машине. Плотоядность во взгляде моего ангела сменилась выражением сладкоежки при виде свадебного торта – он томно прикрыл глаза.

– А глаза у него, между прочим, папины! – метнула Галя в Тошу предупреждающим взглядом.

Улыбку у меня с лица тем самым зимним ветром сдуло. Когда Игорь родился, даже мой ангел не решился спорить, что внешностью он пошел в меня – волосики темные и уже сразу длинные, глаза – большие и серые. Все остальное у него было просто младенческое – круглые, тугие щеки, на фоне которых как-то терялись и нос, и губы. Сейчас же он пристально смотрел на Тошу широко раскрытыми голубыми глазами. Правда, не зелено-голубыми, как у моего ангела, скорее, серо-голубыми… Да когда же они поменяться успели – так, что я и не заметила?

Тоша снова открыл было рот, но мой ангел перебил его.

– Ладно, мы ненадолго, – заявил он, поигрывая ключами от машины. – Так что поехали – мы вас подвезем туда, где вы праздновать будете. И подарок все равно в машине.

– Какой подарок? – смутилась Галя.

– Да так, для кухни, – небрежно бросил мой ангел, внимательно наблюдая за вжавшим голову в плечи Тошей. – Комбайн.

Галя умудрилась в одной фразе горячо поблагодарить нас и сказать, что это было совершенно излишне, у Тоши загнанное выражение в глазах сменилось заинтересованным огоньком.

– Тогда домой нас подвезите, если можете, – быстро сказал он. – Мы Даринку всего на пару часов с Галиной матерью оставили – как раз, чтобы к обеду вернуться.

– А что же ты жену в такой день к плите приставляешь? – насмешливо фыркнул мой ангел.

– А чего тогда комбайн дарить? – огрызнулся Тоша. – У нас весь холодильник кастрюлями и сковородками забит, а посуду я сам помою.

– А меню разнообразить по поводу торжества? – невинно поинтересовался мой ангел. – Какую-нибудь другую кухню попробовать?

Тоша нервно передернулся.

– Нет уж, Галя так готовит – никакие рестораны ей в подметки не годятся. А мне еще поработать сегодня нужно будет.

Галя разулыбалась, засияв ямочками на порозовевших щеках. Мой ангел издал какой-то непонятный звук и повернулся к нам с Галей.

– Девчонки, мы вас оставим на минутку, ладно? – Он почему-то подмигнул мне. – Я тут хотел, раз уж мы встретились, ему пару вопросов по компьютерам задать.

Тоша подозрительно покосился на моего ангела, я одобрительно закивала. Меня такой поворот вполне устраивал.

Как только они отошли, Галя снова склонилась к Игорю, умиляясь тому, какой он симпатичный и воспитанный.

– Галь, он не любит, когда с ним сюсюкают, – рассеянно предупредила ее я, чувствуя, как напряглось под комбинезоном его тело, и раздумывая, как мне подойти к интересующему меня разговору.

– Да? – невероятно удивилась Галя. – Даринку просто хлебом не корми, дай только послушать, какая она умница и красавица.

– А тебе никогда не приходила в голову мысль, – медленно произнесла я, – что она слишком быстро развивается?

– Что значит – слишком быстро? – нахмурилась Галя.

– Ну, не знаю, – пожала плечами я. – Она ведь тоже и головку рано держать начала, и улыбаться, и агукать… А Игорь уже ползает, и в ванне, стоило Анатолию один раз ему показать, как он сразу плавать начал, и когда ему что-то говоришь, совершенно разные звуки издает, как будто отвечает… Я в Интернете читала…

– Ох, Татьяна! – рассмеялась-таки она, и именно так, как я и предполагала – снисходительно. – Нашла, что читать! У них там среднестатистические дети, а если ребенка бабушкам спихивают, которым главное – накормить, переодеть и пустышку в рот запихнуть, чтобы не пищал… Или мать с ним на руках весь день на телефоне или перед телевизором просиживает. Дети ведь все понимают – кто их любит, кому они интересны… Вот вы, к примеру, – оживилась она, – радовались, когда он поплыл?

– Конечно, – не моргнув глазом, кивнула я, покосившись на ангелов – сейчас возьмут и вернутся на самом интересном месте. Но, судя по оживленности жестов, у них разговор тоже в самом разгаре был.

– Ну вот! – с довольным видом воскликнула она. – Ребенок и похвалу родительскую, и неодобрение чувствует, и старается поступать так, чтобы первой было побольше, а второго – поменьше. И если следить за ним, каждый шаг своей реакцией оценивать – вот тебе и быстрое развитие.

Игорь вдруг зашевелился у меня на руках, издал требовательный вопль и потянулся в сторону ангелов.

– Вот видишь! – расчувствовалась Галя. – Просит, чтобы близкий человек к нему вернулся. И Тоша, видно, по душе ему пришелся, он к любому ребенку подход найти умеет – вон и Даринка души в нем не чает.

Услышав вопль Игоря, мой ангел оглянулся и затем спросил что-то у Тоши. Тот удивленно вскинул брови, пожал плечами и повернулся к нам, склонив голову к плечу. Игорь вдруг уткнулся носом мне в плечо, но через мгновенье поднял голову и глянул искоса на ангелов. Еще через мгновенье он зашелся заливистым смехом и принялся брыкать руками и ногами, словно устав находиться в одном и том положении.

Я позвала моего ангела, сказав, что компьютерные вопросы можно и по телефону обсудить, а ребенку нужен режим. Тоша горячо меня поддержал.

Мы отвезли Галю с Тошей и комбайном на мою старую квартиру и отправились домой. Игорь заснул прямо в машине. Глядя на его на удивление спокойное, безмятежное личико, я подумала, что Галя, похоже, права, а я ерундой занимаюсь. Ведь сколько лет я пыталась объяснить своим родителям, что все люди разные, и каждый идет по жизни своей дорогой и своим темпом, а теперь собственного ребенка под общепринятые мерки подгонять стала. Нет уж, у меня просто очень наблюдательный, вдумчивый и сообразительный сын. А каким он еще, скажите на милость, может быть – у меня-то?

***

20 декабря

Сегодня мы познакомились с первым снегом. Вот до чего я зиму не люблю, но в этом году она пришла так поздно, что утром, увидев из окна, что за ночь все вокруг покрылось белоснежным, девственно-чистым и пушистым покрывалом, даже я пришла в неописуемый восторг.

На улицу мы собрались в рекордные сроки. Игорю, похоже, передалось мое возбуждение – он повизгивал, колотил руками и ногами, подгонял меня. Даже шапку мою в покое оставил – сообразил уже, наверно, что она является чем-то вроде сигнала стартового пистолета, после которого можно на улицу бежать.

А вот с рукавичками перебороть его мне не удалось. Стаскивал он их с себя намного быстрее, чем я их назад натягивала. Вот же папин сын – холод ему нипочем! И не только с ними заупрямился – увидев парящие в воздухе крупные снежинки, широко распахнул глаза и принялся вырываться из коляски. Пинал ее ногами, дугой выгибался, перевернувшись на бок, за бортики руками хватался, подтягиваясь вверх, и верещал, как резанный. Еле до реки добежали под эти вопли протеста.

Там я взяла его на руки, и мы принялись разглядывать заснеженные, словно в волшебной сказке, кусты и деревья. У него, правда, никаких сказочных ассоциаций по малолетству не возникло, и однотонный, белоснежный пейзаж привлекал его недолго – снежинки оказались намного интереснее. Сначала, когда они присаживались ему на лицо и тут же таяли, он нахмурился, смешно сморщив нос, но затем замахал руками, ловя новую, невиданную доселе игрушку.

Не ощутив в ладошке никакого результата своих усилий, он обиженно засопел, и откуда-то из глубин комбинезона до меня донеслось предупреждающее раздраженное ворчание. Рассмеявшись, я сгребла с земли снежок и протянула ему. Он схватил его, вонзив в податливый комок все пальцы, радостно взвизгнул и тут же запихнул его в рот.

Отобрать – одной рукой-то! – крепко зажатую в кулаке добычу мне удалось не сразу. Побагровев от злости, он издал утробный, яростный рык разочарования… и закашлялся.

Помертвев от ужаса, я затолкала его в коляску и ринулась домой, кляня себя на чем свет стоит. Вот где была моя голова? Ведь знала же, знала, что он все без разбора в рот тащит – так нет, папин сын, понимаешь, неподвластный человеческим слабостям! А кто, искупавшись в мае, сутки потом без сознания валялся, в то время как нормальный человек простым насморком бы обошелся? О Боже, немедленно домой и в горячей ванне попариться!

Ждать, пока наберется ванна, у меня сил не хватило – сорвав с нас обоих одежду, я схватила Игоря и ринулась в душ, даже не вспомнив о резиновых ковриках. И поняла, что, с ребенком на руках, я там не поскользнусь ни при каких обстоятельствах – в пальцах ног какая-то обезьянья цепкость появилась. И мне было плевать, что мы с Игорем забрались в этот душ одинаково голыми – мысль поискать купальник мелькнула где-то на краю сознания и там и скончалась.

Но моему ангелу я решила об этом случае не рассказывать. Ребенок меня пока еще не выдаст, а мне – либо нотации потом выслушивать, либо намеки на уже свершившийся прецедент нудистского пляжа. Главное – дневник понадежнее спрятать, в пакет с памперсами, например, туда он ни за что не заглянет…

Под струями теплой воды Игорь, наконец, успокоился. Разулыбался, разагукался и принялся шлепать меня по всему, до чего мог ручками дотянуться. Ничего, ничего, шлепай, милый – есть, за что! Добавляя понемногу горячей воды, я растирала ему спинку и грудку, внимательно прислушиваясь к его дыханию. Вроде, никаких хрипов…

Покормив его и уложив в кроватку, я, наверно, еще час не отходила от него, то и дело прикладывая пальцы к его лбу. Жара как будто нет, и сопит, как обычно… Может, обойдется?

***

22 декабря

Обошлось, слава Богу! Даже насморка не появилось. Вот говорила же я моему ангелу, что нужно было тогда, после переохлаждения, как следует, в ванне попариться!

На дворе уже установились крепкие морозы, и после прогулки – на всякий случай – я отправлялась с Игорем в душ. Но только днем и только найдя предварительно купальник. Хорошо, что у нас батареи такие горячие, что прикоснуться не возможно – к приходу моего ангела купальник всегда высохнуть успевает.

И вот, что я заметила. Лишь только заслышав шум воды в ванной, Игорь начинает заразительно смеяться и размахивать всеми конечностями, а временами переворачивается на животик и ползет в сторону многообещающих звуков. Похоже, он уже сообразил, что они предвещают долгожданное удовольствие. Мой ангел, разумеется, усмотрел в этом лишь страсть к плаванию и прямо раздулся весь от осознания своих невероятных педагогических способностей. Может, перестать купальник сушить? Нет, даже думать не хочу, что он в этом усмотрит.

Игорь, кстати, и его возвращение домой уже узнает. Ключи у моего ангела, конечно, есть, но ему ведь нужно свое появление на сцене фанфарами и литаврами сопроводить. И в последнее время, как только слышится призывный сигнал домофона, Игорь приходит в невероятное возбуждение и даже звуки какие-то другие издает – более низкие, назидательно-ворчливые, словно голос отца копирует. Я даже в прихожую пару раз с ним выходила – точно, урчит, смотрит прямо на входную дверь и, как только она откроется, заходится в торжествующем хохоте.

Я было опять забеспокоилась, но мой ангел оскорбился до глубины души, сочтя реакцию Игоря выражением естественной сыновьей привязанности, а мою – глупой материнской ревности.

И еще одно достижение. Осознав ежевечернее чудо появления моего ангела ниоткуда (и мое, между прочим – ежеминутное, в двери спальни!), Игорь заинтересовался зеркалом. Я уже давно давала ему на себя посмотреть, показывая ему разные части его тела и называя их, но до сих пор страсть к самолюбованию в нем никак не просыпалась. Я даже смеялась – что значит мальчик! Но однажды он сообразил, что у него перед глазами две мамы, и, как в той сказке, принялся старательно разбираться, какая из них настоящая.

Помню, в тот день он все также равнодушно и безучастно смотрел на свое отражение, затем перевел взгляд на мое и вдруг нахмурился, наморщив лобик. Повернул ко мне голову, внимательно вгляделся мне в лицо, пошлепал для верности по нему рукой и потянулся к зеркалу. Я поднесла его поближе, и он со всего размаха (я поежилась) хлопнул по тому месту, где виднелась моя ошарашенная физиономия. Удивленно угукнув, он снова повернулся ко мне, замахнулся… Я едва отклониться успела. Дотянувшись все же до меня, он методично ощупал мне лицо (отдавая предпочтение мнущим и щипающим движениям) и одарил зеркало скептическим взглядом.

Я отступила в сторону, и он озадаченно крякнул, глядя в пустое зеркало. Я сделала шаг назад, и он восторженно хохотнул, переводя взгляд с моего отражения на свое. Я приложила его ручку к последнему, рассказывая ему, как крошке еноту, что все самое лучшее в этом мире начинается с улыбки.

Следующий логический вывод он сделал мгновенно. Отхлестав свое отражение по щекам, он вдруг округлил глаза и рот, рывком приложил ручки к своему лицу и пошел исследовать его топографию, внимательно наблюдая за процессом в зеркало и постанывая от восторга. Я тоже рассмеялась – с таким видом, наверно, искатели сокровищ драгоценности в найденном наконец-то сундуке перебирают!

Как ни странно, после этого его можно было намного спокойнее на некоторое время одного на кровати оставлять. Поставив на нее зеркало. Устав отрывать себе нос и уши и растягивать пальцами губы до ушей, хвататься за ноги и то подтягивать их прямо ко рту, то резко опускать, почти садясь, он переворачивался и полз к зеркалу, захватив по дороге все игрушки, которые влезли ему в руки и рот. И там он мог чуть не час пролежать, строя гримасы своему отражению, обмениваясь с ним впечатлением от увиденного и осваивая основополагающую роль зеркала в большинстве цирковых фокусов по превращению одного предмета в два.

Я могла только радоваться тому, что он унаследовал мою самодостаточность, вдумчивую любознательность и способность справляться со всем своими силами.

В душе, правда, мне теперь приходится терпеть не только шлепки, на и щипки, вынимание глаз и выдергивание волос.

Моему ангелу, надеюсь, тоже.

***

31 декабря. Нет, уже первое января

Вот и дожили до первого… Интересно, сколько раз я уже слово «первый» написала? Но ведь у Игоря действительно каждый день что-то новое происходит. И этот Новый Год у него действительно первый. И у нас с моим ангелом тоже первый – вдвоем, Игорь уже заснул.

Сегодня как-то целый день прошлый Новый Год вспоминается, на контрасте, наверно. Ровно год назад мы только-только закончили вещи после переезда распаковывать, и у нас не было ни сил, ни времени ни елку ставить, ни настоящий праздничный стол готовить, ни гостей принимать. Гости к нам, правда, явились – именно те, которых мы меньше всего хотели в тот момент видеть. Марина, предательница, как я тогда думала, рода человеческого, и Денис, источник всех Галиных несчастий.

К концу встречи, однако, выяснилось, что Марина осталась одним из лучших людей, которые мне когда-либо встречались, а темному ангелу Денису придется покинуть землю. Навсегда, как я тогда по наивности поверила. И жили мы после этого дружно и счастливо. Но недолго – ровно до тех пор, пока Марина, как свойственно всем не в меру активным максималистам, не взялась доводить жизнь окружающих до соответствующего ее представлениям идеала. Взяв себе в помощники пресловутого Дениса и – для баланса – представителя светлых, но карающих ангелов Стаса.

Эта троица в такие дела ввязалась, что моему ангелу пришлось вмешиваться – в самом прямом смысле спасать жизнь Марины и вызывать на землю ее бывшего ангела-хранителя. Чтобы предоставить им обоим по второму шансу: ей – перевоспитывать оступившегося ангела вместо земных преступников, ему – попытаться с ней справиться и реабилитироваться в своих собственных глазах.

Но в этом году мы решили соблюсти все традиции. И елку нарядили, и возле плиты мой ангел чуть ли не полдня провел, и всем друзьям мы твердо заявили, что Новый Год – праздник особый, и встречать его нужно в семейном кругу. Даже с подарками как-то изловчились, хотя я никуда не могла выйти, чтобы моему ангелу что-нибудь подыскать, и себе ничего не смогла придумать, сколько он меня ни спрашивал. В конечном счете, он вручил мне бутылку детского шампанского, а я ему – все, что он после переезда найти не мог. Включая плавки.

Но без сюрпризов и на этот раз не обошлось.

Игорь с самого утра почувствовал, что этот день как-то отличается от остальных. В воздухе, наверно, праздничное настроение носилось. Мы и коляску на улицу зря брали – он все равно все время у моего ангела на руках провел, вдохновенно откручивая ему нос и уши. Когда у того на лице стали грозовые тучи собираться, я решила вмешаться.

– Не смей орать на ребенка, – быстро произнесла я, – детскую любознательность нужно поощрять.

– Поощрять, говоришь? – медленно протянул он, пристально глядя Игорю в глаза.

И что бы вы думали? Тот тут же угомонился, вопросительно угукнул, сунул в рот большой палец и принялся сосредоточенно шевелить бровями, обдумывая, наверно, что только что произошло. Вот почему у меня ни во взгляде, ни в голосе металла не хватает?

Дома Игорь тоже ни минуты не хотел сам оставаться, даже наш ему подарок – заяц с него ростом, которого можно было безбоязненно таскать за все лапы и уши – ненадолго его отвлек. Пришлось нам таки вечером, когда мы елку наряжали, поставить в гостиной манеж и устроить его там. Рядом с елочными украшениями оказались забытыми все до сих пор любимые игрушки. Чтобы получить хоть несколько мгновений тишины, я дала ему небьющийся шар – побольше, чтобы в рот не влез.

Через пару минут требовательные призывы возобновились. Вздохнув, я взяла Игоря на руки – он потянулся, ручками вперед, к елке. Не веря своим глазам, я помогла ему повесить шар на ветку – он издал победный вопль и замахал ручками, хлопая одной ладошкой о другую. Я испуганно глянула на моего ангела – он хмыкнул, одобрительно кивая.

Но затем Игорь отмочил такое, что даже у его раздувшегося от гордости отца самодовольную улыбку с лица смело.

Развесив гирлянду с лампочками, мой ангел включил ее, и Игорь восхищенно икнул, завороженно глядя на мигающие огоньки. Мой ангел выключил их – Игорь обиженно заворчал, переведя на него возмущенный взгляд. С торжественным видом Деда Мороза по вызову мой ангел снова включил их, но Игорь даже головы не повернул к елке, внимательно разглядывая выключатель в руках у отца.

И вдруг он резко дернулся вперед, вытянув перед собой руки – я едва успела перехватить его, чтобы не упал. Но он уже вцепился в выключатель, давя на него всеми пальцами. Наконец, под один из них попалась кнопка – огоньки потухли; тут же соседний палец нащупал другой ее конец – огоньки опять замигали, и Игорь оглушительно захохотал, болтая на весу ногами, косясь на елку и лихорадочно, на ощупь, включая и выключая новогоднюю иллюминацию.

На этот раз я уже не на шутку заволновалась. Мой ангел тоже нахмурился, но, как выяснилось, по совершенно иной причине.

– Мне эта технически ориентированная молодежь… – пробормотал он, и поднял на меня мрачный взгляд: – Нужно было ему книжек вместо зайца купить.

Перехватив в самом прямом смысле у отца пульт управления праздничными мероприятиями, Игорь категорически отказался укладываться в положенное время спать. Ни теплая ванна не помогла, ни длительное купание, ни добрый час укачивания на руках. Так и пришлось с ним за стол садиться. Благо, мы ему уже детский стульчик купили – притащили его в гостиную, застелили одеялом, чтобы Игорь, полусидя, полулежа, вместе с нами старый год проводил, а я смогла спокойно поесть.

Впрочем, спокойно – это, пожалуй, громко сказано. На моего ангела накатило лирическое настроение – видно, не только мне весь день воспоминания о прошлом годе на ум приходили. Причем, каждое из них он умудрился перевернуть с ног на голову – приходилось чуть ли не каждую минуту поправлять его, давясь полупрожеванной пищей. В ответ на мои замечания он хитро посмеивался, потягивая шампанское, и в глазах его все резвее прыгали веселые херувимчики. Я бы тоже, наверно, развеселилась, если бы у меня в бокале настоящее шампанское было.

Игорь тоже недолго наслаждался новым местом и позой. Возмутившись полным отсутствием внимания, он отчаянно взревел, протягивая ручку к корзинке с яблоками. За елочные шары их, наверно, принял. Я дала ему яблоко, которое он за две минуты обслюнявил так, что оно начало у него из рук выскальзывать. Вновь послышалось сердитое ворчание. Оценив количество все еще остающейся на моей тарелке еды, я поняла, что, если хочу все же доесть праздничный ужин, нужно переходить к кардинальным прорывам в устоявшейся рутине.

Отобрав у Игоря яблоко, я быстро – под возмущенный визг – срезала кожицу с одной стороны и поднесла его очищенным бочком ему ко рту. Он тут же замолк, подозрительно всматриваясь в сменивший окраску объект, и решительно потянул его в рот. Замер, удивленно угукнул… и пошел грызть деснами сочную мякоть, причмокивая и постанывая от удовольствия. Я усмехнулась – похоже, этого неофита не придется обманом к новой еде приучать. В отличие от некоторых.

Новой едой, однако, Игорь решил не ограничиваться. Не случайно, как выяснилось, он за нами весь вечер за столом наблюдал. Как только пробили куранты, и мы подняли бокалы, он бросил яблоко и снова заверещал, потянувшись к моему бокалу. Я решительно покачала головой – он перешел на октаву выше. Судя по натужной визгливости его крика, он уже просто от усталости раскапризничался.

– Да дай ты ему попробовать, – пробормотал мой ангел, мучительно морщась.

– Ты что, с ума сошел? – глянула я на него с испугом.

– Да ведь детское же шампанское, – пожал он плечами. – И потом – сколько он там выпьет, не умеет же еще.

Скептически поджав губы (я от этого вундеркинда уже чего угодно ждала), я взяла Игоря на руки, уложила и поднесла ему ко рту свой бокал. Он тут же вцепился в него руками и зачмокал, смешно захватывая жидкость верхней губой. Настояв на своем, он не стал возражать, когда я чуть отклонила бокал, чтобы остановиться на понятии «попробовать», удовлетворенно вздохнул, и глаза у него медленно закрылись. Подождав еще немного, чтобы убедиться, что он крепко заснул, я отнесла его в кроватку.

Мы с моим ангелом еще немного посидели, но есть нам уже не хотелось, по телевизору, как обычно в новогоднюю ночь, смотреть было нечего, вот и вернулись к воспоминаниям. И такое у меня настроение возникло…

Сейчас он посуду убирает, а я вот пишу и чувствую, что в последнее время действительно как-то из жизни выпала. Сто лет уже никого не видела, кто чем живет – забыла, у кого что новенькое появилось – понятия не имею! Кошмар. Пора гостей звать. И Новый Год – повод замечательный, и год назад мы снова-таки у нас собирались, и Игорю уже явно пора границы познания расширять, и похвастаться нам с ним уже есть, чем…

Да что же он посуду так быстро домыл? Вот знала я, что он мне опять высказаться не даст…

***

7 января

Побывали у родителей. И так случилось, что наше первое далекое путешествие произошло раньше, чем запланированный первый прием гостей. Может, вообще перестать планы строить – все равно все задом наперед выходит?

Я начала обзванивать всех первого вечером, и выяснилось, что никак не удается подходящий всем день подобрать. Как и следовало ожидать, решила эту проблему Марина.

– Значит, так, – как всегда решительно подошла она к делу, – нечего тут переговоры вести. Есть день, который всех устроит.

– Какой? – насторожилась я. Они все без меня, что ли, договорились?

– Шестнадцатое, – уверенно ответила Марина. – От моего дня рождения никто не отвертится.

Я рассмеялась, вспомнив, как год назад она даже беременной Гале руки выкрутила. И тут же растерянно нахмурилась – я ведь, по-моему, о встрече у нас говорила! К себе домой Марина никогда никого не приглашала, в кафе с ребенком не поедешь – может, спросить сначала нужно, подходит ли мне этот день и непонятно, какое место?

– Собираемся у вас, – продолжила Марина, словно прочитав мои мысли, – потому как вы на самой крепкой привязи. И еще одно: насчет стола – забудь. Вы место предоставляете, а я нам доставку еды организую. Твой психолог мне в жизни не простит, если ему в мой день рождения у плиты стоять придется.

– Между прочим, он – твой психолог, – для порядка обиделась я, – мне он – просто муж, внимательный и заботливый.

– Ну да, ну да, – насмешливо протянула она, и в это время из спальни донесся какой-то странный глухой стук.

– Марина, я тебе перезвоню! – в панике завопила я, и, швырнув трубку, ринулась прочь из кухни.

На пороге спальни у меня вдруг ослабли ноги, и я застыла, как вкопанная, ухватившись за косяк двери. Из-за угла кровати… на полу… выползал Игорь… с круглыми, как блюдца, глазами… и окровавленным носом. Последняя деталь подтолкнула меня в спину, как приклад ружья. Я подхватила его на руки и принялась методично ощупывать, с ужасом ожидая пронзительного – от боли – крика.

Только через полчаса я окончательно поверила, что его первое знакомство с трехмерностью окружающего пространства закончилось всего лишь разбитым носом. В последнее время он освоил еще один трюк фокусника – когда предметы не появляются, а исчезают – и мог бесконечно сбрасывать игрушки на пол, разражаясь заливистым хохотом, когда я поднимала их и снова клала перед ним на кровать. Кстати, я заметила, что в первую очередь, и с особой решительностью, он отшвыривал красные. То ли запомнил, что яблоко вкусным оказалось, когда с него красная кожица исчезла, то ли к цвету своей одежды больше привык, то ли ему мое пристрастие к более спокойным тонам передалось.

И, видно, пока я с Мариной разговаривала, он повыбрасывал все игрушки и пополз к краю кровати, чтобы посмотреть, куда они подевались и почему назад не появляются. И там и кувыркнулся. Слава Богу, что у нас покрывало на кровати до самого пола свисает – по нему он и съехал, да еще в последний момент, похоже, уцепиться за него успел, только носом и клюнул.

Больше я не решалась его одного оставлять. Так мы вместе по квартире и курсировали. И самым любимым местом сделалась у него кухня – вот это уж национальное, а не генетическое наследие. Кухня стала для него настоящим полем чудес.

Там можно было полусидеть у меня на коленях – чем дальше, тем больше его только это положение устраивало. Там можно был полакомиться различными соками – после новогодней ночи я начала поить его с ложки, и он тут же научился облизываться. Там можно было колотить этой ложкой по всему подряд, с восторгом прислушиваясь к совершенно разным звукам. Я даже читать приноровилась, поставив перед ним на стол кучу кухонной утвари и пристроив рядом книжку.

Более того, кухня оказалась битком набита волшебными кнопками, понятие о которых крепко засело у него в голове после той же новогодней ночи. Микроволновка, кофемолка, соковыжималка, электрочайник, таймер – он мог по двадцать раз подряд давить на их кнопки, взвизгивая и взбрыкивая ногами, когда зажигалась лампочка или слышалось урчание, жужжание, шипение или свист. Мне уже даже в спальне, за компьютером удавалось спокойно поработать, лишь подсунув ему под руки старую, неподключенную клавиатуру. Мой ангел при виде такого прогресса все больше мрачнел.

Одним словом, перенос встречи с друзьями пришелся весьма кстати. Не хватало еще разбитым носом перед ними хвастаться. Да и потом, подумала я, сферу общения тоже лучше постепенно расширять. И начать с бабушки с дедушкой не только логично, но и справедливо.

Отправляясь к ним с этим невозможным ребенком, мы вооружились на все случаи жизни. Коляска, манеж, все любимые игрушки, упаковка памперсов, шесть смен одежды, пара яблок любимого сорта, несколько бутылочек с различными соками, кубики, гремящие по-разному, ложка к ним, пакет сушек (у нас, похоже, уже зубы зачесались)… Когда я заикнулась было о клавиатуре, мой ангел явственно скрипнул зубами и напомнил мне, что мы как будто не в бомбоубежище на неделю собираемся, а в благоустроенный дом родителей на обед.

В машине Игорь заснул, да так крепко, что мы смогли спокойно целый час за столом посидеть. Затем началось расширение сферы общения. И не только ее.

Проснувшись, Игорь перевернулся на живот, выглянул из коляски, подтянувшись на руках, принюхался к незнакомым запахам, огляделся в незнакомой обстановке и громко потребовал то ли представления присутствующим, то ли присоединения к трапезе. Помня, чей он сын, я вышла с ним в гостиную, чтобы первым делом накормить его.

Когда мы вернулись, нас встретили с явным нетерпением. Первой ухватила Игоря на руки моя мать. Игорь улыбнулся ей для пробы, и мать зашлась в восторженных комплиментах, растеряв почему-то половину согласных. У меня чуть челюсть не отвалилась – в самом страшном сне мне не могло привидеться, что моя мать лепечет что бы то ни было. В ответ послышалось предостерегающее ворчание.

– Мама, он любит, чтобы с ним по-взрослому говорили, – заметила я, сдерживая улыбку.

– Много ты знаешь, что дети любят! – Вскинув голову, тут же перешла она на куда более знакомый мне назидательно-критический тон. – Они не на слова, а на тон реагируют. А вот ты бы, вместо того чтобы свои пять копеек вставлять…

Игорь возмущенно взревел и начал вырываться, отбиваясь от нее руками и ногами. Я подхватила его, и он прижался ко мне всем телом, проведя ладошкой по щеке.

У матери черты лица растерялись: то ли в озадаченную маску складываться, то ли в гримасу негодования, то ли в снисходительную улыбку.

Успокоившись в выжидательном молчании, Игорь снова оглянулся по сторонам, уставился с интересом на моего отца, словно прислушиваясь, и протянул к нему ручку. Мать окончательно надулась, отец же расплылся в довольной усмешке, неловко обхватив внука. Несколько мгновений Игорь пристально вглядывался ему в лицо, сосредоточенно шевеля губами, и вдруг захватил всей горстью одной ручки его щеку, а другой нацелился, хищно скрючив пальцы, ему в глаз.

Отец глухо крякнул, мать прикрыла рот рукой, я быстро забрала Игоря.

Поерзав у меня на коленях, он с готовностью продемонстрировал свое умение грызть яблоко и пить из ложки. Под соответствующие случаю охи и ахи. Мой ангел весь раздулся от гордости – что-то он так не сиял, когда сам есть учился! Решив закрепить успех, Игорь отобрал у меня ложку и со всего размаха грохнул ею о стол. Опять повисла напряженная тишина. Решив, что мои родители вряд ли разделят радость Игоря при звоне бьющейся посуды, я отнесла его в поставленный посреди столовой манеж.

– Давайте, наверно, к сладкому переходить, – вернулась на знакомую тропу радушной хозяйки моя мать.

Под сладкое мои родители вернулись заодно и к прошедшей испытание временем теме о том, какую важную роль играет в жизни человека дисциплина. И о том, что потакание капризам ребенка не идет ему на пользу. И о том, что его интересы нужно умело направлять в правильную сторону. Мой ангел, предатель, лихорадочно закивал.

Я по привычке отключилась, время от времени поглядывая на Игоря. И вдруг заметила, что он выбрался из манежа и подползает к елке. Я чуть было не вскочила, но и украшения на ней, и нижние ее ветки располагались довольно высоко, и я взяла себя в руки. Пусть поползает в свое удовольствие – у матери на полу не то, что чего-то опасного, пылинки не найдешь.

Через некоторое время из-под елки донеслось удивленное угуканье, а затем и обиженное кряхтенье. Сообразив, что он там делает, я громко рассмеялась. В ответ на вопросительные взгляды я рассказала о новогоднем открытии Игоря волшебной кнопки.

– Да что ты несешь, Татьяна? – пренебрежительно отмахнулась от меня мать. – Тебя послушать, так у тебя Эйнштейн растет! Ему просто подвигаться хочется. Ты бы лучше с таким вниманием за чистотой следила, а то у тебя ребенка, небось, и на пол спустись страшно.

Я очень пожалела, что мои родители уже много лет не украшают елку огоньками.

Игорь подтвердил мои слова минут через пятнадцать. И я настолько обрадовалась его поддержке, что даже забыла испугаться при новом проявлении его непомерной развитости.

Прямо посреди очередной фразы моей матери вдруг засветился экран стоящего в углу столовой телевизора. Родители подпрыгнули, ошарашенно уставившись на него, мы же с моим ангелом, переглянувшись и не сговариваясь, тут же нашли глазами Игоря. Лежащего на полу перед телевизором – с правой ручкой, покоящейся на случайно, видимо, упавшем с журнального столика пульте – и завороженно созерцающего мелькающие на экране яркие картинки.

Вы думаете, хоть кто-то признал мою правоту?

Мать возмущенно поинтересовалась, кто бросил пульт на пол.

Отец расплылся в победной улыбке.

– Сразу видно, что технарь растет! – торжественно провозгласил он. – Мой внук!

Мой ангел, крепко сжав зубы, пробормотал нечто вроде: «Завтра… магазин… книги…» и начал собираться домой.

Мы с ним весь вечер не разговариваем. Не успели домой вернуться, он в Интернет нырнул – Игоря мне купать пришлось! – и за стол меня пустил, только когда распечатал… уж не знаю, сколько страниц с детскими стихами. Вон лежит на кровати, декламирует…

Черт, нужно ведь ему еще о Маринином дне рождения сказать! Я же просто забыла! Нет, лучше завтра.

***

16 января

Я больше никогда, нигде, ничего не буду ждать! Особенно, если это что-то хоть каким-то боком, хоть намеком будет касаться этих… чертовых… ангелов!

У меня в голове вообще все перемешалось, даже не знаю, что писать. Наверно, лучше по порядку. Нет, лучше самое главное.

Встреча с друзьями закончилась полной катастрофой.

Нет, лучше все же с самого начала.

Ничто эту катастрофу не предвещало. Наоборот, в нашу с моим ангелом жизнь, сконцентрировавшуюся в последнее время исключительно вокруг Игоря, вернулись старые, уже полузабытые штрихи, всегда придававшие ей ни с чем не сравнимый колорит и очарование.

Узнав о Маринином дне рождения в нашем доме, мой ангел взъерепенился – прямо чем-то родным повеяло, а то моду взял – одни директивы направо и налево раздавать.

– Это еще с какой стати?

– А тебе жалко? – по старой привычке перешла в нападение я. – Мы ведь с Игорем никуда выбраться не можем, а я уже три месяца в четырех стенах, скоро никого из знакомых не узнаю!

Мой ангел раздраженно дернул уголком рта – возразить столь громко вопиющей правде жизни даже он не решился.

– А сколько народа будет? – буркнул он.

Теперь растерялась я – Марине я ведь так и не перезвонила, первое увечье Игоря напрочь вышибло у меня из памяти тот факт, что наш с ней разговор остался неоконченным.

– Не знаю, – честно призналась я, и быстро выдвинула на передний план самую радужную деталь плана: – Марина просила передать тебе, что всю еду она берет на себя.

– А кто вообще приглашен? – подозрительно прищурился мой ангел.

– Сейчас выясним, – с готовностью кивнула я, и ринулась к телефону.

– Как кто? – удивилась Марина. – Вы, само собой, Светка с Сергеем, Тоша с Галей, детвора…

Я с облегчением перевела дух.

– … ну, и я с ребятами, конечно, – закончила она.

У меня, по-моему, сердце удар пропустило. Сейчас же все сорвется!

– С какими ребятами? – снизила я на всякий случай голос. Может, удастся при докладе акценты в первоисточнике переставить?

– Стас, Макс и Киса, – четко и уверенно уточнила она.

От отчаяния я даже забыла съехидничать, что Марина, по всей видимости, смирилась с именем, данным мной ее бывшему ангелу-хранителю.

– Марина, – простонала я, – ты вообще соображаешь? Дениса? В одну компанию с Галей?

– Так он же не Денис, – искренне удивилась Марина, – он уже Макс. Узнать она его не узнает, а напоминать ей о себе он, поверь мне, не станет.

– А Тоша? – вспомнила я нашу последнюю встречу с замаскировавшимся Денисом.

– С ним проблем не будет, – безапелляционно закончила разговор она.

Узнав состав приглашенных, мой ангел начал хватать ртом воздух. Тщательно и большими глотками. Чтобы на всю последующую тираду хватило.

– Это она специально к нам напросилась! – завопил он свистящим шепотом. – Чтобы кого ей вздумается с собой притащить! С тобой-то никто не откажется встретиться! А я кем буду выглядеть? Как мне Тоше все это объяснять?

– Она сказала, что Тошу тоже берет на себя, – попыталась я спасти тихо гибнущую на моих глазах идею.

– Ее бы кто на себя взял! – рявкнул мой ангел, и добавил неожиданно смирившимся тоном: – Я, кажется, догадываюсь, кто это будет…

От такой беспрецедентной уступчивости я воспрянула духом.

Но последующие несколько дней мой ангел обходил эту тему молчанием. Я тоже ничего не могла сделать – не звонить же мне, в конце концов, кому-нибудь с вопросом, ждать ли мне гостей в своем собственном доме. Наконец, не выдержав, я поинтересовалась, словно между делом, как там дела с шестнадцатым.

– Уладилось, – буркнул мой ангел, и я судорожно проглотила все остальные вопросы. Чтобы не спугнуть удачу.

Поскольку все внешнеполитические вопросы предстоящего празднества решились без меня, я решила внести свою в него лепту созданием уютной внутренней атмосферы. И все оставшиеся дни, пока Игорь спал, методично и скрупулезно убирала квартиру. В конце концов, в прошлый раз гости у нас были сразу после ремонта, и как-то не хотелось, чтобы они далеко не лестное сравнение провели. Да и слова матери о моем «внимании» к чистоте за живое меня задели.

Но только в то время, пока Игорь спал. Во время его бодрствования я ни минуту от него отвлечься не могла. Мой ангел сдержал непонятно к кому обращенную угрозу, и сразу после Рождества у нас в доме появилась куча детских книжек. Которые на некоторое, по крайней мере, время затмили даже кухонную утварь.

Больше всего ему нравились те из них, в которых на каждой странице находилось крупное изображение какого-то предмета и коротенькое четверостишие о нем. Стишки были совершенно незамысловатые, но очень ритмичные и с ясной, четкой рифмой – они прямо не проговаривались, а пропевались. Игорь мог чуть ли не часами у меня на коленях просиживать, завороженно глядя на картинки и покачиваясь в такт моим словам. Я еще думала, что так, глядишь, он танцевать начнет раньше, чем ходить.

И на одной из таких книжек он и сделал следующий гигантский скачок в абстрактном мышлении, увязав в своем сознании предмет с его изображением и названием. Однажды я отлучилась на минутку, оставив перед ним развернутую книжку, на одной странице которой была изображена ядовито-лимонная груша, а на другой – удивительно реалистичное, румяное яблоко. Услышав через пару минут треск рвущейся бумаги, я помчалась назад.

Увидев, что он старательно запихивает в рот вырванную страницу с яблоком, одновременно ворча и отплевываясь, я задумалась. Сбегав на кухню за настоящим яблоком, я отобрала у него страницу, расправила ее и положила рядом яблоко, тыча пальцем то в него, то в его изображение и повторяя: «Яблоко». Он недоуменно нахмурился, хлопнул ладошкой по книжке, сделав хватательное движение, тут же бросил скомканную страницу, схватил обеими руками яблоко и сразу же потащил его в рот. Убедившись, что на этот раз никакого обмана нет, он почмокал, удовлетворенно вздохнул и провозгласил: «Яиа».

После этого, рассматривая с ним картинки, я медленно и отчетливо произносила их названия, и уже после второго-третьего раза он повторял за мной услышанные слова. Произносил он, конечно, только гласные и то – очень приблизительно, но ни в количестве слогов, ни в ударении не ошибся ни разу. Я уже дождаться не могла, когда он скажет свое первое осознанное слово – очень хотелось узнать, кому из нас с моим ангелом он предпочтение отдаст.

А однажды в одной из книжек мы наткнулись на изображение чайника, по удивительному совпадению очень похожего на наш. Судя по восхищенному «Ииии!», Игорь его узнал. Мы сходили на кухню, сравнили картинку с реальным объектом, произнесли пару раз «Айи» и на радостях включили его. И затем, когда нам попадалась на глаза эта страничка, Игорь тут же начинал издавать звук, весьма точно воспроизводящий шипение нашего чайника.

Одним словом, к шестнадцатому я была уверена, что мы нашим гостям не только уютную атмосферу, но и культурную программу обеспечили.

Первыми приехали Светка с Сергеем и Олежкой и Галя с Тошей и Даринкой. То ли договорились они, то ли так совпало, не знаю. Все обступили нас с Игорем, знакомясь с новым пополнением нашей компании в самых восторженных выражениях. Игорь вертел во все стороны головой, рассыпал направо и налево приветственные улыбки, поворачивал для всеобщего обозрения то один, то другой бок, всем своим видом выражая полное одобрение лавине славословий в свой адрес.

До тех пор, пока не заметил Даринку, непривычно притихшую на руках у Тоши. Игорь вдруг замер, глаза у него распахнулись…, так он даже на сверкающую огнями новогоднюю елку не смотрел…

Мы с Галей переглянулись, улыбаясь, мой ангел с Тошей тоже, но как-то иначе. Возникшую паузу прервала Светка.

– Сергей, где подарки-то? – спросила она, поворачиваясь к мужу.

– Принесешь? – обратился тот в свою очередь к Олежке, который нетерпеливо переминался с ноги на ногу, дожидаясь, пока и на него обратят, наконец, внимание.

Просияв, Олежка кивнул и метнулся в прихожую.

– Ой, и в самом деле! – встрепенулась Галя, протягивая мне большой пакет. – Мы решили, что игрушек у вас более чем достаточно, а вот одежда никогда не помешает.

В гостиную ворвался Олежка, гордо протянув мне огромный пакет памперсов.

– И это тоже, – рассмеялась Светка, одобрительно потрепав по плечу чрезвычайно довольного собой Олежку.

Марина, похоже, предвидела именно такой сценарий начала нашей встречи, поскольку приехала минут на двадцать позже. В сопровождении своего ангельского эскорта, обвешанного коробками с едой. Она скороговоркой представила их (Киса снова оказался Ипполитом) и тут же отправила выкладывать все на стол, внимательно посмотрела на Тошу, поздравила их с Галей со свадьбой, чуть приобняла за плечи Светку с Сергеем, ухмыльнулась моему ангелу, подмигнула мне, пощекотала Игоря под подбородком, вручила ему игрушку в виде мобильного телефона и громко скомандовала: «За стол!».

Мой ангел мгновенно рванул вперед, тоном, не терпящим возражений, указывая каждому, где ему садиться. Мы с Тошей оказались в одном конце стола, на диване, на который и малышей устроили, по обе стороны от нас сели мой ангел и Галя, затем Светка с Олежкой и, напротив них, Сергей, затем… Ага, значит, Светке с Сергеем выпала честь сыграть роль границы между Марининым краем стола и нашим. Интересно-интересно, на другом конце стола, также во главе его, сели Марина и Киса, в то время как Стас и… ладно, Максим оказались по разные его стороны, лицом к лицу…

Как всегда, Марина выделила каждому по тридцать секунд, чтобы пожелать ей всего самого наилучшего и непременно в оригинальной форме, после чего дала команду приступать к еде. Тосты звучали слегка напряженно, Светка с Сергеем и Галей в присутствии незнакомых вели себя слегка скованно, у Тоши подбородок каменел при каждом взгляде на другой край стола, а мой ангел беспрестанно водил глазами по лицам присутствующих, словно пожарник, выискивающий взглядом, куда первым делом брандспойт направлять.

Маринины ангелы и вовсе помалкивали – по крайней мере, до тех пор, пока у них не начался там какой-то свой разговор, в который, впрочем, Марина очень скоро и Светку с Сергеем втянула. Мой ангел с Тошей мрачно переглянулись.

В этот момент у меня за спиной раздалась звонкая переливчатая трель. Я каким-то образом умудрилась одновременно подпрыгнуть на диване и повернуться лицом к Игорю и Даринке.

Поскольку Даринка уже давно уверенно сидела, Игорь категорически отказался даже полулежать. Пришлось поместить его в угол дивана, прислонив одним боком к его спинке и обложив со спины и с другого бока подушками. Так они с Даринкой и остались сидеть – лицом к лицу, внимательно и почему-то молча рассматривая друг друга.

Почему молча, стало понятно только сейчас. Игорь сразу же, мертвой хваткой, вцепился в Маринин игрушечный мобильный. Видимо, спустя некоторое время Даринка тоже захотела его подержать. Игорь протянул ей его, но из рук новое сокровище не выпустил. Так они и сидели, ощупывая его, перетягивая то в одну, то в другую сторону, пытаясь добраться до кнопок и только мешая друг другу. Даринка оказалась проворнее. Или, судя по довольному виду Тоши, опытнее.

– Твоя идея? – уставился на него тяжелым взглядом мой ангел.

– А чего я, чего я? – тут же стал в глухую оборону Тоша. – Мы договорились, кто что покупает, чтобы с одинаковыми подарками не приехать, Марине игрушки достались, она, понятное дело, спросила, что нынче детей интересует, а ты сам про всю домашнюю технику рассказывал…

Не прошло и десяти секунд, как выяснилось, что каждая кнопка на новой игрушке вызывает к жизни новую мелодию. Глухо застонав, мой ангел закрыл лицо рукой. Я, не сдержавшись, прыснула, представив себе, какая бесценная картина оказалась недоступной взорам истинных ценителей.

Олежка, честно съев все, что Светка положила ему на тарелку, выбрался из-за стола и направился к малышам, которые, переслушав все мелодии, снова завороженно уставились друг другу в глаза, периодически улыбаясь и взмахивая ручками. Даже телефон Олежке удалось беспрепятственно у них отобрать. Его ему, правда, хватило минут на десять. Своих машинок – и на того меньшее время. Книжки Игоря вообще одного скептического взгляда удостоились… Проблему решил Тоша – скачал какой-то мультик и усадил Олежку смотреть его в спальне.

Временами разбившийся на отдельные ручейки разговор снова стекался в единое русло. В основном, благодаря Светке – она всегда умудрялась с кем угодно общий язык найти. В один момент, расспрашивая Галю о том, что ждет меня с Игорем в ближайшие месяцы, я вдруг заметила, что она сигнализирует мне глазами. Убедившись, что сигнал пробился к адресату, она чуть качнула головой в сторону Марининого конца стола и вопросительно вскинула бровь. Я успокаивающе улыбнулась ей и сморщила нос – мол, ты что, Марину не знаешь?

Она, разумеется, этим не удовольствовалась. Через пару минут, потянувшись в их сторону за какой-то тарелкой, она спросила, ни к кому конкретно не обращаясь:

– А вы, я так поняла, все вместе работаете?

Ответила ей Марина.

– Угу, – небрежно кивнула она. – Вот Ипполит – наш самый новый сотрудник, бухгалтер. И специалистом он оказался, скажу я вам, на вес золота, – добавила она, стрельнув глазами в моего ангела. – Без его одобрения у нас ни одно новое направление не разрабатывается.

Мой ангел удовлетворенно хмыкнул, бросив значительный взгляд на Тошу. Я ободряюще улыбнулась заерзавшему на своем стуле Кисе – не знаю, каким он там бухгалтером оказался, но если им с Мариной удалось найти компромиссное решение проблемы ее хранения, то меня это вполне устраивает.

Светка же все не унималась.

– А вы с группами работаете или в организационной части? – продолжила она, переводя взгляд со Стаса на… Максима. (Так, пора прекратить спотыкаться на его новой ипостаси – не дай Бог, Светка что-то учует, выкручивайся потом!).

Марина снова открыла было рот, но Стас опередил ее.

– Да нет, я, скорее, что-то вроде полевого агента, – усмехнулся он. – Мое дело – новые места разведывать, которые могут вызвать у Марины интерес.

– А мое, – не дожидаясь следующего вопроса, подхватил Максим, – убеждаться в их перспективности.

Светка озадаченно заморгала. Мой ангел с Тошей напряглись, тревожно переглянувшись.

– Как во Франции? – бросилась я уводить разговор в более безопасное направление. – Вышло что-то с этими винными турами? До чего вы с Франсуа-то договорились?

– Это с нашим Франсуа? – оживилась Галя.

– С вашим, с вашим! – рассмеялась Марина. – Обо всем договорились, к обоюдному удовлетворению. В ноябре, к празднику нового божоле, уже три тура провели. Так что – работаем. Галя, а ты, кстати, собираешься на работу возвращаться? – неожиданно спросила она, явно подтолкнув разговор в сторону еще большей безопасности.

– Да летом придется, наверно, – вздохнула Галя. – Если Сан Саныч на полставки меня возьмет, то точно выйду. Полдня мама с Даринкой выдержит, а летом ей будет проще привыкнуть ездить к нам.

– Или я тоже на полставки уйду, – громко вмешался Тоша, нарочито не глядя в сторону Марининой компании.

– Да что ты, Тоша! – всплеснула руками Галя. – Нам твоей зарплатой разбрасываться вовсе ни к чему!

Тоша вспыхнул так, как это умеют только рыжие. Мой ангел снисходительно усмехнулся, и Тоша вообще побагровел. Я глянула украдкой на Максима, с непроницаемым видом поигрывающего своей вилкой, и заметила, что Марина тоже бросила на него пронизывающий взгляд.

– Интересная мысль… – задумчиво протянула она. – И очень вовремя. Вон у Максима, я знаю, есть к тебе деловое предложение – ты вполне мог бы дома подработкой заняться.

– Или еще лучше! – радостно подхватила я, сообразив, что дома мне до Тоши проще добраться будет, в случае чего. – Можно Сан Санычу сказать, что ты вторую работу нашел, и будешь у нас только для технической поддержки появляться, как Алеша делал.

Вот не нужно мне было внимание к себе привлекать! В этом безопасном развитии разговора Марина усмотрела возможность и меня заодно от чрезмерного одомашнивания спасти.

– Татьяна, а ты что с работой думаешь? – тут же вцепилась в меня она.

– Не знаю, – растерялась я. – До октября еще куча времени, а я и дома, вроде, все, что нужно, успеваю перевести. Вы ведь без меня справляетесь, правда? – с надеждой обратилась я к Тоше.

Как выяснилось, он в отсутствие моего надзора уже весьма очеловечился – особенно в осознании того, что попытку подать голос в защиту ближнего нельзя оставлять безнаказанной.

– Да пока справляемся, – сокрушенно вздохнул этот предатель. – Но до меня слухи дошли, что летом на фабрике Франсуа радикальная реконструкция планируется, так что к осени, похоже, у него весь ассортимент обновится.

– Выходи, Татьяна, выходи! – неожиданно поддержала его Светка. – Первый год – это понятно, но потом, чтобы в форме оставаться, нужно на людях показываться.

Справа от меня, со стороны моего ангела, послышалось глухое, утробное рычание. Точь-в-точь как у Игоря – только тембром пониже и куда более яростное. Поманив Тошу пальцем, он нагнулся к нему у меня за спиной.

– Ты против кого, гад, голос поднял? – прошипел он.

– Да какой голос? – невинно забормотал Тоша. – Я, что ли, эту реконструкцию придумал? И ничего страшного – откажешься от одного-двух клиентов, чтобы Татьяна пару раз в неделю на час-другой в офис приезжала. И за парня тебе спокойнее будет – что ему рядом с тобой грозить может?

Ответить ему мой ангел не успел – сзади, с дивана раздался восторженный визг в два голоса. Моего ангела с Тошей прямо отбросило в разные стороны, и, чуть не вывернув шею, я увидела, что Игорь с Даринкой, округлив глаза и рты и откручивая друг другу пальцы, с упоением уставились в дальний угол гостиной. Я повернулась было, чтобы посмотреть, что они там нашли, и на меня с двух сторон накатило по волне бешеной ярости. Я нервно зыркнула по сторонам – мой ангел с Тошей вперились тяжелым взглядом друг в друга, и, судя по выражениям лиц, на этот раз они оказались совершенно едины в своем отношении к увиденному.

– Марина, ты торт на кухне оставила? – проговорил вдруг мой ангел неестественно дружелюбным тоном. – Мы с Татьяной принесем.

Один только взгляд на него показал мне, что с расспросами придется, как всегда, подождать до более подходящего момента. Я повернулась, чтобы взять Игоря.

– Да идите, идите, я за ними присмотрю, – тут же подал голос Тоша, остановив меня за руку.

Лишь только войдя на кухню, мой ангел круто развернулся на месте и тихо проговорил, откусывая слова:

– Пожалуйста, забери девчонок на кухню посуду помыть.

– Да что случилось-то? – тоже, на всякий случай, шепотом спросила я.

– Потом, – резко мотнул он головой. – Уведи девчо… Черт! Еще же и Сергей…

– Сергея я отвлеку, – уверенно бросила Марина с порога кухни.

Резко глянув на нее, мой ангел – к моему неимоверному удивлению – молча кивнул.

– Да что…? – Я уже не на шутку испугалась.

Мой ангел рыкнул нечто нечленораздельное и выволок меня из кухни. Без всяких церемоний и без ответа.

По дороге в гостиную я тщательно прикрепляла к лицу жизнерадостную улыбку. Которая чуть не сползла, когда я увидела, что Максим небрежно развернулся на стуле спиной к столу. В то время как Стас, пересев на место моего ангела, полностью завладел вниманием Светки, Сергея и Гали. В то время как Киса изодрал в клочья уже не одну бумажную салфетку, не сводя тревожного взгляда с двери гостиной. В то время как Тоша переместился на самый край дивана, замерев в позе спринтера перед забегом.

– Девчонки, давайте посуду убирать, – провозгласила я, чуть потягиваясь. – Не знаю, как вы, а я что-то засиделась.

– Сергей, а ты вообще не забыл, что у тебя ребенок один, в другой комнате, сидит? – Поморщившись, Марина с откровенной неприязнью покосилась на стоящие на столе тарелки. – Идем-ка, глянем, что он там делает. У меня, кстати, к тебе вопрос есть.

Нам с Галей и Светкой, разумеется, пришлось не только отнести на кухню грязную посуду, но и вымыть ее и перетереть. Механически двигая руками, я пыталась представить себе, что это за выяснение отношений происходит сейчас в моей гостиной. Недопустимое в человеческом обществе? Это же кто кому соли на хвост насыпал? Так, что я не заметила? И что это за деловое предложение у Максима к Тоше? В присутствии детей, надеюсь, до рукоприкладства не дойдет? Или мой ангел их, как сдерживающий Тошу фактор, оставил?

Хорошо, что Светка меня все время отвлекала.

– Татьяна, а ты давно этих Марининых сотрудников знаешь? – спросила она, словно невзначай.

– Да не так, чтобы знаю, – рассеянно ответила я. – Встречались пару раз. Случайно.

– Вот и мне кажется, что я этого Стаса где-то видела, – задумчиво нахмурилась она.

– Да в больнице, наверно, – не подумав, ляпнула я. – Он Марину проведывать приходил.

– Точно! – обрадованно кивнула она, и вдруг хитро прищурилась: – А что это она его на день рождения позвала?

– Она не одного его позвала, – буркнула я, в очередной раз кляня себя за длинный язык.

– Не скажи, не скажи… – мечтательно протянула Светка. – Мне-то виднее было, как они все время переглядывались. А чего – он, вроде, ничего…

– Только болтливый, спасу нет, – подала голос Галя, поморщившись и тряхнув головой. – От него прямо звон в ушах. Вот Максим с Ипполитом поспокойнее будут, не выпячиваются.

Я чуть не подпрыгнула – не хватало еще, чтобы Галя, в моем присутствии, этого… хамелеона хвалить начала!

– Лично я ни в одном из них ничего особенного не вижу, – сдержанно заметила я. – И у Марины с ними со всеми исключительно деловые отношения, можете мне в этом поверить. Да вы и сами слышали.

– Ну-ну, – хмыкнула Светка. – Мало ли что из деловых отношений выйти может, – добавила она, покосившись на Галю, и та улыбнулась, смущенно отведя глаза.

Когда мы вернулись в гостиную, обстановка там слегка разрядилась. До мрачной подавленности. Быстро выпив чаю, Тоша сказал, что Даринке уже пора купаться. Вслед за Тошей с Галей поднялись и Светка с Сергеем – Олежка уже тоже явно устал. Марина предложила было помочь нам с уборкой, но мой ангел коротко глянул на нее, и она молча кивнула своим ангелам в сторону прихожей.

Под самый конец все опять немного оживились. Игорь с Даринкой то ли расставаться не хотели, то ли просто раскапризничались, но со всех сторон посыпались шутки, что эти взрослые совсем детей замучили. Тоша передал Даринку Гале, чтобы одеться. Стоящий возле вешалки Максим протянул ему куртку и негромко произнес, раздувая ноздри:

– Я серьезно.

– Посмотрим, – не менее отрывисто бросил Тоша, не глядя на него.

Когда все, наконец, ушли, я повернулась к моему ангелу, с трудом удерживающему брыкающегося Игоря на руках.

– Я могу узнать, что здесь сегодня произошло? – сдержанно спросила я.

– Давай Игоря укладывай, – мрачно не ответил он, – а я пока все уберу.

Сцепив зубы, я покормила Игоря (даже без купания пришлось обойтись). Уснул он почти мгновенно. Переложив его в кроватку, я зашла в кухню, где мой ангел расставлял по местам чашки и блюдца, прислонилась к косяку двери и сложила руки на груди. Молча.

– Вот я знал, – вдруг взорвался мой ангел, – что нельзя было у нее на поводу идти!

– А Марина здесь при чем? – оторопела я.

– А при том! – рявкнул он. – Обязательно ей нужно было темного с собой притащить – вот наблюдатель и выскочил! Чтобы зафиксировать, в каком интересном окружении Игорь подрастает!

– Какой наблюдатель? – растерялась я, и тут до меня дошло: – Ваш наблюдатель за Игорем?! Такой, как Анабель рассказывала?

Мой ангел закрыл глаза и несколько раз глубоко вдохнул.

– Да, такой, как Анабель рассказывала, – произнес, наконец, он.

– Но это же замечательно! – воскликнула я.

Мой ангел открыл глаза и уставился на меня, как на полоумную.

– Ну, конечно! – Я подошла к столу, обхватив себя руками, чтобы не запрыгать от восторга. – Наконец-то хоть у кого-то можно будет проконсультироваться, как такие дети должны развиваться! А то меня от этого Интернета уже тошнит – что для нашего возраста ни читаю, Игорь это уже давно прошел!

– Татьяна, – медленно, с расстановкой произнес мой ангел, – наблюдатели никого не консультируют, они наблюдают. И данные своих наблюдений документально фиксируют. И подают их в виде отчетов наверх. И вступать в какие бы то ни было обсуждения их категорически отказываются.

– Вот так я и знала! – в досаде хлопнула я ладонью по столу. – Значит, так – в следующий раз, как он только появится, сразу же представишь меня ему, а там посмотрим, кто от чего отказаться сможет. Сегодня еще ладно – при Светке с Сергеем и при Гале, я понимаю…

– Да ты ничего не понимаешь! – перебил он меня. – На них сегодня даже Стасу надавить не удалось – они, понимаешь, элитное подразделение, и другие руководители им не указ. А когда Максим со своими вопросами влез… – Застонав, он обхватил голову руками. – Тоша от отчаяния уже и на его помощь согласен.

– Да почему? – возмутилась я. – Что они нам сделать могут своими наблюдениями?

Он вдруг перестал раскачиваться из стороны в сторону, поднял голову и пристально посмотрел на меня.

– Татьяна, – как-то устало произнес он, – Даринка ведь не просто наполовину ангел, она – наполовину темный ангел. И тогда в церкви… Там ее наблюдатель один был, его-то мы с Тошей вдвоем к стенке прижали, хоть пару слов выдавили. Так вот он нам прямо сказал, что при малейших темных проявлениях закрывать на них глаза никто не будет, выводы сразу будут делаться.

– Какие выводы? – Я вдруг охрипла.

– Они наблюдают не для того, чтобы учебник по воспитанию таких детей составить, – хмуро ответил мой ангел, – а для того, чтобы решить, что с ними делать. Игорь от обычных детей отличается? А ты еще радуешься, – рявкнул вдруг он, яростно сверкнув глазами, – ах, он новую кнопку освоил! А то, что такой чудо-ребенок всеобщее внимание к себе привлечет? Поизучать его человечество захочет – откуда такие таланты? А обнаружится, что таких детей уже много? А начнут искать, что между ними общего? Наше инкогнито на земле – под угрозу разоблачения? Ты представляешь себе, как к этому там у них, наверху, отнесутся?

Я похолодела. Если уж мой ангел заговорил про «там у них, наверху», если уж и для него эти наблюдатели являются чем-то чуждым и, судя по тону, так и просто враждебным…

Господи, а я еще в этом дневнике, как полная дура, чуть ли не ежедневно сама, своими руками запротоколировала все отличия Игоря от обычных человеческих младенцев! Прямо и наблюдать не нужно – бери его и на блюдечке начальству… Чтобы то выводы побыстрее сделало. Ладно, хоть додумалась прятать, словно под руку что-то подтолкнуло. Да и засланный казачок этот, вроде, в первый раз сегодня явился…

Но все равно – уничтожить дневник, сжечь и пепел по ветру, чтобы и следа не осталось! Прямо сегодня. Нет, не сегодня – в квартире не сожжешь… Тогда завтра. Утром гулять пойдем – прямо на берегу реки костер и разведем. Игорь огоньки любит, а вот живой огонь еще никогда не видел…

И больше никаких вундеркиндов в доме!

Глава 2. Расправленные крылья ангела

У ангелов, находящихся на земле в постоянной видимости, развивается присущее людям чувство собственности, каким бы далеким от целей данного исследования ни представлялся этот факт на первый взгляд. Важность его заключается в том, что с появлением у такого ангела исполина это чувство у первого многократно усиливается, что приводит к возникновению нежелательного напряжения между ангелом и объектом его хранения. То, что люди не терпят никакой критики в адрес своего потомства, является прискорбной истиной, и в обуздании их стремления ввести развитие младенца в строгие рамки общественной жизни при одновременном потакании его животным инстинктам ангелам, как правило, приходится проявлять немалую изобретательность, чему можно было бы дать исключительно положительную оценку с точки зрения профессионального роста.

Однако, реакция ангелов на появление наблюдателя за их исполином не может не вызывать растущей тревоги. В силу полного осознания правомерности изучения исполинов в целом, само существование отдела наблюдателей не вызывает у ангелов возражений, но когда речь заходит об их собственных отпрысках, они с достойной куда лучшего применения решительностью переходят на сторону людей в абсолютной уверенности последних в полном праве доступа к данным по наблюдению за их потомством и участия в их обсуждении.

(Из отчета ангела-наблюдателя)

***

Я знал, что с появлением нашего парня на свет, работы у меня прибавится. И был только за – очень хотелось крылья расправить, чтобы было под ними уютно и безопасно двум самым близким мне существам. Одного только не учел – того, что работы у меня появится настолько много и по всем фронтам. Но кто же знал, что тесные узы взаимопонимания, которых я ждал с таким нетерпением, свяжут моего парня не только со мной, и мне придется скакать возле них, дергая то за одну, то за другую ниточку в надежде распутать очередное хитросплетение.

И ладно бы речь шла о том, чтобы одну Татьяну к нам в компанию взять – я бы совсем не возражал. В первые дни я даже сам в сторону отошел, чтобы установился у нее с парнем тот самый уникальный контакт матери с ребенком, о котором люди столько говорят и вмешиваться в который никому, с их точки зрения, не дозволено. С моей же точки зрения, было только справедливо дать и ей, наконец, возможность раззнакомиться с ним, как следует – со мной-то он еще до рождения подружился.

Вот я и не позволил никому вмешиваться в процесс этого знакомства, оградив Татьяну от бесплодных телефонных разговоров. Сколько можно повторять всем и каждому, что у нас все просто отлично – как будто они все не созвонились уже раз по десять, чтобы сверить услышанные от меня факты? В какое бы время суток ни раздавался звонок, я тут же сообщал очередному абоненту, что Татьяна занята, ненавязчиво давая ему (чаще, ей) понять, что теперь у Татьяны есть более важные дела, чем часами на телефоне висеть, и ими у нее весь день по минутам расписан.

Когда в один из таких разговоров выяснилось, что Татьяна и парню уже имя придумала, причем такое, какое у него просто на лбу написано, я даже не удивился. Скорее, обрадовался – молодец, научился на моих ошибках, с первых же минут намекнул ей о своих предпочтениях в том, как его называть. Очень мне интересно стало, каким он себя видит.

Хм. Соткан из противоречий. Которые, впрочем, в целом неплохо сбалансированы. Уже лучше. Подвижная, активная, деятельная натура. Подходит. Тяга к лидерству. А вот это нам не нужно – мне Татьяны с ее задатками повелительницы с головой хватает. Всегда сохраняет здоровый оптимизм, а силу негативных эмоций направляет в созидательное русло, расходуя ее не на мучительные переживания, а на поиски реальных выходов из трудной ситуации. Ну-ну, это ему точно в человеческой жизни пригодится. Впечатлителен, дорожит мнением окружающих. Интересно, интересно… Ведение совместных дел наиболее эффективно при четком распределении задач и предоставлении друг другу свободы действий…

Ну что ж, мысленно подвел я итог, картина просматривается весьма обнадеживающая. Недаром я над ним еще до рождения столько трудился. Значит, первым делом распределим задачи. Мое дело – перед ним созидательное русло прокладывать, в которое он отрицательные эмоции направит, когда я в нем эту тягу к лидерству подавлять буду. А его – внимательно меня слушать, дорожа моим мнением и сохраняя здоровый оптимизм. В чем я с удовольствием предоставлю ему полную свободу действий.

Этим я и решил заниматься каждый день, возвращаясь домой с работы. Чем раньше парень поймет, что к его имени уже автоматически мое отчество приставилось, не говоря о фамилии, тем лучше. Я также позволил себе настоять, чтобы в эти моменты Татьяна в сторону отступала. Она и так с Игорем Анатольевичем куда больше времени общается – не исключено, что под воздействием ее воображения созидательное русло в течение дня судорожно извиваться начинает. Так что, извините, вечера – мои. Для восстановления приоритетов. А она пусть… работать идет. Нужно будет Франсуа позвонить, чтобы хоть пару писем в день присылал.

Разумеется, перед возвращением на работу я должен был убедиться в безопасности охраняемых объектов. И чтобы была эта безопасность полной, убеждаться в ней пришлось весьма решительно. Дома я за них был спокоен. В целом. Еще до рождения Игоря приучил Татьяну, чтобы шагу за порог не ступала без моего ведома. Один только раз она это правило нарушила – и тут же и небесные силы во главе с моим руководителем ей на голову обрушились, и Игорь подоспел, пришлось в больницу срочно ехать. Не может быть, чтобы не запомнила.

Но оставался еще внешний мир. Бесконечно, как всегда, навязчивый и совершенно непредсказуемый. А скоро Татьяна и на улицу стала с Игорем выходить…

С родственниками и друзьями вопрос решился на удивление просто. Я строго напомнил им о невероятной уязвимости новорожденных, и их знакомство с Игорем отложилось, как минимум, на месяц. А там, слава Богу, и вирусная эпидемия подоспела. А зимой нечего и рассматривать – из вороха одежды один нос торчит. А весной дети от авитаминоза ослабленные. А летом… До лета еще дожить нужно.

С соседями сверху, которых вдруг охватило непреодолимое желание довести – с помощью дрели – свою квартиру до полного совершенства, тоже одного разговора хватило. Тщедушный мужичок средних лет заикнулся было, что в своем доме имеет полное право делать что угодно и когда угодно, но я на него внимательно глянул, и, надо понимать, частое в последнее время общение со Стасом сказалось. Мужичок нервно моргнул и поинтересовался, когда «дите выгуливается».

И с Людмилой Викторовной, примчавшейся к нам учить Татьяну купать ребенка, мне очень быстро удалось общий язык найти. Ее с Сергеем Ивановичем общий. Увидев лицо Татьяны в тот момент, я сразу понял, почему даже самые бывалые охотники обходят любую представительницу животного мира с детенышами стороной. Людмила Викторовна тоже, по-моему, опешила при таком виде своей прежде покладистой дочери, чем я и воспользовался, чтобы быстро увести ее из зоны столкновения материнских инстинктов в гостиную. Где мне понадобилось всего лишь вернуть ей слова Сергея Ивановича (по возможности, сохраняя его интонацию) о необходимости осознания молодыми своей зрелости и ответственности перед своими детьми, а также о воспитании в последних уважения к их родителям. Разумеется, она согласилась больше не вмешиваться! Вы думаете, Татьяна меня за это поблагодарила?

А вот я не раз искреннее «Спасибо» отцам-архангелам сказал – за то, что дали мне шанс укрепиться в сдержанности, подсунув нам с Тошей то испытание с крещением Даринки. Если бы я через него не прошел, то не знаю, чем бы разговор с нашей бабкой закончился. Недели через две после нашего возвращения домой она встретила меня у лифта и, пробормотав скороговоркой сбивчивые поздравления, предложила – ни много, ни мало! – срочно приучать моего сына к святой воде.

Когда, в мое отсутствие, она чуть не узурпировала мое святое право хранить Татьяну, я молчал. Когда она гоняла меня каждый вечер за фруктами «для Танечки», я тоже сдерживался. Когда она выговаривала мне, что я просто обязан радостную атмосферу «вокруг Танечки» создавать, я всего лишь мягко намекнул ей, что для этого мне нужно хотя бы находиться рядом с ней, и желательно наедине. Но когда основы, знаете ли, затрагиваются…

Моя выдержка, которую, без сомнения, можно считать одним из крупнейших моих достижений на земле, меня самого в изумление привела. Вежливо и терпеливо, чтобы не обидеть пожилого человека, я объяснил бабке, что в современном мире ребенка нужно растить, придерживаясь современных, научных взглядов, к числу которых относится признание свободы выбора и волеизъявления.

Бабка оторопело заморгала.

– Мой сын будет обтираться святой водой, когда того захочет и ясно и однозначно об этом скажет, – перевел я в твердой уверенности, что созидательное русло будет проложено в обход какой бы то ни было церкви.

И опять вежливая твердость придала моим словам особую убедительность. Бабка согласно закивала и бочком двинулась к своей двери.

– Варвара Степановна, – бросил я ей вслед для закрепления эффекта, – я вот уже давно хотел попросить Вас…

Она тут же с готовностью повернулась.

– Вы не могли бы, – продолжил я, приправив свои слова добродушной улыбкой, – хотя бы некоторое время, не давать Татьяне никаких советов в отношении Игоря? И подружкам своим то же самое передать? Она всякий раз думает, что все не так делает, и очень расстраивается. А ей сейчас это очень вредно. Мы ведь с Вами этого не хотим, правда?

Бабка сочувственно охнула, еще пару раз кивнула и юркнула к себе за дверь.

Татьяна потом смеялась – мол, потеряли они с Игорем прелесть новизны для бабушек во дворе. Я не знаю, кто что потерял, но я точно куда больше спокойствия на работе приобрел. По крайней мере, от звонка до звонка. Татьяна после каждой прогулки сообщала мне, что они уже дома, и я сам в течение дня пару раз позванивал, чтобы удостовериться в том, что мои мягкие внушения удерживают внешний мир на уважительном расстоянии от моей семьи.

Я вообще в последнее время начал замечать, что к моим словам как-то иначе прислушиваются. Убедительностью меня святые отцы-архангелы изначально не обделили, иначе бы в ангелы-хранители не направили, и если уж мне удалось до Татьяны разумность своих суждений донести, так что уже о посторонних говорить. Взять хотя бы ту женщину-врача. С одной мамочкой она, понимаешь ли, говорить будет! А папочке, значит, интерес проявлять не положено – ему достаточно швейцаром у двери постоять? Так он и постоит. Бдительно. Чтобы ничего ценного из квартиры не было вынесено. Включая ребенка и его медицинскую карту.

В клиентах тоже какая-то уважительная предупредительность стала просматриваться. Как все же внешняя атрибутика на отношениях между людьми сказывается – я на это еще тогда, когда Татьяна настаивала на факте моей стажировки в Германии, внимание обратил. И появление у меня машины убедило их в результативности моих с ними бесед куда больше, чем содержание оных, хотя я в последнее время на встречах с клиентами уже вошел в некую накатанную колею, на которой движущей силой не так энтузиазм, как уверенность в своем профессионализме является. А уж с моим переходом в статус отца они и вовсе больше не осмеливались ни на минуту меня задерживать. Что меня, как нельзя лучше, устраивало – основная работа меня все же дома ждала.

И ждала она меня с таким нетерпением, что, честное слово, стоило день за днем оставлять ее, стиснув зубы от тысячи недобрых предчувствий, один на один с нашим парнем. Поняла, наконец, что есть области, в которых ей никак без меня не обойтись, в которых я намного быстрее увижу глубинные связи между событиями, в которых намного разумнее просто следовать, без пререканий, моим ненавязчивым рекомендациям. Даже дневник завела, чтобы записывать туда (правильно сомневаясь в своей памяти) все произошедшие в мое отсутствие события. Вот только записала бы еще где-нибудь, что нужно мне эти материалы для составления рекомендаций вечером на прочтение отдавать – а то вечно запихнет куда-нибудь, а мне неловко ее в рассеянность носом тыкать.

Чтобы поддержать полную Татьянину погруженность в процесс установления контактов с нашим парнем, я рассказывал ей лишь о самых рутинных событиях моего пребывания во внешнем мире. Старательно избегая подробностей из жизни наиболее интересных ей людей. В целом, у них все отнюдь не плохо, а углубляться во всякие незначительные шероховатости ей вовсе незачем. Сделать она все равно ничего не может… вернее, она, конечно, может, но я бы предпочел на работе без лишних волнений обойтись.

Но сам я, разумеется, держал ухо востро, особенно в отношении Марины и Тоши – очень уж не хотелось повторения тех ЧП, которые они нам уже подсовывали. Тоше я позванивал (встречаться нам с ним уже просто негде было) и, узнав, что они с Галей подали заявление, тут же успокоился. А то я не помню свою подготовку к свадьбе – не то, что о чем-то другом думать, вздохнуть некогда было! Хоть в этом направлении минимум на месяц постоянную боевую готовность отменить можно.

Как нетрудно догадаться, с Мариной о затишье я мог только мечтать. Она, конечно, опять постаралась у меня за спиной в очередную авантюру кинуться, но, регулярно посещая ее фирму по долгу службы и из печального опыта зная, на что обращать внимание, я просто не мог не заметить зловещие признаки.

Для начала она взяла к себе на фирму Кису. Бухгалтером. Наверняка для того, чтобы завалить его таким количеством бумажной работы, чтобы он и думать забыл, для чего на землю вернулся. Мне она, правда, объяснила его трудоустройство нежеланием оставлять его в постоянной невидимости – в качестве бухгалтера он в любой момент сможет зайти к ней в кабинет для обсуждения какого угодно вопроса и участия в каких угодно переговорах.

Но затем я обратил внимание, что в ее кабинет с завидной регулярностью стали наведываться и эти ее поклонники противоположной окраски. Рядом с ней, кстати, даже их извечная противоположность как-то затушевалась. Стас в своих карательных действиях уже, по-моему, и к темным методам прибегнуть был готов, лишь бы ее впечатлить и в состав своего отряда потом заполучить, а Максим наоборот – перья припудрил, стараясь произвести на нее впечатление светлой и пушистой справедливостью.

Никаких следов их зачисления в штат Марининой фирмы найти мне не удалось, и, если Максим у нее привлеченным юристом проходил, то как она оправдывала участившиеся встречи со Стасом? В ответ на мой мягкий намек, что чрезмерный интерес к ангельским делам явно идет во вред ее основному виду деятельности, Марина оглушительно расхохоталась.

– Что, работу боишься потерять, если наша фирма лопнет? – сказала она, сверкнув глазами.

– Марина, – спросил я, отбросив всякую деликатность, – во что ты опять влезла?

– Слушай, ты зачем Кису сюда притащил? – прищурилась она. – Кстати, не вздумай к нему так в бухгалтерии обратиться – он там Ипполитом Истовым числится. – У нее дрогнули губы.

У меня екнуло сердце – неужели она по поводу фамилии с Татьяной у меня за спиной проконсультировалась? Так, сегодня же поговорить с парнем, чтобы подбросил Татьяне материал для наблюдений.

– Так вот, – продолжила она, – если уж ты повесил его мне на шею, так будь любезен доверять коллеге. Ему во всех наших обсуждениях право голоса предоставлено, и во многих случаях даже последнее. У него так же, как у тебя, – фыркнула она, – прямо нюх на всякие подводные камни. У вас этот нюх критерием профессионального отбора, наверно, является.

Последнюю шпильку я пропустил мимо ушей. Поскольку в них другая, куда более перспективная, Маринина фраза застряла. В самом деле, кто этого неудавшегося расстригу на землю вернул?

В следующий же свой приезд в Маринино турагенство я заглянул в бухгалтерию, сделав вид, что у меня есть вопрос по приближающейся зарплате, и вызвал Кису в коридор.

– Во что они ее на этот раз втравили? – спросил я без всяких расшаркиваний, ни секунды не сомневаясь, что он прекрасно поймет.

У Кисы глаза из стороны в сторону забегали.

– Я не считаю возможным, – промямлил он, – обсуждать дела своей подопечной…

– Это ты отцам-архангелам расскажешь, – отрезал я. – Когда они тебя на ковер вызовут после того, как ее опять спасать придется. Мне опять спасать придется, – добавил я с нажимом.

– Не расскажу, – решительно выпрямился он, – потому что не придется. А если и придется, то не тебе.

Нет, ты посмотри, в каких орлов эти… зеленые… утята на земле превращаются! Плечики сутулые вздернулись, пушок на голове встопорщился, носик сгорбатился в пародии на хищный клюв и в глазах за очочками молнии толпятся… Вот правильно его Татьяна назвала!

– Ты забыл, благодаря кому вообще здесь появился? – тихо спросил я. – Ты забыл, кто тебя за шиворот вернул к исполнению брошенных обязанностей? Ты забыл, кто за тебя перед руководством поручился?

– Не забыл, – тут же сник он. – Но не считаю себя вправе обременять коллег…

– Да неужели! – снова перебил его я, просто времени сдерживаться не было. – Если под коллегами я подразумеваюсь, то меня желательно планами действий обременять, а не их кошмарными последствиями. Если же речь об этих двух павлинах шла, то их как раз и нужно обременять… здравым смыслом. У них рядом с ней тормоза отказывают, им главное – доказать девушке, кто самый бесстрашный охотник в человеческих джунглях.

– Я заметил, – сухо обронил Киса. – И принимаю меры.

– Молодец! – уравновесил я кнут пряником. – Вот и принимай их дальше. Согласовав их со мной. Или хотя бы поставив меня о них в известность.

Он раздраженно поджал губы.

– У вас ведь, у каждого в отношении нее комплекс есть, – усилил я нажим, – а у нее просто талант пользу извлекать из чужих комплексов.

Он опять выпрямился, обиженно засопев.

– Я имею в виду, – быстро сдал я назад, вспомнив, что с Тошей нажим тоже далеко не всегда срабатывал, – что если они вдвоем ее к безрассудству подталкивают, то, может, и нам с тобой, здравомыслящим, стоит объединиться? Хотя бы для противовеса?

Одним словом, против моей убедительности даже этому ангельскому образцу педанта устоять не удалось. В конце концов, рассказал он мне, что Марина со Стасом и Максимом заинтересовались каким-то детским домом. Я уже давно понял, что в человеческом обществе дети – одни из самых бесправных его членов, а уж с детьми-сиротами и подавно никто не церемонится. По Кисиным словам в том детском доме и воровства, и жестокого обращения хватало – за фасадом душевности и преданности, конечно. Для проверок технологию потемкинских деревень Бог знает когда изобрели, прессу новости погорячее интересуют, а самих детей под строгим контролем держать можно – общество детскую дисциплину только одобрит.

Я задумался. Затронула что-то у меня в душе идея беззащитных детей под охрану взять. Представив себе моего парня во власти равнодушных и прижимистых деспотов, я чуть не оскалился. Ведь действительно, что они могут? Даже если бы они знали, куда идти, кто их станет слушать? Какой вес имеет их слово против слова взрослых?

– … Тоша до их банковских счетов добрался, – продолжал тем временем Киса, и я тут же встрепенулся (И опять, паразит, мне ни слова!). – Я с ними посидел, вопросы, конечно, есть, но не серьезные. Но у них масса наличных платежей, и до бухгалтерской документации никак не доберешься – тем более, что у них наверняка двойная бухгалтерия ведется, ни одна проверка ничего не выявила.

– Чтобы Марины там и рядом не было! – решительно заявил я, вспомнив последнюю Маринину вылазку в стан человеческих преступников.

– Разумеется, – высокомерно глянул на меня Киса. – Ее задачей будет общественные организации привлечь, когда у нас на руках хоть какие-то факты окажутся. Стас хотел с кем-то из детей побеседовать, но их стерегут покрепче, чем в тюрьме. Не похищать же их, – добавил он, поморщившись.

У меня возникло нехорошее подозрение, что такой вариант на их совещаниях уже тоже обсуждался. Точно пора вмешиваться, пока Марина добропорядочного главу отдела под разжалование в курьеры не подвела. В лучшем случае.

– А Максим что на ваших заседаниях забыл? – нахмурился вдруг я. – Насколько я понимаю, его услуги понадобятся, когда дело до суда дойдет. Если дойдет.

– А вот и нет! – непонятно, почему, разгорячился вдруг Киса. – Он нам агента обеспечил: совсем молоденькая девушка, на вид слабоумная, речь едва связная… Ее к ним уборщицей взяли, а тем ведь везде доступ есть, и работают они либо рано утром, либо после трудового дня. Она нам документы сфотографирует, нужно подождать только.

Я хмыкнул. Типично темная уловка: сколько ждать – вилами по воде писано, а оправдание, чтобы возле Марины крутиться, непробиваемое.

– И, между прочим, – добавил Киса, явно подбирая слова, – он первым меня поддержал против… похищения.

– Да?! – несказанно удивился я. Вот уж воистину – рядом с Мариной не разберешь, кто есть кто.

– Да! – с вызовом вздернул подбородок он. – Мне вообще кажется, что в нашем отношении к… оппозиции есть чрезмерная доля предвзятости. Когда с ними столкнешься вплотную, в работе, они оставляют весьма неплохое впечатление. Максим, например, интересы людей гораздо ближе к сердцу принимает, чем… некоторые из наших.

Гм. Судя по всему, на историю появления Даринки на свет этому приверженцу равноправия и справедливости глаза еще никто не раскрыл. И у меня руки связаны – в конце концов, это Тошино дело. Вот, кстати, нужно будет не только с этими одинаково посеревшими на земле, но и с ним переговорить – что это еще за очередные компьютерные изыскания без моего ведома?

Стаса с Максимом мне удалось перехватить прямо в следующий понедельник. После встречи с моими сопровождающими групп я решил покрутиться у машины, насколько время позволит, в надежде дождаться их ухода – проходя мимо Марининого кабинета, я расслышал невнятное бормотание знакомых голосов. И, не успел я машину открыть, как они тут же появились из входной двери, плечом к плечу, словно в ответ на мой мысленный призыв. Правда, только глянув на их лица, я понял, что обязан их появлением не так ангельской отзывчивости, как докладу не в меру честного Кисы о нашем разговоре.

– Никак не уймемся, да? – нехорошо улыбнулся Стас, подходя ко мне.

– Не понял, – оторопел я.

– Заботы о жене с тебя никто не снимал, – прищурился он, – ребенка растить нужно, клиентов вон набрал столько, что руководство напрягается… Одному собрату на каждом шагу в затылок дышишь, другого, занудного, к нам соглядатаем приставил – и все тебе мало? Нужно еще и с Марины глаз не спускать – мы ведь все втроем не справимся?

Я вдруг страшно разозлился.

– В отличие от вас, – процедил я сквозь зубы, – мы, хранители, не умеем работать по принципу: « С глаз долой, из сердца вон». Если нам случилось помочь кому-то, пусть даже мимоходом, от ответственности за него мы избавиться уже не можем. Даже если хотим, – неохотно признался я. – А как вы с защитой привлеченных людей справляетесь, я недавно видел. Это – во-первых.

– Умение учиться на своих ошибках, – заговорил Стас тоном не просто карателя, а самого главного из них, – входит в обязанности не только сотрудников вашего отдела. А критиковать руководящий состав…

– А что – во-вторых? – вмешался Максим, досадливо поморщившись.

– А во-вторых… – сбился я с волны праведного гнева. – Если речь идет о детском доме… Я помочь хотел!

Максим как-то странно глянул на меня.

– Ну и чем ты помочь можешь? – Стас тоже сбавил тон.

– Не знаю, – пожал я плечами. – Мне кажется, что в таком деле никакая помощь лишней не окажется. Я же психолог, в конце концов! Вот вы экономической стороной занимаетесь, а я мог бы с детьми поговорить, с воспитателями – у них там у всех наверняка маний и фобий не меряно. Это ведь не менее важно, чем еда и одежда… Как для Тоши – так работа нашлась! – неожиданно вырвалось у меня.

– Ну, взрослым там уже ни один психолог не поможет, – зло хохотнул Стас, – а к детям они постороннего на пушечный выстрел не подпустят.

– С другой стороны, – задумчиво произнес Максим, – когда мы попечительский совет к стенке прижмем… желательно, к тюремной… Этим детям психолог весьма кстати придется. Даже штатный. Можно будет новому директору условие поставить – а у нас там свой глаз появится, чтобы история с кормушкой не повторилась, – добавил он, бросив на Стаса многозначительный взгляд.

Стас заинтересованно хмыкнул.

– Нет, – покачал он головой через какое-то мгновенье, – если он еще куда-нибудь в штат устроится, у нас там, наверху, этого точно не потерпят. Разве что, – оживился вдруг он, прищурившись, – от нынешних клиентов откажешься? Начиная с самых старых, – мотнул он головой в сторону Марининого офиса.

Я задумался. В последнее время у меня все чаще возникало ощущение, что с работниками сферы сервиса мы давно уже ходим по одному и тому же замкнутому кругу: до основных проблем мы с ними давно уже докопались, и наиболее результативные способы их решения нашли, и с тех пор обсуждали одни только всевозможные их вариации… С детьми же, да еще и такими проблемными, передо мной откроется совершенно новое, богатейшее поле деятельности. И помощь лишенному поддержки семьи подрастающему поколению не пойдет ни в какое сравнение с установлением способствующей плодотворной работе атмосферы в каком бы то ни было трудовом коллективе. И в свете предстоящего многолетнего общения с Игорем весьма полезно будет в детской психологии повариться…

– Интересоваться делами Марины ты мне не запретишь, – выдвинул я свое условие, мрачно глянув на Стаса исподлобья.

– Еще и как запрещу! – расплылся он в широчайшей ухмылке. – Если интерес твой перестанет косвенным быть.

Я понял, что нужно срочно укреплять все косвенные подходы к этой, доводящей меня до бешенства, троице серых кардиналов. Киса, вроде, проникся понятием ангельского землячества, осталось напомнить о нем Тоше.

– Ты почему мне о новом проекте Марины не доложил? – рявкнул я в трубку без всякого вступления.

– Чего? – рассеянно ответил он, явно еще не отклеившись от экрана.

– О проекте Марины. Новом. Не доложил, – повторил я медленно, раздельно и с нажимом, чтобы на этот раз мои слова не прошли мимо его сознания очередным звуковым фоном.

– Да что там докладывать? – очнулся, наконец, он. – Она лично там никаким боком маячить не сможет – я у Кисы выяснил. На твоем месте я бы радовался, что теперь есть, кому возле нее двадцать четыре часа в сутки дежурить.

Так, еще и он меня поучать будет?! И вновь прибывших в обход меня консультировать? Лавры бывалого землянина ему снятся?

– Ты, вообще, чем там занимаешься? – добавил я металла в голос. – У тебя свадьба на носу! У тебя что, все готово?

– Конечно, – несказанно удивился он. – Кольца уже давно купили.

– И все?! – выдохнул я, и почувствовал, как у меня сами собой расправились плечи.

Вот он – настал мой звездный час! Сейчас мы восстановим субординацию; сейчас я ему покажу, что есть на земле вещи, к которым никакой наш тренинг подготовить не может; сейчас он у меня увидит, что венок земного долгожителя только издали лавровым кажется, а при ближайшем рассмотрении сразу понимаешь, что каркас у него – терновый.

– Тоша, – осторожно начал я, – мне жаль тебя расстраивать, но на самом деле список всего необходимого немного длиннее. Платье, костюм, туфли, фата, – мстительно добавил я пропущенный нами с Татьяной пункт, – букет, визажист с парикмахером… – Тоша коротко хрюкнул, и я возмутился таким пренебрежением к человеческим традициям, через которые мне пришлось пройти: – И даже не думай от чего-нибудь увиливать – Галины родственники тебя живьем съедят!

– Да у нас все намного проще! – радостно отмахнулся он от моих слов. – Галина мать с ее сестрой в свадьбу наигралась, и сейчас говорит, что, поскольку Галя уже с ребенком замуж выходит, то можно и без всяких пышностей.

Я все же решил до конца проверить свой список… утраченных иллюзий.

– А торжественная церемония? Свидетели?

– Так мы без церемонии – просто распишемся, и все. Зачем нам свидетели?

– А машина?

– Туда на такси поедем, само собой. А назад – посмотрим, мы еще не решили.

– А фотографироваться?

– Дома и сфотографируемся. С Даринкой.

– А праздновать где?

– Да не будет никакого празднования! Мы Даринку оставлять надолго не хотим. Сказал же – распишемся, и все. Мы и не приглашали никого.

Так. Даже если просто расписываться, так не голыми же! Тоша, конечно, у снабжателей костюм себе может заказать, но Гале точно платье покупать придется.

– А одежда?

– Вот пристал! У меня костюм после вашей свадьбы остался, а у Гали – платье. И потом – декабрь же будет! Все равно поверх всего этого куртки с шубами и шапки с сапогами натянем, так чего извращаться?

Я почувствовал себя человеком, который обзавелся полным комплектом горнолыжного оборудования и только потом узнал, что на курорте его любому на прокат дают. Даром.

– А свадебное путешествие? – в отчаянии завопил я.

– Да где я тебе денег на путешествие возьму? – огрызнулся Тоша. – Даринке столько всего нужно! Вот в кольцах мы себя не стали ограничивать – они нам на всю жизнь, а все остальное…

– Что же ты к нашим не обратился? – ехидно полюбопытствовал я.

– Да ты же мне сам говорил денег у них не просить! – возмутился Тоша. – Да и неудобно мне – я лучше эту возможность на какой-нибудь экстренный случай оставлю.

– На какой экстренный случай? – невольно заинтересовался я.

– Да я бы на курсы пошел, – тоскливо вздохнул Тоша. – Хочу международный сертификат в области управления проектами получить. Мне это самообразование – что ни день, на пробел натыкаюсь. Но они стоят – никакой зарплаты не хватит!

Я медленно и тщательно выдохнул. Пробелы он только в своем компьютерном образовании видит – во все остальные нужно его носом тыкать.

– Тоша, – вкрадчиво начал я, – у тебя через две с небольшим недели свадьба, так?

Он предусмотрительно перешел на междометия.

– Ну.

– И ты сейчас думаешь о компьютерных курсах?

– Ну!

– Вместо того чтобы подумать о том, как ты будешь жить после женитьбы?

– Ну…

– Ты помнишь, о чем мы с тобой говорили, когда ты решил жениться?

– Э…

– О том, что тебе за Галей поухаживать нужно? Я тебя еще просил с Татьяной об этом поговорить?

– Так я и поговорил! – с облегчением вернулся он к обычной речи. – И так теперь и делаю! И хвалю все, что Галя делает, и по плечу ее перед сном поглаживаю, и до руки в обязательном порядке дотрагиваюсь, когда она передо мной тарелку ставит. И, кстати – точно так, как ты говорил! – она сначала вздрагивала, а теперь ничего – привыкла уже, даже ухом не ведет.

– А ты ее целуешь? – Меня уже нервный смех разбирал.

– Конечно, – гордо заявил Тоша. – Даринка очень любит, когда я ее в щеку целую и носом потом об эту щеку трусь – прямо заливается и в ладоши хлопает.

– Кого?

– Что – кого?

– Кого целуешь?

– Да Галю же!

– В щеку? Чтобы Даринка рассмеялась?

– Ну, сказал же!

– Так. А спишь ты где?

– А я, в отличие от тебя, не сплю, – ядовито заметил он. – Я только по ночам и могу спокойно поработать.

Все. Не будет у него никакого тайного бракосочетания в обход всех вековых традиций. Внешняя атрибутика – это еще Бог с ней, но, как я вижу, не случайно перед великим днем будущему мужу мальчишник устраивали. Как там у женщин, не знаю… хотя нет! У Татьяны с матерью накануне нашей свадьбы тоже свой девичник был, меня еще на улицу выгнали – и ничего, я стерпел!

– Тоша, ты знаешь, – решительно произнес я, – я тут подумал – как-то нехорошо, чтобы вы в такой день сами были. В котором часу роспись? Мы к ее концу подъедем. Все втроем.

– Да брось ты! – забулькал Тоша. – Куда вам Игоря тащить – мороз уже точно будет! Дел у вас, что ли, других нет?

Что-то меня этот вопрос начинает не на шутку раздражать.

– Нет уж, – отрезал я, – нечего от нас отделываться – вы у нас на свадьбе были. И поверь мне, Галя будет рада, если вас хоть кто-то там поздравит. И Татьяну ты права не имеешь такого удовольствия лишить – она и так уже в четырех стенах засиделась.

Против последнего аргумента у Тоши возражений не нашлось. На что я и рассчитывал. Молодец, Татьяна – застращала этого недоумка!

В последующие две недели мое желание поговорить с Тошей с глазу на глаз разрослось до размеров жизненной потребности.

Я обнаружил, что могу общаться с Игорем мысленно. В принципе, ничего удивительного – я ведь еще до его рождения контакт с ним установил. Он и голос мой потом узнал – стоило мне заговорить с ним, как он тут же замолкал и очень внимательно ко мне прислушивался. А затем и ответная реакция от него пошла. Звуковых сигналов он мне, как правило, не подавал, и мысли свои не в словах еще, конечно, выражал. Скорее, он выстреливал в меня волнами чистых ощущений, различающихся по цвету и… на ощупь, что ли.

Когда он был всем доволен, меня обволакивало чем-то мягким и голубоватым. Когда его что-то беспокоило, на меня накатывало нечто шероховатое и ядовито-желто-зеленое. Когда он был чем-то возбужден, на меня сыпались щекочущие разноцветные вспышки, словно мыльные пузыри на коже лопались. А уж когда подходило время кормления, меня прямо с головой накрывало чем-то багровым, колючим, все сметающим на своем пути.

Кстати, я заметил, что при физическом контакте воздействие этих мысленных волн многократно усиливалось. Они прямо наотмашь по сознанию били. Он это, похоже, тоже чувствовал – стоило мне к нему прикоснуться, как все его ощущения в крохотную точку стягивались и замирали там в бесцветной неподвижности. А Татьяна меня сразу в увиливании от смены памперсов обвинила! Не мог же я ей признаться, что мое общение с ним давно уже вышло на уровень, недоступный органам чувств! С ней-то без физического контакта он явно все еще обойтись не может – то-то с рук у нее не слазит.

Вода, кстати, как в физическом, так и в ментальном мире оказалась куда лучшим фильтром, чем воздух. Во время купания я его без особого напряжения на руках держал – восприятие совсем не болезненным было, хотя, конечно, намного более четким. Именно поэтому, наверно, там-то я впервые и заметил, что он уже не просто на мои мысли реагирует, а весьма целенаправленно пытается им следовать.

В воде он крутился ничуть не хуже Даринки – хорошо хоть я на ней успел потренироваться в древнем способе рыбной ловли. Хотя, впрочем, при чем здесь она – кусок мыла под струей воды я намного раньше укротил. Но, нужно отдать Игорю должное, в отличие от этой прирожденной вертихвостки он в первую очередь стремился овладеть стихией, склонность к которой просто не могла ему от меня не передаться. Даже нырнуть сразу попробовал. И завопил от восторга познания, когда изо рта вместе со звуком пузырьки воздуха вдруг вырвались.

Татьяна тоже завопила, и, как и следовало ожидать от ее нелюбви к спорту, отнюдь не от восторга. Пришлось выбирать главное, на что реагировать. Сцепив зубы под градом весьма нелицеприятных выражений, я принялся объяснять парню, как держать голову над уровнем воды и как двигать руками и ногами, чтобы она его держала. В мысленных образах, конечно, объяснять и лишь изредка подкрепляя их легкими направляющими движениями.

И он вдруг им последовал! Я просто права не имел не вознаградить его за такую понятливость. Возможностью закрепить приобретенный навык самостоятельно. Естественно, я сначала убедился, что он мои инструкции, как следует, усвоил! Естественно, он тут же нырнул, чтобы еще раз пузырьками полюбоваться! Естественно, мы с ним имели полное право возмущаться, когда Татьяна лишила его всего удовольствия, выхватив его из воды с истошным визгом!

Я вежливо попросил ее не стоять у парня на пути познания. Даже рядом не стоять… Нет, рядом можно, при условии отсутствия неуместных замечаний, быстро спохватился я, вовремя сообразив, что мы уже вполне готовы и душ освоить. Причем все втроем.

Дело в том, что в связи с рождением Игоря из нашей с Татьяной жизни как-то выпала одна из самых ярких ее сторон. И вернуться к ней все как-то не получалось: то засыпала Татьяна, как убитая, то наоборот – при каждом малейшем шевелении Игоря подхватывалась, как ужаленная. И бесполезно было объяснять ей, что он крепко спит – зря я, что ли, каждый вечер ему внушал понятия самодостаточности и уважения к окружающим? Но на слово она мне никогда не верила, а признаваться в такой момент в нашем с ним душевном единении на пользу дела явно бы не пошло.

И вот, уже почти отчаявшись, но вовремя вспомнив о Татьяниной любви к душу, я и предложил, чтобы мы с ней, как и положено истинным родителям, вместе познакомили Игоря с этим чудом. Предварительно затолкав в самый дальний угол шкафа, за коробки с летней обувью, ее купальник и мои плавки. Не может быть, чтобы в ней старые воспоминания не взыграли!

Они и взыграли. Только не старые. Как выяснилось, ванна уже прочно связалась в ее сознании с понятием скользкости, опасности для ребенка, моей безрассудности и лишения ее свободы волеизъявления. Вот так она и убила в очередной раз мою идею, заменив свое участие в многообещающем ритуале наличием разложенных повсюду резиновых ковриков. Потом, правда, она спохватилась и задумчиво добавила, что если я докажу ей свою способность обеспечить Игорю полную безопасность, то можно будет и вернуться к этому разговору. Воодушевившись, я за полчаса за этими чертовыми ковриками обернулся.

Когда мы с Игорем вышли из душа, она в нетерпении переминалась с ноги на ногу под дверью ванной. Понятное дело, передумала – но из своего дурацкого упрямства признаться в этом не захотела! Чтобы не сбить ее с нужного настроения, я не стал привлекать ее внимание к столь типичной для нее непоследовательности. И к ужину творчески подошел. И посуду сам помыл. И с Игорем особо внушительно перед сном побеседовал. И к компьютеру Татьяну не подпустил. И, когда она разозлилась, всякую ерунду ей болтать не дал – как тогда, когда мы в первый раз поругались. И помирились…

Одним словом, восстановилась жизнь в полном объеме. И Игорь ни разу во сне не шелохнулся. И Татьяна спокойнее стала.

Но если она на меня рычать перестала, то Игорю и вовсе все с рук сходить начало. И он тут же этими руками и размахался, при полном ее попустительстве – опять вмешаться пришлось. Я понимаю, не понравилось ему, что она с ним сюсюкает – со мной-то он к другому стилю разговора привык – но это же не значит, что нужно ей рот закрывать! Всей пятерней и со всего размаха. Такого даже я себе не позволяю!

Ей я довольно сдержанно заметил, что равные права нужно сначала тем предоставлять, кто хоть какие-то обязанности несет, а вот на него наорал. Мысленно, конечно, но не сдержался, признаюсь. Кто ему, паршивцу, еще до рождения объяснял значение Татьяны в моей и, тем более, в его жизни? Кто ему каждый вечер внушал, что мы с ней – единое целое, в котором ни одна часть главнее другой быть не может, даже если чаще ее видишь? Кто ему ежедневно пример показывал терпеливого и бережного к ней отношения?

И он опять меня с полслова понял! Смутился, потупился, повернулся к Татьяне, прижался к ней и давай рукой по лицу гладить! Я чуть не крякнул – надо же, сообразил, что покаянным видом не обойдешься, вину заглаживать нужно. Неужели таки по ночам подсматривает? Глянув на Татьянино подозрительно нахмурившееся лицо, я как можно шире улыбнулся и заметил невзначай, что от нашего ребенка никакой другой реакции и ожидать не стоило. Хотел бы я посмотреть, у кого язык повернется с этим не согласиться: от нее он взял привычку, чуть что, руки распускать, от меня – умение признавать свои ошибки самым недвусмысленным способом.

После этого случая меня уже просто распирало от желания похвастаться результатами своего воспитания. Посвятить в его секреты я мог только одного Тошу – людям не расскажешь, а другим ангелам неинтересно. А у меня еще и ряд вопросов к нему возник – что-то я в Даринке никаких ярких способностей не замечал, кроме, конечно, тех случаев, когда нужно было кому-то палец в глаз или в ухо повелительно воткнуть. Еще и инструктаж с ним провести – доходчиво, чтобы к Татьяне за дополнительными разъяснениями не кинулся. И от компьютера как-то отвадить, хоть на время – вот, кстати, и к другой технике неплохо бы ему начать приучаться…

В общем, слава Богу, подошел день их с Галей свадьбы. Времени у нас было немного, но я решил сначала поддержать общий разговор, чтобы создать непринужденную атмосферу, дать девчонкам возможность развести, как следует, пары словоохотливости и усыпить Тошину бдительность, позволив ему поехидничать в мой адрес. Я даже предложил подвезти их с Галей домой, чтобы он не успел по дороге забыть все, что я ему втолковать собирался.

В разговоре, кстати, выяснилось, что Игорь уже и цвет глаз на мой поменял. Я внутренне усмехнулся: вот так Вам, Татьяна Сергеевна – нужно почаще ему в эти самые глаза заглядывать, а не то одну, то другую щеку под пощечины покорно подставлять!

Наконец, Тоша окончательно расслабился и снова брякнул что-то о работе вечером. Ну, все – я отнюдь не сую свой нос в чужие дела, он сам напросился!

Отведя Тошу в сторону, я с чистой совестью приступил к письменно взятым на себя обязанностям наставника.

– Тоша, ты у нас – непререкаемый авторитет в компьютерной области.

В глазах у него появилась легкая настороженность.

– Кроме того, ты – ответственный и компетентный ангел-хранитель.

Настороженность в его глазах сменилась откровенной паникой.

– Но о втором Галя не знает, а первое сейчас к делу не относится, поскольку она вышла замуж не за компьютерного гения, а за мужчину и, вдобавок, за нашего общего с Татьяной друга.

Его глаза метнулись в сторону девчонок и вернулись ко мне с явно обреченным выражением.

– Поэтому, – безжалостно продолжил я, – чтобы не уронить это высокое звание, слушай меня очень внимательно.

Я быстро, в коротких, но емких фразах, обрисовал ему все, что ожидается от мужчины в новобрачную ночь. Старательно сосредоточившись на наставнической строгости в выражении лица и научной непредвзятости в тоне.

Он вдумчиво захлопал глазами.

– Еще раз. Я сбился.

Весьма к месту вспомнился мне документ, который я подписал у нас там, наверху, и в котором взял на себя всю ответственность за любые действия этого… Вместо того чтобы врезать ему по уху, я медленно повторил основные пункты из списка предстоящих действий, не задерживаясь на этот раз на описании возможных вариантов.

Он снова нахмурился, чуть покивал раз за разом головой, и через пару минут лицо у него просветлело. Похоже, на прямой и короткий алгоритм, без разветвлений, места у него на жестком диске хватило.

– Если опять собьешься, – решил я предотвратить все случайности, – скажешь Гале, что в первый раз – она подскажет, что делать.

Он попытался изобразить из себя огнедышащий вулкан.

– А достоинство, – пресек я извержение в самом зародыше, – назад на пьедестал водрузишь, когда дойдешь до стадии «Повторение – мать учения».

Из жерла вмиг усмиренного вулкана вырвался полузадушенный всхлип.

– Какое повторение?

– Регулярное, – сухо пояснил я, – как молодому мужу положено.

– Господи! – простонал он. – А работать же когда?

– А за компьютером, – строго напомнил ему я, – тебе сидеть положено в свободное от основной работы время. Галя теперь у тебя – подопечная жена, и ее спокойствие и хорошее расположение духа для тебя дважды на первом месте должно стоять. Задачу уяснил?

– Да уяснил, – мрачно буркнул он. – Только сомнения меня гложут…

– А когда сомнения глодать начнут, – профессионально не дал я прорасти психологическому бурьяну, – ты на Даринку посмотри и подумай, хочется ли тебе наблюдать за тем, как она растет, из очень далекого далека. В лучшем случае.

Именно в этот момент весь калейдоскоп предыдущих выражений на его лице сменился той железной решимостью, которой я от него добивался и которая приличествовала новоиспеченному главе семейства.

– Теперь о другом, – удовлетворенно кивнув, перешел я к более важной для себя части разговора. – Ты говорил, что Даринка тебя в невидимости чувствует?

Он молча смотрел на меня, и сейчас мне явно незачем было взывать к его вниманию.

– А мысленно ты с ней общаться можешь? – продолжил я. – Как мы с тобой?

– Зачем? – вытаращил он на меня глаза. – Я и так всегда знаю, что ей нужно.

– Откуда знаешь? – сосредоточенно прищурился я.

– Да не знаю я, откуда! – пожал он плечами. – Присматриваюсь просто все время – у нее на каждое желание свое выражение лица.

– М-да? – разочарованно протянул я. – А сам ты с ней как общаешься?

– Ну как – словами, конечно, – усмехнулся Тоша. – Когда ей что-то объясняешь, она очень быстро все схватывает. Не с первого раза, конечно, но мне кажется, что она уже многие слова узнает.

– Только слова? – на всякий случай переспросил я.

– Я что-то не пойму, – озадаченно нахмурился Тоша, – ты что, мысли Игоря читать можешь?

– Да не то, чтобы мысли, – поморщился я, чтобы подобрать формулировку поточнее. – Скорее, от него образы идут… нет, импульсы… разные, в зависимости от того, что он чувствует. По цвету и фактуре разные, – уточнил я.

– Ничего себе! – покачал головой Тоша.

– И это еще не все, – небрежно бросил я, старательно сдерживая горделивую улыбку. – Я ему точно так же, образами, показываю, что нужно сделать – и он тут же делает!

– Ну да? – потрясенно выдохнул Тоша.

– Не ну да, а да ну! – поправил я его. – Он у меня так с первого раза в ванне поплыл, а на днях он Татьяну по лицу шлепнул, и когда я на него рявкнул, как с матерью обращаться нужно, он тут же ее по щеке погладил. Два раза.

– Нет, у меня такого нет, – с легкой завистью вздохнул Тоша. – Слушай, а может, это не он – может, это у тебя особый талант обнаружился? Даринка тебя тоже среди всех остальных выделяет.

– Ее я точно не слышу, – решительно замотал головой я, и в этот момент до нас донесся требовательный вопль.

Рефлекторно глянув в сторону Татьяны с Игорем на руках и Гали, я перевел взгляд на Тошу и задумчиво прищурился.

– А ну, давай эксперимент проведем, – предложил я. – Посмотри на него – ничего не чувствуешь?

– Не-а, – через пару мгновений отозвался Тоша.

Странно. Мне даже видеть не нужно было обращенное к нам личико Игоря и протянутую ручку – я явно ощущал исходящий от него призыв.

– Он нас зовет, – на всякий случай пояснил я. – Точно ничего?

– Не-а, – повторил Тоша еще через несколько секунд. – Я же тебе говорю, что это ты.

– Хорошо, давай наоборот, – решил я разобраться в феномене до конца. – Сейчас смотри на него и думай что-нибудь.

– Что? – нервно спросил Тоша.

– Да хоть… – Я задумался. – Представь, что ты его на руки берешь. – Вот пусть только попробует парень не отказаться – я ему дома быстро объясню, кому нужно руки протягивать, а кого по голове эмоциями лупить!

Тоша страдальчески сморщился, старательно изображая работу мысли. Игорь тут же отвернулся и спрятал личико на плече у Татьяны.

– Так, продолжаем, – немного успокоился я. – Теперь представь себе какой-нибудь объект… ну, не знаю, игрушку… поинтереснее…

Не успел я договорить, как Игорь снова повернулся в нашу сторону, восторженно расхохотался и замолотил по воздуху руками и ногами.

– Мать честная! – задохнулся Тоша. – Это что, и Даринка так тебя понимает? Обалдеть! Нужно проверить – будешь мне ее потом переводить…

– Вряд ли, – быстро перебил его я в надежде, что окончание разговора сотрется в его памяти. Под впечатлением новых отношений с Галей.

Вот не хотелось мне думать, что у меня вдруг проснулись какие-то обезличенные, на любых ангельских детей направленные, способности по чтению их мыслей. Иначе пришлось бы признать, что все те безобразия, которые творила со мной эта бандитка, явились ответом на мою сдержанную настороженность по отношению к ней. Куда приятнее было предположить, что тот контакт, который мне удалось установить с парнем еще до его рождения, просто начал развиваться вместе с ним, а его ответная реакция происходит из внимательного, вдумчивого интереса к окружающим, который он унаследовал от меня. Впрочем, как и смелость, решительность и многое другое.

Но радоваться нашему с Игорем душевному единению довелось недолго. Вскоре у него проснулись такие интересы, о происхождении которых я даже догадаться не мог. Хотя, если задуматься… Чует мое сердце, что при словах «игрушка поинтереснее» Тоша тут же представил себе клавиатуру. Убью, если правда! Но, как бы там ни было, Игорь вдруг влюбился в кнопки.

Когда он в новогоднюю ночь случайно зажег гирлянду на елке, я не распознал зловещий симптом. День был такой необычный, столько нового вокруг него обнаружилось – и елка, и елочные украшения, и посидеть мы ему с нами за столом разрешили, и фрукты он себе самостоятельно в рацион добавил. Вот это мне, кстати, намного более важным тогда показалось – молодец, парень, однозначно от меня склонность к здоровой вегетарианской пище перенял. И ошибки мои на генетическом уровне учел – не стал дожидаться, пока Татьяна что-нибудь в него впихивать начнет, сам ей показал свои предпочтения.

Когда затем каждый день Татьяна со смехом демонстрировала мне, с каким восторгом Игорь жмет на все кнопки на кухне, я тоже не усмотрел в этом ничего, кроме бездумного повторения действий не менее бездумной матери. Нашла, чем ребенка развлекать! Меня так один на один со стиральной машиной в тот первый раз бросила! И могла бы, между прочим, о счетах за электричество вспомнить, прежде чем по десять раз в день всю технику в доме запускать. Татьяна надулась. Чтобы не подавать Игорю плохой пример, я, скрепя сердце, тоже больше не возвращался к неприятной теме.

Но когда у Татьяниных родителей он сам нашел пульт и включил телевизор… Кстати, вы думаете, хоть кого-то насторожила вопиющая ненормальность такого интереса младенца к технике? Ничего подобного! Татьянина мать о безопасности техники забеспокоилась, Татьяна прямо расцвела от гордости, а ее отец тут же усмотрел во внуке будущего себя.

А я понял, что пора принимать меры. Хватит с меня технически ненормального Тоши – мне совершенно не нужно, чтобы в самом ближайшем будущем мой собственный сын со мной на непонятном языке заговорил, страдальчески морщась от отсталости предка!

Первым делом, я завалил дом детскими книгами. Первые прямо из Интернета распечатал – вот, кстати, то, что Интернет – лучшая в мире библиотека, я ни в коем случае не оспариваю. И на этом и остановимся. Там пока все перечитаешь – некогда будет каждый день новое чудо техники на всех сайтах разыскивать. И на все кнопки в доме нажимать.

Затем я подумал, что неплохо было бы к сокровищам литературы добавить роскошь человеческого общения. Причем, вживую, лицом к лицу – без всяких телефонов и Скайпов – чтобы Игорь сразу почувствовал все тепло круга друзей. Мы с Татьяной еще в Новый Год говорили, что нужно бы наконец-то всех к себе пригласить, и я со спокойной душой оставил ей организационную часть, свято веря в ее ответственность, верность своему слову и тот факт, что ей и самой уже наскучило вдали от людей находиться. Она почему-то не возвращалась к этой теме, да я и сам, раздумывая над способами преодоления новой одержимости Игоря, не настаивал – думал, что у всех дети, возможно, кто-то из них заболел, решили отложить, как только все устроится, она мне немедленно сообщит…

И вот сразу после Рождества и грянул гром.

Узнав, что мы приглашаем гостей не к себе, а к себе, но на день рождения Марины, я насторожился.

Обнаружив, что Татьяна понятия не имеет ни о количественном, ни о качественном составе гостей, я почуял неладное.

Узнав, кого именно нам следует ждать в своем собственном доме, я понял, что влип.

В очередной раз. И в очередной раз благодаря Марине.

Она предоставила Татьяне возможность одним разом увидеть всех ее друзей – и та ее теперь ни за что не упустит.

Она пригласила всех к нам – и никто теперь не решится отказаться, чтобы не обидеть Татьяну и увидеть, наконец, Игоря.

Она взяла на себя заботы о еде – и я теперь не могу пресечь это мероприятие в корне, сославшись на то, что нам, с маленьким ребенком, вовсе не с руки на всю эту ораву готовить.

Она взялась обеспечить Тошино присутствие – и мне теперь не остается ничего другого, кроме как поговорить с ним первым, чтобы не выглядеть ни полным идиотом, не ведающим, что за планы у него в доме строятся, ни ее пособником, еще и укрывшимся у нее за спиной.

Так, что-то я давненько к ней для душевного разговора не наведывался. Без приглашения. Но зато с полным правом. Поскольку это не я в ее дела нос сую, а она в мои бесцеремонно вмешалась. Опять.

Хорошо, что у меня встреча с ее сопровождающими групп прямо на следующий день была.

Прямо после нее я без малейших колебаний и стука зашел к Марине в кабинет. И вот – я знал, что в этом деле высшая справедливость на моей стороне окажется, организовав мне присутствие в этом кабинете обоих авторов заговора. Без силовой стороны противоестественного триумвирата и примкнувшего к нему Кисы.

– Ну-ну, – проговорил я вместо приветствия Марине и Максиму, – вспомогательную операцию обсуждаем? Решили параллельно и нам с Тошей нервы подпортить, в отместку за срыв маски? Вот только интересно – на добровольных началах или у ваших, – мотнул я головой в сторону Максима, – подработку взяли?

Они переглянулись, и слово взяла (естественно!) Марина.

– Я так понимаю, Татьяна ввела тебя уже в курс дела? – ответила она, как ни в чем ни бывало.

– Разумеется, она мне сразу все рассказала! – взорвался я. – А ты специально и ее до последнего момента в потемках держала…

– Подожди, – перебила она меня, вскинув руку. – Для начала присядь, и давай подумаем. Логически. Ты же не станешь возражать, что, куда бы я ни пошла, Киса за мной по долгу службы увяжется? – Я сел, не отвечая. – Ты также, я надеюсь, помнишь, что ему в нашей команде абсолютно равные с остальными вашими права предоставили? Это ведь в твоем присутствии случилось. – Я опять промолчал. – Откуда логический вывод – либо нам всем вместе приходить, либо никому.

Я вскинулся в жаркой надежде.

– Но согласись, – жизнерадостно улыбнулась Марина, – что праздновать мой день рождения в мое отсутствие – уж совсем нелогично. И даже если без всякого повода встречаться, то я Татьяну тоже – так же, как и все – уже сто лет не видела. А Игоря так и вовсе ни разу.

– О да! – саркастически усмехнулся я. – И это – твоя основная цель?

– Не только, – спокойно возразила мне она. – По остальным я тоже соскучилась. И увидеть хочу всех вместе, а то как-то разбегаться мы стали в разные стороны. И, кроме того, – продолжила она, прищурившись, – я считаю, что не только вам с Тошей полезно в человеческом обществе бывать. И Кисе весьма не помешает – в профессиональном плане – с вами обоими в тесном контакте находиться. А Максу… просто необходимо изредка с Даринкой встречаться.

– Да ты что! – процедил я сквозь зубы. – Откуда это у нас отцовские чувства вдруг проснулись?

– Слушай, – качнув головой, спросила вдруг Марина, – а ты на следующую встречу не опоздаешь?

– Успею, – отрезал я.

– Точно, успеешь, – с готовностью согласилась она, коротко глянув на Максима, – если прямо сейчас отсюда выйдешь. И тут еще такое дело – Максу как раз в ту сторону нужно, может, подбросишь его?

От такой наглости я просто дар речи потерял. И только тогда обратил внимание, что за все это время Максим ни слова не произнес. Вот это меня совсем насторожило – я на Татьянином примере уже давно уяснил, что с молчанием бороться намного сложнее, чем с любой лавиной слов.

– Так что, давайте, двигайте, – небрежно бросила Марина, – у меня дел полно. И прежде чем к поединку за дверью переходить, хоть выясните, во имя чего.

Резко отодвинув стул, я встал и вышел. Не прощаясь и не оборачиваясь. Шаги у себя за спиной я и так слышал. На улице, однако, они стихли – пришлось оглянуться. Кто его знает, не решил ли этот перевертыш перейти к поединку прямо у меня за спиной.

– Так что, подвезешь? – уставился он на меня напряженным взглядом с крыльца.

– Может, тебя еще до машины донести? – рявкнул я.

– А я тебя, между прочим, в свое время катал, – медленно, с расстановкой произнес он.

Скрипнув зубами, я мотнул головой в сторону машины. Ладно, мне кого угодно случается подвозить, а однажды я с молоденькой девчонки с малышом даже денег не взял.

Лишь только мы тронулись с места, я отрывисто спросил:

– Где высаживать?

– Мне все равно, – поморщившись, ответил он. – Едь, куда едешь. Мне на самом деле никуда не нужно, я просто поговорить хотел.

Я резко затормозил. Ну, это уже вообще, знаете ли! Если мне его на шею обманом навязали, то хоть бы для приличия той же версии придерживался!

– Ты можешь меня выслушать? – спокойно спросил он, повернув ко мне голову. – И лучше на ходу, а то точно опоздаешь. Более того, я тебя прошу все, что от меня услышишь, Тоше передать. Точно так же, – язвительно усмехнулся он, – как ты раньше для него информацию обо мне в моей машине собирал. Ты только точно никуда не врежешься – от избытка чувств?

Я глубоко вдохнул и так же старательно выдохнул, крепко сжимая руль и жалея, что в руках у меня не его горло оказалось. Похоже, сам не выйдет. Из машины выкинуть? Еще салон мне испортит – сопротивляться же, небось, начнет? И потом – что же он такого Тоше передать хочет? Вот же заразила Татьяна любопытством! Черт, теперь точно придется с Тошей говорить! А вот это он мне весьма кстати напомнил – проведу этот разговор под тем углом, что нужно противника на открытое пространство выманить, чтобы его намерения до конца прояснить. Я вот и в разведку заранее сбегал. И слушать его действительно лучше в движении, чтобы руки рулем, а ноги педалями заняты были. Ангел-хранитель права не имеет в аварию попасть – и Татьяна без меня пропадет, и стыда не оберешься…

– Марина чистую правду сказала, – заговорил он, как только мы снова двинулись в путь, – что мне необходимо Дарину в поле зрения держать.

Я как можно презрительнее фыркнул.

– Ладно, неправильно выразился, – тут же поправился он. – Не мне нужно, а просто нужно, чтобы я ее в поле зрения держал.

Я решил бороться с ним его же оружием и крепко сцепил зубы, чтобы не то, что вопроса – звука не вырвалось.

– Как бы вы к нам ни относились, – помолчав, продолжил он, – мы для чего-то существуем, определенную функцию в жизни выполняем. И для осуществления этой функции нас, так же, как и вас, по ряду подходящих качеств отбирают. И поскольку она – моя дочь… опять-таки, как бы вы к этому ни относились… более чем не исключено, что в ней эти качества тоже рано или поздно проявятся.

Вот с этим точно трудно было поспорить – я и сам уже давненько в этом вредоносном ребенке темные начала учуял.

– А теперь представь себе, – не стал он уже дожидаться моего ответа, – что у нее появляются наклонности, которые она ни под контролем держать не умеет, ни, тем более, управлять ими. Для того чтобы разрушительной силой оперировать, и мастерство, и самодисциплина куда более высокого уровня требуются, и наш тренинг пожестче вашего будет. О котором вы понятия не имеете. Вы ведь и особенности ее не сразу заметите, и выкорчевывать их наверняка тут же приметесь, а она, поверь мне, будет сопротивляться. Я мог бы подсказать вам, как с ней общий язык найти.

– Ну, и присматривайся к ней себе на здоровье, – не сдержавшись, буркнул я, – только издалека. Или в невидимости.

– Не получится, – покачал головой он. – Издалека ничего толком не разглядишь, и в невидимости, как я слышал, она нас всех одинаково чувствует. А если незнакомый человек рядом с ней регулярно появляться начнет, у окружающих людей очень скоро подозрения возникнут.

– На твое… знакомство, так сказать, с Галей Тоша никогда не согласится, – уверенно заявил я.

– Слушай, если вы меня не узнали, – впервые глянул он на меня в упор, – то как это у нее получится, а? Я на Тошино место никоим образом не претендую, даже рядом с девочкой – заботливого папаши из меня все равно не получится. Сейчас я вообще просто понаблюдать за ней хочу, а потом… Я мог бы оказаться для нее очень неплохим… учителем… не знаю, инструктором, тренером, назови, как хочешь. Ты-то точно знаешь, как важно человеку говорить с тем, кто может его понять и помочь в себе самом разобраться.

– Ну да, – хмыкнул я, в момент облившись холодным потом, – представляю себе, как я уговариваю Тошу отдать Даринку тебе в обучение.

– А ты себе другое представь. – В тоне у него появилась какая-то острая, пронзительная нота. – Представь себе, что твоего сына держат от тебя на расстоянии и день за днем, методично и упорно, ломают ему характер, твой характер. Только потому, что те, на чьем попечении он оказался, считают его характер неправильным. А ты, с этого самого расстояния, ничего сделать не можешь.

Я вдруг почувствовал, что мне трудно дышать. Мой – светлый, ангельский – характер ломать?! Убью. Всех. Без разбора. При малейшем поползновении. И Игоря первым делом научу твердо и неуклонно отстаивать свою… нет, нашу общую позицию в жизни. А то люди действительно с завидным упорством стараются своих детей под свой пример подогнать, по своему, так сказать, образу и подобию. Вон хоть Татьяниных родителей взять. Пока я у нее в жизни не появился. Чтобы оберегать ее от этих замашек на роль Господа Бога, которые даже мы, небесные посланники, себе не позволяем.

В общем, хорошо, что мы уже доехали. Этот темный… собрат и так уже все с ног на голову перевернул. У меня в голове. Одна мысль неизменной осталась, как ее ни крути: нужно говорить с Тошей. Причем в совершенно новом ключе. Даринкин наблюдатель тоже совершенно непрозрачно намекнул, что его в первую очередь ее темное наследие интересует. Так что мы лучше первыми это наследие распознаем (или вторыми, не важно, мы здесь на земле сами между собой разберемся) и своими силами направим его в нужное русло. А его-то я уже прокладывать натренировался – вот и Тошу обучу, чтобы не забывал, кто из нас старше и опытнее. Во всех отношениях.

Но говорить с Тошей я решил на следующий день и в обеденный перерыв. Чтобы лицом к лицу. А то с него еще станется трубку бросить и в черный список меня занести. Как в телефонный, так и в ангельский.

Встретились мы с ним в кафе возле Татьяниного офиса. Господи, как же давно я здесь не был! С Татьяной. На меня накатила волна теплых воспоминаний. Чего не скажешь о Тоше. У него, судя по выражению лица, разговоры со мной с глазу на глаз уже прочно ассоциировались с ознакомлением с очередной стороной человеческой жизни.

– Что на этот раз? – мрачно спросил он меня, лишь только мы оказались за столиком.

Я решил разрядить обстановку заказом давно полюбившихся блюд. Домашняя еда, конечно, лучше, но в этом кафе у меня и меню светлую ностальгию вызвало. Где-то в области желудка.

– Ты о Маринином дне рождения слышал? – спросил я его, когда перед нами поставили тарелки.

– Да Галя что-то говорила, – кивнул он, без малейшего колебания разворачивая вилку с ножом. – А чего у вас?

– Ну, не в ресторан же с детьми идти, – резонно возразил ему я. Главное, чтобы резонно. И несколько раз подряд, чтобы он и дальше по привычке головой кивал. – А у нас попросторнее, чем у всех остальных.

– Так ты о подарке, наверно? – У него даже лицо от облегчения просветлело.

Я чуть не подавился. Черт, о подарке-то я и забыл! Честное слово, куклу-марионетку ей куплю – пусть ее за ниточки дергает. А меня в покое оставит.

– Да нет, тут другое дело… – замялся я. – Ты в курсе, что она свою свиту с собой приведет? Всю.

Тоша резко отодвинул от себя тарелку.

– Нас не будет, – заявил он безапелляционным тоном.

– А Татьяну обижать зачем? – скрипнув зубами, прибегнул я к Марининой тактике.

– Татьяна поймет, – буркнул Тоша, явно сбившись с курса непреклонности.

– Это точно, – прикрыл я Маринину тактику своими собственными профессиональными навыками. – Татьяна всегда всех понимает и никогда не требует, чтобы и ее в ответ поняли. Она уже дождаться этого дня не может, летает прямо по квартире…

Тоша неловко заерзал на стуле.

– Но я, собственно, о другом, – добавил я ему замешательства. – Я сюда сегодня тоже не просто так приехал, а подготовившись. Я два дня переговоры вел – как с Мариной, так и со всей ее… командой. И выяснил, что, по условиям их сотрудничества, она действительно не может никуда отправляться, кроме как в их сопровождении.

– Переговоры, говоришь…, – опять уставился он на меня тяжелым взглядом.

– Именно, – спокойно кивнул я. – Мне лично кажется, что девчонок старой дружбы из-за нашего противостояния лишать просто некрасиво. Вот и выходит, что деваться нам всем друг от друга на земле просто некуда. А значит, нужно наше… сосуществование в какие-то рамки вводить. И, как по мне, так лучше, чтобы эти рамки мы с тобой устанавливали.

– И как же ты эти рамки видишь? – Подозрительности в его взгляде ни на йоту не убавилось.

Я вдруг почувствовал, что о перспективе какого бы то ни было участия Максима в жизни Даринки лучше даже не заикаться. Со стратегическим мышлением у Тоши всегда слабовато было, ему нужно все планы на ближайшие два-три шага открывать. И желательно по прямой, чтобы не сбился.

– Ты знаешь, что он письменно отказался от любых прав на Даринку, – вдохновенно принялся я прокладывать новый курс. – Сейчас он это снова подтвердил – своим словом. Но мне кажется, что имеет смысл ввести его в наш круг – незаметно, не выделяя его среди новых Марининых друзей – чтобы мы с тобой имели возможность под надзором его держать и своими глазами убедиться, как он это свое слово держит. Стас, кстати, тоже за ним с удовольствием последит, чтобы при малейшем нарушении от Марины его отвадить. А когда Галя с ним познакомится – узнать она его просто не сможет! – то, стоит ему хоть на каком-то ее горизонте появиться, она тебе об этом тут же расскажет.

Тоша какое-то время молчал, сосредоточенно моргая. Я занервничал – сейчас же повторять придется, непонятно только, с какой ноты, а я их последовательность в порыве вдохновения и сам не запомнил.

– Ладно, – устало потер Тоша ладонью глаза, – шестнадцатого попробуем. Но я тебя предупреждаю: Галя в компании девчонок – человек новый, так что малейший взгляд в нашу с ней сторону с его стороны – будете дальше без нас дружить.

– А ты чего такой замученный? – Я вдруг заметил его покрасневшие глаза и темные круги под ними.

– Да не выспался, – рассеянно обронил он.

– Ты… что?! – Слава Богу, доел уже, сейчас бы точно подавился.

– Ну, не выспался, так что? – тут же по привычке взъерепенился он.

– А что это ты – спать начал? – ехидно поинтересовался я.

– Так с Галей же… укладываюсь, – залился он багровой краской. – А там сморило как-то раз, потом другой, а потом и вообще голова ночью работать перестала. Вот теперь на работе интенсивность труда повышаю.

– Это ты чего, уже второй месяц ее без остановки повышаешь? – ухмыльнулся я. – Среди людей, знаешь ли, такое повышенное внимание друг другу только у молодоженов принято.

– Пошел вон! – беззлобно огрызнулся он, расплываясь в совершенно обалдевшей, неудержимой, восторженной улыбке. – Без тебя разберусь. Разберемся.

И шестнадцатого января, когда состоялась наконец-то та судьбоносная встреча в нашем доме, я убедился, что они с Галей действительно очень неплохо между собой разобрались. Судя по сияющим Галиным глазам и по той частоте, с которой он постоянно норовил до нее дотронуться.

И Татьяна расцвела, гордо демонстрируя всем гостям нашего Игоря.

И Игорь блестяще доказал, насколько я был прав, утверждая, что живое человеческое общение намного важнее любых механических машинок. Даже на младенческом уровне – гляделки с Даринкой вызвали у него намного больший интерес, чем игрушечный мобильный – Тошино представление об идеальной игрушке для ребенка.

И Максим в нашу сторону даже не косился – с другого-то конца стола, на который я предусмотрительно отправил виновницу торжества с ее потенциальными источниками напряжения.

И, видя, как гладко, благодаря моей предусмотрительности, проходит эта встреча, как легко вписались в нее Маринины ангелы – даже не как друзья ее, а сотрудники, как лучится удовольствием моя Татьяна от теплой атмосферы искренней симпатии и шутливого подтрунивания друг над другом, я расслабился.

Забыв, что в этом нашем сложном уравнении с многими переменными есть еще одна – практически полностью нам неизвестная.

Даже, как выяснилось, две.

Наблюдатели.

Мы их даже не сразу заметили – они появились в самом дальнем от нас углу гостиной, возле того края стола, за которым Маринина компания заседала, увлекшаяся, видно, в тот момент каким-то своим разговором. И только когда Игорь с Дариной заверещали, с восторгом выглядывая из-за Тошиной спины в том направлении, я почувствовал незваное присутствие.

Мы с Тошей переглянулись и последующие десять секунд общались не просто на мысленном уровне, а с подобающей передвижению мыслей скоростью.

– Он! – с шипением врезался в меня первый Тошин импульс.

– Твой?

– Двое!

– Зачем?

– И твой!

– Мой?!

– Удушу!

– А люди?

– Убрать!

Я быстро забрал Татьяну на кухню и попросил ее увести людей из гостиной. И впервые в жизни обрадовался неожиданному появлению Марины и ее непревзойденному умению дергать за ниточки. В данном случае за ниточки Сергея.

Когда в гостиной остались одни ангелы, мы с Тошей, не сговариваясь, ринулись прямо с порога комнаты к пришельцам. По дороге я успел с удовлетворением заметить, что пути отступления в другие углы им Стас с Максимом непринужденно перекрыли, а назад, наверх, похоже, не сбегут, пока Игорь с Даринкой в комнате остаются.

– Здравствуйте, – вежливо поздоровался я.

– Что опять вынюхиваем? – с яростью прошипел Тоша.

– Извините, пожалуйста, – приветливо улыбнувшись, постарался я вернуть разговор к принятому в ангельской среде дружелюбному тону, – мой коллега слегка удивился вашему неожиданному появлению. Он хотел спросить, чему мы обязаны удовольствием видеть вас? Кстати, неплохо было бы побеседовать лицом, так сказать, к лицу.

– Мы не обязаны вам представляться и, уж тем более, беседовать, – раздался в ответ надменный голос. Знакомый. Тот, что мы с Тошей в церкви после крещения Даринки слышали.

– Сейчас-то что надо? – Тоша тоже, видимо, вспомнил о нашей первой стычке с наблюдателем.

– Мой коллега хотел спросить, – опять перевел я его, – чем вызвано ваше появление непосредственно в данный момент?

– Вы что, отчета от нас требуете? – послышался из угла второй голос. Преисполненный такого высокомерного удивления, что меня в момент затопило волной слепящей ненависти. Это он сквозь меня за моим парнем наблюдать будет?

Почувствовав, как под этой жгучей волной испарились во мне последние крохи ровного дружелюбия, я нервно оглянулся на Стаса. Интересно, станет ли он и дальше нейтралитет держать, если мы их сейчас отсюда пинками…?

Но он уже тоже понял, что ситуация неотвратимо склоняется в сторону вооруженного конфликта. Который он, как представитель силовых структур, просто обязан предотвратить.

– Да, я бы, к примеру, не отказался узнать ваши цели и полномочия, – подал он свой самый облеченный властью голос. – Надеюсь, мне не нужно представляться?

– Нет уж, будьте любезны, – холодно отозвался Тошин… нет, Даринкин… нет, детей оставим в стороне – Тошин наблюдатель.

– Руководитель службы внешней защиты, – еще холоднее отчеканил Стас, прищурившись.

– В таком случае Вам должно быть хорошо известно, – снова включился мой наблюдатель, – какую потенциальную опасность для сохранения тайны нашего сообщества могут представлять собой эти столь отличные от человеческих детей существа.

– В особенности те из них, – продолжил Тошин, – которые ведут свое происхождение от представителей его более экстремистского крыла.

– Не говоря уже о тех случаях, – добавил мой, – когда они оказываются в сфере воздействия друг друга, что может привести к резонансу их отличий, многократно усиливая тем самым риск повышенного к ним внимания.

– Вы также прекрасно осведомлены, – надменно заметил Тошин, обращаясь все также только к Стасу, – что наш отдел работает под грифом строгой секретности, и его сотрудники не подотчетны никому, кроме своего непосредственного руководства. Только оно имеет право знакомиться с результатами наших наблюдений, которые представляются затем на рассмотрение Высшему Совету.

Все это время мне пришлось прочно поддерживать под локоть Тошу, который при слове «создания» резко дернулся вперед. Под какой-то странный звук, донесшийся со стороны Марининых ангелов.

– Я хотел бы узнать, – послышался оттуда же напряженный голос Максима, – входят ли в этот Совет представители нашего… экстремистского, как вы выразились, крыла?

Тоша бросил на него яростный взгляд, но чуть расслабился, раздумывая, похоже, на кого в первую очередь бросаться.

– С этим вопросом Вам следует обратиться к своему руководству, – презрительно скривился, судя по тону, Тошин наблюдатель. – Если оно сочтет необходимым дать Вам ответ.

– Обращусь, не сомневайтесь, – уверил его Максим. – И в том, что ответ получу, тоже.

– А я хочу вам напомнить, – определился, наконец, с направлением последующего удара Тоша, – что у этих детей здесь, на земле, поручители имеются. Которые наблюдают за их развитием не наскоками, а ежедневно. И, в случае чего, и подкорректируют его, и в нужную сторону направят. И без их ведома никаких действий в отношении детей предпринято не будет. Можете так начальству и доложить.

– В этом Вы можете быть абсолютно уверены, – отозвался его наблюдатель с легкой ноткой плотоядности в голове. – В нашем сегодняшнем отчете непременно будет отмечена ваша очередная попытка создать нам препятствия в исполнении должностных обязанностей.

И они исчезли так же внезапно, как и появились.

Не сговариваясь, мы все тревожно оглянулись на Игоря и Даринку, которые, потеряв источник необычного развлечения, принялись в блаженном младенческом неведении хлопать друг друга ладошками, тихонько похохатывая от удовольствия.

– Тоша, – проговорил вдруг решительно Максим, – давай-ка наши разногласия на потом оставим? Хочешь, верь, хочешь, нет, но в том, что касается нее, – он кивнул головой в сторону детей, – мы с тобой на одной стороне.

– Да ты бы вообще молчал! – От злости Тоша прямо плеваться начал. Злился он, конечно, на Максима, но оплеванным остался ближайший к нему я. Как всегда. – Ты уже все, что мог, для нее сделал!

– А вот и нет! – Максим тоже вскипел. Может, мне с линии огня незаметно отступить? – У нас мое слово весьма существенный вес имеет, и я практически уверен, что в этом Совете наши тоже представлены. И если ты думаешь, что они… мы потерпим очередное ущемление…

– Ага! – взорвался ответным гейзером Тоша. – Давай, еще масла в огонь подлей!

Воспользовался его советом Стас – полил маслом здравого смысла эту разбушевавшуюся слюной стихию.

– Тоша, уймись! – лениво бросил он. – Я господ… экстремистов, – в его устах это слово почти комплиментом прозвучало, – тоже не жалую, но существование у нас никому не подотчетных неприкасаемых мне еще меньше нравится. Я, пожалуй, с кем угодно объединюсь, чтобы к ним прикоснуться. Внушительно.

– Да плевать мне на них! – не поддался увещеваниям Тоша. – Пусть от Даринки отвяжутся и, кем хотят, теми себя и считают!

– И ты от помощи откажешься, если ее все же придется защищать? – вернул я его к зловещей реальности.

– Да какая от него помощь? – простонал Тоша.

– Когда с внештатниками сцепились, – прищурившись, заметил Максим, – ты против моего участия, по-моему, не возражал. А если за девочкой явятся, тебе лишняя пара рук помешает? Только потому, что она – моя?

– Нам на земле очень вредно один на один со своими проблемами оставаться, – пискнул вдруг Киса. – Для дела вредно.

Мы все дружно вытаращились на него. Не знаю, как другие, а я о его присутствии вообще забыл – он опять, как черепаха, все конечности (включая голову) в себя втянул и деталью пейзажа прикинулся. Не бездумной, правда, и очень даже наблюдательной – нужно будет с ним договориться, чтобы он мне в будущем обо всех встречах Марины с Татьяной докладывал.

На этом наш разговор и закончился – люди в гостиную вернулись. Впрочем, судя по тому, как переглядывались, уходя, Тоша с Максимом, не закончился, а отложился. На неопределенное пока время.

А вот отложить переговоры с Татьяной мне не удалось. По крайней мере, надолго. И отреагировала она на появление наблюдателей именно так, как я и опасался. Скажите, пожалуйста, какая радость – в пределах ее досягаемости новый ангел появился! Извольте подать ей его на блюдечке, а она уж сама решит, с какой стороны его разделывать. Под орех. А то, что пятерым опытным небожителям, куда более знакомым с принципами небесных взаимоотношений, не удалось этот орех расколоть – так все понятно! У нее же просто руки еще не дошли мастер-класс нам всем провести!

Пришлось объяснить. Доходчиво, чтобы к восторгам больше не возвращаться. И о целях с задачами, и о секретности с неприступностью.

Ее тут же забросило в другую крайность. В такой панике я ее еще никогда не видел – даже в тот раз, когда мы впервые с Анабель встретились, и казалось, что речь идет о том, что она меня лишится.

Разумеется, паника Татьяны тут же воплотилась в план действий. Активный и детальный. Вот опять спасибо за доверие – оказывается, я просто так рядом сидел и ждал, когда же мне, наконец, расскажут, каким образом мне собственного сына из списка главных кандидатов в диссиденты вычеркнуть!

Дневник ее мне удалось спасти. Только потому, что даже ей пришлось признать, что у наблюдателя намного больше шансов зафиксировать факт уничтожения улики, если им будет заниматься она, постоянно рядом с Игорем находящаяся. Прямо тем вечером я у нее этот злополучный дневник и забрал и клятвенно пообещал завтра же сжечь его. По дороге на работу. Первым делом. В машине, чтобы меня никто не увидел.

Ну и ладно, соврал. И, хорошо, не в первый раз – что из этого? Когда у Татьяны бурлит воображение, да еще и подстегнутое самым настоящим ужасом, мне тоже приходится к радикальным мерам прибегать. Доводы рассудка не срабатывают. Не пробиваются к ее сознанию через истеричную завесу ее «Надо что-то делать!». В такие моменты с ней нужно полностью соглашаться и поступать по-своему. Главное – потом найти убедительные доводы, что все мои поступки прямейшим образом из ее же слов и вытекли.

Между прочим, я действительно собирался уничтожить ее дневник. После того, как прочту его, конечно. Но когда я его закончил… В перерыве между встречами, чуть на вторую не опоздал. Передо мной вдруг встала по-настоящему цельная часть жизни Игоря, которая проходила у меня за спиной, пока я на работе был. И начала этот дневник Татьяна в качестве подарка мне. И из каждой строчки в нем такая она на меня смотрела! И столько в нем обнаружилось доказательств, что она по-прежнему от меня то одно, то другое скрывает…

Одним словом, не поднялась рука. Так я и оставил его в машине, под своим сидением. Словно знал, что он мне еще понадобится…

Но в одном Татьяна оказалась безусловно права. Я тоже пару-тройку сайтов, посвященных развитию младенцев, перечитал, и не мог не признать, что Игорь не просто опережает описываемые там события, а с приличным ускорением. И Татьяна, похоже, вознамерилась любой ценой затормозить этот процесс – главными в ее лексиконе словами вдруг стали «Нет» и «Нельзя».

Я попытался поговорить с ним об этом… Я даже пример яблока ему привел – подчеркивая, что все новое нужно вкушать, не спеша, смакуя, растягивая удовольствие неоднократными повторениями. Я даже намекнул ему, что не все неведомое достойно того, чтобы набрасываться на него с просто таки неприличным восторгом аборигена при виде стеклянных бус. Вот и интерес ко всяким механическим диковинам хорошо бы забросить.

В ответ меня засыпало ярко-оранжевыми шипастыми загогулинами его удивления.

Растерявшись, я понял, что глобальный вооруженный конфликт меня не минует. Причем начнется он, как это всегда бывает, с небольших стычек местного значения. Татьяна начнет запрещать ему делать любые, несвоевременные с точки зрения человеческих светил, шаги по пути познания, он, будучи истинным сыном своей матери в плане непризнания авторитетов, будет стараться сделать каждый из этих шагов семимильным. Что никак уж не добавит нам всем шансов вырваться из-под бдительного ока наблюдателя.

И что мне делать? Убеждать собственного сына, что его любознательность должна руководствоваться осмотрительностью – чтобы он мне доступ к ней осмотрительно закрыл? Напоминать его матери, что чрезмерное давление лишь к противоположным результатам приводит – чтобы она мне мои же слова затем каждый день возвращала? Отлавливать наблюдателя и доказывать ему, что это лично у меня такой талантливый ребенок родился – чтобы он мне вызов в контрольную комиссию организовал за систематическое вмешательство в его работу, полную потерю контроля над подопечной и вообще чисто земную манию величия?

На чью же сторону мне становиться?

Ответ на этот вопрос я получил буквально через пару дней. И если бы мне кто-то до этого сказал, что я добровольно, в полном сознании и твердой памяти, стану на сторону технического прогресса, я бы сам на заседание контрольной комиссии попросился. С видеопрезентацией в качестве вещественного доказательства, с Тошей в качестве свидетеля и с убедительной просьбой ввести в качестве обязательного предмета в курс ангела-хранителя глубокое ознакомление с Интернетом. Поскольку именно последнему удалось обеспечить столь всем нам необходимый и постоянно в последние дни ускользающий мир и покой.

Возвращаясь домой в последующие за Марининым днем рождения вечера, я всякий раз заставал Татьяну на грани истощения. Игорь не на шутку раскапризничался – ни минуты в покое оставаться не хотел, дугой выгибался, верещал противным визгливым голосом, багровея от натуги.

– Только на руках немного успокаивается, – устало бормотала Татьяна. – И то, только если носить его по квартире. К гостиной все время тянется, головой вертит, руками в меня вцепляется и все время что-то вроде «Ала» говорит. Я уже все книжки с ним пересмотрела – что это он там запомнил – нет, только еще больше злится.

У меня сердце екнуло. В гостиной наблюдатели появились, больше ничего нового – может, он это незримое присутствие за новую игрушку принял и именно его теперь и требует?

Я присмотрелся к его сознанию – сейчас оно показалось мне мрачной, темной воронкой, неуклонно втягивающей в себя все им увиденное и периодически вспузыривающейся глухим раздражением.

– Может, у него что-то болит? – тревожно спросила меня Татьяна.

– Нет, когда ему больно, картинка в каком-то месте словно в узелок стянута, – рассеянно ответил я, пытаясь разглядеть непрерывно кружащиеся по стенкам этой воронки кусочки каких-то образов, никак не складывающихся в единое целое.

– Какая картинка? – задохнулась Татьяна. – Ты что… мысли его читаешь?

Я понял, что проболтался. Оставалось одно – изобразить этот факт настолько естественным, что о нем и упоминать раньше не стоило. И как можно более убедительным тоном.

– Да не то, чтобы мысли читаю, – небрежно пожал я плечами. – Скорее, его настроение ощущаю – как некую цветную картинку.

– А он твои тоже читает? – не поддалась Татьяна, и я прямо увидел по ее прищуренным глазам, как она сканирует в памяти все случаи нашего с Игорем поразительного взаимопонимания.

– Он меня лучше ощущает, – уклончиво ответил я. – И Тошу, между прочим, тоже – мы проверяли.

– Господи! – Татьяна закрыла лицо руками. – Проверяли они! Я же тебя просила! Мы же договорились, что больше никаких отклонений поощрять не будем!

– Я не знаю, что ты считаешь отклонением, – натянуто возразил ей я. – Он так только со мной общается. Тоша, к примеру, его вообще не чувствует – это мы тоже проверили. А то, что он ангелов различить может – так это даже к лучшему. Вот скажи мне, – насторожился вдруг я, – не было ли в эти дни такого, чтобы он вдруг замер и в одну точку уставился?

– Вроде, нет, – отняв руки от лица, воззрилась на меня Татьяна круглыми перепуганными глазами.

– О! – удовлетворенно кивнул я. – Значит, этот гад вынюхивающий даже в мое отсутствие незамеченным не подкрадется. Со временем мы Игорю объясним, что об этом умении болтать не стоит, и сами, я надеюсь, – многозначительно глянул я на Татьяну, – пример ему подадим. А пока дай-ка мне разобраться, чего он хочет.

Я снова повернулся к то ли уже притихшему, то ли тоже уставшему Игорю, пристально глядя ему в глаза. Скандалить он начал после Марининого дня рождения. Что же там нового появилось? Я принялся мысленно перебирать события того вечера. Марину с компанией можно в расчет не брать – их с места Игоря ему даже видно не было. Может, подарок Маринин..? Фу, слава Богу, нет, никакой реакции! Света с Сергеем тоже далековато от него сидели. Тошу с Галей он уже к тому времени видел. Даринка возле него весь вечер провела, Олежка пару раз подбегал…

Мрачная воронка в мыслях Игоря вдруг дрогнула и вывернулась наружу, словно цветок, переливающийся всеми цветами радуги, распустился.

– Дала, – отчетливо произнес он, чуть не всхлипнув от облегчения.

Я онемел. От обиды и глубокой несправедливости. Татьяна рассказывала мне, что он начал повторять за ней названия различных объектов, и я уже с нетерпением ждал, когда он нас с ней назовет – очень уж интересно было, кого первым. И на тебе – и тут эта вертихвостка вперед выскочила!

– Он Даринку зовет, – мрачно повернулся я к Татьяне, отбросив в раздражении идиллическую картину с двумя младенцами на диване.

Игорь резко и требовательно завопил. Пришлось быстро восстанавливать мысленный образ неотразимой обольстительницы.

Через полчаса у меня от него уже зубы оскоминой сводило. Да и устал я прилично – сами попробуйте подержать перед мысленным взором одну и ту же картину часок-другой! Не упуская ни одной детали. Представив себе, что такое развлечение вполне может стать ежевечерним, я чуть было совсем не скис.

Проблему решила Татьяна.

– Нужно у Тоши ее фотографии попросить, – предложила она, и я ринулся к телефону.

Узнав, в чем состоит причина моей просьбы, Тоша довольно хохотнул.

– Да зачем вам фотки? – тут же увидел он возможность и дальше детей с пути истинного сбивать. – Пусть в Скайпе друг на друга любуются. И мы, в случае чего, новостями быстро обменяться сможем, – многозначительно добавил он.

– Татьяна, у нас Скайп есть? – заорал я, обрадовавшись возможности восстановить контроль над медленно, но неуклонно ускользающим из-под моего надзора коллегой.

– Нет, – ответила она мне из кухни, – я же им только на работе пользовалась.

– Когда сможешь приехать, чтобы установить? – снова обратился я к трубке.

– Вот ехать я еще буду! – фыркнул Тоша. – Сейчас прямо по телефону и установим.

Вот этого я уже стерпеть не мог. Мало того, что в положенное время отдыха, своими собственными руками внедрять в свой собственный дом очередное чудо враждебной техники, так еще и под снисходительно-ленивые инструкции этого оболваненного землей ренегата.

– С Татьяной установишь, мне Игоря купать пора, – строго произнес я.

С тех пор эти детские видеосессии стали у нас ежевечерним ритуалом – Игорь с Даринкой строили друг другу глазки, хохоча и хлопая руками. Даринка – в ладоши, Игорь – по чем попадя. Я бы даже сказал, по ком попадя – клавиатуру я принципиально подальше отодвигал. Нам с Тошей пока, слава Богу, обмениваться было нечем. Кстати, в этом Скайпе ничего сложного не оказалось – я бы его и сам установил. Я мог бы даже сказать, что почти наслаждался… тишиной и спокойствием в доме, если бы время от времени не кололо меня страшной мыслью: а что если эти наследники как ангельского, так и человеческого достояния и через Интернет мыслями обмениваются?

Одно меня радовало – личный технический прогресс не затмил Игорю удовольствие от физического развития. К концу февраля он уже совершенно уверено, без какой либо поддержки, сидел и начал передвигаться на четвереньках.

Сдавшись на непомерно раннее вторжение Интернета в жизнь своего сына, я счел, что не имею никакого морального права противиться расширению его познаний и в отношении других устройств. И расплата за такое слабоволие не заставила себя долго ждать.

Однажды, когда я ехал с одной встречи на другую, в машине раздался Татьянин вызов. Я нахмурился – она мне минут пятнадцать назад звонила, чтобы сказать, что они уже с прогулки вернулись и сейчас будут готовиться кушать и спать. Сняв трубку, я услышал какие-то странные звуки: сопение, покряхтывание и некое зловещее шуршание, как будто что-то тяжелое по ткани волочили.

– Татьяна! – заорал я. – Что там у вас происходит?

В ответ меня чуть от трубки не отбросило истошным визгом, тут же перешедшим в хрипящее бульканье.

Я завертел во все стороны головой, отчаянно высматривая ближайшее подходящее для разворота место и вопя изо всех сил, что я уже еду домой и буду минут через десять, от силы. И только когда я уже нарушил с пяток правил дорожного движения и почти охрип, трубка отозвалась членораздельной речью.

– Алло! – донесся из нее до меня удивленный Татьянин голос. – Чего ты орешь? Что случилось-то?

Мой ответ даже мне членораздельным не показался. Татьяна вдруг рассмеялась.

– А, так это я, когда с тобой поговорила, телефон на кровати оставила, – объяснила она. – А он его, видно, на пол стащил и случайно кнопку твоего вызова нажал.

– Телефон? – судорожно сглотнув, выдавил из себя я. – Где попало..? В пределах досягаемости..? Ребенка..?!

– Да успокойся ты! – отмахнулась от меня она. – Тебе что, по ошибке никто никогда не звонил? У нас все в порядке, нам уже кушать пора. Вечером поговорим.

Вечером, вернувшись домой, я застал Игоря стоящим на полу в гостиной. Он, конечно, навалился грудью на диван, крепко вцепившись руками в его сиденье и поддерживая ими часть своего веса, но стоял! Излучая при этом вполне закономерную гордость, которую я, разумеется, просто не мог с ним не разделить.

Только это и спасло их обоих от весьма обстоятельного разговора. Чтобы не омрачать торжественную минуту, я ограничился всего лишь парой фраз.

– Мне кажется, – сдержанно заметил я, – что не стоит ребенку столь неограниченный доступ к технике предоставлять. Да еще и без должного надзора.

– Да брось ты! – поморщилась Татьяна. – Он совершенно случайно до телефона добрался и не менее случайно в кнопку пальцем ткнул. Он и все игрушки точно также тискает.

– А тебе не приходит в голову, – возмутился я столь несерьезным отношением к инциденту, – что тот факт, что полугодовалый младенец совершенно случайно именно в нужную кнопку пальцем ткнул, может показаться подозрительным?

– Кому? – прищурилась она. – Ни один нормальный человек в этом ничего, кроме забавного казуса не увидит. Дети – они, как обезьянки. И если мне постоянно тебе звонить приходится, чтобы доложить, как у нас дела, то понятное дело, что он меня копирует. Дети сейчас пользоваться мобильным учатся раньше, чем читать или писать. Это даже вашим не может странным показаться, если они хоть какое-то понятие о современном мире имеют.

– Сейчас накличешь! – резко оборвал ее я.

Не прошло и недели, как нам обоим вспомнился этот разговор. И опять на повышенных тонах. Не знаю, кто из нас его накликал, но в нашем доме опять появился наблюдатель. Ненадолго, правда, но, как и следовало ожидать, в мое отсутствие. Татьяна позвонила мне в полной истерике, когда я домой от своих загородных клиентов ехал – слава Богу, хоть додумалась дождаться, пока тот исчезнет. Я тут же свернул на окружную – в центре города вечером обязательно хоть в одну пробку, да попадешь.

Дома я застал Татьяну с Игорем в коридоре, прямо у входной двери, с одинаково бледными, перепуганными лицами. Как выяснилось, как только Игорь приклеился глазами к окну в спальне, со смехом протягивая к нему руки и заинтересованно агукая, Татьяна схватила его на руки и принялась носиться из комнаты в комнату, не давая ему издавать ни одного звука и смотреть ни в одну точку. Больше пяти секунд. И за те полчаса, что мне понадобились, чтобы домой домчаться, она и его, и себя почти до нервного срыва довела.

– Да что же ты делаешь? – рявкнул в сердцах я. – Ты же его до смерти испугала! И наблюдателю прямо показала, что он его видит. И что ты знаешь, что он его видит, и главное – кого он видит! И это после того, как я тебе рассказал, что его рассматривают как потенциальную причину срыва режима секретности?

– А что мне делать? – запальчиво возразила мне Татьяна. – Я же понятия не имею, где эта ищейка ваша топчется и что при этом делает! Он же каждую минуту может Игоря схватить и… – У нее дыхание перехватило.

С коротким тревожным уханьем Игорь принялся ощупывать ей лицо. Затем он повернулся ко мне, и в лицо мне ударило раскаленной, гневной волной. Здравствуйте-пожалуйста, а я здесь при чем?

– Ничего не делать! – окончательно рассвирепев, заорал я. – Не обращать внимания на то, на что Игорь не должен обращать внимания. И находиться с ним рядом, чтобы ни у кого до него руки не дотянулись! И отвлекать его…

– Да как мне его отвлекать? – завопила Татьяна зазвеневшим вдруг голосом. – Он на игрушки даже смотреть не хотел!

– Книжки с ним читать! – заговорил я тише, но быстрее, зная по опыту, что перед ее слезами мне долго не устоять. – Песни петь! Зарядку делать! Танцевать – вон музыку погромче включить, чтобы эти незваные уши заложило! Гулять идти! К реке. Чтобы камешки в воду бросать. А уж куда они полетят – это как получится.

Прикусив губу, Татьяна резко развернулась и ушла в спальню. Много времени мне в тот вечер понадобилось, чтобы успокоить ее. Игорь тоже отказался со мной разговаривать – отворачивался, с рук у Татьяны не сходил, прижимался к ней, мурлыкал что-то успокаивающее. Только перед самым сном удалось мне убедить его, что Татьяна не из-за меня расстроилась. Очень осторожно убедить – мне вовсе не хотелось, чтобы следующее появление наблюдателя встретило с его стороны уже не дружелюбно заинтересованный, а откровенно враждебный прием.

А он продолжал появляться. Когда раз в неделю, когда в две. И неизменно в мое отсутствие, сволочь! Мне даже рассказывать об этом не нужно было – я по одному Татьяниному виду сразу догадывался об очередной незримой и безмолвной, а оттого еще более пугающей инспекции. Она уходила в себя, коротко отвечала на мои вопросы, и движения у нее становились емкими и собранными, словно она в тугую пружину перед броском сжималась. Игорь тоже в такие вечера казался необычно притихшим и задумчивым. Насколько я понял, он перестал встречать наблюдателя как дорогого гостя, и Татьяна тоже твердо решила не поддаваться на провокации последнего – при его появлении они тут же собирались на прогулку.

Мы вообще все чаще стали на улице бывать. Повезло нам в том году с погодой – и осень долго продержалась, и весна рано пришла. Мне, конечно, хотелось думать, что это отцы-архангелы захотели хоть чем-то мою жизнь облегчить, но вряд ли – им намного проще было бы прямо у меня спросить, не доставляет ли мне незримое наблюдение каких-либо неудобств.

С приходом тепла возле реки с каждым днем появлялось все больше народа, а с ним и детей. В апреле Игорь уже вовсю рвался ходить – его, разумеется, приходилось крепко под мышки поддерживать, чтобы он просто ноги по земле переставлял, но сидеть в коляске он категорически отказывался, а дать ему по песку поползать – Татьяна.

При виде других детей Игорь поначалу пришел в неописуемый восторг. Одаривал их улыбкой от уха до уха, норовил до них дотронуться, возбужденно повизгивал, протягивал им все свои игрушки – и, нужно признать, получал в ответ не менее восторженную реакцию. Но я заметил, что минут через десять-пятнадцать он неожиданно терял интерес к любому из них, и вскоре мы уже с огромным удовольствием прогуливались или усаживались где-то втроем. А я так и втройне радовался: и от многоголосого визга уши не закладывает, и Игорь явно наше с Татьяной общество любому другому предпочитает, и Татьяна только в эти моменты полностью успокаивалась и снова превращалась в ту прежнюю, ушедшую мыслями в светлые выси, мечтательницу, ради которой я с такой готовностью перевернул всю свою жизнь с ног на голову и которой мне так в последнее время не хватало.

Вот я всегда говорил, что общение с природой – лучшее средство от любых стрессов!

Именно поэтому, когда позвонила Света с приглашением на дачу, чтобы отпраздновать там ее день рождения, я ухватился за эту идею двумя руками. И плевать мне, что там наверняка и Марина со своим эскадроном окажется, и Тошина роковая красотка опять, скорее всего, Игорю собой весь окружающий мир затмит! Мне очень хотелось, чтобы Татьяна хоть один день провела в обычной человеческой компании, погрузилась в обычные для этой компании воспоминания, поболтала об обычных житейских мелочах – не оборачиваясь, вздрагивая, каждую минуту в поисках ставших также обычными, к сожалению, в последнее время неприятностей.

Организовать ей такой день было проще простого. Нужно всего лишь выманить детей в сад или во двор, чтобы за нами и Тоша увязался, и наблюдатели, если появятся, ею незамеченными остались, и разогнать куда-нибудь с поручениями Марининых гусар.

Первая часть моего плана удалась на славу. Света свой день рождения на майские перенесла, чтобы не на один день на дачу выехать, и начало последнего весеннего месяца оказалось скорее летним – с утра на улице такая жара стояла, что мы с Игорем в одних футболках поехали. Лишь только увидев надувной бассейн во дворе перед Светиным домом, Игорь восторженно ахнул и согласился войти в дом только после того, как обнаружил в нем Даринку.

Я решил, что получасового участия в неизменном застолье будет достаточно: Игорю с Даринкой – чтобы себя, как следует, продемонстрировать, девчонкам – чтобы отключиться типичным для их встреч образом от всех вокруг, Марининой когорте – чтобы соскучиться от вынужденного безделья, мне – чтобы заморить червячка. Позавтракать-то со всеми этими сборами утром так толком и не удалось.

Затолкав в себя пару тарелок салатов, я стрельнул глазами по сторонам – похоже, пора, все уже в нужной кондиции. Пнув Тошу под столом ногой, я встал.

– Мы, пожалуй, с детворой на свежий воздух пойдем, – объявил я, ни к кому конкретно не обращаясь, – в бассейне поплещемся.

Татьяна, как оказалось, еще не совсем отключилась от окружающего мира.

– Куда – поплещемся? – грозно вскинулась она, но меня неожиданно поддержала Света.

– Татьяна, да там воды – курице по колено, – благодушно махнула она рукой. – На таком солнце она уже давно нагрелась.

Ободренный внезапной удачей, я перешел ко второй части своего плана. Взяв у Татьяны Игоря и проходя мимо Марининых ангелов, я – словно между прочим – обратился к ним.

– Вы бы тоже сходили, – небрежно бросил я на ходу, – глянули, хватит ли Сергею дров для шашлыка. А если нет, – мстительно улыбнулся я, вспомнив свой первый приезд на эту дачу и Маринин просто неприличный интерес к моей особе, – тут неподалеку лесопосадка есть – Марина, если что, покажет. И сами бы размялись, и девчонкам душу дали бы отвести.

Честное слово, только ради одного выражения лица Стаса стоило это сказать! А Киса, так вообще – при одной мысли о том, чтобы оставить Марину, снова сжиматься начал. На этот раз в вышитую подушку, гвоздями к стулу прибитую.

– Размяться – мысль хорошая, – благодарно улыбнулся мне Максим, обменявшись с Мариной неприятно понимающим взглядом.

Я быстро вышел, чтобы вторая часть моего плана не начала развиваться в непредвиденном направлении.

Снова увидев бассейн, Игорь запрыгал у меня на руках, словно подгоняя к благородной стихии. С погружением в нее нам, однако, пришлось задержаться. Пока Тоша не провел окончательное тестирование температуры воды. Обеими руками, локтем… он даже щекой к воде приложился! Вот я бы ему по затылку дал, чтобы он ее и носом, как следует, проверил!

Наконец, мы усадили Даринку и Игоря на противоположные стороны бассейна (им двоим как раз там места вдоволь хватило), и они снова взялись за свои улыбчивые гляделки, время от времени заливаясь довольным смехом, хлопая ладошками по воде и подгоняя ее, словно мячик, друг к другу.

Склонив голову к плечу, я прислушивался к ощущениям Игоря… и вдруг замер, охнув от неожиданности.

– Что случилось? – У Тоши глаза нервно забегали из стороны в сторону.

– Да ничего! – в досаде отмахнулся от него я, боясь потерять представшую моему мысленному взору картину. – Он просто… такое вытворяет!

– Что это он вытворяет? – тут же напрягся Тоша, подозрительно заглядывая в бассейн.

– Да не там! – возмутился я. – От него эмоции всегда единым потоком исходят. Тараном, если злится, или плавной волной, когда доволен, но всегда цельной. А сейчас… эта волна словно на ручейки разбежалась… прозрачные, искристые… и они как-то извиваются, переплетаются,.. разве что не журчат…

– Везет же тебе! – завистливо протянул Тоша.

Меня уже просто на части разрывало желание поделиться с кем-то увиденным, и я вдруг понял, как это сделать. К сожалению, только с Тошей.

– Хочешь, покажу? – спросил я его, сосредотачиваясь. – Смотри, что я думаю.

В конце концов, это оказалось совсем не так сложно. Ведь описывают же люди друг другу – по телефону, например – то, что происходит перед их глазами. Вот только им слов зачастую не хватает, а мысленно это сделать намного проще. Я старательно воспроизводил в голове изменения в ручейках эмоций Игоря, которые прежде только ощущал – каждое движение, изменение цвета, переход гладкости в покалывающую ребристость и затем в пушистую мягкость…

– С ума сдуреть можно! – потрясенно выдохнул через несколько минут Тоша.

В этот момент из дома выскочил Олежка.

Я еще раньше удивился, как это он за нами сразу не увязался – то ли Света его поесть, как следует, заставила, то ли он сам счел себя слишком взрослым, чтобы быть к «детворе» причисленным. Но сейчас, похоже, в голове у него сработала знакомая цепочка: мы с Тошей плюс бассейн равно кораблики.

Увидев, однако, что поле морского сражения превратилось в арену мирных переговоров и почти братания, он насупился. На лице его явно читалось совершенно неистребимое в людях стремление к защите своей территории. Даринку, крестницу Сергея, он, похоже, уже привык членом своей семьи считать. Чего не скажешь об Игоре, который к тому же еще и вниманием его почти сестры полностью завладел.

Он подошел к нам, потоптался у бассейна, опустил руку в воду, поболтал ею там и вдруг плеснул, словно случайно, пригоршней воды прямо в лицо Игорю. Тот вздрогнул, настороженно зыркнул на Олежку и предупреждающе заворчал. Ручейки его довольства забурлили сердитыми пузырьками. Я только взял его за плечо, чтобы миром уладить это дело, как его тут же взяла в свои руки… к сожалению, не судьба.

Даринка внимательно, словно интересную задачу, осмотрела надувшихся мальчишек, повернулась к Олежке и ослепительно улыбнулась ему. Восстановив свое первенство среди объектов ее внимания, тот самодовольно приосанился. Ни на йоту не ослабив убойную силу своего взгляда, Даринка перевела его на Игоря, чуть плеснула в его сторону водой и мягко дотронулась до его руки. Игорь озадаченно нахмурился, недоверчиво поморгал и, чуть изогнув уголки губ в нерешительной улыбке, протянул Олежке сведенные вместе ладошки, в которых пытался удержать стекающую между пальцев воду. Даринка подкрепила его предложение мира еще более очаровательной улыбкой.

Тоша просиял от гордости, умиленно взирая на свое сокровище. Я смотрел туда же, с ужасом представляя себе, в какое орудие массового уничтожения превратится это сокровище лет через пятнадцать-двадцать. Олежка же явно растерялся. Снизойти до несмышленышей и в воде с ними болтаться ему достоинство пятилетнего аксакала не позволяло, окончательно утвердить свое право на захваченные как живые, так и неживые владения он в присутствие двух взрослых не решался – в результате, он просто сбежал к уже суетившемуся возле мангала Сергею.

Туда же направился и Стас, вышедший из дома вместе с Мариной, Максимом и Кисой. Последние, перекинувшись парой фраз, направились к нам. Я чертыхнулся – Марина внесла-таки свои коррективы в мой четко изложенный план отвлечения ее свиты от людей.

– Нашего полку прибыло, – негромко произнес Максим, чуть шевельнув бровью в сторону калитки.

Тоша начал приподниматься, играя желваками. У меня тоже голова сама собой в указанную сторону мотнулась.

– А вот резких движений нам не нужно, – нежнейше улыбнулась нам Марина. – Вы пока с Максом поболтайте.., у вас троих полный обзор будет, а мы с Кисой по дорожке пройдемся – посмотрим, как они к вам по клумбам подберутся.

Я хмыкнул. Действительно, у Светы весь двор всякой зеленью усажен, напролом по ней незамеченным не пройдешь. А если Марина дорожку к дому оккупирует, то наблюдателям либо туда-сюда от нее бегать придется, либо за калитку выскакивать, либо на заборе, как курам на насесте, устраиваться. В любом случае, вблизи за нами следить у них точно не получится.

– Чего хотел? – мрачно буркнул Тоша.

– Не просто хотел, а уполномочили, – невозмутимо ответил ему Максим, глаз не сводя с Даринки. До меня вдруг дошло, что он впервые так близко оказался, чтобы хоть рассмотреть ее, как следует. – Стас уверен, что слишком сильно на вас надавит, Киса – что недостаточно, а Марина считает, что у нее убедительности может не хватить.

Я закашлялся.

– Ну? – нетерпеливо вставил Тоша.

– Мы эту ситуацию с наблюдателями уже давно обсуждаем, – продолжил Максим, не меняя ни позы, ни тона, ни выражения лица. – И все вчетвером пришли к единому мнению – вам нужно срочно тактику в отношении их менять, иначе…

Он вдруг замер. Он даже дышать, по-моему, перестал. Лицо у него окаменело – все, кроме внезапно расширившихся глаз. Все также не отрывающихся от Даринки. Которая тоже повернулась к нему и внимательнейшим образом уставилась ему в окаменевшее лицо. С самым, что ни на есть, живым интересом.

Я судорожно сглотнул. Я ведь прекрасно знал, как он умеет держать себя в руках. Я прекрасно знал, как он подготовлен к умению держать себя в руках. Я ведь имел удовольствие неоднократно наблюдать, как ничто – даже провал на земле и угроза небесного расследования – не могло вывести его из железного, несгибаемого равновесия. И то, что у другого могло выражать лишь легкое удивление, у него являлось знаком глубочайшего потрясения. Испытанного при первом близком знакомстве с созданной им по служебной необходимости дочерью.

– Ты что, ее чувствуешь? – вырвалось у меня прежде, чем я успел подумать.

– Что… значит… чувствуешь? – медленно проговорил он, словно примерял мои слова к своим ощущениям.

Тоша вдруг тяжело задышал, и я понял, что то шаткое перемирие, которое кое-как установилось между всеми нами, сейчас рухнет. Прямо к моим ногам. Под градом Тошиных тумаков. На глазах, как минимум, двух наблюдателей. И то, если Стас успеет эту картину грудью от Сергея прикрыть.

Все эти мысли пронеслись у меня в голове в считанные секунды, но неукротимая сила природы по имени Дарина взялась за дело еще быстрее. Она резко повернулась к Тоше, удивленно заглянула в его взбешенное лицо, дотронулась ладошкой до его щеки, похлопала по ней и уверенно улыбнулась, требовательно протянув другую ручку назад, к Максиму. Лица этих двух озадаченных папаш стоили кисти величайшего художника. Оба моргали. Тоша – с недоумением, словно ему собственный ноутбук громко и недвусмысленно заявил, что отнюдь не возражает, чтобы время от времени кто-то еще по его клавишам клацал. Максим – с влажным блеском в глазах, как будто его начальство вместо разноса неожиданно к повышению по службе представило.

Да что же она творит, в конце-то концов?! Что же это будет, когда она свои сырые способности упорной практикой отточит? Если она уже сейчас не только людей старше себя, но и прошедших все возможные на земле испытания ангелов штабелями к своим ногам… Стоп. Нет, пожалуй, она все правильно творит. И чем больше, тем лучше. Чем больше вокруг нее объектов приложения ее сил появится, тем меньше этих сил обрушится на голову моего сына.

Я бросился восстанавливать перемирие между пошатнувшимися объектами.

– Слушай, – задумчиво обратился я к Максиму, – мне вот твои мысли ни разу не удалось прочитать. Они у тебя что, заблокированы?

– Угу, – рассеянно кивнул он.

– А они там, у нас наверху, заблокированы, – продолжал допытываться я, – или ты сам?

– Разумеется, я сам, – надменно ответил он.

– А ты можешь этот блок снять? – быстро спросил я. – На время. И подробно, детально думать о том, что от нее исходит? Чтобы с Игорем сравнить?

Он резко глянул на меня – в глазах его мелькнула искра внезапного понимания – и коротко кивнул.

– Тоша, смотри, что она делает. – Тошин взгляд непроизвольно метнулся к Даринке. – Да не туда! – Цокнул я языком его убийственной приземленности. – В мысли ему смотри.

Мы все втроем застыли на месте с тем отрешенным выражением, с которым люди часто смотрят на что-то, видя при этом нечто совершенно иное.

Черт меня побери совсем, у нее и эмоции красивыми были! В отличие от ручейков Игоря ощущения Даринки ассоциировались, скорее, со стеблями ползучего растения. Покрытыми яркой, сочной листвой и роскошными, невиданными цветами. Они неуклонно расползались во все стороны, и было их столько, что на всех нас четверых хватало.

Больше всего, похоже, привлекали ее живительные струйки удовольствия Игоря. Прямо, как в настоящей природе – ее стебельки настойчиво стремились к ним, переплетались с ними, покачиваясь на их гладкой поверхности, подпитывая ими свежесть своей зелени и яркость соцветий. В Тошином направлении они двигались не спеша, выворачиваясь то одним, то другим боком, словно подставляя их на лесной опушке под живительные солнечные лучи. К Максиму это, скорее, короткие перебежки были: усиками вперед, прижав к стеблям листья, чуть прикрыв цветы и пуская на каждой остановке корни в землю.

В мою же сторону движение было наименее активным. Как будто границы густо заросшего, тенистого участка исследовались, которые и пересекать-то незачем. Вот на этой мысли и остановимся!

– Тоша, – позвал я, с трудом отрываясь от завораживающей картины. – Давай домой собираться!

– А? – поднял он на меня заблудившийся где-то вдали взгляд.

– Да подожди ты домой! – очнулся, наконец, и Максим. – Я зачем сюда пришел?

– А зачем? – принялся копаться я в памяти. Что-то там было про тактику и про иначе…

– Чтобы вы прекратили на наблюдателей бросаться, – заговорил он тише и быстрее. – Стас прямо говорит, что вы просто нарываетесь.

– Это еще с какой стати? – взвился, как и следовало ожидать, Тоша.

– А с той, – отрезал Максим, – что до Стаса слухи дошли, что они подали-таки рапорт о вашем препятствовании их работе. И теперь, как я понял, они в ваше отсутствие появляются.

Тоша резко глянул на меня, я неохотно кивнул – у него изо рта, сквозь крепко сжатые зубы, вырвалось яростное шипение.

– Вот! – многозначительно кивнул Максим. – Пока они просто вас обходят, но если вы не угомонитесь, у них появятся полные основания потребовать вашего отзыва с земли.

– За что? – рявкнул Тоша.

– В чем твоя основная задача заключается? – обратился Максим исключительно ко мне, нарочито не глядя на Тошу. – Татьяну хранить? А ты что делаешь? По клиентам бегаешь, над Игорем трясешься и в непрестанные скандалы с представителями элитного подразделения ввязываешься. И Татьяна, без сомнения, уже в курсе – судя по тому, как она при каждом неожиданном звуке вздрагивает. Явное пренебрежение служебными обязанностями никак не просматривается?

Я разозлился. Особенно от того, что звучал ход его мыслей весьма реалистично. Если реальность наизнанку вывернуть. Так, как ее наше руководство предпочитает рассматривать.

– Так что нам – сидеть и ждать, пока они детям подходящий состав преступления подберут? – запальчиво воскликнул я.

– Именно! – резко кивнул он головой. – Заниматься своим делом и быть в готовности, если вдруг придется действовать. Наблюдатели только наблюдают, если какое-то решение принято будет, воплощать его в жизнь другие будут – Стас об этом сразу же узнает. И действовать нужно не на уровне исполнителей, а там, где такие решения принимаются. А в случае отзыва вас вообще нигде слушать не будут, и у детей никого, кроме людей, не останется.

На последней фразе в тоне его прозвучала какая-то легкая заминка, и Тоша тут же весь подобрался, подозрительно прищурившись. Я же задумался. Хотел бы я посмотреть, как меня попробуют лишить слова при решении судьбы моего собственного сына, но, с другой стороны, безупречная репутация меня уже не раз выручала…

Короче говоря, поездка на дачу оказалась не просто полезной, а неожиданно результативной. Во многих отношениях. И, как выяснилось, не только у меня.

Игорь явно устал и к вечеру совсем раскапризничался. Пока Татьяна что-то на кухне делала, я оставался с ним в спальне. Он вырывался у меня из рук, колотил по мне кулачками и без остановки верещал противным голосом: «Татятатятатятатя!». Наконец, я не выдержал.

– Татьяна, давай я сам чай сделаю! – крикнул я. – Он есть, по-моему, хочет.

– Не есть, а спать, – устало произнесла Татьяна, входя в спальню и беря Игоря на руки. Я быстро ретировался на кухню. До которой вскоре опять донеслось противное хрипловато-визгливое бормотание.

– Толь, иди сюда! – вдруг ворвался в него напряженный Татьянин голос.

Когда Татьяна зовет меня таким тоном (не говоря уже о немыслимом «Толь»!), я не думаю – я просто к ней телепортируюсь.

В спальне я увидел, что Игорь точно также, дугой выгибается у нее на руках, а она смотрит на него полными ужаса глазами. Без единого слова она повернулась – так, чтобы Игорь оказался лицом ко мне. Он тут же замолк и потянулся ручкой ко мне. Я сделал осторожный шаг вперед, и он вцепился этой ручкой мне в футболку и отчетливо произнес: «Толи».

Татьяна судорожно втянула в себя воздух и повернула ко мне голову. Игорь ткнулся лбом ей в щеку и мурлыкнул: «Татя».

– Татьяна, он просто спать хочет! – отчаянно мотая головой, пробормотал я.

– А ну, выйди, – коротко скомандовала она.

Не успел я переступить порог спальни, как снова раздался пронзительный вопль. Я замер на месте. Татьяна подошла к кровати, положила Игоря посередине ее, сама улеглась рядом и все также безмолвно ткнула мне пальцем на другой край. Я осторожно обошел кровать и примостился на своей ее половине.

Игорь удовлетворенно вздохнул, блаженно улыбнулся, произнес, обращаясь к потолку: «Татя. Толи. Ига» и, закрыв глаза, тут же уснул.

Татьяна тоже закрыла глаза, но лицо у нее исказилось в мучительной гримасе.

– Это невозможно, – тихо пробормотала она.

– Возможно, – уверенно принялся размышлять я вслух. – Как мы с тобой друг друга называем? Никак. Никаких тебе пап, никаких тебе мам. А сегодня он полдня слушал, как нас все по имени называют. И его тоже, еще чаще. Вот и стал повторять…

Татьяна молчала, как будто и не слышала меня. Успокоить ее в тот вечер мне так и не удалось. Даже самыми безотказными до сих пор способами. При малейшем прикосновении она лишь еще больше напрягалась. Как натянутая струна.

Лопнула эта струна ровно через неделю. Вернувшись домой, я застал ее в особо подавленном настроении и сразу же насторожился. Прямые расспросы и раньше мне ничего не давали, когда она ныряла в эту раковину отчужденности, а сейчас, несмотря на то, что я знал, что именно ее туда загнало, я еще и сделать ничего не мог с источником всех наших неприятностей. Оставалось только ждать, пока она сама голову во внешний мир выставит.

– Я сегодня говорила с наблюдателем, – обронила она за ужином… если бы я хуже знал ее, сказал бы: холодно и равнодушно.

– Ты… что?! – задохнулся я.

– Он сегодня опять появился, – также неторопливо и методично продолжила она. – И Игорь меня позвал. Опять по имени. И, по-моему, испугался. И я не выдержала. Прямо с ним на руках подошла к тому углу и спросила, на что мне следует обращать внимание в воспитании своего сына.

– И что? – тихо спросил я.

– Ничего, – крайне неприятно усмехнулась она. – Я и просила, и умоляла, кричала даже… Что, если сложности возникают, их нужно сразу решать, а не ждать, пока они до глобальных проблем разрастутся. Ничего. Ни звука. Может, он даже исчез сразу, я не поняла.

– Татьяна, он тебе никогда не ответит, – обреченно вздохнул я.

– Почему? – вскинула она на меня непонимающий взгляд. – Тебе кажется ненормальным, что он техникой интересуется, мне – что он твои мысли читает. Любому человеку покажется ненормальным, что он родителей по имени называет! Что этим наблюдателям ненормальным кажется? Неужели так трудно объяснить? Чудовища они, а не ангелы – таких к детям на пушечный выстрел подпускать нельзя!

– Татьяна, пожалуйста, не говори с ним больше, – попросил ее я, судорожно соображая, как, в случае чего, преподнести ее вспышку.

– А ты тоже хорош! – Как всегда, когда я старался держать себя в руках, Татьяна начинала кипятиться. – Тебе вроде и дела никакого нет! Ты что, начальству своему не можешь пожаловаться, что этот наблюдатель нам жить спокойно не дает?

– Не могу! – рассвирепел я от необходимости сознаваться в собственном бессилии. – Наблюдатель ни во что не вмешивается – ни словом, ни делом. Ты о нем вообще знать не должна, и Игорь тоже… хотя на счет него, не уверен. А я, вместо того чтобы к руководителю с жалобами обращаться, что ты себе покоя найти не можешь, должен вспомнить сначала, что именно мне положено тебе этот покой обеспечить. Когда ты мне даешь такую возможность, конечно. Он меня первым спросит, почему я не справляюсь с порученным делом. Если вообще не отзовет.

– И это – единственное, что тебя волнует? – брезгливо поморщилась она.

– Да, представь себе, меня это волнует! – окончательно взбесился я. – Сейчас пока всего лишь непонятно, что происходит, и происходит ли вообще. А, не дай Бог, повернется это дело более серьезным боком – может, все же лучше, чтобы я рядом с вами был? Или ты опять сама со всем справишься?

Татьяна вдруг ткнулась головой в сложенные на столе руки.

– Я больше не могу! – глухо простонала она. – Я просто больше не могу! Я нигде себе места найти не могу. Я и дома уже боюсь оставаться, и на улицу выйти…

И в этот самый момент я наконец-то полностью осознал, что нахожусь на грани потери той своей жизни, которую так долго, с таким трудом и любовью строил. Появление в ней Игоря – со всеми связанными с ним радостями и тревогами, заботами и победами – как-то затмило мне четкое представление о том, что главным средоточием этой моей земной жизни была и остается Татьяна.

Так, пора срочно восстанавливать приоритеты и функции ангела-хранителя. А именно, немедленно рассредоточить эту ее одержимость Игорем по другим объектам. Надежда, что она столь же фанатично направит свой интерес на меня, была более чем иллюзорной. С новыми увлечениями лучше не экспериментировать, чтобы потом отучать не пришлось. У всех друзей своих дел – выше крыши, одно только телефонное общение и остается, а ей всегда интереснее наблюдать за жизнью было…

А значит, самое ей время возвращаться на работу.

Глава 3. Посильный вклад Франсуа

Уже со значительной долей уверенности можно утверждать, что, вступив на земле в брак и произведя на свет потомство, ангелы, за редким исключением, оказываются неспособными сохранить тайну появления в их семьях наблюдателей от своих человеческих супругов. Реакция последних сводится, как правило, к одной из трех нижеперечисленных схем:

Будучи не в состоянии оценить важность разделения функциональных обязанностей присутствующих на земле ангелов, человеческие родители исполинов воспринимают факт наблюдения за ними как признание некомпетентности их супругов-хранителей, что неминуемо влечет за собой снижение эффективности работы последних.

Исходя из печально известного на земле представления, что все неведомое опасно, человеческие родители исполинов делают вывод, что наблюдение за последними направлено исключительно на поиски негативных последствий их появления, что вызывает в них резкое предубеждение против всего ангельского сообщества и, следовательно, сводит практически к нулю вероятность их принятия в оное.

Следуя распространенному среди людей стремлению к объединению на основании общности целей, задач или интересов, человеческие родители исполинов начинают поиски других необычных детей и исследование их корней, вплоть до привлечения к процессу наведения справок любых встретившихся им на пути ангелов, что резко повышает риск утечки информации о сущности последних.

Кроме того, нельзя не отметить, что столь необычное для непосвященного поведение человеческих родителей укрепляет в исполинах осознание своей исключительности, изначально происходящее из их способности уже на самых ранних этапах развития распознавать попадающих в их поле зрения ангелов. С одной стороны, такая способность может облегчить им последующее вступление в небесное сообщество; с другой, она явно ограничивает сферу их будущей деятельности исключительно его пределами. В любом, однако, случае эта выявленная в последнее время особенность исполинов может представить существенную опасность для последнего, начиная с момента их выхода из-под родительского надзора и самостоятельного вступления в человеческое общество, и требует дальнейшего, более глубокого изучения.

( Из отчета ангела-наблюдателя)

***

Честно говоря, мне трудно себе представить, что мои воспоминания смогут существенно обогатить коллекцию, собираемую Анатолием. И все же не могу не признать, что чувствую себя глубоко польщенным его просьбой и постараюсь как можно точнее изложить события, свидетелем которых я стал во время своего необычно длительного посещения фирмы «Виртуоз», сотрудничество с которой всегда приносило мне огромное удовольствие благодаря встречам с Таньей.

Обычно я посещаю своих партнеров в среднем раз в шесть месяцев, но в тот год мне пришлось задержаться с очередным визитом из-за глубинной реконструкции, с необходимостью которой вплотную столкнулась моя фабрика.

Работая в сфере декора, мы до тех пор использовали в производстве, главным образом, натуральное сырье, цены на которое, в частности на дерево, неуклонно растут, повышая тем самым стоимость нашей продукции. И рано или поздно мы просто не могли не оказаться перед выбором: либо превратиться в производителей элитных элементов интерьера, доступных лишь достаточно узкому кругу потребителей, либо переходить на высокотехнологичные пластмассы и керамику, которые позволили бы нам оставить в числе своих клиентов многочисленных покупателей из среднего класса.

По складу своего характера я выбрал второй вариант. Мне всегда претил стиль работы, направленный на удовлетворение спроса небольшого числа избранных. Широкая сеть контактов, представительства нашей фирмы в странах с различным уровнем развития – такая политика ведения дел всегда представлялась мне и более демократичной, и более результативной, поскольку ознакомление с особенностями различных рынков не раз рождало весьма плодотворные идеи в области дизайна.

Но такие радикальные перемены потребовали, разумеется, значительных затрат как сил, так и времени. Нам потребовалась закупка нескольких новых производственных линий, обучение персонала работе на них, существенное обновление ассортимента, а главное – интенсивная работа над их дизайном. С тем, чтобы новые коллекции не просто оказались конкурентоспособными по сравнению с нашей старой продукцией, но и вызвали немедленный интерес смелыми и неожиданными решениями.

Окончание реконструкции мы запланировали на лето, чтобы к началу нового сезона оказаться, так сказать, во всеоружии. Первую половину года все поставки осуществлялись за счет старых запасов продукции, что представляло собой довольно рутинный процесс и не требовало моих непосредственных контактов с партнерами. Но в конце лета подошло время для целого ряда командировок, и я был только рад поставить посещение фирмы «Виртуоз» одним из первых в их списке.

Благодаря тому, что в тот период относительного затишья участие Таньи в нашем сотрудничестве с Александром не требовало ее постоянного присутствия в офисе, она продолжала вести переписку по заказам, находясь дома, и мы имели возможность оставаться на связи. Большей частью по делам, конечно – избытком свободного времени никто из нас не мог в то время похвастаться – но одна-две строчки личной информации появлялась практически в каждом письме.

Именно так мы с Анабель и узнали о рождении сына Таньи и Анатолия. Анабель пришла в совершенно нетипичное для нее возбуждение и сразу же позвонила им. Поговорить ей удалось только с Анатолием, и из его слов мы поняли, что молодая мама и мальчик чувствуют себя великолепно, мальчика назвали Игор, и внешне он пошел в мать. С тех пор Танья регулярно сообщала нам, как он растет и развивается. Как правило, в е-мейлах, с которыми ни разу не случилось непредвиденной задержки, из чего мы заключили, что мальчик не доставляет Танье никаких особых хлопот.

Собираясь в командировку, я уже сгорал от нетерпения увидеть этого ребенка. Во-первых, мои собственные дети уже давно находились в подростковом возрасте, и потребность в общении со мной возникала у них, в основном, в тех случаях, когда нужно было профинансировать их очередное новое, жизненно-важное увлечение. И, во-вторых, этот ребенок был более чем необычным. Анабель посвятила меня в тот интерес, который вызывают подобные дети даже у ее соплеменников.

Узнав дату моей командировки, Анабель чрезвычайно расстроилась. Мое пребывание на фирме Александра планировалось более длительным, чем обычно (того требовало как обилие новых материалов, так и необходимость сломить предубеждение давнего партнера, уверенного в высоком спросе на старую продукцию и скептически относящегося к новинкам следующего поколения), и Анабель просто не могла себе позволить оставить работу на столь продолжительный срок. Чтобы компенсировать невозможность увидеть мальчика собственными глазами, она взяла с меня слово выяснить все, до единой, подробности нового этапа жизни Таньи и Анатолия и провела целую неделю в покупке детских подарков – в таких количествах, что мне, впервые в жизни, пришлось платить в аэропорту за перевес багажа.

Как только я прилетел (Танья зачем-то встречала меня, как и прежде), мне сразу бросилось в глаза, насколько она изменилась. Не внешне, нет. Она оставалась все той же очаровательной девушкой, которая на первом этапе нашего знакомства так усердно старалась скрыть свою истинную привлекательность за официальным тоном, строгими манерами и вечно потупленным взором. Затем, когда в ее жизни появился Анатолий, она как будто выплеснулась из этой, неспособной больше сковывать ее, оболочки и широко раскрыла свои ясные, столь выразительные глаза навстречу окружающему миру.

Сейчас же в ней появилась глубина. Нет, тоже не совсем так. Глубина в ней была всегда, она просто оставалась незаметной не слишком внимательному взгляду. Так трудно оценить глубину горного озера и под толстым слоем льда, и под бурлящей от горячих источников поверхностью. Сейчас в ее глазах, как в глубоких, но прозрачных водах могучей морской стихии, читалась спокойная, непоколебимая уверенность. Такими глазами смотрит на мир человек, уже хорошо знакомый с тем, что радости и печали идут по жизни рука об руку и неизбежно уравновешивают друг друга.

– Как я рад тебя видеть! – признался я, как только мы поздоровались. – Но, право же, вовсе незачем было встречать меня!

– Я тоже очень рада тебя видеть, – с улыбкой ответила она. – И мне хотелось встретить тебя первой. Анабель так и не смогла приехать?

– Нет-нет, – удрученно покачал я головой. – Ей было очень жаль, но оставить работу на столь долгое время она сейчас просто не может.

Танья сосредоточенно нахмурилась.

– Ну что ж, ничего не поделаешь, – проговорила она, наконец, словно в ответ своим мыслям. – Тогда придется тебе снова поработать нашим эмиссаром.

– Конечно! – с удовольствием подхватил я. – Анабель обязала меня узнать все-все ваши новости, и я уверен, что у нас найдется время, чтобы поговорить, как следует, хотя работы будет много. Танья, – замялся я, – я боюсь, что переговоры с Александром займут не меньше недели, и твоя помощь понадобится каждый день. Тебе удалось найти няню? Анатолий ведь все также работает, правда?

– Я уже две недели, как вернулась на работу, – сдержанно ответила мне она.

– Тебе пришлось искать постоянную няню? – Мне показалось, что я разгадал причину ее легкой напряженности. – О, теперь я понимаю! Найти надежного человека, на которого можно было бы спокойно оставить ребенка, совсем непросто…

– Нет, – слегка качнула она головой, – Игорь остается с моей мамой.

Вот так, словно между прочим, я получил ответ на вопрос, чем питается та крепость родственных уз, которой отличаются славянские семьи. Если ребенок изначально знает не только одно поколение своей семьи, если он с самых юных лет видит, что даже взрослые дети не теряют близкой связи со своими родителями – разумеется, он всю жизнь чувствует себя частью одного большого целого и передает это знание и своим детям.

– Но это же прекрасно! – не сдержался я. – Я всегда завидовал тому участию, которое принимают у вас бабушки и дедушки в воспитании ребенка. Танья, ты просто не представляешь себе, как тебе повезло! Кому же еще с легкой душой доверить малыша?

– Да, – ответила она, глядя прямо перед собой, – мне очень повезло с родителями.

– А когда же ты представишь меня юному Игору? – поинтересовался я. – Анабель кое-что передала ему и велела мне не возвращаться без фотографий и видео. Может быть, прямо сегодня вечером, после работы?

Танья медленно покачала головой.

– Сегодня не получится, – ответила она. – Игорь всю неделю остается у моих родителей – они живут за городом – и мы забираем его только на выходные, в пятницу вечером. Если хочешь, приезжай к нам в субботу.

– С удовольствием! – тут же согласился я. – А пока хотя бы расскажи мне о нем – в письмах как-то все очень в общих чертах было.

Всю оставшуюся дорогу до города Танья рассказывала мне о своем малыше. И с каждой минутой я все больше ощущал исходящее от нее напряжение. То спокойствие, которое я принял в первые минуты встречи за полное удовлетворение жизнью, оказалось на поверку собранностью – в полной готовности встретить лицом к лицу любые ее сюрпризы. Слава Богу, она не поправляла меня в отношении имени мальчика! Я с содроганием вспомнил первое время нашего знакомства, когда мне приходилось четко выговаривать «Анатоли-й» – тогда мне во что бы то ни стало требовалось расположить к себе ее подозрительного по неопытности ангела, чтобы подготовить его к встрече с Анабель.

Меня опять кольнуло завистью к славянским семьям. Казалось бы, оставив ребенка на попечение ближайших родственников, молодые родители могли бы вздохнуть свободно и наслаждаться своей собственной жизнью, но нет – мне редко удавалось встретить где-то еще столь трепетное отношение к детям, буквально физическую потребность в общении с ними и такое чувство глухого, неясного беспокойства вдали от них.

Поскольку я прилетел утренним рейсом, мы оставили мой багаж в гостинице и сразу же отправились в офис. Проходя в кабинет Александра, я заметил в общей комнате его сотрудников и Тошу, и Галю и мысленно улыбнулся – похоже, мой доклад Анабель окажется куда более полным, чем я смел рассчитывать.

Александр, как и следовало ожидать, встретил кардинальное обновление нашего ассортимента настороженно. Я поздравил себя с предусмотрительным решением привезти с собой не только каталоги, но и образцы новых материалов. Как бы выигрышно ни выглядела любая продукция на фотографиях, ничто не сравнится с возможностью потрогать ее собственными руками. Кроме того, в Александре мне всегда импонировала его способность видеть перспективу – уже через какой-то час в глазах его мелькнул огонек интереса.

Танья, как всегда на переговорах, старалась держаться на заднем плане, оставляя мне всю их эмоциональную сторону. Оживилась она, лишь когда подошло время обеда.

– Сан Саныч, – внезапно обратилась она к шефу, – уже два часа – нужно бы Франсуа покормить с дороги.

– Ну, пошли в кафе, – рассеянно отозвался он, бессознательно поглаживая образцы пластика, имитирующего различные породы дерева и камня.

– Нет уж! – неожиданно решительно возразила ему Танья. – Вы там опять о делах говорить будете, а у него с утра крошки во рту не было. Давайте лучше я его покормлю, а Вы пока материалы полистаете.

Я невольно улыбнулся, вспомнив, как на заре нашего знакомства мне приходилось настаивать на том, чтобы оказаться с ней в этом кафе наедине, в то время как она соглашалась, с трудом скрывая раздражение. Однако, Александр, казалось, не заметил в ее поведении ничего необычного и лишь велел ей не слишком задерживаться.

В общей комнате я увидел, что все сотрудники Александра уже собрались в той ее части, где они обычно обедали. Все, кроме Тоши – который в тот момент помогал Гале надеть плащ. Просияв, я тут же направился к ним – Анабель никогда не простит мне упущенной возможности и у них все новости узнать.

Тошу в наш с Анабель прошлый приезд нам удалось повидать, и не единожды, а вот Галю я не видел с того памятного посещения ресторана, во время которого Анабель опознала темного ангела, задавшегося целью вырвать находящуюся в Тошином попечении Галю и подчинить ее своему. После чего Тоша смог избавиться от противника и восстановить утерянный было контакт с Галей. Который, как сообщила мне Танья в конце прошлого года, перерос в нечто большее.

Поздравляя Галю со свадьбой и рождением дочери, я внимательно вглядывался в нее. Вот уж кто, без всякого сомнения, изменился в самую лучшую сторону! В то время, когда Александр подключил Галю к работе над нашим последним проектом, она почему-то невероятно смущалась в моем обществе. Да и тогда в ресторане, когда я пригласил ее потанцевать, чтобы дать Анабель возможность поговорить с темным ангелом в отсутствие людей, она, казалось, боялась лишнее слово произнести. Одним словом, она оставила у меня впечатление пресловутой восточной женщины, предпочитающей не только идти, но и жить в тени своего мужчины.

И, похоже, в Тоше она его и нашла. Сейчас передо мной стояла цветущая, абсолютно счастливая молодая женщина. Уверенно улыбающаяся в осознании своей женственности, недоступной посягательствам под охраной священного статуса жены и матери, и постоянно обращающая благодарный взор к источнику этой уверенности. В Тоше, кстати, тоже исчезла былая неуклюжесть и настороженность, и я вновь, в который раз после встречи с Анабель, подумал о высочайшем профессионализме службы подбора ангелам хранимых ими людей.

– А вы куда? – спросил Тоша, переводя взгляд с меня на Танью.

– В кафе – Франсуа покушать нужно, – ответила она, делая шаг к двери.

– Галь, – обратился Тоша к жене, – может, и мы сходим, кофе выпьем?

– Гале, по-моему, домой, к Даринке нужно, – быстро проговорила Танья, поворачиваясь к нему.

– Да ну, – махнул он рукой. – Галь, не обидится мама на лишние полчасика задержаться?

Улыбнувшись, Галя взяла его под руку и достала телефон.

Судя по краткости разговора, ее мать вовсе не возражала провести лишнее время с внучкой, чему я уже даже не удивился. Как только она вновь спрятала телефон в сумку, Танья пропустила ее – вместе со мной – вперед, и я услышал за спиной короткий, негромкий диалог.

– Что – опять слово дал на два фронта поработать? – ядовито спросила Танья Тошу.

– Да ничего я не давал, – буркнул он. – Тебе вообще уже Бог знает, что мерещится.

– Ну да, конечно! – саркастически бросила она.

На этот раз преодолеть Галину, все еще сохраняющуюся, легкую скованность оказалось совсем несложно – я вдруг подумал, что Анабель будет уж никак не менее интересно узнать о еще одном необычном ребенке. Галя засияла ямочками и принялась с жаром рассказывать мне о своей дочери. Я почувствовал, что Анабель будет довольна – хоть и родилась девочка от темного ангела, но, оказавшись под ежедневным влиянием светлого, по рассказам она оставляла самое лучшее впечатление. Тоша вторил ей, то и дело бросая на Танью нервные взгляды и усиленно втягивая ее в разговор. Она с готовностью вставляла замечания как о девочке, так и своем сыне, но меня не оставляло ощущение, что мыслями она время от времени оказывалась совершенно в другом месте.

Пообедав, мы простились с Галей и втроем направились назад в офис.

– Я очень рад за вас обоих, – с улыбкой обратился я к Тоше. – По моему мнению, Галя полностью оправилась от истории с… ммм… я забыл, как его звали.

– Да, – Тоша неловко отвел глаза, – те неприятности уже, слава Богу, остались позади.

– Главное – вам вовремя удалось от него избавиться, – добавил я.

Танья вдруг громко фыркнула.

– И в первую очередь благодаря вам с Анабель, – быстро проговорил Тоша.

– Правда, жалко, что она не смогла приехать? – внезапно произнесла Танья, с вызовом глядя на него.

– Конечно, жалко, – широко раскрыл он глаза.

Я почувствовал некую недоговоренность, но затем вспомнил о той взаимной симпатии, которая вспыхнула между Таньей и Анабель практически с первой встречи, и сделал себе мысленную пометку непременно рассказать последней о том, как расстроилась Танья невозможности личной встречи с ней.

Александр, как выяснилось, времени в наше отсутствие даром не терял. Он уже отложил в сторону стопку материалов, перевод которых ему потребуется к концу завтрашнего дня – чтобы было, над чем на выходные поразмыслить, как он выразился. Увидев объем срочной работы, Танья помрачнела. Я глянул на нее с извиняющейся улыбкой, но легкий интерес в глазах Александра уже сменился острым любопытством, и я понял, что наши переговоры вышли на конструктивный уровень. Если не ослабить сейчас нажим, то к концу их можно будет, пожалуй, говорить даже о расширении сотрудничества.

К концу дня я почувствовал, что могу со спокойной душой идти отдыхать – я был уже уверен, что даже менее яркие модели, представление которых я отложил на следующий день, будут встречены с не меньшим вниманием. Когда мы с Таньей вышли из офиса, нас, как я и предполагал, уже ждал Анатолий. Он шагнул мне навстречу с выражением такой радости на лице, что я был тронут до глубины души.

Предложение поужинать у них с Таньей дома я отклонил, сославшись на усталость. Он тут же предложил отвезти меня в гостиницу и не стал слушать ни слова возражения. По дороге он с жаром расспрашивал меня о нашей с Анабель жизни и обо всех новостях у наших друзей. Я отвечал на его расспросы по мере своих возможностей, поскольку во время реконструкции фабрики мне не часто доводилось подолгу находиться дома.

Танья также время от времени задавала мне вопросы с заднего сиденья машины. Ее особенно интересовали Венсан и Софи – коллеги Анабель и Анатолия – которые в прошлом году также вышли, так сказать, из подполья и с тех пор очень подружились со своими людьми – двумя девушками, которые приняли сложные условия пребывания ангелов-хранителей на земле настолько близко к сердцу, что даже начали нечто вроде кампании в защиту их интересов.

Одним словом, разговор у нас получился весьма оживленным, и, когда мы доехали до гостиницы, прерывать его на полуслове никому не хотелось. Таким образом, ужинать мы отправились в ресторан – тот самый, в котором они познакомились с моей Анабель и узнали, что она уже давно находится на земле в постоянной видимости. При упоминании этого ресторана Танья слегка вздохнула, я растроганно улыбнулся, Анатолий же чуть нахмурился.

– Ох уж мне эти рестораны! – проворчал он. – Лучше бы все-таки к нам поехали.

– Я пригласила Франсуа к нам в субботу, – ответила ему Танья, подняв на него непроницаемый взор.

– Замечательно! – обрадовался он, и повернулся ко мне: – В котором часу за тобой заехать?

Танья коротко глянула на Анатолия. Мне снова почудилось нечто недосказанное, но я решил, что она просто не хочет, чтобы Анатолий отвлекался от и так уже нечастого общения с сыном.

– Нет-нет-нет! – решительно покачал я головой. – Я прекрасно доберусь до вас сам. Мне не хотелось бы создавать вам совершенно излишние хлопоты – хватит уже и того, что Танья приехала в аэропорт встречать меня, как будто я в первый раз в вашем городе.

Теперь Анатолий искоса глянул на Танью – так же коротко и так же внимательно. Мне тут же вспомнилось, насколько болезненно он всегда относился к малейшему намеку на угрозу ее безопасности.

– Так она тебе уже, наверно, все наши новости рассказала? – вскинул бровь Анатолий.

– О, если бы! – рассмеялся я, решив развеять его опасения. – До города мы добрались очень быстро – дорога была совершенно пустынной. Затем мы сразу приступили к работе и отвлеклись от нее только в обеденный перерыв, сходили в кафе с Тошей и Галей.

Танья опять посмотрела на него – с насмешливым вызовом. Я понял, что угадал правильно – в свое отсутствие Анатолий старается обеспечить ее безопасность действительно любыми способами.

– Франсуа очень заинтересовался Галиным рассказом о Даринке, – проговорила она, не сводя глаз с Анатолия. – Мне кажется, ему было бы интересно и с ней познакомиться.

– Вот и прекрасно! – широко улыбнулся он. – Давай завтра после работы съездим с ним к Тоше, а потом уже…

– Завтра после работы мы поедем за Игорем, – прервала его Танья безапелляционным тоном. – А Тошу с Галей и Даринкой мы можем в ту же субботу к себе пригласить.

– Татьяна… – поднял он руку в предостерегающем жесте.

– Вот только не нужно мне – Татьяна! – решительно отрезала она. – Они сколько уже не виделись – с лета, когда мы к реке выезжали? Вот съездишь и привезешь их часам к одиннадцати, скажем. А Франсуа – взрослый человек, и к нам сейчас совсем несложно добираться.

– А потом что? – прищурился он. – Целую неделю сама не своя будешь?

– Ну и буду! – пожала она плечами. – Это не повод детей общения лишать. Ты не хуже меня знаешь, как они интересуются друг другом.

– Если бы только они, – проворчал Анатолий вполголоса.

– Мы договорились вести себя естественно, – с нажимом произнесла Танья. – Что естественного в том, что наша компания практически развалилась? Даринку за все лето дважды видели, к Светке один раз после мая выбрались, а с Мариной и вовсе с тех пор не виделись!

В полном недоумении я переводил взгляд с Таньи на Анатолия. Легкая недосказанность уже явно превратилась в некие непонятные, невидимые с первого взгляда подводные течения, определенно растаскивающие Танью и Анатолия по разные стороны баррикады в каком-то противостоянии. У него такое откровенное неприятие прежде вызывала лишь угроза его отношениям с Таньей. Но ее друзья под эту категорию уж никак не подходили.

Впрочем, получается, они уже давно с ними не встречаются. Особенно с Мариной, которую Анатолий всегда слегка недолюбливал. А в наш прошлый приезд у меня сложилось впечатление, что у нее установились тесные связи с весьма высокопоставленной в ангельской среде личностью. Что даже на Анабель произвело сильное впечатление. Пожалуй, ей будет не просто интересно, а даже полезно узнать о переменах в этом направлении.

– А вот, кстати, о Марине, – ухватился я за последние слова Таньи. – Тогда, год назад, я представил ее своим знакомым в туристическом бизнесе, и, по-моему, она нашла с ними общий язык. Но, честно говоря, в последнее время я был так занят, что так и не случилось поподробнее поинтересоваться. Может, давайте и ее в субботу пригласим?

Танья вопрошающе глянула на Анатолия. Он яростно тряхнул головой.

– Ну да! – воскликнул он с преувеличенной веселостью. – И Максима с ней, само собой! И та парочка уж непременно за ними всеми увяжется. А чего – гулять, так гулять! А потом хоть потоп, да?

Танья тут же сникла.

– Франсуа, ты понимаешь, – осторожно обратилась она ко мне, – детям не очень полезно, когда возле них слишком много народа собирается. Так что давай лучше с Тошей в субботу встретимся, а с Мариной в воскресенье.

Анатолий раздраженно цокнул языком.

– Ничего-ничего, – быстро повернулась к нему Танья, – когда мы не все вместе собираемся, все относительно спокойно проходит. Вон Марина все лето к Гале наведывалась – и все обошлось. А с Франсуа им всем не встретиться, после такого перерыва – вот это точно неестественно. Два дня подряд выдержишь по гостям ходить? – вновь обратилась она ко мне.

Я с готовностью закивал. И сделал себе мысленную отметку улучить завтра в офисе момент, чтобы хотя бы в общих чертах выяснить у Таньи, что происходит и чего мне ждать во время этих встреч. Особенно не понравилось мне это новое имя, прозвучавшее в связи с Мариной вместо куда более ожидаемого мной упоминания о Стасе. Оказаться в центре человеческо-ангельского (или, что еще хуже, чисто ангельского и на высоком уровне) соперничества мне вовсе не хотелось, не говоря уже о том, что я мог невольно создать впечатление, что в нем косвенно замешана и Анабель.

На следующий день в офисе Александр встретил меня уже не просто с острым любопытством, а с настоящим охотничьим азартом. Я вновь порадовался своей предусмотрительности, позволившей мне правильно рассчитать сроки своего визита. Два дня на общее ознакомление Александра с новой продукцией, и затем – выходные, чтобы дать ему время переварить полученную информацию и сформулировать весьма дельные вопросы с предложениями. Я всегда старался прислушиваться к мнению партнеров, лучше знающих свои рынки, а Александра к тому же неизменно отличало умение мгновенно увидеть конструктивные пути улучшения как дизайна новых моделей, так и их функциональности.

Однако, его энтузиазм явно не пошел на пользу второй, менее явной цели моего визита. Танья оказалась настолько загружена переводом, что весь день не поднималась из-за своего стола, и даже на обед мне пришлось пойти в компании Александра. После обеда, увидев, что осуществление ангельской миссии определенно откладывается до следующего дня, я решил отправиться к себе в гостиницу. На лице Александра уже появилось то отрешенное выражение, которое явно подсказало мне, что сейчас его нужно оставить наедине с его размышлениями и дальнейшее давление на пользу делу никак не пойдет. Да и два дня напористой презентации оказались неожиданно утомительными – очевидно, сказались полгода работы практически без выходных.

– Эти новинки потребуют абсолютно нового подхода к рекламной кампании, – бросил он мне напоследок.

Я с удовольствием заверил его, что полностью готов к обсуждению и этого направления совместной деятельности, и вышел из его кабинета, остановившись у стола Таньи, чтобы попрощаться. Она, похоже, только и дожидалась этого момента.

– Франсуа, сможешь завтра чуть пораньше приехать? – негромко спросила она, чуть заметно скосив глаза в сторону Тоши. – Где-нибудь к десяти?

– Конечно, – кивнул я. – Что-то поменялось?

– Нет, Анатолий их к одиннадцати привезет, – заговорила она чуть быстрее и, одновременно, тише. – Просто мне нужно с тобой поговорить… без них.

Я озадаченно нахмурился, вопрошающе глядя на нее.

– На самом деле, с Анабель, – уже совсем скороговоркой произнесла она, – но я попрошу тебя передать ей кое-что…

Она вдруг широко улыбнулась и, повысив голос, сказала, что ждет-не дождется завтрашней встречи, в одиннадцать, как и договорились, а пока – ей нужно срочно закончить вот этот перевод.

Простившись с ней, я повернулся и увидел, что Тоша откинулся на своем стуле и явно прислушивается к нашему разговору. Я помахал и ему на прощание и уехал в гостиницу, с трудом сдерживая нетерпение. Раздразнить мое любопытство никогда не составляло большого труда, и Танье всегда удавалось сделать это с особой легкостью.

Вечером я долго дискутировал сам с собой, звонить ли мне Анабель с первым докладом. В конце концов, я решил подождать с ним хотя бы до следующего вечера. Пока у меня не было ничего, кроме общего ощущения какой-то напряженности. Кроме того, я знал, что Анабель польстит тот факт, что Танье понадобился именно ее совет, несмотря на обилие окружающих ее других ангелов. И мне хотелось сразу же изложить Анабель ее просьбу, чтобы не томить и ее в ожидании.

На следующий день ровно в десять часов я звонил в дверь квартиры Таньи и Анатолия. В наш прошлый приезд Анатолий привез нас с Анабель туда на машине, но, как выяснилось, добраться к их новому месту жительства оказалось совсем несложно. Даже дом их, несмотря на невероятную запутанность района, я нашел довольно быстро – благодаря подробному плану, нарисованному для меня Анатолием в тот первый после моего приезда вечер.

Танья встретила меня с малышом на руках. Первое, что бросилось мне в глаза – это его потрясающее сходство с матерью. Рядом с ее лицом словно поместили его миниатюрную копию, единственное отличие которой состояло в цвете глаз.

Затем я заметил, с каким взрослым выражением взирают на меня эти сине-зеленые глаза. В них не было ни обычной детской настороженности при виде незнакомого, ни неосознанной веселости, с которой ребенок смотрит на окружающий мир в моменты полного довольства им. Этот ребенок смотрел на меня не просто с интересом, а с каким-то ожиданием. Затем он вдруг повернулся к Танье и издал некий звук, склонив голову к плечу.

– Нет, Игорь, это Франсуа, – ответила она ему, – наш друг.

Малыш вновь повернулся ко мне, выпятил губы и протянул ко мне руку. Я с удовольствием протянул ему палец, вспомнив, как мои собственные дети любили хвататься за все.

– Уа, – произнес он, обхватив мой палец всей ладошкой и словно прислушиваясь к чему-то. Через мгновенье он чуть вздохнул и добавил: – Ига.

Танья охнула, я же пришел в неимоверный восторг от столь быстрого признания и взялся за пакеты с подарками.

– Подожди, – бесцеремонно прервала Танья поток моих комплиментов, – у нас мало времени. Пошли в гостиную.

Там мы сели на диван, и она как будто забыла свои собственные слова – начала рассеянно расспрашивать меня о том, как я доехал, крепко держа мальчика на руках и время от времени бросая быстрые взгляды то на него, то по сторонам. Минут через пять, однако, она явно расслабилась, опустила мальчика на пол и кивнула мне в сторону моих пакетов. Как только я раскрыл несколько коробок, Игор уверенно протопал к игрушкам и, казалось, совершенно забыл о нашем существовании.

– Ты знаешь, – усмехнулась Танья, – Анатолий с Тошей сейчас наверняка гонщиков Формулы 1 из себя строят, поэтому буду говорить быстро. У меня есть просьба к Анабель.

– Просьба? – осторожно переспросил я.

– Да, – кивнула она. – У нас большая проблема с Игорем. И с Даринкой, собственно говоря, тоже. К ним, как к ангельским детям, приставили наблюдателей…

Вначале я просто пытался сложить воедино все, о чем она мне рассказывала. В делах Анабель я всегда держал свое любопытство под строгим контролем. Все, что мне нужно было знать, она мне рассказывала, а ставить под угрозу нашу с ней жизнь на земле я не стал бы ни при каких обстоятельствах. Я прекрасно отдавал себе отчет в том, что чрезмерный интерес хранимого человека к методам работы его ангела не может не вызвать неодобрения со стороны небесных властей. Наверно, именно поэтому меня кольнуло при известии о том, что по просьбе Таньи Анабель без всяких колебаний обратилась за справками к своему руководителю, в то время как я не позволяю себе даже задавать ей вопросы, касающиеся непосредственно нашей жизни.

– … и вот теперь мы просто не знаем, что делать, – продолжала тем временем Танья. – На контакт наблюдатели не идут, но постоянно над душой стоят, как только Игорь с Даринкой встречаются или возле них слишком много ангелов собирается.

Я насторожился. Что значит слишком много ангелов? И зачем тогда Танье еще и моя Анабель понадобилась?

– И тогда мы подумали… – Танья замялась. – Если быть совсем честной, то я подумала. Если мы не можем узнать у наблюдателей, что является для таких детей отклонением от нормы, нам не остается ничего другого, кроме как зайти с другой стороны.

– С какой? – быстро спросил я со вспыхнувшей надеждой, что под другой стороной она подразумевает человеческую.

– Разыскать других необычных детей, – подтвердила она ход моих мыслей. – И их оказалось совсем немало – у Тоши уже приличная база данных набралась. Осталось только выяснить, кто из них – ангельские дети, чтобы знать, с кем наших сравнивать. Но ведь не можем же мы позвонить, к примеру, их родителям и в лоб спросить, который из них – ангел!

Я чуть не задохнулся, представив себе такую картину. А также то, чем может закончиться для Анабель вмешательство в столь сумасбродное мероприятие.

– И в чем же заключается твоя просьба? – осторожно спросил я.

– Понимаешь, – нерешительно произнесла она, чуть покусывая нижнюю губу, – если руководитель Анабель вообще согласилась ей об этих наблюдателях рассказывать, то, может, они не такие уж и засекреченные? Может, Анабель сможет к ней еще раз обратиться? Чтобы узнать координаты других ангельских детей? Хотя бы ближайших к нам. Хотя бы несколько! – В глазах ее появился лихорадочный, нездоровый блеск.

– Насколько я понял, – медленно проговорил я, выигрывая время на размышления, – Анатолий с тобой не согласен?

– Да он никогда со мной не согласен! – воскликнула она, нетерпеливо взмахнув рукой. – Он считает, что мы должны их игнорировать – до тех пор, пока не возникнет реальной угрозы. Но ведь когда она возникнет, может быть уже поздно! А он просто боится ставить в известность своего руководителя о том, что у него проблемы появились! А вот у Анабель руководитель – женщина, мне кажется, что она скорее поймет…

– Танья, – остановил я ее жестом, – а тебе не кажется, что он может прав? Ты ведь не хуже меня знаешь, что у них там не приветствуется повышенный интерес к делам других подразделений.

– Знаю, – огорченно вздохнула она. – И ни в коем случае не хочу Анабель никаких неприятностей доставлять. Ты просто передай ей мои слова, а там уж – как она решит. Если о детях нельзя разузнавать, то, может, хоть что-то еще об этих наблюдателях выяснить? Не может быть, чтобы к ним подхода не нашлось! Хоть что-то – самые незначительные подробности! – все равно это будет больше того, что есть у нас сейчас. – Она чуть наклонилась вперед, с отчаянием вглядываясь мне в лицо.

В этот момент раздался звонок – приехал Анатолий с Тошей, Галей и ее девочкой. Танья тут же вскочила и с преувеличенным оживлением заговорила о преимуществах общественного транспорта: машина, мол, комфортнее, зато метро – надежнее, вот и мне удалось немного раньше приехать. Анатолий хмыкал, переводя подозрительный взгляд с нее на меня, Тоша нервно стрелял глазами по сторонам – одна только Галя ничего не замечала, гордо представляя мне свою дочь.

Я с удовольствием воспользовался этим, чтобы избежать необходимости либо подтверждать, либо опровергать слова Таньи. И, лишь глянув на малышку, больше не мог отвести от нее глаз. И дело даже не в том, что она была невероятно красива – темноволосая, с огромными изумрудными глазами, с ровным, изящным носом и тонко очерченными яркими губами, с бархатистой кожей чуть оливкового оттенка – если природа не вздумает сыграть с ней злую шутку, в будущем из нее получится совершенно неотразимая женщина.

Но главной составляющей этой неотразимости была (и, как я понадеялся, останется) отнюдь не внешность. Во всем ее облике было нечто такое, что сразу же вызывало непреодолимое расположение к ней. Я так и не смог определить, что это было – открытый, приветливый взгляд, ослепительная улыбка, гордая посадка головы, уверенные манеры бесконечно любимого существа?

В отличие от Игора, она не потеряла ко мне всякий интерес, как только завершился обряд знакомства. Она тоже дотронулась до моей руки, но совсем легонько, и не издав ни единого звука – лишь чуть прикрыла глаза роскошными ресницами и вскинула подбородок, словно позволяя мне получше рассмотреть ее. Оживилась она, лишь только когда из гостиной послышалось: «Дала-Дала-Дала!» и в дверях ее показался Игор.

К счастью (по крайней мере, для меня) Танья ограничила угощение горячими напитками и легкими пирожными. Честно говоря, сытность и обилие трапез в их национальной кухне нередко ставили меня в неловкое положение, особенно, если приходилось отправляться куда-нибудь пообедать во время деловых переговоров. Настаивать на своих традициях мне было неудобно, следовать же их пониманию обеда… Одним словом, я достаточно быстро приучился планировать наиболее интенсивное обсуждение на первую половину дня. Или приезжать в офис после обеденного перерыва.

Начавшись с детей, разговор незаметно перешел на новости из жизни Гали и Тоши, с которыми я был знаком лишь в самых общих чертах. Тогда-то я и узнал, что они живут в бывшей квартире Таньи, без какой бы то ни было платы, что, судя по ее реакции, было совершенно не стоящим внимания пустяком. А также о том, что во время декретного отпуска Гали ее сотрудники разделили между собой ее обязанности, чтобы сохранить за ней место и не нанимать нового человека. А также о том, что Александр с готовностью согласился, чтобы она вернулась на работу на неполный рабочий день – как минимум, в течение года, если не двух.

И я снова задумался об этом их пресловутом определении близких людей. Сейчас, прямо перед моими глазами, оказался живой пример того, что в понятие семьи они вкладывают не только не одно поколение родственников, но и немало друзей. И знают их жизнь, принимают к сердцу их дела, приходят на помощь без всякого зова так, словно речь идет об их родных братьях и сестрах. И в такой атмосфере душевного единения растут их дети.

К ним-то я и присматривался, потягивая кофе и прислушиваясь к общему разговору. Малыши устроились на полу, среди привезенных мной подарков, и полностью ушли в некую, только им понятную игру. Я искренне порадовался за их молодых родителей – никогда в жизни мне не доводилось встречать детей, настолько не требующих к себе внимания и довольствующихся исключительно обществом друг друга. Время от времени они издавали разные звуки, но большей частью, казалось, прекрасно понимали друг друга и без них.

Только однажды они отвлеклись от игрушек, одновременно повернувшись к окну и быстро-быстро залопотав что-то. Да и то – я понял, что в их поведении появилось нечто необычное, исключительно по реакции взрослых. У Анатолия с Тошей окаменели лица, а Танья, глянув на них, закрыла на мгновенье глаза и вышла из гостиной, чтобы приготовить еще чаю. Тоша со словами: «Так, а что мы тут еще не видели?» тут же пересел на пол, возле малышей, спиной к окну, и принялся показывать им скрытые возможности наших с Анабель подарков. Анатолий живо повернулся ко мне с просьбой рассказать поподробнее о моих новинках.

– Гале с Тошей тоже неплохо будет из первоисточника обо всем узнать. Не только же тебе личные связи в служебных целях использовать, – подмигнул он мне, намекая на их с Таньей приезд к нам.

Опять почувствовав в его последней фразе некий двойной смысл, я решил подыграть ему – тем более что о своих новых коллекциях я был готов говорить где угодно и сколько угодно. У Гали загорелись глаза. Минут через пятнадцать к столу вернулся Тоша и принялся кивать в такт моим словам. Еще через некоторое время в двери гостиной показалась Танья, обменялась быстрым взглядом с Анатолием (тот коротко кивнул), широко улыбнулась и тут же включилась в разговор, подкрепляя мои слова подробностями, почерпнутыми, без сомнения, из уже переведенных ею материалов.

Вскоре Тоша с Галей начали собираться домой. Я тоже встал – насколько я понял, детям подошло время обедать и спать. Они расстались без особого удовольствия, но и без типичных детских криков и слез, и я вновь подумал, что если это – одно из проявлений их необычности, то их родителям бесконечно повезло.

Анатолий предложил отвезти меня в гостиницу, и я, было, обрадовался – мне представлялось абсолютно необходимым выслушать и его точку зрения на ситуацию, о которой рассказала мне Танья, прежде чем подвергать Анабель риску оказаться втянутой в межведомственные распри. Выяснилось, однако, что моя гостиница находится как раз по пути к дому Тоши и Гали, и я просто не смог позволить себе злоупотребить гостеприимством и временем Анатолия, отрывая его от общения с семьей.

По дороге мы условились с Галей и Тошей еще хотя бы пару раз выйти в обеденный перерыв на чашку кофе. Анатолий время от времени бросал на меня испытывающие взгляды. У меня сложилось впечатление, что его идеи о способах разрешения конфликта с наблюдателями совсем не совпадают с идеями Таньи, и что он держит их в такой же тайне от нее, как и она свои от него. Похоже, потребность в нашем с ним разговоре испытывал не только я. Я простился с ними всеми у входа в гостиницу, дав себе слово непременно найти на следующий день возможность побеседовать с ним наедине и прояснить сложившееся у них положение вещей.

Я долго думал в тот вечер, звонить ли Анабель. Но полученной мной информации было, с одной стороны, достаточно, чтобы заставить ее волноваться, с другой же – в ней явно не хватало всеобъемлющей цельности, которая позволила бы ей принять здравое решение. Завтра, решил я – завтра выслушаю более близкое ей с профессиональной точки зрения мнение Анатолия, узнаю, кто заменил ее высокопоставленного коллегу на месте рядом с Мариной…

Последние новости, возможно, окажутся даже забавными и затушуют то чувство неясной тревоги, которое я уже начал испытывать и которое она непременно услышит в моем рассказе. Даже по телефону. Пожалуй, лучше даже отложить его до моего возвращения…

На следующий день, лишь только войдя в квартиру Анатолия и Таньи, я сразу понял, что ситуация уже прояснилась. По крайней мере, для них. Не знаю, то ли он у нее о нашем вчерашнем разговоре как-то выведал, то ли она сама ему о нем рассказала, но, судя по упрямо сдвинутым бровям и плотно сжатым губам обоих, они явно перестали таиться друг от друга. Я усмехнулся – похоже, и мне сегодня не придется нужные Анабель факты втайне из каждого из них выуживать.

– Привет, – мрачно буркнул Анатолий. – Я тебе сразу скажу, пока остальные не пришли: передай Анабель, что Татьяна опять как слон в посудную лавку ломится, крушит направо и налево там, где ювелирное мастерство требуется…

– Но только передай ей это после моих слов, – перебила его Танья.

– А также обязательно скажи ей, – скрипнув зубами, продолжил Анатолий так, словно и не слышал ее, – что я держу ситуацию под контролем. И не только я. И Тоша тоже… у нас тут вообще целая бригада этим делом занимается.

– Которая только тем и занимается, что ничем не занимается, – снова вставила Танья, – и еще и другим палки в колеса вставляет.

Ничего не понимая, я растерянно переводил взгляд с него на нее.

– Какая бригада? – только и смог выдавить из себя я.

В этот момент из спальни послышался требовательный призыв.

– Ты что, не слышишь, что он тебя зовет? – впервые обратилась Танья прямо к Анатолию.

Без единого слова он резко развернулся и промаршировал в спальню.

– Танья… – снова заговорил я, и тут раздался звонок в дверь.

Бросившись к входу, Танья распахнула ее, и в холл вошла Марина, за которой последовал… Стас и еще двое незнакомых мне мужчин. Я окончательно растерялся – судя по всему, новый персонаж… нет, два новых персонажа появились рядом с Мариной не вместо высокопоставленного Стаса, а вместе с ним. От неожиданности я забыл о хороших манерах и принялся бесцеремонно разглядывать незнакомцев. Впрочем, даже в довольно большом холле Таньи и Анатолия места для пятерых взрослых было немного, и мне просто некуда глаза было девать.

Оба они были достаточно высокими, но на этом сходство их и заканчивалось. Один оказался ничем не примечательным – высокий брюнет с хорошей спортивной фигурой и открытым, но обычным лицом. Другой же был просто неприметным – с невзрачной внешностью, коротким «ежиком» неопределенного цвета – он словно старался скрыть свой рост за сутулостью, а бегающие глаза за очками-пенсне.

– Ну, привет, привет! – широко улыбнулась Марина, протягивая мне руку. – Стаса ты, конечно, помнишь, а вот это – Ипполит, – кивнула она в сторону своего неприметного спутника.

– Которого мы все зовем Кисой, – снова вмешалась Танья.

Стас коротко хохотнул, одарив Танью одобрительным взглядом. Марина закатила глаза, но поправлять ее не стала. Я же озадаченно нахмурился.

Я всегда считал, что довольно неплохо владею русским, но когда вокруг меня вот так быстро и одновременно говорят несколько человек, да еще и перебивая друг друга… У меня произнесенное Таньей слово ассоциировалось с домашним животным, названием которого у нас тоже пользуются, но, как правило, для выражения нежных чувств между супругами. Не может быть, чтобы чувство славянской близости с друзьями дошло до такой фамильярности!

– А вот это – Максим, – представила мне тем временем Марина второго, непримечательного незнакомца.

Не успел я заинтересованно улыбнуться при звуке этого уже слышанного мной имени, как ко мне решительно повернулась Танья, крепко сжав губы и пристально глядя мне в глаза.

– Стас, мы еще одни? – спросила она, не поворачивая к нему голову.

– Угу, – коротко отозвался тот.

– Тогда, Франсуа, Максима ты тоже должен помнить… как Дениса, – чуть запнувшись, выпалила она, нарочито не обращая внимания на окружающих. – С которым мы тогда в ресторан ездили. С Галей и Анабель.

Позади меня раздался сдавленный стон. Непроизвольно обернувшись, я увидел Анатолия, безвольно привалившегося, с Игорем на руках, к косяку двери в спальню.

На сей раз я был абсолютно уверен, что неправильно понял Танью. Но реакция окружающих заставила меня усомниться и в этом. Неприметный… Киса..? закрыл глаза и еще больше сгорбился. Стас досадливо цокнул языком, вздохнул и громко выдул воздух с выражением смирения перед неизбежностью на лице. Последний из представленных продолжал спокойно смотреть на меня, но сейчас это было спокойствие каменной статуи. На лице же Марины вдруг появилась довольная, чуть плутоватая улыбка.

– Татьяна, идем-ка чай пить, – проговорила она с ноткой бесшабашности в голосе. – Похоже, в протоколе нашей торжественной встречи только что пункты местами переставились.

Мне Танья вновь предложила кофе, и он оказался весьма кстати. Во время последующего, недолгого, к счастью, разговора мне нужно было держать в руках что-то ощутимо реальное, вдыхать знакомый, привычный запах и чувствовать на языке бодрящий, проясняющий сознание вкус.

Получив подтверждение того, что таинственный Максим действительно является тем темным ангелом, к изгнанию которого с земли и моя Анабель приложила руку, я не мог удержаться, чтобы не взглянуть на него недоверчиво. Он держался совершенно непринужденно, не испытывая ни малейшего неудобства среди значительно превосходящих сил своих светлых противников.

Узнав, что он уже давно вернулся – в новом облике, но с полного ведома Марины и Стаса, а затем и остальных, о его истинной сущности – для проведения с ними же совместных мероприятий, я чуть не поперхнулся. Марина, которая и поставила заключительный аккорд в деле его изгнания, рассказывала об этом, как ни в чем не бывало, а Стас еще и добродушно-иронические замечания вставлял.

Услышав, что он принимает дела Галиной… впрочем, и своей тоже дочери близко к сердцу и оказывает Тоше любое возможное содействие в деле защиты ее от наблюдателя, я возблагодарил Бога и Танью с Анатолием за то, что моя встреча с их окружением разделилась на две части. Я бы просто не смог сохранить непринужденные манеры, находясь в одном помещении и с ним, и с Тошей, да еще и в присутствии Гали – единственной, как я понял, непосвященной в этот запутанный клубок взаимоотношений.

В тот вечер сомнений в отношении того, нужно ли звонить Анабель, у меня не возникло. Я был только бесконечно благодарен судьбе за мои частые отлучки из дома, которые позволили нам с ней довести умение выражаться иносказательно в беседах по телефону до совершенства.

Выслушав мой сбивчивый доклад, она немного помолчала.

– Ты сможешь поменять билеты на субботу? – спросила, наконец, она. – Я утром прилечу, и вечером вместе вернемся домой.

И я в очередной раз понял, почему эта далеко не земная женщина, однажды появившись в моей жизни, стала всем ее средоточием. Она действительно оказалась ангелом-хранителем, посланным мне Богом. В обычной жизни она всегда была моим ангелом, сохраняя истинно небесную отстраненность, избегая чрезмерной опеки и вдохновляя меня доверием к моему здравому смыслу. Но когда у меня или вокруг меня случалось нечто чрезвычайное, она становилась моим хранителем, мгновенно оказываясь рядом со мной и поддерживая меня с непонятно откуда взявшейся, чисто человеческой страстностью. Которой с избытком хватало и для всех небезразличных мне людей.

– Мне сообщать об этом Танье и Анатолию? – спросил я с чувством невероятного облегчения.

– Я сама им позвоню, – ответила она. – И Марине. Времени будет мало, мне придется увидеть их всех вместе.

На следующий день, как только я приехал в офис Александра, ко мне подошла Танья.

– Спасибо, – тихо произнесла она, глянув на меня сияющими глазами, и мы приступили к работе.

Больше я не стал раздумывать над тем вулканом, в жерле которого они все оказались. Во всех ситуациях, в которых были замешаны неземные силы, я всегда без колебаний отдавал бразды правления в руки Анабель, безоговорочно доверяясь ее знаниям и опыту. Кроме того, у нас с Александром было действительно много работы. Мы решили, что введение на рынок кардинально новой продукции требует не только устной, но и визуальной рекламы, и объездили не одно место, в котором мы могли бы устроить ее выставку, долго споря о том, как представить ее в наиболее выигрышном свете.

Ни Танья с Анатолием, ни Тоша тоже больше не возвращались к этой теме. Мы ни в коем случае не избегали друг друга – дважды мы заходили в кафе на чашку кофе, как и договаривались с Тошей и Галей, и Анатолий каждый вечер, встречая после работы Танью, подвозил меня в гостиницу, жизнерадостно расспрашивая меня об успехах.

Но меня не покидало ощущение, что все они словно замерли в ожидании. Так же, как и я. Но если в их ожидании чувствовалась надежда на то, что взгляд со стороны подскажет им выход из тупика, вперемешку с опасением, что этот выход заведет их в еще более опасные дебри, то я просто отказывался растрачивать силы на бесплодные гадания. Те силы, которые наверняка мне понадобятся во время решающей встречи – для того чтобы удержать Анабель от чрезмерно страстного увлечения их проблемами и опасности навлечь небесный гнев на ее собственную голову.

Анабель прилетела без какого бы то ни было багажа, и мы направились к Танье и Анатолию прямо из аэропорта. Ее рейс, как это часто бывает, задержался, и к нашему приезду там уже собрались все приглашенные на стратегическое совещание. Нет, не все – зайдя в гостиную, я не заметил ни Тоши, ни Гали, ни ее дочери. Глянув мельком на Анабель, я не заметил и тени удивления у нее на лице и решил воздержаться от расспросов. В конце концов, у меня вполне уже могли оказаться незримые и отнюдь не приглашенные слушатели.

Вряд ли стоило удивляться тому, что, лишь поздоровавшись со всеми взрослыми (Киса удостоился заинтересованного, а Максим – короткого, но тяжелого взгляда), Анабель сосредоточила все свое внимание на Игоре. Но вот его реакция на нее меня, по крайней мере, удивила. Лишь только она присела возле него, он рывком повернул к ней голову и озадаченно насупился. Затем он вопросительно глянул на Танью, на Анатолия… и вдруг, возбужденно выкрикнув что-то, протянул к Анабель обе руки, все также не отрывая от нее глаз.

Растерянно улыбаясь, Анабель неловко подхватила его под мышки. Он тут же обхватил ее за шею, затем отстранился и склонил голову к плечу, жадно вглядываясь ей в лицо. И отказался спускаться с ее рук, даже когда она присела на диван. Все рассмеялись, но у Таньи улыбка была какой-то вымученной, а Анатолий, не особенно скрываясь, стрелял глазами во все стороны.

На этот раз я сразу понял, когда появился наблюдатель. Наверно, один – поскольку девочки с нами не было. В позах ангелов опять появилась легкая напряженность, а Анабель и вовсе замерла, закрыв глаза и словно прислушиваясь к чему-то. Игор тоже глянул мельком на противоположную стену, но, похоже, в появлении наблюдателя для него уже не было ничего необычного, а вот Анабель накрепко привязала к себе его внимание. Он дотронулся рукой до ее лица, нетерпеливо выдохнув: «Бель».

Она открыла глаза и улыбнулась ему, легко проведя указательным пальцем по его щеке. И лишь только увидев эту улыбку, я понял, что все мои надежды удержать ее… не то, чтобы вообще в стороне от возможной катастрофы, но хотя бы на ее периферии, оказались тщетными.

– Танья, – все с той же мечтательной улыбкой произнесла она, – я хотела бы воспользоваться правом гостьи и сначала задать вопрос о нашем недавнем, общем с Мариной, начинании. Какое впечатление произвел на твоих клиентов наш регион? – обратилась она к Марине.

– Просто великолепное! – с удовольствием подхватила та. – Отзывы о туре самые положительные, и мы уже столкнулись с тем, что его рекомендуют друзьям и знакомым.

– Ммм? – с довольным видом протянула Анабель, и хитро посмотрела на меня: – Франсуа, может тебе стоит попросить Марину включить в план экскурсий посещение твоей фабрики?

– Стоит, стоит! – тут же закивала головой Танья. – Мы еще потом посмотрим, какая из экскурсий больше клиентов принесет!

– Особенно вам с Франсуа, – добродушно хмыкнул Анатолий.

– Мы уже даже подумываем о расширении географии туров, – продолжила Марина. – Хотелось бы охватить как можно больше провинций.

– Ну что ж, – задумчиво проговорила Анабель, бессознательно перебирая пальцами волосы Игора, который блаженно улыбался, прикрыв глаза, – у нас на севере есть очень хорошие друзья… Впрочем, ты, по-моему, в свой прошлый приезд встречалась с Софи?

– Нет, только с Венсаном, – удрученно покачала головой Марина. – С ней я разминулась.

– Тогда тем более – нужно исправить эту оплошность, – кивнула Анабель, и принялась подробно рассказывать об особенностях различных регионов нашей страны, временами обращаясь ко мне то за поддержкой, то за уточнениями.

Марина то и дело вставляла конкретные вопросы и затем подавала знак Кисе, чтобы он сделал пометки в блокноте.

– Ну, я вижу, определенно нужно встречаться, – произнесла она, наконец. – У меня сейчас не получится – может, ребята съездят, они у нас в разведке числятся. Или чуть позже все вместе поедем.

– Я непременно предупрежу Софи, – перевела Анабель непроницаемый взгляд на Стаса, старательно обойдя им Максима, – чтобы она подготовила свои предложения по взаимовыгодному сотрудничеству.

В этот момент легкое напряжение, просто висевшее в гостиной, как-то разом исчезло. Анатолий с шумом выпустил воздух и откинулся на спинку кресла. Затем он снова вскинулся и тревожно глянул на Стаса и Анабель. Оба слегка кивнули, и он схватился за мобильный телефон.

– Тоша, давай, – бросил он в трубку, и, опустив ее, добавил, не обращаясь ни к кому конкретно: – Сказал, будет минут через пять-десять.

В ожидании Тоши Анабель пристально разглядывала Максима, расчетливо прищурившись. Он отвечал ей спокойным взглядом, не меняя позы и не произнося ни слова. Первый за все это время звук он издал, когда в двери гостиной показался побагровевший от натуги Тоша.

– Все в порядке? – чуть подался вперед Максим.

– Да у нас все тихо было, – отмахнулся Тоша, отдуваясь. – Давайте только быстро – я, вроде, в магазин вышел. Лишний батон найдется? – повернулся он к Танье.

Та нетерпеливо кивнула, не сводя с Анабель глаз.

– Хорошо, – проговорила Анабель. – Танья, я поняла твою просьбу и постараюсь навести справки. В неофициальном порядке, – добавила она, глянув на Стаса. – Но чтобы правильно ставить вопросы, мне нужно понять, в чем заключаются ваши разногласия. Поэтому, пожалуйста, пусть сейчас каждый из вас – очень коротко – определит цель моего обращения к руководству.

Танья просияла.

– Нужно выяснить критерии их оценки наших детей, – на одном дыхании выпалила она.

– И какой в ней вес имеет мнение их родителей, – быстро добавил Анатолий.

– И зачем они вообще за ними наблюдают, – буркнул Тоша.

– И почему ангельское мнение о них считается более важным, чем человеческое, – вызывающе вскинула голову Марина.

– И в какой пропорции распределено право решения их судьбы между подразделениями, – отчеканил Максим.

– И с какой стати руководителей этих подразделений держат в неведении о сущности их работы, – рявкнул Стас.

Анабель внимательно переводила взгляд с одного на другого, остановив его на Кисе. Не дождавшись от него никакой реплики, она кивнула.

– Понятно, – проговорила она. – Узнаю все, что смогу, но обещать что-либо не буду. Но вот что, как мне кажется, можно сделать прямо сейчас. Главное – вам нужно исключить аномалии из своего поведения.

Они все удивленно переглянулись.

– Какие аномалии? – подозрительно глянул на нее Анатолий.

– А вот, к примеру, ваша манера нарочито их игнорировать, – ответила ему Анабель. – Насколько я поняла, они не инвертируются, как вы? – впервые обратилась она прямо к Максиму. Тот отрицательно покачал головой. – Значит, – вновь повернулась она к Анатолию, – они прекрасно знают, что вы их чувствуете. И если при этом вы ведете себя неестественно напряженно и стараетесь заблокировать им доступ к наблюдению, это не может вызвать ничего, кроме подозрений.

– А я о чем! – воскликнула Танья.

– Но есть и другая крайность, – посмотрела на нее Анабель. – Попытки продублировать их работу, разыскивая других ангельских детей и проявляя к ним неуместно чрезмерный интерес, также не вызовет у них никакого расположения к вам. Другое дело, если вы познакомитесь с родителями любых способных детей – так, словно это чудо, – она чуть прижала Игора к себе, – является обычным человеческим, но талантливым ребенком. Для людей такой поступок был бы совершенно естественным и правомерным, как поиски способствующей их дальнейшему развитию среды.

Анатолий расправил плечи и с победным видом покосился на Танью.

– И человеческое признание их «просто» талантливости будет принято во внимание? – прищурилась Марина.

– Не уверена, – спокойно возразила ей Анабель. – Но оно покажет, что их родители – как люди, так и ангелы – понимают их особенности и воспринимают их спокойно – не привлекая к своим детям нездоровый интерес человеческого общества и не противопоставляя их ему. Мне кажется, что такой сбалансированный подход не может вызвать у нас негативной реакции.

– Я все же хотел бы удостовериться, что приоритетное право решения не принадлежит исключительно светлой ветви, – сдержанно проговорил Максим. – По возможности, конечно.

– К Вам у меня есть отдельный вопрос… – начала Анабель, помолчав немного.

– Анабель, давай на «ты», – проворчал Тоша. – Макс на особое место в нашей компании не метит, правда? – ехидно улыбнулся он темному ангелу.

У того впервые в моем присутствии прорвались хоть какие-то эмоции – он вдруг ухмыльнулся, цокнул языком и покачал головой.

– На «ты», пожалуйста, – не отвечая Тоше, обратился он к Анабель.

Она переводила с одного на другого недоверчивый взгляд, чуть шевеля губами, словно на вкус слова каждого пробовала.

– Хорошо, ты… – Она снова чуть помедлила. – Тебе не приходит в голову, что твое присутствие рядом с девочкой лишь укрепляет настороженность в ее отношении? Лишь усиливает плотность наблюдения? Лишь заставляет их выискивать в ее поведении твое влияние?

– Он тоже только наблюдает, – неохотно вмешался Тоша. – А с другой стороны, если до какого-нибудь разбирательства дойдет, он сможет обеспечить ей дополнительные голоса в защиту.

– Ты действительно сможешь это сделать? – как-то иначе глянула на Максима Анабель.

– Я не смогу, – усмехнулся тот, – я уже получил официальное уведомление о том, что в Высшем Совете наши представители есть, и что, в случае необходимости, они потребуют права доступа к ее досье. А уж как изложенные в нем факты трактовать, – он обвел насмешливым взглядом лица остальных ангелов, – мы испокон века спор ведем, и до окончания оного продолжать его можем.

– А вот мне все же интересно, – прочистив горло, раздраженно бросил Стас, – с какой это стати я ничего обо всем этом не знаю?

– Прости, Стас, – не сдержавшись, рассмеялась Анабель, – но мне лично как раз этот момент представляется весьма обнадеживающим.

Громко сглотнув, Стас развернулся к ней с выражением крайне любезной заинтересованности на лице. Максим с невинным видом опустил глаза, Марина прикусила губу, а Анатолий с Тошей внимательно рассматривали обои на потолке – каждый в противоположном углу. И только Танья чуть подалась вперед, жадно ловя каждое слово Анабель.

– Я практически уверена, – продолжила та, – что в случае принятия решения о… нейтрализации, – Танья вздрогнула, – тебя, как руководителя карательного органа, поставили бы о нем в известность в первую очередь. Поскольку такого до сих пор не случилось, значит, и прецедентов до сих пор не было.

Все заулыбались с явным облегчением, даже Стас – определенно от осознания того, что подозрение в покушении на его административное всеведение оказалось слабо обоснованным. И лишь у одного Кисы не изменилось скорбное выражение лица.

– Извините, пожалуйста, – обратилась к нему Анабель, – но Вы все молчите… А какова Ваша функция во всей этой истории?

– Я – ангел-хранитель Марины, – чопорно ответил он.

Я обратил внимание, что ее обращение к нему на «Вы» не поправил никто из присутствующих.

Анабель бросила на Марину ошеломленный взгляд.

– Бывший, – пояснила Марина, – в смысле, и нынешний тоже, но сначала бывший. Тогда, в той жизни, – неопределенно махнула она рукой.

Глаза у Анабель загорелись ненасытным любопытством.

– О! – выдохнула она. – И как Вы находите работу в видимости? По сравнению со всеми предыдущими случаями?

– Да он всего второй раз на земле, – заметил Анатолий.

– Тем более! – с живостью откликнулась Анабель. – Вы знаете, и Анатолий может подтвердить Вам мои слова, я испытываю слабость к коллегам, работающим в постоянной видимости.

– Я не могу сказать, что стремился к ней, – осторожно ответил ей Киса.

– Он ко мне на исправительные работы попросился, – ухмыльнулась Марина, – а я ему такое условие поставила.

– И, чтобы исправить нанесенный мной ущерб, – никак не отреагировал Киса на ее то ли дружелюбную насмешку, то ли едкую шутку, – я, разумеется, согласился на него.

– И все же – как Вам работается в видимости? – настаивала Анабель.

– Если бы я заранее знал обо всех сопутствующих аспектах этой работы, – подумав, медленно ответил Киса, – я бы, наверно, отказался от нее…

– Ах ты, скунс неблагодарный! – задохнулся Анатолий.

– … но сейчас, – вновь не обратил на реплику никакого внимания Киса, – я уверен, что через такой опыт нужно пройти каждому из наших коллег. Что вряд ли осуществимо, – пожевав губами, добавил он, – поскольку мало кто из них захочет потом вернуться к обычным условиям работы.

Марина расплылась в широкой, довольной улыбке. Танья с Анатолием переглянулись и дружно посмотрели на Тошу, который неловко шевельнулся на своем стуле, отведя в сторону глаза.

– Ладно, время-то идет, – пробормотал он, вставая, но задержался, пытливо глянув на Анабель. – А как ты думаешь, зачем они все же за детворой наблюдают?

– Не знаю, – ответила она, со вздохом выходя из своей задумчивости. – А вот вы бы могли попробовать это узнать.

– Как? – тут же выпрямился в настороженной позе Анатолий.

– Если они наблюдают за вами, – объяснила она, – и вы их чувствуете, то кто мешает вам понаблюдать за ними? В какие моменты они обычно появляются, в каких обстоятельствах, что предшествует их появлению и как долго оно продолжается? Экспериментируйте, отмечайте, что могло их привлечь, обсуждайте в их присутствии свои гипотезы – одним словом, приглашайте их к разговору. Слабые места есть у всех, а у вас тут такая многогранная компания собралась, что вы просто не можете их не найти.

– Спасибо, – в один голос ответили ей Танья и Тоша, и рассмеялись, переглянувшись.

– Ладно, мне сейчас врать придется, что только в центре хлеб нашел. Батон дашь? – обратился к ней Тоша.

Танья вскочила и бросилась к двери. Нам с Анабель уже тоже пора было собираться, чтобы не опоздать в аэропорт. Анатолий предложил отвезти нас, но Анабель твердо отказалась. Почувствовав, что ей сейчас нужно побыть наедине с собой, я поддержал ее.

– Держите меня в курсе всего, что произойдет, – сказала она Танье напоследок. – Но только осторожно и лучше письменно. Заглянуть на экран в присутствии Анатолия у вашего наблюдателя вряд ли получится, а вскрывать электронную почту у нас, насколько мне известно, еще не научились.

По дороге в гостиницу, где мы забрали мой багаж, а затем в аэропорт мы молчали. Судя по ее отрешенному лицу, она уже строила планы предстоящих действий, я же в который раз восхищался ее непревзойденным умением объединять и сплачивать. Как людей, так и ангелов. И вовсе не обязательно вокруг себя. И заражать их оптимизмом, развеивать их сомнения и придавать им веру в себя.

В аэропорту, однако, выяснилось, что думала Анабель вовсе не об ангельских делах.

– Ты знаешь, – задумчиво произнесла она, когда мы сидели в ожидании посадки, – мне все как-то не случалось сказать тебе это, но сейчас я хочу наконец-то поблагодарить тебя.

– За что? – опешил я.

– За то, что ты принял меня в видимости, – глядя прямо перед собой, принялась перечислять она. – За то, что дал мне возможность по-настоящему жить на земле. За то, что доверяешь мне и любишь такой, какая я есть. За то, что настоял тогда на раскрытии нашей тайны Танье и Анатолию. За то, что потом, благодаря им, я смогла узнать столько интересных людей и увидеть, насколько непредсказуемо разными могут оказаться мои собственные коллеги и даже противники. За то, что не стал ждать с рассказом об их неприятностях до возвращения. За то, что это позволило мне сегодня воочию убедиться в том, что, несмотря на все наши не то, что различия, а даже противоречия, мы можем прекрасно уживаться. И самое главное – за то, что я познакомилась сегодня с этим маленьким чудом, ради которого можно не только мириться и сотрудничать, но и бороться с кем угодно. За то, что я поняла, что сделаю все, что смогу, чтобы помочь им в этом.

У меня просто не нашлось слов, чтобы ответить ей. Я мог только благодарить Бога за то, что он прислал ее мне во второй половине моей жизни, и мне оставалось не так долго ждать полного, окончательного, вечного воссоединения с ней.

Я обнял ее за плечи, привлек к себе, и так мы и просидели до самого объявления о посадке – снова в молчании. Но только это было другое молчание – одно на двоих.

И теперь я хочу передать ее слова благодарности той, которая их воистину заслуживает. Моя единственная заслуга во всем, о чем говорила Анабель, заключается в том, что мне удалось заметить великой души девушку и пробиться к этой ее душе через заслоны нашей обычной человеческой осторожности. Только благодаря ей среди наших с Анабель близких друзей появились и совсем не по-ангельски неистовый Анатолий, и задиристый и ершистый Тоша, и светлая и открытая Галя, и гордая и несгибаемая Марина, и неприступный с виду Стас, и наконец-то счастливый Венсан, и его не менее счастливая Софи, и их воодушевленные великой идеей освобождения ангелов подопечные…

Если бы не Танья, так бы и прожили мы с Анабель обычную жизнь в небольшом городке, ходя на работу и проводя свободное время в узком кругу добрых знакомых, роняя в их сознание – понемногу и время от времени – семена нашего понимания вечного и терпеливо дожидаясь конца человеческого существования. Если бы не Танья, мы бы, возможно, так ни разу и не очутились в самой гуще тревожных, временами опасных, но таких ярких и захватывающих событий.

И если ей не захочется читать эти воспоминания (комплименты никогда не доставляли ей удовольствия – уж я-то знаю!), я был бы очень рад, если бы они попали в руки ее сыну. Молодые обычно воспринимают своих родителей как некий изначально заданный идеал – я прекрасно помню это по своим детям – и им нелегко смириться, когда они замечают в нем несовершенство. Им нужно время, чтобы понять, что их родители – точно такие же противоречивые существа, как и они сами, и что их величие заключается не в безгрешности, а в умении заметить свои изъяны и преодолеть их.

И мне бы очень хотелось, чтобы эти записи хоть немного помогли Игору увидеть его мать со стороны – такой, какой ее видели неплохо знавшие ее, а главное – глубоко восхищавшиеся цельностью ее натуры люди.

Глава 4. Преображение Людмилы Викторовны

Подавляющему большинству людей не присуща способность критически осмысливать свои поступки и анализировать их причины. Человечеству в целом свойственно маниакальное стремление к усреднению всего и вся, заставляющее людей постоянно затрачивать невероятное количество времени, сил и материальных средств на построение всевозможных моделей поведения, прогнозов развития общества в целом и его отдельных составляющих в частности, социальных портретов различных общественных групп и индивидуальных гороскопов. Когда, однако, речь заходит об обобщении своего личного опыта, люди смотрят на свое прошлое исключительно через призму самоутверждения, что позволяет им видеть мотивы и цели своих действий в неизменно розовых тонах, а их негативные последствия объяснять саботажем или открытым противодействием многочисленных врагов.

Этот давно уже не вызывающий сомнения в небесном сообществе факт приобретает особое значение в случае исполинов. Предшествующее их родителям поколение (называемое на земле бабушками (для женских представителей) и дедушками (для мужских)), не неся персональной ответственности за их воспитание, с одной стороны, и испытывая животную боязнь за их физическое благополучие и забыв все особенности развития своих собственных детей, с другой, превращается в основной источник возникновения у исполинов чувства вседозволенности и самолюбования. Сами же исполины, с невероятной легкостью подчиняющие вышеупомянутых бабушек и дедушек своей воле, все больше укрепляются в осознании своего превосходства над людьми, что приводит к их ярко выраженному стремлению избегать общества последних и замыкаться в себе.

(Из отчета ангела-наблюдателя)

***

Когда Мариночка сказала мне, что хочет написать о Танюше книгу, у меня прямо сердце защемило. А когда она попросила меня поделиться своими воспоминаниями о ней, с тем, чтобы дополнить ее жизнеописание взглядом со стороны самых близких ей людей, так и вовсе слезы на глаза навернулись. Какая мать не обрадуется возможности не только прочитать книгу о своей дочери, но и поучаствовать в ее создании?

Ее даже не смутило мое искреннее признание, что не наградил меня Бог талантом излагать свои мысли на бумаге. Она объяснила мне, что эта книга создается лишь на базе Танюшиного примера как типичного представителя нашего общества и времени и что речь в ней пойдет скорее о взаимоотношениях поколений на различных этапах жизни. И попросила просто записывать все, что мне вспомнится, добавив, что слово, сказанное от души, всегда к другой душе путь найдет.

Большей частью, как я поняла, Мариночку интересует то время, когда у Танюши Игорек родился, поскольку, только начиная с этого времени, и можно говорить о взаимоотношениях трех поколений в нашей семье, но боюсь, что начать мне придется издалека. Меняется со временем отношение людей к близким, спору нет, но корни-то его в детстве прячутся. Сейчас я это, как никогда прежде, понимаю.

Ребенком Танюша была послушным и нетребовательным. Баловать ее нам с Сергеем Ивановичем некогда было – оба мы из самых простых семей вышли, ни помощи, ни поддержки ждать нам неоткуда было. Все с нуля, все своими собственными руками. Тогда, правда, и жизнь попроще была – не было такого количества соблазнов вокруг, как сейчас. Но все необходимое для здорового роста у Танюши всегда было – и питание полноценное, и одежда добротная, и отдых у моря каждый год, и для учебы все, что нужно. Ради этого мы с Сергеем Ивановичем, не задумываясь, и себе во многом отказывали.

Я, бывало, временами слабину давала – и пирожное лишнее ей хотелось купить, и платье понаряднее, и котенка или щенка какого-нибудь завести – но Сергей Иванович всякий раз напоминал мне, что не куклу мы растим, а достойного человека, которого другие не по одежке, а по уму и знаниям всю жизнь ценить будут. И что мы должны своим примером каждый день ей показывать, что отвлекаться от главной цели на всякие мимолетные увлечения серьезному человеку не к лицу.

Училась Танюша хорошо. Вот даже точные науки – хоть и не давались они ей, а на твердую четверку она всегда выходила. Мне-то ей помочь нечем было – в институте так и не вышло у меня доучиться, а школа уже к тому времени забылась. Репетиторов мы ей пару раз нанимали, но толку от них оказалось немного. Да она и помощи никогда не просила – все сама над книгами сидела, читать она всегда любила.

Я вот, к примеру, помню, что многие из моих знакомых на родительские собрания с опаской шли, а я нет – редко мне доводилось критику в адрес дочери слышать. Обычно очень мне приятно было после них домой идти. Сергей Иванович тоже одобрительно к Танюшиной самостоятельности относился, хотя по натуре своей он всегда к строгости склонялся – считал, что промахи больше внимания к себе требуют, чем успехи.

Вообще-то в воспитание Танюши он большей частью не вмешивался – твердо стоял на той позиции, что дочерью мать должна заниматься, чтобы настоящую женщину из нее вырастить. Для того-то он и взял на себя все материальные заботы и дал мне возможность сосредоточиться на семье и доме – чтобы и кушала Танюша вовремя, и одета всегда была по сезону, и на улице попусту не болталась. Слово свое он говорил, только когда действительно важное решение принимать нужно было – куда после школы поступать, например. А я уж потом следила, чтобы решение это в жизнь воплощалось, как следует и в срок. И нужно сказать, Танюша к мнению нашему всегда прислушивалась.

Одним словом, ни в школе, ни в университете никаких сложностей у нас с ней не было. Даже тот пресловутый подростковый возраст без особого напряжения прошел. Наверно, потому и оказалось для нас полной неожиданностью заявление Тани после университета, что отныне она будет жить по-своему и что это ее «по-своему» разительно отличается от нашего.

Сергей Иванович попытался поговорить с ней, выяснить, откуда такие безрассудные капризы взялись, но она вдруг, ни с того ни с сего, заупрямилась: буду жить, как хочу, и точка. Очень он тогда на нее обиделся – получалось, что она и училась, и хороший диплом получала только для нас, а самой-то все те дороги, которые перед ней образование открыло, и не нужны вовсе. А мне, которой пришлось в свое время на диплом рукой махнуть, так и вовсе непонятно было, как можно так пренебрежительно к нему относиться.

Так она работу сама себе и нашла. Очень она нам подозрительной показалась – мелкая фирмочка, ни имени, ни положения, интерьером занимается, таких пруд пруди, да и где гарантия, что не прогорит через год? Сергей Иванович справки, конечно, навел, выяснил, что существует эта фирма уже несколько лет, работает довольно стабильно и, хотя продвижения по службе ожидать там не приходится, текучесть кадров в ней совсем невысокая – значит, не выжимает директор все соки из сотрудников, чтобы тут же их новыми заменить. И мы решили дать ей возможность самой свой выбор на вкус попробовать – авось, скоро надоест сиднем на одном и том же месте сидеть.

Личная Танина жизнь тоже очень нас с Сергеем Ивановичем волновала. Ладно бы еще решила карьерой заняться, тогда можно было бы с образованием семьи подождать, так ведь нет! Создавалось впечатление, что замужество и дети ее еще меньше интересуют, словно решила она плыть по течению – к какому берегу прибьет, так и будет. И нельзя сказать, чтобы не попадались ей достойные парни, но стоило нам только заикнуться, что вот, мол, сделала, наконец, хороший выбор, как она тут же с ним расставалась.

Сергей Иванович вообще с ней больше разговаривать отказывался. Мы к тому времени дачу строить затеяли, так он эту дачу в настоящий загородный дом превратил и настоял, чтобы мы с ним туда переехали – а Таня пусть живет, как хочет. Много мы с ним тогда спорили. Он мне даже запретил к ней чаще, чем раз в месяц, наведываться, сказав, что и так ее опекой своей к одному только белому хлебу приучила. Мне же оставалось только уговаривать его, что Таня, как все молодые, что-то свое в жизни ищет и, как все молодые, рано или поздно придет к мысли, что каждое новое все равно на одних и тех же китах стоит.

Особенно тяжело было мне наблюдать за ней рядом с подружками ее неразлучными. У Светы – и муж, и сын, и она рядом с ними счастьем светится. У Марины, правда, своей семьи еще нет, но зато на работе что ни год – и по службе, и в зарплате повышение. А Таня наша словно застряла между ними, к упрямству своему прикованная. Одна только мысль от полного отчаяния меня удерживала – не бывает так, чтобы не проросли добрые зерна, которые родители в душу ребенка заронили, чтобы пропали они впустую.

И дождались мы все же! Нашла наша Таня своей берег и всей душой к нему потянулась, не стала ждать, пока течение ее к нему принесет. Анатолий нам с Сергеем Ивановичем сначала не очень понравился – уж больно красиво все его речи звучали, такими хорошо девчонкам головы кружить, а нам в голову поговорка пришла: «Мягко стелет, да жестко спать». И тут-то наша Таня и показала нам, что с этого берега ее и танком не сдвинешь.

Да и Анатолий на редкость хорошим ей мужем оказался: и внимательным, и заботливым, и хозяйственным, и ответственным, и не размазней у жены под каблуком. Он и к нам-то за советом куда охотнее Тани обращался – с Сергеем Ивановичем вообще очень быстро общий мужской язык нашел (тот к нему скоро, как к сыну, которого ему так и не посчастливилось дождаться, относиться стал), и со мной у него немало общих интересов оказалось. Даже Таня, как я заметила, под его влиянием смягчилась – совсем иначе слушать нас начала.

И, разумеется, как только она нашла свое женское место в жизни, у нее и во всех остальных отношениях дела на лад пошли. И на работе со многими отношения улучшились, и к непосредственным переговорам с французским поставщиком ее все чаще привлекать начали, а там и подружиться удалось с этим французом – они с Анатолием к нему после свадьбы в гости ездили. Я еще Сергею Ивановичу тогда сказала, что вот, мол, терпение всегда вознаграждается, а из строптивых детей куда больше толка выходит, чем из покладистых.

А потом у Тани с Анатолием Игорек родился.

Ну вот, Мариночка, добралась я, наконец, до того времени, о котором ты и просила меня написать. Ты уж прости, что вступление таким длинным оказалось, но нельзя говорить об отношениях между людьми только на определенном этапе их жизни – непонятно будет без всей-то предыстории, особенно, если она сплошными американскими горками оказалась, как у нас с Таней.

Я, конечно, как только Таня с Игорьком домой вернулись, сразу же к ним побежала. У нее ведь младших никого не было, откуда же ей знать, как с малышами управляться? Я и до его рождения подсказывала ей, как себя правильно вести, и как будто ни один мой совет во вред ей не пошел. Но в тот раз, когда я предложила показать ей, как купать Игорька, она так на меня глянула, словно я его у нее отобрать собралась – разве что не зарычала.

Очень мне обидно стало, но Анатолий мне дельную мысль подсказал. В самом деле, не могу же я на каждом шагу ей помогать, если они живут отдельно. Я решила, было, к ним пока переехать, хоть на месяц, но Анатолий и здесь тактичность проявил – сказал, что не может себе позволить Сергея Ивановича без моей заботы оставить. Тот ведь и вправду не привык сам по дому хозяйничать. И когда Анатолий предложил мне наставлять Таню по телефону и пообещал лично проследить за тем, чтобы она моим указаниям следовала, я и вовсе успокоилась.

Так мы и беседовали с ней – до самого Нового Года. Раньше еще раз приехать мне так и не случилось. Сначала Таня уверяла меня, что Игорек незнакомых лиц боится, затем грипп страшный разразился, и Сергей Иванович умудрился где-то подхватить его… Так и вышло, что он Игорька вообще в первый раз только на Рождество и увидел.

В тот их приезд к нам я вновь убедилась, что, сколько бы молодые ни изобретали велосипед, едут они на нем по хорошо проторенным дорожкам. Вот и из Тани получилась типичная молодая мать, которая миллион страхов себе навоображала, но в каждом жесте ребенка явные признаки гениальности видит. Это же надо такое придумать, что двух- или трехмесячный ребенок незнакомых боится! Да он в таком возрасте еще толком не понимает, что вокруг него происходит – откуда боязни взяться? Вот и сидел Игорек у меня на руках спокойно, пока она со мной пререкаться не начала, а она мне – он чуть ли не речь человеческую уже понимает.

А к Сергею Ивановичу он и вовсе сам ручки потянул. Я смотрела на своего строгого мужа, неловко обхватившего внука, и мысленно улыбалась. Когда Таня маленькой была, ему некогда было с ней возиться, а сейчас у него прямо лицо смягчилось, и улыбка не так на губах, как в глазах появилась. И даже, когда Игорек чуть не разбил тарелку при прямом попустительстве родителей, он даже не насупился. Таня, правда, быстро опустила малыша на пол.

И вот, кстати, еще пример ее материнской близорукости. В три месяца ребенок ползает – ну, не смешно ли? Или еще лучше – любит технику и даже понимает, как ею пользоваться! Конечно, ребенок будет по полу животом ерзать, если родители ему такое позволяют! Я содрогнулась при мысли о том, сколько пыли он у них дома на себя собирает. И тот пульт, на который он случайно наткнулся, они, небось, на пол и бросили, чтобы продемонстрировать невероятную развитость современных детей.

Как по мне, так лучше больше внимания гигиене и здоровью уделять. Сергею Ивановичу, правда, история с пультом понравилась – он в этом совпадении свою любовь к технике увидел – и я решила пока не высказываться. Но, выждав где-то с неделю, я все же позвонила Тане и намекнула ей, что потакать всем желаниям ребенка еще не значит действовать ему во благо. Хочет раньше сидеть – замечательно, но как потом искривление позвоночника исправлять? Книжки ему нравятся – прекрасно, но в таком возрасте он неминуемо будет их рвать, а стоит ли его к такому приучать?

И нужно отметить, что потом, весной, когда мы с Сергеем Ивановичем время от времени приезжали к ним, я заметила, что Таня стала вести себя с Игорьком и строже, и сдержаннее. И моментально откликаться на любое его требование она перестала, и разговоров о его очередных вновь открывшихся талантах мы, по крайней мере, больше не слышали. У меня появилась надежда, что в самом скором времени восторженность молодой родительницы сменится в ней трезвостью по-настоящему заботливой матери.

И действительно – летом, как только установилась хорошая погода и я намекнула ей, что ребенку было бы полезно как можно чаще на свежем воздухе бывать, они – все втроем – начали приезжать к нам на выходные. Сергей Иванович поначалу насторожился – маленький ребенок ведь не может не нарушить устоявшийся быт двух пожилых людей. Но молодые с малышом почти все время проводили в саду или во дворе, а когда выяснилось, что Игорек может часами складывать из кубиков различные сооружения, Сергей Иванович окончательно сдал все свои позиции в отношении строго порядка в доме.

Однажды, в их следующий приезд, он вдруг вытащил откуда-то набор Лего (и мне даже словом не обмолвился, что купил!), и с тех пор они с Игорьком просиживали вечера напролет, собирая и разбирая всевозможные фигуры. Когда я поглядывала на них, у меня частенько сердце щемило – молодость у нас была трудная, и я так и не решилась на второго ребенка и только сейчас поняла, как ему нужен был сын.

В то же время я обратила внимание на необычную Танину задумчивость – я бы даже сказала, напряженную задумчивость. Она всегда немногословной была, но сейчас она словно отключалась от всего происходящего вокруг нее и полностью уходила в себя. Я занервничала – уж не разладилось ли у них что с Анатолием? Молодым матерям случается всю свою жизнь сосредоточить в ребенке, забывая о том, что и мужу их внимание и забота нужны. Но Анатолий, казалось, не видел в этом ничего необычного, и я в очередной раз порадовалась за то, какой чуткий и понимающий муж достался моей дочери.

Причина Таниной напряженности выяснилась где-то в середине августа.

– Мама, у меня к тебе просьба, – нерешительно начала она как-то вечером, когда мы мыли посуду на кухне. – Или, по крайней мере, вопрос.

Я внимательно глянула на нее – нечасто мне случалось слышать просьбы от своей дочери.

– Говори, – коротко ответила я.

– Понимаешь… – Она снова замялась. – Мне, похоже, нужно будет на работу выходить. В сентябре Франсуа приезжает с новым проектом – очень большим проектом – и я вряд ли смогу работать над ним дома, как в прошлом году.

Мне показалось, что я поняла, о чем пойдет речь, и замерла в радостном ожидании, молча глядя на нее.

– Я знаю, я знаю, – мучительно поморщилась она, – мне бы нужно с Игорем до садика дома досидеть… Но, может, ты сможешь взять его к себе? Только в рабочие дни, – быстро добавила она, просительно заглядывая мне в лицо, – в пятницу мы его на выходные забирать будем, чтобы вы с папой отдохнули.

– Да я не против, – осторожно ответила я, – мне-то одной в доме целыми днями все равно делать нечего. Но мне нужно с отцом поговорить – он-то работает.

– Конечно, конечно! – с готовностью согласилась она. – Я потому и сказала, что, может, это не просьба, а вопрос. Но вы же сами видели, что Игорь вообще-то вовсе не капризный, его только занимать все время чем-то нужно, а мы все его игрушки привезем, а продукты покупать будем…

– Таня, – строго выпрямилась я, – надеюсь, со мной о правильном питании ты не будешь говорить?

– Пожалуй, не буду, – усмехнулась она.

– Вот и хорошо, – кивнула я. – Дай мне пару дней. Ты же знаешь, с отцом вот так, прямо в лоб нельзя – его подготовить нужно.

И я действительно весь следующий день размышляла, как бы мне подойти к Сергею Ивановичу так, чтобы он не возмутился покушением на свой заслуженный отдых после трудового дня. В моей способности обеспечить ему, наравне с заботами о ребенке, чистоту и порядок в доме и своевременный и полноценный завтрак и ужин он уже за много лет убедился, а дом у нас большой, и мы с Игорьком вполне сможем не входить в гостиную, чтобы не мешать ему вечером читать свои газеты или смотреть телевизор. Я была намерена любой ценой уговорить Сергея Ивановича пойти навстречу Таниной просьбе, потому что при одной мысли о том, что давящая тишина в нашем доме заполнится звонким детским голоском, у меня сердце от радости подпрыгивало. Да и приучить ребенка к здоровому режиму давно пора.

Как выяснилось, размышляла я напрасно. Лишь только разобрав, к чему я веду, Сергей Иванович буркнул:

– Ну конечно! На год ее не хватило на нормальные женские обязанности! Она же у нас на работе, а не дома, незаменимая. Ну и черт с ней, пусть идет над своими проектами пыхтеть, а мы с тобой парню покажем, что значит в настоящей семье жить.

На том разговор и закончился. И с сентября мы с Сергеем Ивановичем словно в молодые годы вернулись – только в сытые, уютные и спокойные.

Игорек очень быстро привык к жизни у нас. Когда Таня с Анатолием в первый раз оставили его, лица на них скорее не было, чем на нем. Перед отъездом Анатолий на какое-то время уединился с ним и долго говорил ему что-то, опять демонстрируя эту их глупую уверенность, что он речь понимает. Таня уложила его спать в кроватке в своей комнате (мы решили, что я первое время в ней буду спать, чтобы он не испугался ночью) и, когда он заснул, спустилась в гостиную и как-то странно посмотрела на Анатолия.

– Татьяна, мы решили, – твердо ответил он на ее невысказанный вопрос. – Здесь ему определенно будет лучше.

– Да конечно же здесь ему будет лучше! – горячо подхватила я. – И воздух свежий, и фрукты прямо с дерева…

– Мама, пожалуйста, – обратилась Таня ко мне с мучительным напряжением в глазах, – только не дави на него. Он – не ты и не я, он совсем другой.

– Как скажешь, – согласилась я, чтобы успокоить ее. – И не волнуйся, я с него глаз не спущу.

Таня судорожно вздохнула и до самого отъезда больше ни слова не произнесла.

Если Игорек и скучал первое время по родителям, по виду его это было незаметно. Дом наш – большой и просторный – не шел ни в какое сравнение даже с их квартирой, и он с удовольствием взялся за его исследование. К тому времени он уже начал ходить – здесь мне пришлось признать, что он оказался из ранних. Хотя меня и тревожило, как бы у него ножки потом колесом не стали. Каждое утро, после подъема, и каждый вечер, перед сном я делала с ним зарядку, массируя и разрабатывая его конечности, и эти упражнения мгновенно пришлись ему по душе.

Ходил он еще неуверенно, но очень настойчиво. В доме ему больше всего нравилась лестница – он мог по десять раз вскарабкиваться на нее и затем спускаться, цепляясь руками за балюстраду, до перил он еще не доставал. Сначала я с ним рядом ходила, чтобы не упал и не скатился по ступенькам, но от помощи он категорически отказывался. Совершенно категорически и очень громко, показывая мне мужской вариант маминой самостоятельности.

Чтобы не испытывать судьбу, я старалась увести его в сад. Переехал он к нам в самое лучшее время года – погода еще теплая стояла, но в саду уже все созревало. Каждый день мы отправлялись с ним собирать яблоки – я их срывала, давала ему по одному, и он с очень гордым видом нес его в корзинку. В первый раз, правда, он это яблоко тут же в рот потащил – мне пришлось быстро отобрать его у него. Он удивленно глянул на меня и вдруг страшно разозлился: побагровел весь, ручки в кулаки сжал и какие-то звуки выкрикивать начал.

Я резко сказала ему, что яблоко – грязное, но он только еще сильнее разошелся – вот тебе и понимание речи! Испугавшись, что он сейчас голос себе сорвет (оправдывайся потом перед родителями!), я взяла его за руку и повела в дом. Он, было, уперся, но затем вдруг затих, испуганно оглянулся по сторонам, как-то весь сжался и неохотно пошел за мной. В доме мы сразу направились на кухню, где я показала ему, как мою яблоко, чищу его, и только потом отдала его ему.

На следующий день мы отправились мыть второе яблоко, потом третье, а потом он уже ждал, пока вся корзинка не наполнится, вопросительно поглядывая на меня всякий раз перед тем, как идти к ней. Я отрицательно качала головой, показывала ему на корзинку, и только последнее яблоко он своими руками нес домой и отдавал мне только возле самой мойки. Таня, небось, опять начала бы восхищаться тем, как он все понимает, а как по мне – так простой условный рефлекс сработал: он заметил последовательность действий, повторенную несколько раз, и запомнил ее. Я, впрочем, считала, что ему будет очень полезно усвоить, что любое лакомство заработать нужно.

Когда он уставал топать туда-сюда, он садился в саду прямо на землю (на подстилку, конечно) и принимался рассматривать окружающий мир. А жизнь в саду в начале осени ключом бьет. Сидел он всегда так тихо, что рядом с ним и бабочки со стрекозами присаживались, и кузнечики чуть ли не на руки вспрыгивали. Он их совершенно не боялся, ни звука при их зачастую неожиданном появлении не издавал и только поглядывал на меня вопросительно. Я ему, конечно, рассказывала, что это за зверь такой рядом с ним оказался, но очень скоро заметила, что буквально после пары моих слов он отворачивался и принимался разглядывать насекомое, забавно шевеля губами. Вряд ли бы он переставал меня слушать, если бы понимал, правда?

А вот всякие уменьшительно-ласкательные словечки он действительно не любил – тут, надо признать, Таня оказалась права. Хотя, впрочем, ничего удивительного – он опять же не на сами слова, а на тон, которыми их все произносят, реагировал, в силу своей мужской натуры. Я и его-то самого в лицо Игорьком не больше пары раз называла – он тут же вскидывал на меня глаза и отчетливо произносил: «Ига».

Одним словом, речь не речь, а отдельные слова он уже действительно узнавал. Особенно явно это было видно на кухне, на которой мы проводили большую часть времени в доме – вовремя я натолкнула Таню на мысль о том, чтобы стишки ему пораньше начинать читать, и они с Анатолием, молодцы, хорошие книжки ему купили – как раз о том, что его окружает. И опять же ничего странного – если ребенок с предметами обихода по десять раз в день сталкивается и слышит, как они называются, конечно, он такие слова запомнит, правда? И повторять постепенно начнет, хотя и по-своему. Со временем я тоже разобралась в этих его словечках.

Хотя, признаюсь, два из них очень меня расстроили. Я их давно уже от Игорька слышала и все никак понять не могла, что же он имеет в виду. И вот как-то вечером, когда мы разговаривали с Таней по телефону (она мне каждый день звонила, чтобы я ей отчиталась, как мы его провели), я протянула ему трубку, чтобы он голос матери услышал. Он схватил эту трубку, прижал ее к уху и вдруг как завопит: «Татья, Татья!»! Таня заворковала что-то, он ее послушал и затем коротко и требовательно произнес: «Толи!». Через пару мгновений я расслышала в трубке голос Анатолия – и поняла, что это он родителей по имени называет.

– Игорь, это не Таня, это мама, – оторопев от неожиданности, сказала я ему.

Он замотал головой, все также держа обеими руками трубку возле уха, и уверенно заявил: «Татья!».

И сколько я ни старалась его переучить, он не сдавался – намертво уже ребенка приучили. Сергей Иванович, узнав о такой фамильярности, тоже возмутился – не один день потом ворчал, что от такого безобразия и тянется потом через всю жизнь неуважение к старшим. Я и Таню потом отчитала, и Анатолию попеняла – они оба клялись, что ничему подобному Игоря не учили, но в том-то все и дело, что если мать себя мамой не называет, а отец – папой, то не стоит удивляться, что ребенок их вообще тетей и дядей назвать может.

Я им обоим тогда прямо сказала, что их дело – Игоря самому главному научить, а уж потом восхищаться его современностью. Речь о технике, конечно, шла – потому что даже мне пришлось признать, что к ней он явно неравнодушен. Тоже ничего странного – я и сама, уже во взрослом возрасте, всякий раз в восторг приходила, когда от одного прикосновения пальца новая машинка начинала жужжать и крутиться-вертеться, да еще и в одно мгновение всю работу за меня выполнять. На кухне Игорю больше всего нравились соковыжималка и миксер. С последним он явно был знаком – как только я ему в первый раз яблочное пюре начала готовить, он в ладоши захлопал и заверещал: «Мика, мика!». Вот скажите мне на милость – чему радоваться, если ребенок миксер называть раньше приучается, чем слово «мама» произносить? Почему нас с Сергеем Ивановичем он с самых первых дней «баба» и «деда» величать стал?

В отношении техники, правда, Сергей Иванович мою точку зрения никак не разделял. Очень он одобрительно к этому интересу Игорька относился. Я бы даже сказала, что баловал его – вот уж никогда бы раньше я в такое попустительство с его стороны не поверила. По вечерам, наигравшись с ним в Лего, он сажал его рядом с собой смотреть телевизор, пока я на кухне кушать на следующий день готовила. Что они там смотрели, я не знаю, только, когда я в гостиную заглядывала, пульт всегда у Игорька в руках оказывался, а Сергей Иванович показывал ему, куда пальцем нажимать, чтобы на тот или иной канал переключиться. А то еще лучше – принимались они то включать, то отключать звук, а я то и дело подпрыгивала, когда посреди программы новостей вдруг хохот раздавался.

А с возвращением Сергея Ивановича с работы у нас вообще целый ритуал образовался. Подъезжая к дому, он всегда короткий сигнал подавал, и Игорек сразу подхватывался и шел к входной двери. Заведя машину в гараж, Сергей Иванович обязательно давал ему за рулем посидеть, и на гудок нажать, и машину закрыть, чтобы она попищала. А вскоре у Игорька и новые игрушки появляться стали – машинки, конечно, и такие, чтобы все в них открывалось и поворачивалось. Я, было, заикнулось, что рановато ему еще внутрь машин заглядывать, но Сергей Иванович с довольной улыбкой заявил мне, что у мужчин склонность к технике не с молоком матери передается, а изначально в крови сидит.

Очень скоро я заметила, что он и домой стал раньше приезжать. Фирма у него уже давно, как часы, работала, и его присутствие на ней, строго говоря, лишь в утренние часы требовалось, когда план действий на день строился. Но он по привычке до самого вечера с работы не уходил, чтобы «держать руку на пульсе», как он выражался. Даже нередко задерживался, когда какие-то проблемы возникали. Но в последнее время все проблемы стали у него почему-то строго в рамках рабочего дня решаться, а то и раньше. И все вечера он неизменно посвящал Игорьку, давая мне возможность спокойно хозяйством заняться. И все чаще приходило мне на ум, что недаром говорят, что в каждом мужчине до конца его дней маленький мальчик сидит, который если не с сыном, так хоть с внуком с удовольствием в машинки играть будет.

Вот так постепенно и установилась у нас новая жизнь, хотя, к стыду своему признаюсь, настоящего режима было в ней немного. Заставить Игорька что-то сделать оказалось практически невозможно. Я, конечно, и кормить его по часам старалась, и спать вовремя укладывать, но какой дисциплины можно было от него с такими родителями ждать? Бывало, положу его в кроватку – так он час пролежит, потолок со стенами разглядывая, а я рядом сижу, чтобы он из нее не выбрался – укачивать себя он не позволял. Заснет потом, а когда просыпаться пора, тут тебе и слезы, и обиды – весь вечер куксится, а от меня вообще отворачивается.

И с едой не лучше. Сидит за столом, губы изо всех сил сжал и только головой мотает, пока я возле него чуть ли не лезгинку с ложкой пляшу. А он еще и ухмыляется – думает, что это я с ним играю. А потом, когда надоест ему эта игра или нанюхается запахов вкусных, вдруг отберет у меня эту ложку и сам за еду принимается. Мне только руку его направлять нужно, чтобы мимо рта не промахивался. И чего, спрашивается, столько времени упрямиться было?

Прикрикнуть на него я не решалась – не мой все-таки ребенок – но Тане пару раз не выдерживала, жаловалась.

– Мама, да оставь ты его в покое! – всякий раз отвечала мне она. – Какая разница, если он на полчаса позже пообедал!

– А та разница, что желудочный сок вырабатывается! – возмутилась я. – И начинает желудок разъедать, если пищу не получает!

– Да желудочный сок вырабатывается, когда человек готов принять эту пищу! – горячилась она. – А значит, проголодался. Ты же сама говоришь, что когда он есть хочет, его заставлять не нужно.

– А потом что – и сон сдвинулся, и весь режим под откос? – поинтересовалась я.

– Мама, – вздохнула Таня, – вот сколько лет ты со мной насчет этого режима и спорила, и ругалась, и что? Удалось тебе меня переделать? Вот и он – не ты и не я, он – другой, и ты сама прекрасно видишь, что он не капризничает, он просто не понимает, почему он должен есть и спать, когда ему этого не хочется.

– Так что, – прищурилась я, вспомнив наши с ней вечные разговоры, – так и будем его воспитывать – что хочу, то и ворочу?

– Да не «хочу», – упрямо тряхнула головой она, – а «нужно»! Ну, поел он чуть позже – так с удовольствием, а потом и заснул сразу и проснулся отдохнувшим и радостным. Неужели тебе режим всего этого важнее?

Анатолий тоже завел мне свою старую песню о том, что душевное состояние человека играет в его жизни ничуть не менее важную роль, чем физическое. Я с надеждой глянула на Сергея Ивановича – он хмурился, но в открытую меня не поддержал. А когда мы одни остались, ворчливо поинтересовался, не пора ли нам прекратить над каждым шагом парня трястись и начать приучать его к самостоятельности.

Бороться с ними со всеми у меня просто сил не хватило, и я махнула на все рукой – вот пойдет Игорек в детский коллектив, тогда посмотрим, как эти передовые родители будут там объяснять, что их сын кушает, когда хочет.

Но в доме действительно стало намного спокойнее. Когда мы возвращались с прогулки, как только я раздевала Игорька, он тут же тащил меня на кухню, громко причмокивая: «Ам-ам!». А потом, поиграв с чем-нибудь, пока я посуду мыла, потягивался, тер кулачками глаза, направлялся к лестнице на второй этаж и, устало пыхтя, сам на нее карабкался. И по вечерам частенько он первым игру с Сергеем Ивановичем прекращал, громко и отчетливо заявляя: «Баи!». Сергей Иванович только значительно на меня поглядывал.

И стала я задумываться. Когда Танюша маленькая была, мне ее побыстрее спать уложить нужно было, чтобы хотя бы той же стиркой заняться – а сейчас белье в машину загрузил, кнопку нажал, и никаких больше забот. И с микроволновкой, в которой любую еду за пару минут разогреть можно, не нужно уже больше всей семье бегом за стол бежать, как только суп сварился, чтобы он не остыл. Что же это получается – неужели мое требование режима для Тани происходило из того, что у меня просто не хватало для нее времени? А вот теперь, когда я перестала тратить часы, чтобы подогнать ритм жизни Игорька под поминутно расписанный распорядок дня, у меня и времени-то больше стало. Чтобы и поиграть с ним, и книжку ему почитать, и мультфильм с ним по телевизору посмотреть, и просто поговорить…

Праздновать первый в жизни Игорька день рождения Таня с Анатолием его в город увезли. У нас дома мы тоже немножко посидели, но затем они объяснили нам с Сергеем Ивановичем, что Игорь очень любит встречаться с дочкой Таниных сотрудников и Светочкиным Олежкой. А мы и не обиделись – у нас вокруг по соседству люди, в основном, в возрасте, а если и с детьми, то уже взрослыми. Но недостаточно еще взрослыми, чтобы своих собственных детей иметь. Игорьку и поиграть-то не с кем, а ребенку общество других детей обязательно нужно.

Но кончилось это празднование дня рождения с другими детьми новой для меня головной болью. Несколько дней после него Игорек постоянно одно и то же слово повторял, и я никак не могла понять, что он хочет. Что я только ему ни показывала, что только ни называла – он только головой мотал и все больше надувался. Наконец, я не выдержала и позвонила Тане.

– Таня, что это за «дала» такая? – спросила я, едва поздоровавшись.

– Дала? – удивилась она, и вдруг охнула. – А, это, наверно, Даринка – Галина дочка. Когда они с Игорем встречаются, их оторвать друг от друга невозможно. А что случилось? – В голосе ее послышалась явная тревога.

– Да ничего страшного, – успокоила ее я. – Он просто уже два дня дуется: и играть не хочет, и ест кое-как – все «Дала!» да «Дала!»… Что мне с ним делать-то?

– Мам, ты знаешь… – Она нерешительно замялась. – Я еще когда с Игорем дома сидела, мы с Галей каждый вечер на видеосвязь на компьютере выходили. Полчаса, не дольше – им хватало, чтобы успокоиться… – Она сделала выжидательную паузу.

Компьютер у нас в доме, конечно, был – как же Сергею Ивановичу без него-то работать? Но мне он был без надобности, да я и побаивалась к нему подходить – еще, не дай Бог, сломаю что-нибудь, и у Сергея Ивановича все дела станут.

– Таня, – помедлив, ответила я, – ты же знаешь, что я в этих ваших компьютерах не разбираюсь…

– Мам, да тебе не нужно будет ни в чем разбираться! – как всегда, перебила она меня. – Мы тебе все настроим, и покажем – там нечего делать!

Я недоверчиво хмыкнула и сказала ей, что поговорю с отцом – в полной уверенности, что он решительно воспротивится подобной блажи. Но Сергей Иванович расценил Танино предложение как возможность для Игорька сделать еще один шаг на пути технического развития и не просто согласился, а очень даже одобрительно.

Сочувственную поддержку я нашла, как ни странно, у Анатолия. Пока Таня с Сергеем Ивановичем колдовали над компьютером в его кабинете, он сидел со мной и Игорьком в гостиной и мрачно бубнил, что тотальная компьютеризация лишает людей нормального человеческого общения и что скоро мы все в роботов превратимся. Я лишь головой качала – где же ты, милый, был, когда нужно было Тане запретить всякой ерундой заниматься?

Вот так и пришлось мне на старости лет осваивать компьютерную грамоту. И, положа руку на сердце, сейчас я об этом ничуточки не жалею. Сергей Иванович велел мне поначалу не включать без него компьютер (можно подумать, я бы решилась на такое самоуправство в его отсутствие!), поэтому все эти видеосеансы проходили у нас по вечерам, и со временем он увлекся ими ничуть не меньше меня. Так и познакомились мы с ним…, чуть не написала, заочно, с Таниными сотрудниками и новыми друзьями.

Дариночка мне с первого взгляда приглянулась. Сразу было видно, что они с Игорьком души друг в друге не чают, но она даже с такими незнакомыми людьми, как мы с Сергеем Ивановичем, всегда очень приветливо себя вела. Красивая она была девочка, но главное не это – глазки у нее живым интересом ко всему искрились, а в улыбке столько расположения к миру было, что не ответить ей тем же просто не получалось. И родители ее мне понравились: Галя – скромная, душевная и обходительная, и дочку тому же научила, а Тоша – хоть и немногословный, но тоже очень обаятельный паренек. Порадовались мы с Сергеем Ивановичем, что Таня с такой замечательной семьей подружилась.

Когда наступили холода, мы с Игорьком стали куда больше времени в доме проводить. Предоставленный самому себе, он вовсе не требовал постоянного внимания и, хоть и предпочитал возле меня находиться, мог часами в кухне на полу играть, пока я хозяйством занималась. А то, бывало, задумается, глядя в одну точку – и так глубоко, что казалось, что ничего вокруг не видит, лицо у него совсем отрешенным становилось.

Таня, услышав об этом, вдруг почему-то заволновалась.

– Мам, ты отвлекай его, – с непонятной настойчивостью просила она меня. – Рассказывай ему что-то – не нужно, чтобы он так глубоко в себя уходил.

– Да что за глупости! – возмутилась я. – Вокруг него каждый день столько нового – нужно ему все это осмысливать или нет? Какой толк его ежеминутно к новым открытиям подталкивать, если он разобраться в них не успевает?

– Мам, нравится это тебе или нет, – упорствовала она, – но в современном мире темп жизни ускоряется, и он должен к этому привыкать. И общительности учиться – что он будет в садике и школе без нее делать?

– Можно подумать, – проворчала я, – в этом твоем современном мире людям уже мыслить необязательно.

– Поверь мне, мама, – ответила она с каким-то надрывом в голосе, – мечтателям и мыслителям не так уж весело на свете жить.

Я не нашлась, что ей на это сказать – она-то сама и в детстве, и в юности задумчивой была, и если непросто ей было среди людей, что же не поделилась? Неужели не подсказала бы я ей, как расположить к себе людей – у меня-то никогда проблем с этим не было? Но Игорька отвлекать, как она меня просила, я не стала. Пусть себе размышляет на здоровье, мое дело – выведать потом, до чего он додумался. И потом – по-моему, они сами все меня убеждали, что нужно предоставить ребенку самостоятельность и не дергать его на каждом шагу.

Но как только выпал снег, я вновь убедилась, что излишнего надзора за детьми не бывает. Уж не знаю – то ли я недосмотрела, когда мы в снегу возились, то ли родители какого-нибудь чихающего и кашляющего десятой дорогой не обошли, когда в город Игорька возили, но только заболел он.

Уже во время обеда он весь раскраснелся, и в глазах слишком яркий блеск появился, а после сна и вовсе жар появился. Я бросилась звонить соседке в третьем слева от нас доме – она хоть и на пенсии, но прежде терапевтом была, а врач всегда врачом остается. Она пришла, прослушала его и сказала, что легкие чистые и дыхание не слишком жесткое. Лекарство она ему выписала, но только в дозировке засомневалась – с детьми все же она никогда не работала.

У меня такого лекарства не оказалось, и я принялась метаться по комнате, в которой дремал Игорек, дожидаясь то ли Сергея Ивановича, то ли Таню с Анатолием – кто первым приедет. Звонить я им не стала, чтобы не пугать понапрасну раньше времени – судя по времени, они уже все в дороге были.

Узнав, что у Игоря температура выше 38 градусов, Таня побелела как полотно.

– Таня, прекрати паниковать! – прикрикнула я на нее. – Я тебе сказала – легкие и бронхи чистые. Он просто простудился…

– Мама, ты не понимаешь! – почти простонала она. – Он ведь до этого еще ни разу не болел. Похоже, он в Анатолия пошел – того тоже почти ничего не берет, но если уже свалился… «Скорую» нужно вызывать!

– Да какая «Скорая» к нам на ночь глядя в пятницу поедет? – всплеснула руками я.

– Тогда давай укутывать его, – повернулась она к кровати, – мы его сейчас сами в больницу отвезем.

– Да ты совсем сбрендила! – в отчаянии закричала я. – Ребенок жаром пышет, а она его зимой на улицу… До той больницы не меньше получаса ехать, дороги все замело, его там сразу в реанимацию класть придется! Говорю же тебе, что доктор лекарство прописала – за ним нужно ехать, в инструкции обязательно дозы для детей написаны…

– Ничего я ему давать не буду, пока его педиатр не посмотрит! – отрезала она, и вдруг остановилась. – Господи, да я же Светке позвонить могу – Олежка пару раз на даче болел, как-то же она врача вызывала!

– Татьяна, подожди, – произнес вдруг Анатолий, и таким тоном, что у нас обеих головы сами собой в его сторону повернулись. – Давай лучше… Помнишь, тогда… Марину вытащили?

– Так она же взрослая! – резко возразила ему Таня, но на лице ее впервые появилось выражение трезвой сосредоточенности.

– Там детьми тоже занимаются, – твердо ответил Анатолий, не сводя с нее пристального взгляда.

– Ты уверен? – прищурилась она.

– Сейчас позвоню Марине, чтобы она меня… с Кисой связала. – Он вытащил телефон. – Но я в этом практически не сомневаюсь.

– Даже если так, – не сдавалась она, – тебе в тот раз сколько – полночи понадобилось, чтобы все, что нужно, найти?

– Так мы же тогда не знали, к кому обращаться, – пожал он плечами, нетерпеливо вертя в руках телефон. – А сейчас Киса нас прямо на нужного… врача выведет.

Несколько мгновений Таня в упор смотрела на него. Я уже совсем запуталась: говорили они так, словно в каждой фразе подразумевалось больше, чем слышалось, но если тот случай благополучно закончился, так какая разница, если через знакомства или взятку? Наконец, Таня отчаянно тряхнула головой.

– Звони, – выдохнула она.

Анатолия словно ветром из комнаты выдуло. Через пару минут он просунул голову в дверь.

– Я поехал, – произнес он скороговоркой. – Думаю, через час буду.

Мы с Таней провели этот час в полном молчании, сидя возле Игорька и прислушиваясь к его хриплому дыханию. Температура у него больше не поднималась, но и не падала – чем мы только его не обтирали. Он не плакал, не капризничал, лежал неподвижно в полузабытье, и когда открывал глаза, у меня прямо сердце заходилось – так смотрят, также не издавая ни единого звука, очень больные животные.

Вернулся Анатолий действительно через час и не один. Вот еще раз спасибо тебе, Мариночка, за то, что ты тогда и доктора этого нашла, и лекарство к приезду Анатолия уже купила, чтобы он время не тратил на его поиски! Доктор мне очень понравился: высокий, худощавый, волосы аккуратно подстрижены, очки почти без оправы – ну, ни дать ни взять, настоящий земский доктор! И манеры такие спокойные, голос негромкий, ненавязчивый – сразу видно, что не красоваться человек приехал собой и своими знаниями, а больному помочь. У него даже имя располагающим оказалось!

– Ипполит Александрович, – представился он, протянув мне руку, и прошел к кровати, на которой лежал Игорек.

А Таня даже в такой момент без фокусов своих не обошлась. Уставилась на него подозрительно, коротко поздоровалась, перевела взгляд на Анатолия – тот успокаивающе кивнул ей – и тут же присела на другую сторону кровати, рядом с Игорем, словно для того чтобы в любую секунду выхватить его из рук врача. Тот даже взглядом не ответил ей на такую грубость, а принялся выслушивать Игорька. Долго он его слушал, внимательно, даже глаза временами прикрывая и замирая в сосредоточенности. Наконец, он отложил стетоскоп, с явным облегчением вздохнул и с легкой улыбкой глянул на Таню, а потом и на меня.

– Ну что ж, особых причин тревожиться нет, – негромко, чтобы не беспокоить Игорька, проговорил он. – Лекарство, которое вам прописали, вполне подходит, но я бы существенно уменьшил дозу – я, знаете ли, не сторонник увлечения химическими препаратами.

Я с готовностью закивала. Таня, поджав губы, внимательно следила за каждым его словом, словно на противоречии каком-то поймать его хотела.

– Сейчас, в остром периоде, – продолжал тем временем он, – пусть, разумеется, примет его, и завтра еще три раза. А затем я рекомендую вам перейти на общеукрепляющие средства – рецепт я Анатолию оставлю – не стоит со столь раннего возраста ослаблять иммунитет ребенка.

Он пробыл у нас еще почти час, пока не убедился, что принятое лекарство подействовало – жар у Игорька явно спал, он вспотел и наконец-то по-настоящему заснул. Только после этого Ипполит Александрович уехал – Анатолий отвез его в город, сказав, что по дороге купит все, что тот порекомендовал.

Хочу сейчас еще раз его поблагодарить – тогда-то на радостях я все слова растеряла. Может, ты, Мариночка, ему как-то передашь, а если нет – так доброе слово так или иначе все равно до человека дойдет. Редко мне такие душевные люди встречались, от Бога он врач – понимает, что больного не только лекарствами, но и тоном, и взглядом лечить нужно, и общим настроем на одно только лучшее.

Я и Тане так сказала, когда мы вдвоем с Игорьком остались. И попеняла ей, что если уж согласился доктор ночью за город ехать, чтобы ее собственному ребенку помочь, то она могла бы хоть о вежливости, если уж не о признательности, вспомнить.

– Мам, отстань, – нагрубила она и мне, не поднимая глаз от уже не столь раскрасневшегося личика Игорька. – Посмотрим еще, как это общеукрепляющее лечение подействует.

А вот мне слова Ипполита Александровича крепко в душу запали. Я ведь и сама уже давненько к понятию о гармонии приобщилась, открыла вдруг для себя, что не только в здоровом теле – здоровый дух, но и физическое самочувствие в значительной степени и уверенностью в себе, и душевным спокойствием определяется.

И вот со следующей недели… На те выходные Таня с Анатолием никуда, конечно, Игорька забирать не стали – так и не отходили от него ни на шаг, хотя уже к вечеру в субботу было видно, что он явно на поправку пошел. Так вот – со следующей недели взялись мы с Игорьком за упражнения: по правильному дыханию, по расслаблению мышц, по раскрепощению сознания от всяких тревог и волнений. Я показала ему, как нужно сидеть, как спинку держать, как дышать – не грудью, а животом, как закрывать глаза и представлять себя… да хоть бабочкой, порхающей под потолком…

Особенно ему последнее понравилось – он потом частенько и в другое время вдруг заглядывался в какой-нибудь угол, склоняя голову то к одному, то к другому плечу, затем подходил к нему, садился на пол и закрывал глаза с выражением радостного ожидания на лице. Но самому долго сосредотачиваться у него, похоже, еще не получалось – через какое-то время у него обиженно надувались губы, и он вставал и уходил к своим игрушкам.

Тане я об этих упражнениях не стала говорить – вспомнила вовремя, как она скептически посмеивалась, когда я сама ими только заниматься начала. И сколько я ей потом ни рассказывала, насколько глубже и полноценнее они помогают почувствовать жизнь и весь окружающий мир – когда это она мне на слово верила?

На новогодние каникулы Игорек на целую неделю уехал с родителями в город, и нам с Сергеем Ивановичем взгрустнулось – каким-то пустым показался нам вдруг наш дом. Но, так или иначе, прошла эта неделя, и на Рождество они все вернулись, и Игорек прямо с порога бросился к нам с такой радостью, беспрестанно повторяя: «Баба! Деда! Баба! Деда!», что не только у меня, но и у Сергея Ивановича влажный блеск в глазах появился. И после Рождества вернулась наша жизнь к уже привычному для нас ритму.

Вскоре к нашим упражнениям мы с Игорьком и закаливание добавили. Сначала обтирание, потом обливание, а там и до короткого контрастного душа дошли. И что вы думаете – за всю зиму он больше ни разу не то, чтобы заболел, даже не чихнул! Сергей Иванович временами ворчал, что парню более активный образ жизни требуется, а потом решил и свою лепту в его оздоровление внести, хотя мне кажется, он скорее оттого дуться начал, что Игорек со мной больше времени проводил. Вот он и стал забирать его с собой на улицу – то снеговика во дворе лепить, то кормушки для птиц в саду строить, то дорожки перед домом и гаражом от снега расчищать. В дом после таких трудов они всегда возвращались довольные, голодные и с крепким румянцем во все щеки.

А там и весна пришла, и все зацвело, и птицы вернулись, и всякие жучки-паучки опять появились, и мы снова большую часть времени вне дома проводили. Игорек запоминал все больше и больше слов, и все лучше произносил их, и вскоре одних названий ему уже не хватало. Разные движения он больше звуками изображал – жужжал, если жук мимо пролетал, языком цокал и чирикал, если птица рядом на ветку садилась, а при виде машины и вовсе утробно рычать начинал. А когда по телевизору всяких животных видел, то довольно похоже их имитировал.

Но ему уже и описывать хотелось все, что на глаза попадалось. И начали мы с ним цвета учить, а также что бывает твердое, мягкое, острое и гладкое. С цветами этими он вообще меня замучил! Основные он очень быстро выучил, но ни за что не хотел верить, что небо и василек – одинаково синие. Особенно сложно мне приходилось в оранжерее. У меня много там всяких диковинных цветов росло, и уж когда они распустились… Пришлось мне названия разных оттенков вспоминать, а их у одного-то красного цвета – и алый, и розовый, и пурпурный, и бордовый!

А с Сергеем Ивановичем у них вообще однажды целый скандал из-за этих цветов случился. Как я потом выяснила, они решали, кто какую машинку будет в гостиной после ужина катать. Сергей Иванович сказал: «Зеленую», и когда Игорек принес ему ту, которая, по его мнению, соответствовала выбранному цвету, покачал головой.

– Да не эту зеленую, вон ту зеленую, – ткнул он пальцем в другую машинку.

– Не зиеная! – замотал головой Игорек.

– Зеленая! – настаивал на своем Сергей Иванович.

Так они пререкались несколько минут, пока Игорек не побежал на кухню и не потащил меня с собой в гостиную. Там он остановился возле непонятной машины и повелительно указал на нее пальцем.

– Зиеная? – спросил он, тревожно глядя на меня.

Я задумалась. Когда эти злополучные машины стояли рядом, отнести их к одному цвету просто язык не поворачивался. Глянув на грозно насупившегося Сергея Ивановича, я поняла, что нужно срочно изобретать новый цвет.

– Ну, не совсем зеленая, – осторожно произнесла я. – Скорее, зелено-оливковая.

– Да что ты парню голову морочишь! – рассердился Сергей Иванович. – Сейчас начнется мне еще – с перламутровым отливом! Зеленая она и есть – ну, разве что, защитного цвета.

– Не зиеная! – торжествующе воскликнул Игорек.

– Не зеленая, – подтвердила я. – Защитно-оливковая.

Игорек нахмурился, пожевал губами, пытаясь воспроизвести сложное название, но с третьего раза сдался – и так у них потом эта машина и называлась «Не-зеленая».

Чем больше слов он узнавал, тем сложнее было мне разнообразить его меню. Каждое новое блюдо он встречал крайне настороженно, а накормить его обманом, как других детей, было просто невозможно. Помню, подсунула я ему пару раз творог под видом мороженого – обиды было! До конца дня со мной не разговаривал, отворачивался. Правда, и когда он сам что-нибудь натворил, самым страшным наказанием для него было, если я вдруг делала вид, что не замечаю его. Не получив ответа на свой призыв, он стремительно бросался ко мне, обхватывал руками и начинал дергать во все стороны, испуганно заглядывая мне в глаза. Я тут же и отходила – сил у меня не было долго на него сердиться.

А вот в прятки он любил играть – вернее, когда с ним играли. Бывало, сядет под деревом и замрет, вверх глядя, пока из листвы птица не выпорхнет – а тогда уж и смеется, и в ладоши хлопает. Или прямо на землю ляжет, вытянется во весь рост, ручки под подбородок подложит и затаится – ждет, чтобы кузнечик откуда-то из травы выпрыгнул. А со мной и вовсе до смешного доходило – зайду в туалет, выхожу, а он под дверью, и глаза в пол лица, и радости, словно я с того света вернулась.

Хотя бывало, что и промахивался он, особенно в доме. Уставится в какую-то точку, затихнет – и нет, не в себя уходит, а словно взглядом подманивает того, кто там притаился. А откуда же тому взяться-то – вот он через пару минут и вздохнет, рукой махнет и чем-то другим займется. Вот, наверно, в такие моменты и началось – нафантазировал потом он себе барабашку своего. Но только это уже потом было…

Летом, в августе, по-моему, Таня с Анатолием увезли Игорька на три недели на море. Опять загрустили мы с Сергеем Ивановичем – ведь почти год уже Игорек у нас прожил, а мне так казалось, что целую жизнь. И такую добрую жизнь – мирную, радостную: и с ним мы про тоску и скуку забыли, и Танюшу с Анатолием куда чаще видели, и они тоже и спокойнее, и внимательнее, и отзывчивее стали.

Частенько мы с Сергеем Ивановичем в те три недели разговаривали о том, как изменил Игорек всю нашу жизнь. И опять ни до чего не договорились. Я ему – вот, мол, Игорьку меньше рамок, чем Танюше в детстве, ставят, он и растет более свободным; а он мне – на мальчишку с самого детства давить нельзя, чтобы из него настоящий мужчина вырос. Я ему – если бы ты Танюше хоть вполовину столько времени уделял, как сейчас Игорьку, она бы тоже более общительной была; а он мне – я работал с утра до вечера, это тебе нужно было больше ею заниматься. Я ему – а вот у Танюши с Анатолием у обоих время находится, чтобы с ребенком общаться; а он мне – а нам кто-нибудь так помогал, как мы им? Тьфу, честное слово, как с той машинкой – сам же видит, что неправ, а до конца на своем стоять будет.

Но, как бы там ни было, прошли эти три недели, как все в нашей жизни проходит, и в том году я даже слышать не хотела, чтобы день рождения Игорька в городе праздновался. Танюша заволновалась, что народа много приглашено, но ей возразила, что у нас уж точно места больше. И всех их друзей мы давно уже знаем, даже новых, а Дариночку их мне уже совсем не терпится вживую увидеть. И Игорьку будет приятно хозяином для других детей выступить. И стол хороший накрыть мне всегда в радость было.

Вот и собралась у нас за столом – впервые за много лет – компания в добрых полтора десятка человек. Галя с Тошей и в жизни оказались такими же милыми и приветливыми, как я их себе и представляла. И Даринка сама к нам с Сергеем Ивановичем по-настоящему знакомиться подошла (Сергей Иванович даже глазами захлопал, когда она ему с легкой улыбкой ручку небрежно протянула, словно принцесса для поцелуя), это потом уже они с Игорьком друг от дружки не отходили.

И Светочка нас, как родных, обняла, а Олежка-то вырос – встретила бы где-то в другом месте, ни за что бы не узнала. В школу он уже в том году собирался. И даже Мариночка меня удивила – очень по-хорошему: двое ребят с ней приехали. У меня даже сердце встрепенулось – может, и она в таком славном окружении на правильную дорогу поглядывать начала?

Очень хорошо мы посидели – тепло так, душевно, по-семейному. И тосты все замечательные говорили – и добрые, и с юмором, и нас с Сергеем Ивановичем не забыли. И девочки мне помогли, а к мытью посуды так и вовсе не подпустили. А папы молодые, как только мамы на кухне скрылись, сразу же с детьми на улицу вышли. Я еще Сергею Ивановичу на Тошу кивнула – смотри, мол, не стесняется с дочкой играть. Он тут же надулся, как мышь на крупу, то и дело косясь хмуро на веселую возню во дворе – так я и не поняла, то ли на недостаток мужского внимания к себе обиделся, то ли на то, что они его с собой не позвали.

Марина со своими приятелями тоже на улицу вышла, и я уж не удержалась – стала к ним приглядываться. Ты прости, Мариночка, что я, вроде, не к месту об этом – но поколения ведь не только семейными узами определяются. Вы со Светой никогда мне чужими не были, и душа у меня за тебя радовалась – очень хотелось разобраться, кто же из этих ребят тебе больше подходит. Ты у нас, правда, так и осталась девушкой самостоятельной, но чем-то же приглянулись они тебе оба – вот и почитай, задумайся, как они со стороны-то смотрятся. Выбор, поверь мне, никогда не поздно сделать.

Один из них, Максим, мне сразу больше понравился. Спокойный, сдержанный, и внешне куда больше к себе располагающий – он и, как только они втроем во двор вышли, постоял-постоял и пошел к молодым папам. Сразу видно, и детей любит, и семейные радости ему больше по сердцу. А вот второй, Стас… У меня при первом же взгляде на него как-то неспокойно на душе стало – глаза у него такие неприятные, так туда-сюда и зыркают, словно чтобы приближение соперника не пропустить.

Он ее и тогда сразу в сторону отвел и тут же говорить что-то начал – специально негромко, чтобы поближе к ней наклоняться. А она все поглядывала в сторону то ли малышей, то ли Максима и задумчиво так кивала. И правильно ты задумывалась, Мариночка – Стас этот, конечно, больше внимания к тебе демонстрировал, зато по Максиму сразу видно было, что в будущем, в семье, он куда надежнее окажется. Вот тебе и взгляд старшего поколения – ему уж точно виднее, оно жизнь прожило.

Поглядывая вместе с Мариной на малышей, я и еще кое-что заметила. Даринка там одна девочка была, но не тушевалась, за отца не пряталась – в самом центре внимания находилась и нимало тем не смущалась. Где веселой улыбкой, где ласковым взглядом она откровенно верховодила всей компанией – вон и папы молодые вокруг нее с мальчиками стали, словно часовые на границе священной территории, чтобы подходы к ней со всех сторон охранять.

Вот вам, Людмила Викторовна с Сергеем Ивановичем, и еще один взгляд старшего поколения на само себя и свои правила в жизни. Вроде, и не крутится девочка на кухне, возле материной юбки, а, похоже, вырастет из нее настоящая женщина, которая не только суп варить умеет, но и с мужчинами вести себя так, чтобы им самим захотелось ее от всех невзгод оберегать.

Олежке, однако, скоро наскучило с меньшими возиться, и они с Сергеем пошли в сад летающую тарелку запускать. Сергей Иванович буркнул, что нужно бы там за порядком присмотреть, и увязался за ними. Анатолий с Тошей и Максимом присели на корточки возле Игорька и Даринки, и завязался у них оживленный разговор. Вот – не стесняется человек заранее у других пап расспросить, как с детишками лучше обращаться!

Но через некоторое время Максим, похоже, вспомнил, что Марина уже слишком долго наедине со Стасом остается. Он вдруг резко повернулся к ним – Стас насмешливо улыбнулся и повел головой в сторону: мол, продолжай в том же духе, нам без тебя совсем не скучно. Максим нерешительно встал и направился к ним.

Для Игорька с Даринкой словно действительно границы какие-то открылись. Они тоже подпрыгнули, и давай носиться по двору. Затем Игорек вдруг остановился неподалеку от Марины с ее приятелями, прищурился и с хитрым видом наклонился к Даринке. Они немного пошушукались, то и дело прыская, и принялись бегать вокруг Марины, норовя догнать и обхватить друг друга руками. Но только маленькие они еще были – промахивались все время, только воздух один и ловили.

Картина была потешная – спасу нет! Марина с приятелями так и вовсе чуть пополам от смеха не согнулись – сразу видно, незнакома им была детская возня. Анатолий с Тошей тоже улыбались, но сдержаннее, а затем Анатолий нахмурился и негромко сказал:

– Игорь, Дарина, хватит к Марине приставать!

К моему удивлению, строгости в голосе его хватало – дети тут же его послушались и побежали в сторону дома, все также смеясь и вытянув перед собой руки. У крыльца они, правда, остановились, нерешительно глянули на приоткрытую дверь – не хотелось им, видно, внутрь еще идти – и побежали назад. Следующую игру придумала Даринка – отведя Игорька в сторону от взрослых, она принялась показывать ему что-то: чуть дотрагиваясь до его руки, она приветливо улыбалась, широко раскрывала глаза, делала шаг вперед, потом отступала, заведя руки за спину и скромно опустив глаза… Словно танцу какому-то его учила – он неловко повторял ее движения, скептически морща нос.

А тут и Танюша вышла – к чаю всех позвала. Я бросилась в сад, за Сергеем Ивановичем и его тезкой с Олежкой. Игорек с Даринкой быстро проглотили по кусочку пирога и отправились на ковер возле дивана, книжки рассматривать. Олежка не захотел с ними идти – может, такие книжки ему уже неинтересны были и он хотел со взрослыми остаться, а может, еще одного куска пирога захотелось.

За чаем все места за столом как-то перемешались, и возле Сергея Ивановича Марина с приятелями оказалась. У них сразу же пошел разговор о работе и о машинах, и, нужно признать, при более близком рассмотрении Стас тоже довольно обходительным оказался – не только к словам, но и к тону Сергея Ивановича внимательно прислушивался и вопросы ему уважительно задавал, вот только щурился временами все также неприятно. Максим же только улыбался и то и дело поглядывал через плечо Сергея Ивановича, за спиной у которого Игорек с Даринкой расположились.

Мне этот разговор тоже был без особого интереса – наверно, потому я обратила внимание на короткий диалог между Танюшей и Анатолием.

– На улице все спокойно было? – тихо спросила она его.

– Угу, – коротко ответил он, подрагивая подбородком. – Они Кису загоняли.

Таня прыснула, прикрыв рот ладонью, и следующую ее фразу я не расслышала.

– Нет-нет, – покачал головой Анатолий, – недолго. И, как обычно, на своей волне.

Я решила потом, когда все разъедутся, спросить у Танюши, что это за игра у Игорька с Даринкой такая – нужно же мне знать, что ему такое удовольствие доставляет. Но конец этого дня рождения оказался таким, что у меня напрочь этот вопрос из головы вышибло.

Расставаться Игорек с Даринкой никак не хотели. Их уже и Танюша с Галочкой успокаивали, и Анатолий с Тошей подключились – ничего не помогало. И тут вдруг к ним подошла Света и обхватила их обоих за плечи, чуть прижав к себе.

– Ну и зачем нам столько слез? – весело проговорила она, с улыбкой заглядывая им в глаза. – Недолго вам уже друг без дружки томиться осталось, так что – все-все-все, вытираем слезы и начинаем дни считать!

Вот об этом я уж точно Таню спросила, когда мы, наконец, одни остались.

– Ну, дни не дни, – вздохнула она, – но в следующем году Игорь с Даринкой к Светке в садик пойдут.

От неожиданности у меня прямо сердце зашлось.

– Танюша, – лихорадочно заговорила я, – а может, не нужно ему в садик? Я вполне могу с ним до школы побыть. В этих садиках одни сплошные болезни – а то я не помню! У нас здесь и воздух лучше, и еду я ему уж не как на группу в тридцать человек приготовлю…

– Мам, у Светки в группе не тридцать, а до двадцати человек, – перебила она меня. – И… мне тоже очень страшно было тебе его на пять дней в неделю оставлять. Но главное не то, что нам хочется или кажется правильным, а то, что ему нужно. Ты же сама видела, как ему нужно общение с детьми. И потом – он все же не совсем один в незнакомый коллектив пойдет, а с Даринкой. Да и Светка за ними, как за своими, присмотрит – Сергей ведь Даринку крестил.

Я поняла, что вопрос уже решен. Вот сколько ни возмущался Сергей Иванович, что я ему неправильно дочь воспитала, а в серьезных вопросах она явно в него пошла. И с Анатолием, похоже, они все это уже обсудили, и со Светой определенно договорились – только нам, видно, говорить пока не хотели, чтобы не расстраивать до поры до времени. Все же еще почти год у нас впереди был.

И прямо скажу – каждый день из того последнего года у меня до сих пор на вес золота в памяти. Игорек уже вошел в тот возраст, когда общение с ним стало двухсторонним – той осенью он вдруг очень неплохо заговорил, и вопросам его ни конца, ни края не было. Самым любимым словом у него стало, конечно, «Почему?», и временами оно меня просто врасплох заставало.

– Почему трава зеленая?

– Почему вода течет?

– Почему воздух не видно?

– Почему не слышно, как ты думаешь?

Отвечать ему приходилось либо долго и обстоятельно, либо признаваться, что я не знаю. Никакими выдумками провести его было невозможно – с глубокой, истинно детской проницательностью он тут же чувствовал, что я что-то сочиняю. И вот что интересно – книги со сказками он очень любил, особенно про всяких волшебных существ, но стоило мне о них заговорить, как на меня тут же обрушивалась лавина новых вопросов, которые в конечном итоге загоняли-таки меня в угол.

– Траву и цветы эльфы раскрашивают.

– Эльфы у нас не живут.

– Живут, только мы их не видим – они только по ночам летают. И тогда все раскрашивают.

– Давай сегодня ночью в саду спрячемся и посмотрим?

– Людям нельзя на них смотреть – люди должны ночью спать.

– А откуда ты тогда знаешь, что это они раскрашивают?

И что прикажете на это отвечать? После того разговора я предпочитала больше ничего не выдумывать, но он еще долго и другие мои объяснения выслушивал, подозрительно хмурясь, а некоторые так и вовсе с ходу отвергал.

– Каждый человек только свои мысли слышит, потому что они ведь у него в голове спрятаны. А как ты другому в голову заберешься?

– Не-а, – уверенно замотал он головой, – не все их прячут. Толя, например, громко думает, и Дара тоже.

Я только усмехнулась, хотя меня в очередной раз покоробило от такой фамильярности в разговоре об отце. Анатолий, похоже, и к Игорьку свои психологические трюки применяет – вот тот и решил, что мысли его читает. А упоминание о Даринке меня и вовсе не удивило – дети всегда друг друга с полслова понимают, и то, что Игорек так крепко с ней подружился, меня только радовало. Она и чуть постарше, и сразу видно, что родители ею тоже серьезно занимаются, не пускают ее развитие на самотек – самая подходящая ему компания в садике будет, чтобы не набрался чего-то плохого от других детей, а вместе с ней к новым знаниям тянулся.

Кстати, и недели не прошло после его дня рождения, как я обнаружила, что эта умница не просто так с Игорьком книжки рассматривала. Однажды вечером, когда я читала ему перед сном, он вдруг задержал мою руку, уже начавшую переворачивать страницу, и ткнул пальцем в большую букву «А» в начале сказки и назвал ее. Неуверенно, правда, и вопросительно при этом на меня глянул, но я прямо остолбенела. Для проверки я спросила его, есть ли еще такие буквы на той странице, и он нашел их – хотя и только заглавные, в начале предложений.

– Кто же тебе эту букву показал? – удивилась я.

– Дара, – последовал совершенно неожиданный для меня ответ.

– А какие буквы она тебе еще показывала? – недоверчиво спросила я.

– Другие, – небрежно махнул он рукой, – только я забыл.

– А хочешь, мы с тобой эти другие буквы тоже выучим? – предложила я. – А ты потом Даринке покажешь, что совсем ничего не забыл.

Он с энтузиазмом закивал головой, и взялись мы с тех пор за азбуку. Буквы он запомнил довольно быстро – и легко находил их в книжках, и сам писал, вернее, скорее рисовал – а вот потом застрял. Никак они у него в слоги не складывались. Сколько я с ним ни билась – и Таня с Анатолием по выходным с ним занимались, и даже Сергей Иванович подключился – все равно он произносил буквы отдельно, и все тут.

Что ему мешало, я поняла, когда он сам увидел, как буквы соединять. Однажды мы с ним писали по буквам слово «Зима», и у него случайно все буквы друг на друга наехали – и не успела я ему сказать, что так писать нельзя, как он вдруг взял и произнес написанное слово, и даже не по слогам, а все целиком.

– Как же они у тебя сложились? – с любопытством спросила я.

– Так они же все вместе, – удивленно глянул он на меня.

И тут до меня и дошло – это же он опять не приемлет расхождения с реальностью: язык у него просто не может соединить буквы, если глаза видят их отдельно стоящими. Пришлось объяснить ему, что в книжках принято печатать буквы отдельно, но рядышком, а вот когда человек пишет, то он их сразу все вместе в слова соединяет. Эта идея ему намного больше понравилась, и мы принялись за прописные буквы.

Цифры мы, конечно, тоже учили, но тут все пошло намного проще – складывание или вычитание вполне можно проиллюстрировать совершенно реалистичным добавлением или убиранием кубиков. Легкость, с которой Игорек осваивал основы арифметики, привела Сергея Ивановича в совершеннейший восторг, и он гордо взял на себя эту часть наших занятий. Единственное, что поначалу ставило Игорька в тупик – это цифра 0.

– Ноль – это ничего? – спрашивал он, недоуменно хмурясь, Сергея Ивановича.

– Ничего, – кивал тот.

– Но он все-таки есть? – допытывался Игорек.

– Ну, конечно! – пожимал плечами Сергей Иванович.

– А как может быть ничего? – удивленно раскрывал глаза Игорек.

– А если ты от двух кубиков отнимешь два кубика, что останется? – Сергей Иванович поставил перед ним на пол наглядный материал.

Игорек схватил их по одному в руку, быстро завел руки с кубиками за спину и озадаченно уставился на пол перед собой.

– Ничего, – задумчиво протянул он.

Не знаю, то ли эти разговоры привели к тому, что переполошило всю нашу семью где-то зимой, то ли то, что принял Игорек, наконец, существование абстракции в нашей жизни, а может, его и к этой идее Даринка подтолкнула. Но только выяснилось, что у него вдруг появился воображаемый друг – никому, разумеется, кроме него, не видимый.

Рисовать Игорек любил, как все дети. И, конечно же, он любил рисовать себя – обязательно с кем-нибудь. Я не очень вникала в эти его рисунки – его на них только по росту отличить можно было, а все остальные на одно лицо были. Но однажды он изобразил себя, отдельно Танюшу с Анатолием, отдельно нас с Сергеем Ивановичем – и вдруг я заметила, что в углу рисунка находится еще кто-то.

– Игорек, а это кто? – удивленно спросила я.

– Это – Бука, – небрежно ответил он, вовсю трудясь над следующим рисунком.

– Какой Бука? – оторопела я.

– А такой, он у нас в доме живет, – пробормотал он, высунув от усердия язык.

– И где же он у нас живет? – улыбнулась я детской фантазии.

– Не знаю, – пожал плечами он. – Наверно, где-то в норке. Он только иногда оттуда вылезает и в углу сидит.

– А сейчас тоже сидит? – решила подыграть ему я.

– Не-а, – уверено покачал головой он, протягивая мне следующий рисунок, на котором были изображены два маленьких человечка и два больших – в разных углах.

– А это кто? – озадаченно нахмурилась я.

– Это я и Дара, – принялся он тыкать пальцем в фигурки, – а это – мой Бука, а это – ее.

– А! – рассмеялась я. – У Даринки тоже Бука есть?

– Ага, – довольно кивнул он. – Только у нее… другой.

– Какой другой? – Мне показалось, что я поняла: один из них придумал себе этого Буку, а второй – и себе туда же, и начали они подстегивать друг друга в своих выдумках.

– Мой… – На мгновенье он задумался, – … твердый, как каменный. И колючий. А у Дары раньше тоже был твердый, а теперь… мохнатый, как плюшевый.

Я снова рассмеялась. Но Таня, услышав мой рассказ о том, что Игорек дорос уже до создания своих собственных сказок, пришла в самый настоящий ужас. Честно говоря, мне хотелось напомнить ей, что она и сама в детстве постоянно в облаках витала, но, в отличие от Игорька, никогда не рассказывала, что там видела, но в ее голосе звучала такая тревога, что мне пришлось пообещать ей, что я постараюсь разубедить Игорька в реальности его Буки.

– Игорек, а ты своего Буку видишь? – спросила я его на следующий день.

– Не-а, – охотно ответил он. – Он не любит, когда на него смотрят.

– А откуда же ты знаешь, где он? – продолжила я.

– Не знаю, – снова пожал он плечами. – Просто знаю.

– А помнишь, мы с тобой про эльфов говорили? – напомнила ему я. – Ты ведь мне сам сказал, что если я их никогда не видела, значит, не могу знать, что они есть.

– Так то эльфы, – протянул он. – Они есть, только не у нас, а в сказках.

– Значит, Буки тоже у нас нет, – настаивала я, – если его не видно?

Он задумчиво наморщил лоб, и вдруг метнулся к краю дивана и присел за ним.

– Ты меня видишь? – спросил он меня оттуда.

– Нет, – улыбнулась я.

– Но я же есть! – торжествующе завопил он.

– Так ты ведь говоришь! – уже откровенно рассмеялась я, и вдруг насторожилась. – Твой Бука же с тобой не разговаривает, правда?

– Хорошо, – произнес он, подумав, и затих.

Через несколько минут я занервничала – что он там делает?

– Игорь, – позвала я его, – ну-ка вылезай оттуда!

Над подлокотником дивана показалось его расплывшееся в победной улыбке лицо.

– Ага! – почти пропел он. – Меня и не видно, и не слышно, а ты все равно знаешь, что я там!

Так и пришлось мне доложить Танюше в пятницу, когда они с Анатолием за Игорьком приехали, что его фантазии на твердой логике базируются, сбить его с которой мне не удалось. А как по мне, так и незачем – обычное здоровое детское воображение, которое в учебе, например, ему только поможет.

Но родители его, как выяснилось, рассудили иначе. Все выходные, наверно, с ним разговаривали, а Анатолий и навыки свои психологические, небось, использовал – но только с тех пор перестал Игорек и мне про своего Буку рассказывать, и на картинках его рисовать. А вот вечерами, когда он ложился спать, я частенько под его дверью слышала, что он тихонько с кем-то разговаривает. И если я заглядывала к нему, чтобы спросить, не хочется ли ему чего-нибудь, он делал вид, что уже заснул.

Я снова попробовала поговорить с Таней – в самом деле, он же теперь в одиночестве целую компанию друзей себе вообразит! – но она твердо стояла на своем.

– Мама, я тебя просто не понимаю, честное слово! – бросила, наконец, в сердцах она. – Ведь ты же сама столько раз мне говорила, что нечего в жизни на всякую ерунду отвлекаться!

– Так то в жизни, – резонно возразила ей я. – Вот начнет учиться – тогда понятное дело. А сейчас пусть себе фантазирует на здоровье – что в этом плохого, особенно, если у него и детали хорошо продуманы?

– Мама, – вздохнув, терпеливо продолжила она, – когда у ребенка появляются такие воображаемые друзья – это очень плохой признак. Это не я так думаю, это Анатолий говорит – а ему в таких делах можно верить. Это – его работа, в конце концов.

– Так, может, его нужно к доктору повести? – испугалась я.

– Да к какому доктору?! – схватилась она за голову. – Ты себе представляешь, как ему врежется в память то, из-за чего его к врачу повели? А там еще, не дай Бог, на учет какой-нибудь его поставят, и что потом – всю жизнь на регулярные осмотры являться?

– А что же делать? – растерялась я.

– Ничего! – отрезала она. – В садик ему нужно идти – ему общения не хватает. А пока просто не обращать внимания – рано или поздно потеряет он интерес к этому Буке! – закончила она с такой яростью в голосе, что я окончательно покой потеряла.

Но нужно признать, что в конечном итоге она оказалась права. В наших разговорах Игорек злополучного Буку больше не упоминал, а если он и беседовал с ним перед сном, то так тихонько, что я с тех пор ни разу и не слышала. А вскоре и весна пришла, и мы стали все дольше находиться на улице, а там уж нам всегда находилось, о чем поговорить – из того, что мы видели и слышали.

За весной, как и положено, пришло лето, и родители снова повезли Игорька к морю, и оставшиеся после этого до садика три недели он только и рассказывал мне о всяких подводных чудесах – родители маску ему купили.

А в сентябре он пошел в садик – в тот самый, к Свете, и с Даринкой, конечно – и кончился в нашей с Сергеем Ивановичем жизни период тесного и близкого с ним общения – теснее и ближе не придумаешь. Нет-нет, они все втроем к нам, конечно, еще приезжали – и на праздники, и на дни рождения, и новогоднюю неделю Игорек у нас проводил, а летом так и целый месяц, когда садик закрывался. Но он все больше говорил о каких-то своих новых, нам вовсе неведомых, друзьях – сначала из садика, потом из школы. А лет после десяти он уже не хотел у нас подолгу оставаться – скучно ему стало, у нас ведь ни детей вокруг нет, ни животных никогда не было, у Сергея Ивановича аллергия на шерсть животных еще в молодости обнаружилась.

Я знаю, что Тане с ним тоже непросто потом было – она сама никогда, конечно, не жаловалась, а на все мои расспросы только отмахивалась: «Переходной возраст, мама, перебесится!», но я-то все видела. И начала я задумываться – как раз, Мариночка, о тех отношениях между поколениями, о которых ты просила меня поделиться.

Много говорят о проблеме отцов и детей – о том, что вечная она, неизбежная, о том, что дети отличаются от родителей и должны по-своему свою жизнь строить, продвигая ее с каждым поколением вперед. Но ведь проблема эта только человеческая – значит, люди ее сами себе и создали и так в ее неотвратимость поверили, что упорно передают ее своим потомкам.

Когда Танюша маленькая была, некогда мне было над этим размышлять. Жизнь у нас тогда была непростая, и нам с Сергеем Ивановичем, как, наверно, и всем молодым родителям, казалось, что самое главное – сделать так, чтобы ей жилось и проще, и легче. А выходит, что времени у нас не хватило как раз на самое важное. На то, чтобы присмотреться и прислушаться, что за человек у нас растет и чем же он от нас отличается – может, и в лучшую сторону, перенять можно бы было, незаметно. А там, глядишь, мы бы чуть посторонились, и нашлось бы ей место рядом с нами – не пришлось бы свое в жизни искать да от нас отгораживаться.

С Игорьком мы с Сергеем Ивановичем это уже поняли, но ведь в его жизни родители на первом месте должны быть, и с нашей стороны нехорошо было бы пытаться его занять. А Танюша, на мой пример в детстве насмотревшись, тоже решила сама свой родительский крест нести – так я и не смогла ей помочь. То ли обременять она меня не хотела, то ли не доверяла моим суждениям – только одно все время и твердила: «Мама, ты не понимаешь, он совсем другой!».

Одним словом, Мариночка, получается, что ничего я не могу тебе сказать, кроме того, что уже давно до меня сказано – если бы молодость знала, если бы старость могла. Но, с другой стороны, это ты хорошо с этой книжкой придумала – может, попадется она в руки каким-то молодым родителям, и начнут они растить не детей, а людей, и будут дружить с ними, и не останутся потом совсем одни…

Глава 5. Профессиональная непредвзятость Светы

Двойственная природа исполинов, заметная внимательному глазу уже с самого их рождения, начинает особо ярко проявляться с момента их выхода из круга семьи и вступления в общество других, человеческих младенцев. Тому способствует целый ряд причин. Во-первых, следует признать тот факт, что исполины действительно наделены большими, по сравнению с обычными детьми, способностями. Во-вторых, человеческая часть их семьи активно приветствует проявление этих способностей и всячески способствует их развитию, неустанно укрепляя в исполинах осознание их исключительности. В-третьих, за пределами семейного круга исполины лишаются сдерживающего, хотя и заметно ослабевающего на земле, влияния со стороны их небесного родителя.

Нетрудно догадаться, что даже на первоначальном этапе овладения наукой общения с другими людьми исполины с самых первых шагов демонстрируют чувство превосходства над сверстниками, проистекающее из их правящей роли в семье, вызывающее настороженность, если не неприязнь, к ним и, следовательно, углубляющее пропасть между ними и их человеческим окружением. Таким образом, их отрыв от общества происходит не в результате глубинного осмысления несовершенства последнего, а спонтанно, по принципу изначального неприятия чужеродной среды.

Человеческие корни, однако, заставляют исполинов направить свои помыслы не на дальнейшее развитие своей личности, а на объединение усилий в целях расширения сферы своего влияния – в частности, на ангелов, в которых они интуитивно чувствуют менее поддающийся объект воздействия, что лишь подстегивает их стремление к доминированию.

(Из отчета ангела-наблюдателя)

***

Марина, я тебе уже сказала, но на всякий случай еще раз предупреждаю: ты можешь пользоваться моими записями для своей книжки только в том случае, если предварительно посоветуешься со мной, где ее публиковать. Не хотелось бы, чтобы ты опять к каким-нибудь аферистам попала – сколько бы лет ни прошло, кое-какие связи в редакциях у меня еще остались. Я, конечно, понимаю, что ты у нас известный борец за справедливость, но хватит с нас уже аварий.

Но, справедливости ради, нужно признать, что Марина потому, наверно, таких успехов в делах добилась, что умеет перед человеком такую приманку положить, да еще и таким бочком ее повернуть, что он против своей воли обеими руками за нее хватается.

Вот и со мной так. Ведь в нервную дрожь поначалу бросило от одной мысли, что она снова за издание книги берется, а вот сижу же! Очень уж привлекательная идея – о Татьяне историю написать, да еще и с разных сторон, чтобы каждый участник процесса нашего молчуна ушастого со своей позиции да под своим углом высветил. Я, например, сразу двумя руками за ручку схватилась – мне такую историю не только писать, мне и почитать потом интересно будет, чтобы понять, а так ли уж хорошо я знала все эти годы подружку свою лучшую.

Но почему-то оказалось, что схватиться за ручку легче, чем начать ею что-то писать. Вот как-то сейчас у меня эти психованные авторы куда больше сочувствия вызывают, чем в то время, когда мне их гениальные произведения вычитывать приходилось. Казалось бы – мы с Татьяной и Мариной всю жизнь не разлей вода были, ни секретов, ни размолвок между нами не случалось, знали друг дружку, как никто другой, а на деле что выходит? Три раза уже садилась, максимум, один абзац в час из себя выдавливала, и тот таким корявым получался, что при перечитывании самой противно становилось.

Хорошо, хоть Марина определенными временными рамками ограничила – мне тот период Татьяниной жизни достался, когда ее Игорь у меня в садике был, и мы с ней в самом прямом смысле каждый день виделись. В общем, решила я записывать просто так, как вспоминается – все равно Марина потом половину выбросит, а остальное по-своему переставит. Короче, поехали.

Если быть совсем искренней, мне часто казалось, что жизнь у Татьяны как в сказке разворачивается. Вот мы с Мариной более приземленными оказались – твердо знали, чего от жизни хотели, в руки его взяли и твердо его потом в этих самых руках всю жизнь удерживали. А Татьяна всегда умела ждать. Именно как в сказке: спокойно и терпеливо ждать того чуда, которое ей судьба подготовила и в самой гуще заколдованного леса спрятала – семь пар железных башмаков стопчешь, пока разыщешь.

Вообще-то, я Татьяну не с детства, конечно, знаю – мы с ней и Мариной только в институте познакомились. Но мне кажется, она всегда вот такой – не от мира сего – была. Ни одна из обычных дорог в жизни ей не подходила. Ни маменькиной дочкой, которая всю жизнь готова за спиной родителей укрываться, ее не назовешь; ни в семейные узы она изо всех сил, как я, не рвалась; ни карьера головокружительная ее, как Марину, никогда не интересовала; ни толпой друзей она, чтобы не зачахнуть в одиночестве, себя не окружала…

Нет, затворницей она никогда не была – не скажешь, что она никого к себе на пушечный выстрел не подпускала. Но в любой, даже самой тесной компании она всегда была сама по себе. Словно мячик по воде плывет – хоть по спокойной глади, хоть по бушующим волнам – покачивается себе сверху и с интересом по сторонам поглядывает. Вроде, и в обнимку с водой – вон, весь мокрый! – а не утопишь его и волной с головой не накроешь.

Мы с Мариной даже как-то теребить ее начали – сколько можно, мол, между небом и землей болтаться, пора уже где-то на твердую землю выбираться. А она, как оказалось, не просто надежного берега ждала, а такого, с которого волшебный принц на белом скакуне ее высматривает. Самый настоящий волшебный принц – который только ее одну и дожидается, чтобы выловить ее из этой зыбкой стихии, на руках на земную твердь вынести и всю свою жизнь с ней разделить.

Когда она своего Анатолия в первый раз к нам на дачу привезла, я сразу поняла – Он. И дело вовсе не в том, что он был симпатичный, и образованный, и общительный, и в жизни, похоже, ни в чем не нуждался – просто он смотрел на Татьяну так, словно рядом с ним, кроме нее, вообще никого не было. И у нее, с кем бы она ни говорила, глаза, словно магнитом, постоянно к нему притягивались.

И даже нашей красавице Марине не удалось даже на миг его внимание к себе привлечь. Наоборот, после того, как они с Татьяной чуть в тот день из-за него не поссорились, он долго еще едва-едва ее терпел. Но ведь терпел же – ни словом неприязни своей не высказал, не поставил Татьяну перед выбором: либо подружка, либо он!

И вот только попробуй, Марина, этот абзац вычеркнуть!

У Татьяны и на работе все на удивление удачно сложилось. Ей по должности приходилось постоянно с французским партнером своего директора общаться – но она никак не старалась эти полезные связи укрепить, в друзья не навязывалась, даже сторонилась его немного. И чем все кончилось? Подружились они таки с Франсуа этим – крепко, по-человечески, по-настоящему; Татьяна с Анатолием к нему с его… женой, что ли, даже ездили после свадьбы, и те к ним потом пару раз в гости наведывались.

И как всегда бывает – и беда, и удача, если уж привалили, то сразу по всем фронтам. У Татьяны в то время даже отношения с родителями, как по мановению волшебной палочки, вдруг наладились. То бывало – ссорились они все время: она считала, что они ее чрезмерно опекают, а они обижались, что она внимание и заботу не ценит… Я, кстати, всегда удивлялась, почему людям вечно выпадает как раз то, что нужно совсем не им, а кому-то другому. Вот мы бы с Сергеем вовсе бы не отказались от родительской помощи, так нет – она в избытке Татьяне досталась, той Татьяне, которая всю жизнь самостоятельностью бредила.

Одним словом, все эти сказочные Татьянины перемены большое впечатление на меня произвели – мой Сергей даже злиться начал, что я только о них и говорила. Но как потом оказалось, и нас в эти ее чудеса затянуло – в смысле, не только нас с Сергеем, а всех, кто вокруг Татьяны находился.

Привели они с Анатолием однажды в нашу дружную компанию двух новых людей: Анатолий – своего старого друга Тошу, а Татьяна – свою сотрудницу Галю. С Галей, правда, ее тогдашний ухажер явился – последней дрянью он потом оказался: бросил Галю, как только узнал, что она ребенка ждет, и к нашей Марине подкатиться решил. Татьяна с ней тогда почти разругалась, но я в Маринке никогда не сомневалась – поводила она этого красавчика за нос, да и вон вышвырнула, накормила подлеца его же кашей.

А у Гали Даринка родилась, и так вышло, что ей в крестные взять некого было – вот мой Сергей ее и окрестил, и появилась у нас с ним как будто дочка, а у Олежки – почти сестра. И мне не пришлось еще раз в декрет идти. Я к тому времени из редакции уже уходить собралась – в детском садике мне работу предложили. И прямо скажу – ни разу с того самого дня, как туда пошла, не пожалела я, что работу сменила. С детьми я всегда с удовольствием возилась, и получалось у меня это неплохо, и Олежка у меня под присмотром до самой средней школы оставался.На базе нашего садика через пару лет младшую школу открыли, вот он там ее и закончил.

А потом у Татьяны Игорь родился. Причем, она не просто в декрет ушла в полном неведении, будет ли ей куда возвращаться – директор лично ее попросил, чтобы она какой-нибудь час в день работала (дома!), и не только рабочее место за ней сохранил, но еще и полставки ей оставил. И вот скажите мне, что такие чудеса сплошь и рядом в жизни происходят!

Вернулась Татьяна на работу через год, оставив Игоря маме – и та не просто согласилась с ним посидеть, а забрала его к себе, загород, в большой и уютный дом, в котором ему не только все условия для нормальной жизни были предоставлены, но и безраздельное внимание бабушки. А Татьяна с Анатолием его на выходные в город забирали, и видел он родителей не издерганными после работы и раздражительными от постоянного недосыпа, а отдохнувшими, улыбающимися и искренне наслаждающимися каждой минутой общения с ним. Понятное дело, что рос мальчик спокойным и развивался быстро!

Мы в то время виделись с ними не часто, но случалось – дни рождения и праздники еще никто не отменял. И я всякий раз вздыхала с легкой завистью, глядя на то, что из Анатолия не только замечательный муж, но и отец редкий получился – у него с Игорем с самого начала такое взаимопонимание установилось, словно они всегда на одной волне находились. И из Тоши, кстати, тоже – вот вам еще один пример, как Татьянин долгожданный счастливый миг и в жизни других людей вокруг нее все по местам расставил.

Она Тошу к себе на фирму устроила, и пришелся он у них там ко двору, и с Галей у него как-то постепенно сложилось, и не побоялся он на женщине с ребенком жениться, и заменил он Даринке… нет, не заменил – настоящим отцом ей стал! Вот недаром они с Анатолием столько лет дружили – порядочных и душевных людей всегда друг другу притягивает. Мой Сергей тоже, на них с малышами глядя, стал Олежке куда больше времени уделять. Марин, когда будешь это место редактировать, добавь, пожалуйста, пару слов от себя, что тебя внимание Сергея вовсе не удивило – мол, со стороны всегда было видно, какой он заботливый отец.

Олежка к Игорю поначалу относился настороженно. Он уже глубоко уверовал, что Даринка – его собственная почти сестра, и появление возле нее других детей вызывало у него вполне типичную для такого возраста ревность. Но у Даринки такой замечательный характер оказался (в этом она, слава Богу, в маму пошла!), что рядом с ней ни у кого ни хмуриться, ни дуться не получалось, и очень скоро Олежка решил, что у него теперь что-то вроде и сестры, и брата есть, а он у них – старший защитник и покровитель. И нужно признать, что к этим добровольно взятым на себя обязанностям он и потом относился свято и ревностно – ему-то это явно на пользу пошло, а вот их покрывать далеко не всегда нужно было. Но об этом после.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.