Дмитрий Драгилёв
Некоронованные. Роман

© Д. Драгилёв, 2025,

© Н. Агапова, дизайн обложки, 2025,

© ООО «Новое литературное обозрение», 2025

* * *

Как бы ни были причудливы наши пути, давай ориентироваться, как и прежде – по звездам.

Алексей Парщиков

Вместо вступления
Якорные часы Хуучина Зальтая

В конце девяностых у меня возникла возможность делать на радио экспериментальные спектакли. Никогда еще в студиях мне еще не было так хорошо и свободно. Года два назад я смотрел фильм, который меня очень увлек, потому что аудиоряд не совпадал с видео. Это оказалось настолько заманчивым, что после просмотра я набросал 12 тезисов к новым экспериментальным радиопостановкам.

Андрей Тавров

ПОПЫТКА СТЕНДАПА

Поразительная вещь – талмуд Грасса. Не знаете такой талмуд? Книжка гигантская, «Мой двадцатый век» называется. Точнее – мое столетие. И в ней иллюстрации к каждому году. Среди иллюстраций: ребенок во чреве матери изображен там, где тысяча девятьсот семьдесят первый обозначен. Год, красующийся у меня на почетном месте во всех анкетах, справках и проч. Чтобы сам не забыл. Китайцы тогда еще не водружали ни пандуса между миром капитала и коммунизма, ни знака условного равенства. Еще далеко было до распада большой родины. И до битвы за город, однажды названный в честь творца поклепа, разносного доклада о двух писателях. Далеко-далёко. Как от Москвы до корчмы на литовской границе. Или, допустим, от курляндско-лифляндской Риги до какой-нибудь Вороньей корчмы. Смотря в каких масштабах брать.

Двадцать лет спустя вошло в новый оборот словечко «немереный» – корявое, несуразное. Единожды заведясь, на свой страх и риск, до сей поры не исчезло… Но в семьдесят первом или, допустим, восемьдесят пятом риск и раз не знали множественного числа. Эх, раз, еще раз, еще много-много раз. Мнилась сингулярность, ведь то, что происходит с тобой, не случается ни с кем больше. Семяизвержение, например, о котором никто не предупреждал, понятия не имел, неконтролируемая цепная – почему, откуль? Зато теперь время собирать чехлы и разбрасывать их по улицам, чтобы в разы сократить немереные риски. Барбариски. Ириски. Хотя реактор, кажется, давно зачехлен и полураспад состоялся. И выведен на чистую воду латышский судья чернобыльских экспериментаторов. Можно не печься об изотопах, о гексафторидах – урана, серы, неважно, о пористых перегородках – пресловутых диафрагмах, которые имеют достаточную проницаемость, чтобы через них прокачивать газовый поток в диффузионной установке. Игрушки сплошные, количество пор на единицу площади. Учились, как надевать. В каких случаях респиратор, когда – противогаз, подчас – чулок просто. Теперь, наверное, уже не только в Курляндии, куда плыло сонное полынное облако, но даже в зоне отчуждения можно заказывать березовый сок, через ржавый бор пробираться, травяной сбор заваривать, спор углублять между атлантами-абендландцами и гиперборейцами – суперборцами, сцу… гульдов зяблик, дразнить шведов, грозить им санкциями. За что? Да за все! За девку, которая, сачкуя от учителей, стала учить всех сама, моралистка, скачет по миру; за то, что другие страны им не указ, шведам этим, сами стадный иммунитет вырабатывают, за сокрытие воинственных курдов от Анкары. Ну и заодно припомнить, как в чичиковских владениях вместо хлебопашества рыбу ловили, приплюсовать нобелевские несоразмерности и неясность: отчего кострами взвиваются техобъекты критической инфраструктуры в непосредственной близости от бывших колониальных или собственных берегов? А бард Райнхардт Май тешит себя надеждой на стенах того времени. Какого времени какие стены? В диффузионной установке? Так в них же поры. Или старик Май имеет в виду легендарный исторический забор между двумя Германиями? Сказал бы мне лучше кто-нибудь, сколько пор в маске. Маска и есть чехол, а чехол полезная вещь. Зачехлили же однажды рейхстаг. И он сразу же в модный объект превратился, как будто перезагрузка произошла. Вот и мы все перезагрузимся, если наденем. Снова и снова. И мысль пойдет как по маслу, засияет всеми огнями, застрекочет, как часовой механизм.

МИМО КЛИМАТА

Тыквы светятся на Хеллоуин, лампионы – на День св. Мартина. Мартыновы ночи остались в осени. А нам выпал лишний февральский день, сэкономленный за четыре года. Но именно он оказался снежным.

«В зиму шагаем!» – подумал я и услышал:

– Все человечество сейчас топает в зиму.

– Опять мои мысли читаешь?! – воскликнул я в ответ на любимый голос. – Лишь бы не в ядерную. Хоть снеговика сможем вылепить.

– Забегаю вперед, – подмигнула подруга. – Главное, чтобы ваши тараканы уживались с нашими.

На тараканов можно было положиться, я это уже давно осознал. Наши общие и, наверное, вполне себе рыжие пруссаки талантливы, обладают подлинной интуицией, почти телепатическими способностями. Мы чувствовали себя кладоискателями, которым не нужно копать, корпеть. Без всякой карты выходить к Гете в Мальчезине, прямо к дому его, в перерыве между двумя локдаунами, или на Еврейскую площадь в старой Вене в преддверии первого карантина. Идем наугад, обнявшись, манкируя стрелками, выходим куда требовалось. Под веселый треп, но не сговариваясь друг с другом. Стрелка – царапина на чулочных изделиях. Проще сказать – на чехлах. Мелочь в Мировой паутине. Секундный хештег вместо минутной слабости. И, конечно же, встреча под какими-нибудь часами. Несомненно, на скамейках и тут что-то нацарапано. Только не так заметно. Здесь был Вася, у которого любовь с Клавой. А может быть, и какой-нибудь Клайд, у которого любовь с Бонни. Или Бони, у которого любовь со Стаси. Сильва, не сельва. Не стерва. Не потеряемся.

Мы любовались на «Якорные часы» – достопримечательность с марионетками. Не понимаю, не помню, почему просто якорные. Ведь спусковой механизм с крючковым якорем, так называемый анкерный ход, большинство традиционных маятниковых часов отличает. Особенно тех сердобских павлов буре с боем, что в XIX веке делали. Любой часовщик расскажет, мой дед подтвердил бы, он у меня часовым мастером был. Да и обычный рычажный спуск, он, по сути, тоже анкерный, как и анкерные вилка и колесо – те практически во всех механических часах едва ли не главная часть. Отнюдь не стрелки, циферблат, камни всякие там корундовые, безель-люнетта для вящей пущести. Но тут над нами красовалось устройство, которое правильнее было бы назвать «шпильур» – это если по существу. Изобрели немцы удобное слово, перещеголяли нас. Русские тоже горазды чем-то таким похвастать. Чтобы ладно и коротко. И все же куда нам до немцев, когда даже словосочетание «игровой хронометр» не применишь, нужно целую фразу сколачивать.

– Знаешь, кто придумал эти часы? – зачем-то решил пошутить я. – Яростный Хуучин Зальтай, мастер Нууц, маторско-камасинский или хамниганский Кулибин из Внутренней Монголии. Изобретатель нового календаря. Его очень почитают в Ухане.

Подруга улыбнулась:

– Думаешь, по новому календарю живем?

– Да похоже на то. Календарь, забитый множеством якорей, хищных зубчатых шестеренок, взял нас в оборот, как век-волкодав. Антиките́рский механизм. Знаешь такой? Однако у нового «отрывного» прикус неправильный, и привкус, и фокус. Который состоит в совмещенном вращении карусельных часов с фигурами-жакемарами, никогда не повторяющимися, или фигурами-двойниками, и разновидности Йоль-календаря, работающего по принципу киндер-сюрприза. Впрочем, принцип более хитрый. И устройство. Его только вычислить надо. Сам Зальтай, сдается мне, в Фучине знахарем промышляет. Банки народу ставит. С гексафторидом. В этом Фучине, кстати, прибрежная АЭС типа Фукусимы построена. Ведь часы пока идут, и маятник качается, и стрелочки бегут… Кажется, так пел некто Коралли, он же Кемпер, муж Шульженко, подражавший Бубе, как его, не Кикабидзе, а, да, куплетисту Касторскому…

Тут я осекся, испугавшись параду имен и фактов, которые кого угодно могли повергнуть в ужас. На Еврейской площади из-за угла выскочил вечерний бегун. И неожиданно со знанием дела стал наматывать петли вокруг памятника шестидесяти пяти тысячам жертв Шоа. По-волчьи дыша, быстрее секундной стрелки. Едва ли это могли быть ритуальные и сосредоточенные круги почета.

– Нью-йоркские башни рухнули в день рождения Феликса… – почему-то сказал я, думая одновременно и о волке, и о часах, и о любителе стенных нырков.

Подруга молчала.

– Что случилось?

– У каждого человека могут наступить моменты тоски, отчаяния и мрака, – отозвалась она нехотя минут десять спустя какой-то контрапунктной цитатой. – Но негде публиковать.

– Можно сливать, хоть бы и в море японское. А еще есть мордокнига – место сброса отработанных ступеней, – подвернулся выспренный комментарий.

– Не все способны сбросить… Скажи, каких чудовищ нужно пестовать в голове, чтобы ритуально топтать периметр возвышения, куда запрещено даже садиться?.. Вспоминаю деревню в Баден-Вюртемберге. Старуха-хозяйка восторженно и с придыханием говорила: вот здесь у нас висели флаги, а я сама была членом БДМ. Похоже на БДСМ, правда? А еще бабка на голубом глазу рассказывала, дескать, была у них во время войны одна работница с Украины. Спрашиваю, наивность изображая, как девушку в такую даль занесло. А нам, говорит, правительство выделило. Приехала фройляйн пошабашничать. Муж бабки рот ей затыкал, не пугайтесь, мол, что возьмешь с дуры старой. У него вообще лучшие импрессии, но другие. «За колючей проволокой нас хорошо кормили, хотя мы напали на СССР». Их маленький сын, родившийся в канун войны, слыша по радио дежурную фразу «Не забудьте заземлить антенну», думал, что просят похоронить какого-то Антона. Просят каждый божий вечер.

– Чего?

– Vergessen Sie nicht, die Antenne zu erden. Vergessen Sie nicht, den Anton zu beerdigen. Похоже звучит?

– Да.

– А тему чувствуешь?

– …Ничего удивительного. Детская детерминация. Грохот бомб еще не выветрился. Зато наши чувствуют себя сейчас в Берлине как в Перелешинском переулке Старгорода или на ресторанной горе Давида. Избачеством занимаются – несмотря на коронавирус. Окультуривают поверхность. Прикидываются истопниками, кочегарами. Подпольные вечеринки устраивают, параллели проводят. Дескать, новоявленные экологи решили сократить население. Докатились! От физики Краевича до физики Кикоина, это же вам не бомбы и не изотопы. Вирус, мол, тоже полезная вещь. Можно отпугивать комаров пресловутой тюрингской бациллой. Слышала про такую? Защищать растения естественным инсектицидом. Ассанжа на них нет, Сноудена. Памятник тому, кто разоблачит! Вот в России все иначе. Другие герои. Памятники О.И. Бендеру установлены в городах Чебоксары, Пятигорск, Кременчуг, Мелитополь, мемориальная доска в Одессе…

– Кременчуг, Мелитополь и Одесса – это Украина. Россия – памятник луноходу. Более или менее никчемному на сегодня. Ладно, сдались тебе всякие там… Расскажи лучше про своего дружка, поклонника Гарбарека. Классно ты его голос копируешь.

Вот так всегда. Теперь надо пахоту устроить в смартфоне, археологию. Чтобы вспомнить, как товарищ выглядит. Не саксофонист, дудец, как Тарыбарек, а клавишник. И голос восстановить. Ведь больше не созваниваемся. Уже давно не работали вместе, а с погружением в карантин все вообще пресеклось. Даже в парке, где когда-то импровизировали, даже в подберлинских усадьбах, где кабанчики бегали, потом нам их сервировали, а друг фыркал, дескать, вкушать такое нельзя. Никогда и ни при каких обстоятельствах. И вообще пора запретить любое мясо. Я делано зевнул.

ГОРИТ ГЕШТАЛЬТ

– Ладно. Тогда про историю любви. Любви музыканта-философа к Берлину и к женщине. Точнее, историю одного эксперимента. Кто-то на нас опыты ставит, я в это, конечно, не верю, хотя Билл Гейтс за три месяца до Уханя дал аванс не Гарбареку, а Байонтеку. Ну а мой философ, чел-челюскин, с собственной подругой экспериментирует. Тоже от щедрот. Я поднапрягся и включил чужую манеру:

«Люблю женщин водить на экскурсии. Показывать красоты местные. Чем, скажем, интересна Ганзейская площадь? На самом деле – ничего ослепительного. Зато Нелли Закс провела в этой точке города много лет. До эмиграции к шведам. Еще здесь расположены Академия искусств и кварталы, застроенные, быть может, первыми в Западном Берлине бетонными коробками. Корабли? – звучит слишком романтично. Спичечные коробки? – наоборот, унижает. Серенькие, характерные, балкончатые. В столице ГДР тогда еще строили Сталин-аллею, чем-то похожую на Ленинский проспект в Москве. А блочные поставили на поток лет пять – десять спустя. Стандартные парковочные места, плоские крыши, иногда поросшие мхом, мелкими деревцами и прочей рудеральной флорой, типовые дворы, застекленные лоджии. Конечно, застеклены они не так, как у нас застекляют. И хранится на них скорее ненужная утварь, чем заготовки, которыми всегда славились советские домохозяйки. Стекло, бетон. Нынче стекло – основной надувной материал. Кто придумал из стекла строить? Не Вера ли Павловна?.. Вот так примерно я повествую. Женщины всегда слушают внимательно, но без особой охоты. И не запоминают ничего. Была и она в их числе. Привез ее, значит, в Дойчланд, в Берлин. Повел привычным маршрутом. Помог с годовой визой. С того момента посещала она мою берлогу частенько. На Писториусштрассе. Однажды долгий перерыв был. И показалось мне, что я способен жить без нее. Наверное, не люблю больше. Хотя, может, просто проверить хотел. Ее и свои чувства. Сам не знаю. Но, так или иначе, рассказал ей об этом. Расстались спокойно. Ни слез, ни упреков. No pains, no sorrows, no sighs. И вспомнил я слова соседа-немца, облизывавшегося вослед, ему бы, мол, такую красотку. Говорю соседу: а ты пиши ей. Тот принял к сведению и давай упорно емели строчить. Моя поначалу не велась. Но время спустя клюнула. Теперь вместе они, ребенка завели. Я к нему с просьбой: верни, мол, гад, деньги, которые я ей на открытие визы дал. Точнее, даже не я, а мать в Москве для нас постаралась. Так чувак возмутился. Аршлох, говорит, аршлох…»[1]

– Да, грустно, – вздохнула подруга с чересчур серьезной гримасой. – И странно. Зачем на эксперимент пошел? Естествоиспытатель. Филантроп. Прав великий доктор Пауст: человек сам виноват в своем одиночестве. Эх, в груди моей тоска, Как бранящаяся скатерть, Хватит мозг мне полоскать и Слушать бабушкины ска… И что теперь? В самом деле живет один?

– Ого, – от неожиданности присвистнул я, – да ты, как погляжу, прониклась. А он теперь жалуется на испуганные глаза. Над масками. Недотепистое здешничанье во городе Берлине.

– Как-как?

– Недотепистое здешничанье! Тест сдал, а ответили через месяц. Деревню под Вяткой, где его родня живет, куда не то что поезд, автобус не ходит, уже всю привили, а тут жди у моря погоды. Рестораны закрыты, углы темные, идти неприятно. После девяти все по домам, район вымирает. А недавно ботинки заметил на дубе перед подъездом, шнурками связанные. Говорит, дилеры. Пара ботинок – стало быть, точка у них. Хотя раньше был спокойный район, ничего такого. По виду ботинок понятно, чем торгуют. Нужно смысл синих кроссовок знать, допустим. Или черных кед. Встречаются чуваки, как волки, под деревом. Ясное дело, в масках, удобно всем. Коротко беседуют о чем-то, курят – и след простыл. А для приятеля дуб – место силы, почти сакральное значение имеет. И вообще незакрытый гештальт. С детством связан. Как там пела Белла Левикова? Горит гештальт, огнем охваченный…

– Впиши его в судовую роль.

– Куда и кого? Дилера? Или клиента?

– Хи, хи. Гештальт!.. Коллегу, конечно. В состав экипажа. Грудь у него не горой, лоб у него не увенчан. Если выразиться словами поэта Уткина. Некоронованный. Будет членом команды. Снимемся с якоря крепким сырым утречком у пирса ближайшего водоема. – Подруга потерла руки и слегка поежилась, повела плечами. – Как он там зовется, ваш биотоп? Кройцпфуль, Феннпфуль?

– Goldfischteich. Пруд золотых рыбок. На полном серьезе. Однако, сударыня, куда ж нам плыть? В царство Московское? Да, самолетами теперь не доберешься и даже автобусами трудно… И главное – надо ли?

– Махнем в лужицкие леса. Кто, говоришь, там раньше жил, гавеляне? Славяне полабские? Хотя нет, лучше в те края, где дигитализации побольше, писем поменьше, звонков, оружия совсем нет, ни горячего, ни холодного, интернет бесплатный и бесперебойный, в обеззараженные села, в тайгу, в тундру. Предположим, норвежскую. В Лапландию. Или в Антарктиду. Или в район Земли Санникова. Где снеговиков лепят и продают по сходной цене.

– Прекрасно, – изобразил воодушевление я, – будем танцевать со снеговиками жигу.

– Могу ли я считать твои слова приглашением к танцу? – спросила подруга с напускной вычурностью.

– Тебе же мало моего общества, – пришлось возразить мне. – Впрочем, коль скоро ты собираешься взять некоронованного в плавание, тебе потребуется от него если не паспорт, липовый адельсбриф – дворянская грамота или какой-нибудь забубенный прививочный сертификат, то по крайней мере досье. А в таком деле я могу быть полезен. Ибо нахожусь почти в привилегированном положении – в роли человека, знающего многое о приятеле и его прошлом. Включая доберлинское – и доблестное, и темное. О календарных датах. Красных и не очень… Древние матросы – бывалые доископаемые колобки – вычислили одну важную вещь. Бригантина поднимает паруса… правильно, когда все счета оплачены, все ходы записаны. Просчитаны, прочитаны. Не всякий корабль рифмуется с немецким словом irreparabel[2], с шеренгой собственных грабель, а с псевдоордынским обозначением мужского полового органа и подавно. Так что это – приглашение к тексту.

Часть первая
Лесами гавелян

QUERCUS

Когда порой зеленою влюбленный был в Алену я…

Андрей М

ЗА ТОГО ПАРНЯ

Из всего движимого и недвижимого имущества, построек и насаждений уцелел только дуб, когда-то глядевшийся в окна кухни. Игорь провел ладонью по коре дерева. Припомнил заглавие книги, однажды читанной: «Куда идет тополь в мае?» «Куда же из далеких лет шагает дуб?» – парафраз напрашивался сам собой. Нет, дуб никуда не ушел, он очутился у тротуара. Новая мостовая легла вполне аккуратно, причем именно там, где раньше на условном меридиане мерцали их двухэтажки. В дальнем городском углу, на некой биссектрисе, казалось, друг против друга. Да и движимое не исчезло совсем, раз чужие машины оприходовали маршрут. Однако с плоскости стряхнули дома. Светлый особнячок, обращенный во двор фасадом, построенный, должно быть, в канун какой-то очередной по счету войны. Зимней, советско-финляндской. Обросший потертостями и подпалинами, краска слезла с него, цвета неопределенного, попробуй отличи – беж или крем, кофе с молоком или красноватый загар. Усадьбой тоже трудно назвать, хотя внешне чувствовалась некоторая претензия на усадьбу. Никаких премудростей, но и не без легкого намека и даже апломба. В просторном подъезде – каменная лестница, надменная, вьющаяся, нет, льющаяся по овальному контуру, в стене – ниша полукругом, для возможной скульптуры. А за квартирной дверью – коммуналка, что отапливалась дровами, четыре печки под потолок, покрытые белым и черным кафелем. Здесь на втором этаже Игорь жил с родителями. Точнее – родители с ним. Еще тридцатью зимами раньше, в доме, по слухам, обитали местные немцы…

Игорь слишком эмоционально, обстоятельно и часто пересказывал дорогие и единственно ему известные подробности, агиографически растягивая мелочи и смакуя образы. В итоге я, жалкий рисовальщик и реконструктор, чувствую себя теперь в положении самозванца. Будто покрал у него все. От заброшенных коллекционных дозорных, застывших на подставочках по одному, в боевых позах, каждый своей, до надежно закопанных фантиков. Спер всю оголтелую идентичность приятеля. Вдобавок мне уже кажется, что лицезреть «фамильное имение» – артефактом, возникшим и топорщащимся из глубин, случалось не раз. Только с легендарными немцами кочевыми ни он, ни я не пересекались. Мой друг Игорь Панталыкин – музыкант, причем хороший, хоть и знаменит не слишком. Вывод подсказан жизнью, напрашивается сам собой: история может быть интересной. Ведь кто-то по-прежнему держит в руках детскую погремушку в виде шарика голубого, и эта улица обвивается шарфом вокруг бывшего дома, даром, что ли, Крендельная, и девушка по ней спешит.

Семья Лики гнездилась на первом. В ржаво-бурой и длинной дощатой «шкатулке» – второй обитательнице местной диагонали: незримой, протянувшейся между соседями. Одновременно – плотной ткани и прямой линии. В хижине продолговатой, выцветшей, «продрись» на ставнях – там рыжая, здесь почти алая. С изнанки – едва ли не по-одесски – подобие лоджий, веранд, галерей. Но зданьице, прямо скажем, так себе. Нечто среднее между теремом и бараком. Почти курятник. Зато Лика ни с кем не делила жилплощадь. Кроме отца и матери, разумеется.

Расстояния, которыми пропитано детство, преодолеваются труднее и дольше, чем в возрасте, сильно отдалившемся от агушных погудок и общих – трикотажа в рубчик, тетрадок с сочинениями или прописями. Это если мы берем в расчет дистанции, а не сны. Даже когда мелюзга, улюлюкая, носится наперегонки, время медлит, и булыжник переулка, разделяющего приусадебные хозяйства, становится родственником самой неповоротливой черепахи: панцири намертво вбиты в землю.

Игорь чувствовал, что дом девочки хоть и рядом, соседство все-таки относительное. Ведь настоящих соседей каждый день ты на кухне видишь. Рубежи дворов подразумевали изгородь. За заборами теснились сараи, гаражи, кроличьи батареи, веревки для сушки белья. Все, что полагалось слободским статусом, навыками предместья. Родительский двор служил и заурядной подсобной территорией, и участком садово-огородным, лучше сказать – участками, по числу жильцов. Как ажурные узоры, сети, чехлы, встречавшиеся в иных местах, так штакетник вперемежку с рабицей позволяли запросто наблюдать, что делается внутри. При этом еще легче преодолевать любой бредень. Случай Ликиного двора принадлежал к исключениям. Незамысловатые злато и барахло, будничное копошение в обертках быта защищал едва ли не частокол от посторонних глаз. Глухой и вполне высокий. А крылечко пряталось далеко за углом, на боковой улице. Идти минут пять, причем вдоль целой вереницы окон: гостя можно заприметить заранее и шепнуть по цепочке.

Теперь здесь снесли сразу несколько зданий и течение улиц стало другим. Появилась новая проезжая часть, обнажив логику чертежа, о котором раньше трудно было подозревать. «Ось» между «родовыми гнездами», едва заметная прежде, стала совершенно очевидной. Нелепость и в то же время естественность случившегося поражала: будто и не воздвигались никогда эти дома и сараи, и следов не осталось, и вообще ничего иного не было в окрестностях, а вот негаданная дорога присутствовала во все времена. Хоть басни рассказывай и «баки заливай» с отсылками к вымышленному городскому плану и деталям ландшафтной архитектуры. Путепровод как тропа к водопою – вода и в самом деле была неподалеку, речка – прямо по курсу.

«Вот она, подлинная жизнь, настоящая, голая – полная превращений и переходов, сплошной трансфер», – подумал Игорь. В мозгу шевелились архетипы. Все мы знаем, как горел камин, «огнем охваченный», предоставив возможность стойкому и оловянному породниться наконец с картонной плясуньей. А сокровище, постоянно удиравшее от «мародеров» в обивке стула, предстало публике свежевыстроенным ДК. Странным образом здесь произошло нечто подобное. Ведь проекцию первой и, наверное, самой заветной мечты Игоря, связанной с его малой родиной, собственным биотопом, можно было теперь и увидеть, и даже дотронуться до нее. Всерьез осязать. Если не лапами или губами (зачем?), то хотя бы каблуками, микропоркой, подошвами обуви. То, что угадывалось в дружбе двух детей, нашло свое воплощение в отрезке новой улицы: она как бы соскальзывала с места ее жилища, пронизывая его двор. Идеально встроившись в пятачок, где этот двор был однажды. Или наоборот. Смотря откуда вести вектор. Соединение произошло, случилось самым неожиданным и надежным образом. Его нарисовали на ватмане, оформили дигитально и, наконец, закатали в асфальт, сдали в тираж, вернув компьютеру и бумаге в виде новой карты города. Оставим на совести проектировщиков-урбанистов, авторов очередного плана реконструкции и развития.

Но кем была Л. для И.? Вводились ли данные инициалы в математические звенья и перочинные формулы парковых лавок? И кем она являлась вообще, та светло-русая, хрупкая (самая маленькая в классе), воздушная, тонкая, невесомая, как перо. «Прыжки в мелодии определяют красоту мотива», – сказал один почитаемый Игорем пианист. Конкурент. Казалось, если Л. прыгнет с зонтиком, то зонт не выгнется вверх, а подхватит и понесет над сарайными крышами. С подружками раз от раза совершала рейды по соседским плоскостям и угодьям. Сухой язык детского протокола. В его дворе было чем поживиться: помимо дуба (кому нужны восточноевропейские желуди, не муку же из них делать), алыча, яблоки двух сортов – антоновка и симиренка, красная смородина, крыжовник. На грядках – помидоры, клубника. За грядками – курятник подлинный, единственный на всю округу. Правда, ни цыплят, ни подножный корм, являвший собой непосредственные плоды человеческих рук, никто из «чужих» не трогал.

Мелодия, видимо, удавалась. Но звук оценивался на вес. «Сколько ты весишь?» – Игорь любил задавать ей этот дурацкий вопрос снова и снова и слышать ее ответ, остававшийся неизменным. Спрашивал так упорно, что подозрения в насмешке могли возникнуть. И были бы уместны, наверное. Шанс разобидеться. Да, в голове звучала несуществующая нота «л», большой секрет, который подарил и берег не только сад во дворе, хранил его и сад детский, оказавшийся общим для них. А время, проведенное там, тянулось дольше всего, включая послеполуденный сон в огромной комнате, напоминавшей актовый зал, гулкую аулу.

СВОД ДОНА ДЖОВАННИ

«У меня есть тайна», – пел знаменитый баритон голосом Штирлица на мотив, подслушанный у Фрэнка Синатры. Словесно аукаясь с легендарным безголосым актером – любимцем бабушки. «Секрет Полишинеля» – любимая бабусина присказка. И при чем здесь Полишинель? Постойте, рахманиновскую пьесу Игорь разучил рано. И моцартовскую одиннадцатую сонату, в которой когда-то блистал Сер. Вас. Рах. Выдюжил целиком, янычарским маршем не ограничиваясь. Арии Моцарта не изучал. А привязанность свою, следуя неписаным правилам, никем не подсказанной практике, старался не выдавать. На всякий случай. Вдруг Лика ценить перестанет. Либо засмеют другие мальчишки. Хотя роль зайца на утренниках насмешек не вызывала. А может, мать строго посмотрит, в чьем взгляде уже снисходительная ирония и как будто упрек.

Какие права на мир способен предъявить птах, едва вылупившийся, кроме требований сна, учебы и корма? Мир, который большие сороки и птицы прочие давно обжили. Только появился, клюв жалкий, желтый, а уже взрослые песни петь пытается. «Лика, скажи, ты умеешь летать, ведь умеешь?» Конечно, Лика умела летать. Все ангелы обладают такой способностью. Сейчас, по прошествии срока с подходящей сигналетической табличкой «сорок с лишним годков собственного летоисчисления», он постоянно вспоминал об этой истории. В небольшой, по сути, череде его женщин зияли одни прорехи. «Твой матрикул не гуще, чем у моей Эммы Тросовой! Неужели?» – потешался, бывало, я, Павел Дутцев. Красавиц, с которыми что-то – тили-тили-тесто – лепилось и могло вылепиться (условия способствовали), уже невозможно было ни вернуть, ни заново обаять.

Пробежимся по списку. Ната, сокурсница и первая кандидатка в супруги, выглядела чересчур умной, а еще у нее был странный голос, не то что бы резковатый, но слишком склонный к щебетанию на неприятных частотах. Реакции и жесты в моменты вполне обычные казались чопорными и искусственными, она щурилась и жмурилась, ныряя в них. Будто за всем этим тлели комплексы, самовнушение, неискренность или, того хуже, суетный интерес и прочий неуклюжий расклад. Да, у нее была изумительная грудь и вообще прекрасная фигура, но от такого колючего, вредного фальцета трудно было воспламениться. Однажды вечером, чувствуя себя полным, он оставил ее в самый ответственный момент свидания, перед близостью. Абсурд ситуации не помешал охламону тихо закрыть за собой дверь.

Медноволосую Лану, в перерывах – блондинку, девушку чуткую, добрую до сердобольности, улыбчивую, солнечную, о таких говорят – светится изнутри, он отпустил на все четыре, считая, что счастье ему лишь мерещится. Да, Игорь отлично знал, что эпитет «самозабвенно» – как раз про нее. Во всех смыслах. Лана была бедовой, легкой на подъем, открытой ко всему новому, при этом не принадлежа ни к когорте феминисток, ни к железному племени бизнесвумен. Звезд с неба не хватала, вряд ли кто-нибудь смог бы ее зачислить в универсальные спецы. Но была она по-житейски мудрой, возвращая утраченную способность видеть прекрасное в самом обыденном, незаметном, простом. Смекалка, временами беззащитность («я запуталась» – типичная фраза), ничего нарочитого, способность восхищаться без экзальтации пустышек, особо восторженных или доверчивых инженю. Оба зеркалили (Игорь возразил бы: по-настоящему любили друг друга), в дни разлуки рыдая в трубку – каждый по свою сторону проводов. Сферы сближались, склеры сжижались, средства связи междугородней отставали катастрофически. Жили в разных городах на заре скайпа и интернета. Радовались каждой встрече. Впрочем, «живут не для радости, живут для совести», решил Игорь, повторяя реплику известного киношного персонажа, и выбрал Ию. Она и стала официальной женой.

Важная медлительность и немногословность Ии обернулись ссорами. Лет пять прошли под знаком полутонов и трепета, потом супруги все больше гундели, бухтели, напоследок едва не дрались. В итоге, глядя на них, было трудно поверить, что совместная жизнь этой пары казалась поначалу безоблачной. И окружающим, и им самим. «Вы любовники, а не муж и жена», – хохмили раньше знакомые. Будни приобрели и энное время сохраняли те самые черты размеренности и солидного быта «по факту и форме», которые давали Игорю возможность не задумываться о многих деталях. Ия имела талант хорошей хозяйки. Однако семейную идиллию подкузьмили чувства к Лане, сохранившиеся у него. Избавиться от воспоминаний быстро и безнаказанно не получилось. Он то и дело мысленно сопоставлял супругу с предшественницей. Дальше – больше. На поверку выяснилось, что жена молчалива не от какой-то особенной душевной тонкости и глубины. Да, светский треп она могла поддержать, интеллектуальных дебрей чураясь. Игорь с первого дня знал об этом – подумаешь, дело наживное! Однако узкий кругозор, который мог сойти за уважительную причину в презрении к сложным терминам, вовсе не оправдывал то обстоятельство, что волшебные пароли, такие как «спасибо» и «прости», тоже не входили в ее лексикон, а мерцательный, аритмический интерес к вещам возвышенным носил самый утилитарный характер. Кто-то из знакомых просветил Игоря, усмотрев в установках Ии сложный мотив. Разложили по полочкам. Дескать, слово «прости» (пункт первый) является просьбой или даже призывом к упрощению. Благодарить, употребляя «спасибо» (пункт второй), подобает лишь постороннему, близким людям делать сие не пристало, ибо по смыслу сопоставимо с оскорбительной репликой «Б-г подаст». Ну а возвышенность (пункт третий) зависит от восприятия, определяясь ракурсом и рельефом.

«Неожиданная версия, – отмечал Панталыкин в некотором замешательстве, – а ведь только с ней, именно с Ией, я сам готов изо дня в день извиняться и низко кланяться». Беспричинная обида, все чаще посещавшая лицо жены, претензия на абсолютное знание истины, болезненная убежденность в том, что ближние обязаны платить ей по априорным счетам, не способствовали оптимизму. Учиться супруга не хотела, за медлительностью пряталась если не лень, то инерция. Впрочем, Ия сама учуяла в Игоре задатки лодыря, этим и объяснила все его неудачи, расхлябанность, пассивность, пустой карман и отсутствие хлебного места. «Кому нужны в наше время музыканты?! – возмущалась она. – Сегодня в ходу диджеи. Вся твоя музыка считывается с электронных устройств. Посмотри на своих дружков. И вообще, деньги где?» «До изобретения нот в музыке существовал натуральный обмен, ноты – деньги музыки», – вяло возражал муж, повторяя чьи-то слова. Он хуже играл с листа, чем по слуху.

Игорь слишком поздно понял, сколь опрометчивы и напрасны все упования. На Ию почти не сердился, ведь благоверная рассчитывала, а он подвел. Ей бы обычного мужика, трезвомыслящего, выполняющего предписываемую (приписываемую?) функцию четко и рационально: вкалываем от зари до зари для заработка, хозяйку сердца содержим, не забывая про ежегодный отпуск в благости островов. Промашка общая, верхоглядство. У кого-то нюх не сработал, кому-то витание мечтательное боком вышло. Эмпиреи вместо эмпирики. Сани не те, и сам не sunny. К тому же надежда применить к предместнице жены кнопку delete оказалась столь же призрачной и наивной, как и бесплодные попытки переделать супругу. Когда спохватился, шансы быть снова с той, которую так безрассудно отпустил, растаяли навсегда. Высохли графит или диоды в трубке и солью покрылись, как зимняя обувь. На орбите кинутой подруги уже барражировал новый партнер, быстро сообразивший, что «таких больше не выпускают», то есть – не производят. Выпускать жар-птицу из рук противоречило планам.

«Нам ли жить в печали», – рассуждал Игорь. В ту пору у него возник план сблизиться со знакомой актрисой. Зеленея от семейной рутины, искрившейся только разборками, что подстерегали на самых ровных местах, ухватился за веревочку, тянувшуюся из симпатии давней и обоюдной. Однако актриса неожиданно и резко прекратила общение, напрочь исчезнув со всякого горизонта.

Последний клин между незадачливыми супругами вбила Стелла. Эта непоседа «сработала» на контрасте, отличаясь от Ии и деловыми качествами, и искренней тягой к искусству, а еще общей отзывчивостью, завидным умением смотреть незамыленным глазом на окружающий мир. Она слыла почти интеллектуалкой. Не охмуряла, взяв, как сказали бы вокалисты, «высокую ноту». Роль ловца, «хватающего быка за рога», выпала Игорю. В чем-то Стелла казалась проекцией Ланы, но даже его навык знакомства с медноволосой не мешал новенькой излучать нечто доселе неведомое. На такую радиацию отозвались собственные тайные микросхемы. Чтобы добиться расположения избранницы, Игорь умолчал о жене. «За одну новую подругу двух старых дают», – подстрекал приятель. Увы, многообещающая история, начинавшаяся вполне романтически, быстро зашла в тупик: слишком уж они не подходили друг другу внешне, а взбалмошность пассии раньше или позже отпугивала и бездумного ухаря, и вдумчивого ухажера, и скоростного казанову, и кавалера образцово терпеливого.

ДУБИНА СТОЕРОСОВАЯ

Бытовуха закончилась. Завершилась интрижка. Лишь с возрастающей натугой Игорю удавалось вспомнить, кто кого бросил, кто кого плохо искал. В ретроспективном восприятии колобками были все, только не он сам. «Женщина твоей жизни меняет тебя. Озаряет», – бубнил Панталыкин себе под нос. Другая дама – загранка в какой-то момент оборотила на него свое действующее лицо, предъявив навязчивую идею дуэта глубокого зарубежья с дальней музыкальной академией. Была ли в ней острая необходимость? Оттачивать мастерство… Завершить высшее композиторское образование у Гюртеля. У одного из крупнейших, старейших, авторитетнейших. Ведь это так правильно – совершенствоваться! Попутно упиваясь преодолением искусственных барьеров, поставленных самому себе: выучи, чувак, новый язык, сумей найти в чужих палестинах-пластилинах подругу. Жена в эмиграции – не просто жена. Как и Берлин – не Тула. В тевтонские широты нужно сразу с собственным кипятильником-самоваром, о чем разгильдяй Игорь не ведал. Ия никак не решалась на развод, но в Германию не поехала. Да Панталыкин и не предложил бы. Ведь смыться невтерпеж. Подальше и поскорее. Выписывать незнакомок из родных краев с помощью объявлений в сети – штука рискованная. Тогда сочини хотя бы что-нибудь грандиозное для очередного диплома. Чтобы подвести черту цепи бесконечных штудий и штурмов, начавшихся еще в… Не будем расшифровывать где, назовем этот город Усть-Вечерск.

Старт был дан очень давно, десятки лет назад, когда мама водила собственного главного героя за ручку в музыкальную школу в районе Щековской горы. Когда в окно на первом этаже этой школы нетерпеливо заглядывал друг. Когда они с другом, как те сороки, подбирали все, что блестело для них: валявшиеся на обочинах таблички и дорожные знаки, штемпель пошивочного ателье, выкинутый или потерянный кем-то…

Однако герой вырос. Все эти годы он пытался сочинять мелодии. Малевать жирные шары между линиями и на линиях, разбавляя их кружками пустыми и рыхлыми, кирпичами, молниями и запятыми, а также шариками поменьше. Требовался кульминационный аккорд. Или, скажем так, промежуточный. От него ждут внушительного звука, но, увы, ничего путного не приходит в голову, никаких замечательных опусов с номером или без. Одни перепевы из киномюзиклов Жака Деми. А еще длин-ноты, тягостные, политональные. Последние шаги гаммы: си – до. Следующая остановка – ре. По сути, шкала начинается и заканчивается Сидором. Вещмешком? Зато появилось жалованье. Полторы тысячи в месяц за три дня службы в колледже. Совсем неплохо. В городке Дункельвальде. В темном лесе, в темном лесе. В лесе гевельском, где, что в твоем Суздале, бывают праздники огурца. «Где дуб, явленец миру», – как писал великий поэт Соснора. Где их видимо-невидимо, черешчатых, раскидистых, незаменимых и незнаменитых, Стелмужскому или Кайзерайхе, конечно, не ровня, но явно не линейных и, может быть, растущих вопреки, стоящих на пути (komm mir bloß nicht in die Quere![3]), с мудрыми котами, чеширско-пушкинскими, и золотыми цепями, о чем всегда готов побиться об заклад Дутцев, лабух и журналюга. Ведь Quercus[4] – не коронавирус и не Лексус-Плексус-Нексус, но звучит как Quer-Kuss[5], а это хорошая игра слов: поцелуй вопреки, поцелуй поперек, поцелуй бороздящий, поцелуй мешающий, поцелуй со стороны, робкий у неофита (beim Quereinsteiger[6]) или оригинальный у фрондера (beim Querdenker[7]). И, конечно, не кверулянт, ведь тут не до сутяжничества и болтовни, ежели целуют, а на соблюдение дубом конфиденциальности можно рассчитывать. Почище, чем у грубого Готлиба с его черной дубовой мебелью. В былинных краях гавелян, живших здесь еще до немцев. Недалеко от Берлина. Недаром панталыкинский «Цикл песен к возлюбленной» именно здесь и был им написан. Впрочем, никакой возлюбленной на тот момент не существовало. Он ее просто выдумал. На самом деле – это все Лика. И цирк, а не цикл вовсе. Zirkus[8]. Но вот кому и как объяснить?

«Держи меня нежно» – наш правильный и бессмертный ответ творцу «Бесаме» пианистке Консуэле Веласкес. За авторством Глеба Жеглова. Поскольку такой подход намного правдивей и надежней мексиканского девиза «Целуй меня много». «Держись за клавиатуру, дубина стоеросовая», – говорила когда-то мама, если Игорь в мандраж впадал по поводу быстрых темпов и смазанных тридцать вторых. И на что только не приходилось жаловаться. На басовый ключ, двойные бемоли, покалывание в ягодицах, деревянные пальцы. Кстати, из какого дерева делали рояли, стоявшие в усть-вечерских классах? Горной ели? Слишком дорого. Ель идет на деки, на мануалы. Наверное, из сосны и бука, но ведь могли и из дуба, экологически чистого, светлого, с хорошим коэффициентом акустики, с блеском серебристым.

«У немцев – дуб женского рода. Странно, да? Между прочим, путают современные германцы лингвистический род – мужской и женский – с социальным употреблением слов, экстраполируют. У них теперь все должно иметь свой женский pendant, эквивалент. Человек и человека. Член и члениха. Тогда и фамилии нужно поменять, ведь если он – Меркель, то она – Меркелин. Мельник – Мюллер, Мюллерин – Мельничиха. Или пусть будет как у чехов – Мюллерова. Зато термины для фортепианных внутренностей мы позаимствовали из немецкого, у передовиков клавирного производства – штег, вирбельбанк, штульрама. Без всяких там родовых признаков. Род роли не играет…» – рассуждал Игорь.

Впрочем, вирусная борьба за гендер и языковую женскую атрибутику не делала путь к сердцам короче, а жизнь лиричнее. По мнению многих, подкрепленному собственным опытом, Германия уже в девяностых страдала кризисом прелестниц: чахлые стайки угловатых мужеподобных девиц только оттеняли тяжелый строй гримас, контуров и грубых голосов возрастных теток, квадратих, описанием которых Бальзак едва ли озаботился бы. Путь жесткой эмансипации дал плоды, будто от суфражизма – сражений за политические права – через воинствующий феминизм вел к усвоению природных установок: селезень всегда ярче серой шейки, с самками хамелеона обстоит точно так же. Очей очарование рушилось на уровне фенотипа. Зато нордический характер и рецидивы брунгильдности никуда не делись. Хотя если дуб – женского рода, это многое объясняет.

По всем приметам ясени молчат. В цене и центре вообще не дуб, а сосна и культ Кибелы. Матриархат новый. Но ведь никто не отменял эстетическое восприятие. А если оно затруднено? Оскорблено, наконец? Непреходяща ли женская красота? Как без нее? Вспомним об априорной, той, что от века предписана. Не про служебную. Пентесилея, предводительница амазонок, была по-своему хороша. Да и Брунгильда, если верить Бюссьеру. Сардоники зубоскалили, что современные девушки с Запада становятся похожими вовсе не на мужчин, а на собак или лягушек. Без шансов перехода в подвид принцесс, за вычетом Несмеян. К тому же у немцев и тут все наоборот: не лягушка-царевна, а король-лягух. Конечно, любая сколь-нибудь привлекательная особа женского пола сильно выигрывала и больше ценилась в таком контексте. Однако всяким попыткам Игоря замедлить и удержать местные редкие мгновения слишком долго мешала его неуверенность краеведческая. Свою ложку дегтя добавила предшествовавшая «митушной», но почти объявленная битва с харрасментом. Так незаметно, учительствуя в Дункельвальде, дождался Игорь ми-тушниц, оседлавших сражение с ветряками тотального мужского абьюза. Too meet. Спустимся на ноту «ми». Радикалки даже монсеньора Кехану смогли бы в домогательствах заподозрить. Приставал старик к девке Альдонсе? Разумеется, приставал! «А ведь к учащимся невозможно не приближаться, когда не вирус, – без задней мысли отдувался Игорь. – Словами всего не объяснишь, на собственном примере не покажешь. Нужно и запястье пощупать, понять, зажата ли кисть, и до спины, до плеч иной раз дотронуться, и даже к животу прикоснуться».

Ягодка на торте, плесень на хлебе, трудно выговариваемая полуниця на палянице лишь предстояла, сияя и высясь тем, во что бы он сам никогда не поверил. Самодеятельную актрису, полунемку-полуфранцуженку, Игорь предпочел домой не приглашать. Квартира маленькая и дама страшная, к тому же неровно дышит. Толстая была, бесформенная фигура, лицо одутловатое, клоунское и старше лет на восемь. Однако приветливая и хочет программу сделать. Решил, что для занятий и репетиций больше подойдут помещения школы, хотя во внеурочное и даже карантинное время это уже тянуло на причину для увольнения и сочный штраф. Пока хлеб да перец, вышло еще острее. Не успел отвернуться, а на полу скатерть-самобранка. Мадемуазель постаралась – все необходимое принесла в рюкзаке и даже свечи зажгла. Какой леший овладел Игорем, бог каких факелов заставил разоблачить, увлечь в вестибюль… Ну не на полу же, где она с готовностью расстелила свой плащ. А в коридоре и стол стоял, и полумрак клубился, правда, в торце вестибюля двери наружу – стеклянные, и камера наблюдения, которую он всегда считал фейковой, муляжом… Игорь добросовестно погрузился в какое-то кино, сделав то, чего, видимо, ожидали. Не ждала, впрочем, шефиня: через несколько дней ее лицо исказилось до неузнаваемости, глаза выпрыгивали из орбит, уголки рта оскорбленно подрагивали. Полученный расчет объяснялся жалобами учащихся на неоднократное и бесполезное ожидание у подъезда. Поиски нового места привели в очередную бурсу, которая оказалась школой начальной. Сюда нужно было приходить заранее, чтобы успеть вытащить электронные инструменты из грязных футляров и расставить их в нужном количестве, подключить переноски, шнуры. Уроки коллективные, типа сеанса одновременной игры или обслуживания 150 станков вместо 8 положенных. Ключа от входной двери нет. Если вовремя не уйдешь – про тебя забудут и запрут, как старика Фирса. Если опаздываешь – звони в продленку, где колготятся до начала факультативов все дети. Если не запутаешься сам, не забудешь, как звать их. Ведь в среду первой Эмма Финк приходит, второй Эми Жуань, а в четверг одновременно Зорайя Жуань (не родственница Эми) и Зоя Лауэр…

ДВОРЕЦ ИЗ ЯНТАРЯ

Злая воля черных клавиш, все, что было, не исправишь. Пожалуй, не проходило и года, когда бы Игорь не думал о Лике, возвращаясь мыслями в собственные сказочные и баснословные времена. В ту эпоху родители ходили на французские фильмы в маленький кинотеатрик с вычурным названием «Янтарный дворец» почти на окраине города. Кто-то предпочитал киносеансы с Мишель Мерсье, кто-то смотрел и пересматривал «Шербурские зонтики». От собственной мамы Игорь впервые услышал лейтмотив этой картины. Щемящий минор запомнился сразу и почему-то очень быстро стал ассоциироваться именно с девочкой. Наверное, потому, что ожиданию суждено было стать основным фактом их дружбы. Лишь персонажи отчасти поменялись местами.

Установка почти в пандан нечитаному Луговскому. Еще не расставшись, без лишнего шума терпеть и разве что ждать появления предмета своего обожания – ведь оказаться уличенным в нежных чувствах, захваченным врасплох куда хуже, чем пропустить. Демонстрировать независимость, изображать спокойствие. Зря ли по телику такую микстуру прописывал детям известный шведский изобретатель в расцвете лет, пионер воздухоплавания и специалист по крышам. Притворство? Пожалуй. Но иногда что-то на тему притворства звучало и дома. В «Янтарном дворце» время от времени устраивались «показы для своих»: демонстрация новых фильмов, в прокат не попавших или не предназначенных для него. Отец, работавший монтажером на киностудии, имел доступ на сии просмотры. Возвращаясь домой после очередного, говорил матери:

«Все эти десятиминутные затемненные прогоны нужны в маскировочных целях. И, по-моему, лишь затем, чтобы завуалировать отсутствие мысли. Прискорбно… Режиссеры снимают элитное кино, поскольку „классовое“ снимать не хотят, а „кассовое“ не могут. И гонят на счетчик затянутые нудные кадры, которые якобы что-то означают, а на деле – мыльный пузырь. Аж тошно. При этом делается вид, что только они соображают в настоящем кинематографе. А что-нибудь жизненное, типа „Москва слезам не верит“, называют конъюнктурщиной. И дешевкой. Но снять такое им никогда не обломится».

У матери – свои подробности. «Полей пионы!» – кричит она, чуть согнувшись над грядками. Полевые работы в разгаре, на очереди прополка. Отца дома нет. Пионы цветут у веранды. Рядом сотки соседские, принадлежат семье с первого этажа. Но цветы ничьи, народное достояние. Когда-то нижнюю квартиру занимала бабушка, она и позаботилась о рассаде. Вот только как помочь и вообще посвятить время клумбе, если золотой ангел в очередной раз появляется на остановке автобуса? Остановка по ту сторону двора, за постоянно закрытыми «запасными» воротами. Лика едет на спорт. Ее записали сразу в две секции – по художественной гимнастике и прыжкам в воду.

Игорь в центр города выезжал редко и всегда в сопровождении взрослых. Правда, периодически он путешествовал через ближайшие новостройки вдвоем с одноклассницей ненаглядной (первые его самостоятельные переходы на относительно большие – по тогдашним меркам – «широтные интервалы»). В кинотеатр пока не брали, только в цирк. Этот центр притяжения всех детей был местом пугающим. Ходили слухи о несчастном случае на арене. То ли гимнастка упала с трапеции и получила увечья – оборвалась лонжа. То ли зрителей хищные звери покалечили, то ли главного дрессировщика покусали.

Связанное с цирком ощущение тревоги очень скоро вышло за пределы печальных легенд и дурных предчувствий. Незадолго до майских праздников, вскоре после похода в цирк, Игоря сбил троллейбус. Как сказал бы доктор Кислицын, светило медицины и отец общего друга, диагноз церебральный: легкая ЧМТ, коммоция. В принципе все обошлось, но последний звонок четверти прозвучал без него. В палате Лика не появилась ни разу… Стоп, стоп, ни разу или не сразу? А может быть, все-таки навещала, ходила под окнами? Слух памяти портится по прошествии лет, начинает плутовать и лукавить, подбрасывая странные факты, иногда излишне мрачные либо, наоборот, лестные, заметая следы, путая действительное и желаемое. Об одном Игорь помнил со всей уверенностью – размолвки не случилось. Окружающий мир обещал продолжиться, а значит, должна была сохраниться и их дружба, возможность сидеть за одной партой, ходить друг к другу в гости. Однако следующей весной Панталыкин оказался уже в другой квартире и другой школе.

Колоколец затуманен, лунный лик однозвучен. Остались небо и площади. Звоночек истории с троллейбусом открыл какую-то новую страницу жизни. С тех пор, словно в бубен, по башке стали лупить, случалось это частенько и даже выдавалось за науку. Которая подвластна любому кролику. Хотя искры из глаз – от опытов чирканья осиновыми соломками о наждак (довоенными, серными, безопасными) – сыпались не всегда. Новая встреча произошла в июне, но лишь через два года. Перестав прикидываться зажигалкой, любопытный солнечный заяц запустил утренние свои уши в дачную комнату. И, наверное, подслушал тайное желание. А потом шепнул добрую весть: Лика снова живет буквально за первым поворотом. Поселилась с родителями в хибаре при продуктовой лавке. На все летние месяцы!

И как они только умудряются быть чудесными – будничные явления, неприметные вещи? Соловей на коньке крыши, аромат мыла, что лежит на полочке рядом с умывальником, в то время как умывальник-рукомойник висит на жерди, на орясине в сосняке. И клапан умывальника – в эту пору самый необходимый и единственный в своем роде сосок. Холодный, металлический. И мыло покрыто хвоей. Однако походы за водой обрели дополнительный смысл. Теперь они случались совместно – к колонке, спрятанной в репье, крапиве. А после за черникой. Бегом и на корточках. А еще смешные попытки заняться лепкой из того, что мог предложить суглинок, игры в шашки и в новус, этот провинциально облегченный и малоизвестный вариант бильярда. Велосипед, посещения пляжа, купание в заливе, поиски янтаря. Плавала Лика хорошо, умела и на водных лыжах («ангел золотой = загорелый»), но то, что Игорь не в состоянии блеснуть ни кролем, ни брассом, ее не смущало. В двух детей тайно и медленно вползал новый возраст.

Говорить, что дочери Евы непременно обгоняют своих сверстников мужеского пола в физическом развитии, – трюизм расхожий. Внешние изменения у бывшей одноклассницы пока не обнаруживали себя, а кто бы решился уловить внутренние, не цитируя по учебнику… Ведь мы не про дежурный набор. Ведь если три года назад она была куда активнее и непосредственнее своего приятеля, смелая, аж дух захватывает, могла ли стать, например, менжующейся или нудной копушей? Рано осознавшая свою телесность Лика всегда без стеснения демонстрировала гибкий корпус: подъемы с переворотом, батманы, шпагаты… Чувственность и первое прекраснодушное бесстыдство были как будто за пределами этих игр. Не упрекнуть даже в рисовке. Лишь доверительная симпатия, которая позволяла ему ощутить собственную нужность отчетливо и весомо. Не в пример вниманию интересничающих ровесников или авторитетных старших. Теперь уже и первые музыкальные успехи оказывались вещью третьестепенной. Игорь не ведал да и не задумывался над тем, что бывает еще какая-то подоплека, кроме чистого восхищения в тех вещах, которые позже Ия обменом жидкостями назовет. Разве недостаточно просто восторгаться инопланетным существом – девчонкой из соседней хибары, быстрой, но свободной от жесткого темпа, довлеющего всему, красивой без позерства, умной и рассудительной вне «мальвинической» дидактики, веселой без единой подколки, романтичной даже в самом серьезном модусе, уверенной в себе без важничанья и хвастовства, непринужденной, но умевшей себя вести? Едва ли усомнишься, что была она такая одна.

Лика вселяла веселую, смутную и в то же время обжигающую мысль о ее посвященности и причастности к чему-то необычному, предположение загадочного, фантастического знания. Штука неочевидная, скорее приписываемая, но все же желаемая подспудно. Эдакие эзотерические особенности или заветные секреты (трансцендентные?) – ни тем ни другим не поделишься. Из чего все это волшебство складывалось, трудно восстановить в молекулах и деталях. Хотя, как отметил немецкий писатель Фонтане, большой знаток пущ браниборско-гевельских, именно в деталях оно и прячется. И вообще, тсс, ша, тихо. Кажется, у Каплера было в одном из фильмов: «Не правда ли, миловидная девушка? Только, к сожалению, уже знает об этом». Вот ведут чаровница и Игорь бесконечные разговоры о вещах мудреных, невероятных. Вот Игорь что-то воображает себе о необычайности Лики. Вот она рассказывает ему про собственные приключения или что-нибудь о других, о вселенной. Наверняка туманит, наводит тень на плетень, хочет заинтриговать, подыгрывает. Вот стоит она на трамплине, белокурая кнопка, все еще пигалица, а внизу параллелограмм, загруженный прозрачной синевой, блестит-подрагивает. Почти соломенные, теплые волосы и бассейновый холод, как солнце с небом. Хотя волос не видно, слишком высоко и на голове шапочка. Запах хлорки, будто снова в детском саду, где впервые можно было общаться друг с другом целыми днями. Кто кого боится? Лика – предстоящего ей воздушного кульбита с неизбежным погружением в воду, или бассейн – Ликиного вторжения? Сейчас она прыгнет. Или вспорхнет. Публика разинула рты, головы запрокинула. Кружащиеся авансом – на всякий случай. Зрители где-то сзади и сбоку, подняв ресницы и веки, в кои-то веки смотрят снизу вверх, несмотря на миниатюрность спортсменки. Нет только Игоря среди них. Лика приглашала. Причем при свидетелях: бабушка оказалась рядом, почти участвуя в разговоре, его бабушка.

Паренек обещал, но так и не появился. С ранним отрочеством самостоятельности не прибавилось. Стыдно приехать в бабусином сопровождении, а без «охраны» не отпустили бы. И это в одиннадцать! Хотя требовалось всего ничего, лишь чуточку притворства. Да, да, опять притворства. Того самого. И проворства. Сообразительности. Выяснить и понять, как добраться до Дома спорта, преодолеть расстояния, до сих пор недетские, перехитрить родителей, прогулять музыкальную школу, обменяться телефонными номерами, в конце концов… Впрочем, у нее, кажется, не было телефона.

КВЕСТ ИЛИ ТВИСТ

«Какова же она сейчас, в кого превратилась? Ведь я никогда ее не видел взрослой, – спрашивал себя Панталыкин. – И зачем вообще я думаю о ней? Если нельзя ничего изменить. Или как раз поэтому? Кто сказал, что, даже став близкими, они способны сохранять недостижимость и непостижимость, дарить праздник общения и чувство какого-то обещания?» Игорь пытался реконструировать собственные настройки тех лет. Мучительно-мечтательный фатализм, парализующий, что твой костер, камин, запах от горящего «не скажу», пахнет дымком. Гипноз неизбежного грядущего, другого, с другими. Расстанемся по Цветаевой. Пришвартовка заранее объявлена невозможной, заведомо, но есть красивая перспектива: любоваться несостоявшимся, готовить мемуары, как сани. Юный мудрец. Девочка из… давно переименованного города. Бесполезно возвращаться в пресловутый Усть-Вечерский район и разыскивать ее там. В наше время социальных сетей найти человека – невеликая сложность. Даже если человек меняет фамилию и шифруется. Даже если этот человек – беглый каторжник. А вот в тысяча девятьсот… лохматом году Игорь пытался прибегнуть к услугам горсправки. Где еще он мог уточнить и перепроверить адрес, если священная телефонная книга была написана не для них?

Много позже в его памяти черты чаровницы столкнулись и переплелись с обликом лимитированного сокровища. Лика и Лана. Обе на «Л». Обе хотели заниматься медициной. Теперь Панталыкин пытается разложить по полочкам и линейкам (нотным, логарифмическим) эти музыку и мистику, угадать, обнаружить их (формула М + M х Л + Л?) в чужих силуэтах и сюжетах извне. Ох, как много этих чужих силуэтов! Анфас, в профиль, вполоборота. От музейных образов Боттичелли до давних экранных Джинджер Роджерс и Хильдегард Кнеф. Вот, кстати, озорная степистка Роджерс. Сладкая, лимонадная однофамилица известного кролика, с кокетливым латышским «с» на кончике вывески. Применительно к Лане легко сошла бы если не за близняшку, то как минимум за родную сестру. И кто сейчас помнит незатейливый фильм «Роберта», в котором Роджерс по роли прикидывалась польской графиней, выступая в русском кафе? Там еще впервые звучит знаменитый «Дым», позже весьма популярный у нас. А ведь Лану принимали и за польку, и за киноактрису. Визуальная близость с Джинджер – в лице, в фигуре. До Игоря это дошло лишь годы спустя. Вот почему потерял – никак не мог предположить, что с ним мало-мальский голливуд может случиться.

Но ладно Роджерс. Даже Дина Дурбин, с которой, казалось бы, ничего общего. «А артистка, первая жена Табакова, – спрашивает он себя, – не похожа?» Наконец, Шувалова Ольга. Вот проступают знакомые приметы на фотоснимке Бориса Михайлова, серия «Сюзи и другие». Мерещится Лика. Что это, бред? Глубина фенотипических обобщений? Или обман зрения, нелепая жажда, вызванная какой-нибудь мелочью, промелькнувшей в отблеске «общедоступных» символов и посторонних афиш? Итак, если к Шарлиз Терон подмешать что-то от Александры Нельдель, а внешность Мэг Райан приправить Изольдой Дычук или Анной Миклош… Полный Тешик-Таш, реконструкция по Герасимову. Тешься, мальчик, тешься. Сто вопросов и ни капли ехидства. И сходства нет. События и персонажи вымышлены, любое совпадение с реальными людьми является случайной ложью и намеренной провокацией. Продукты, напитки, предметы одежды, обувь, покрышки, бензин, использованные героями, – исключительно воображаемые и не имеют никакого отношения к реальным современным товарам потребления, нормированным и ненормированным. Ни одно животное на съемочной площадке не пострадало. Это сказка позавчерашнего дня. Всему виной глупость. Или что-то другое. Или просто дурные сны наяву. Круги на аш два о, которая давно и несколько раз сменилась в реке. Происходят метаморфозы. И не только с курносой Ликой. Ведь всплывает же иной раз лицо знакомого нотариуса, будто позаимствовавшего физиономию у не менее знакомого дантиста. Или парикмахер в роли рекламного агента. Полухмельная аберрация. Путаница. Танец лиц…

Наверное, нужно просто самому посмотреть в зеркало. А лучше – правде в глаза. Как вопрошал большой актер словами злого сатирика: быть может, все дело в консерватории? Девушкам, привлекающим внимание Игоря, постоянно что-то мешает в нем. Рост, походка, осанка, проплешина, замысловатая речь, меланхолические антимонии, бесхитростная забывчивость, замшелый вкус, охламонство, любовь к алкоголю. В кабаках он чувствует себя лучше, чем в лесах бранденбургских. Среди обшарпанного дерева ручной работы или псевдостаринной интерьерной мебели, когда – рядом и мимо – рьяно гремят посудой, ножи и вилки лежат в плетеной корзине на пианино и порой приземляются на клавиатуре, сопротивляясь пальчикам торопливой и затрушенной заказами официантки. Из-за стойки слышен участливый южный распев бодряка бармена, по совместительству рэпера:

«По ком страдаешь, кацо, зачем страдаешь? Твой человек будет с тобой! А если не твой, зачем тебе такие крест, квест или твист? Такие погода и подвода? Притормаживай, пусть слезет. И сама слезы льет. В жизни поводов для печали и без любви хватает. Она о тебе заботилась, беспокоилась? Нет? Тогда что тебе плохо? Я вот одного чувака знал, которого жена била и не кормила. А у меня жена зависимая. Наркотики принимала. Новый ее друг – голубой наркодилер, представляешь? Она готова была с голубым жить, лишь бы дом на колесах. Тот однажды ко мне пришел, говорит, поставщика накрыли. Что делать? Надо как-то от колес избавиться. Еще жена твоя бывшая, дескать, под ударом. Я говорю ему: продавай. Ну, он продал мне по закупочной цене. Двадцать центов таблетка. Тысяча таблеток экстези. Вот это проблема. А ты сходи на семинар. Есть семинар „Профилактика зависимости в семье“, есть, наверное, и „Профилактика зависимости от семьи“».

Непрошенные увещевания всегда кто-нибудь готов подслушать. Поддержать или опровергнуть. Например, местный режиссер, всеобщий приятель, добрый жук, который подойдет и, похлопывая по плечу, проинструктирует патетически: «Равняйся на капитанов дальнего плавания. Перед заразами не расшаркиваемся, роли и рояли двигаем одной рукой. Верижка – не варежка, греть не умеет. Кстати, ты в курсе, что означает кацо по-итальянски?»

Друг Кислицын, менеджер, на правах сына врача обычно переводит разговор в другое дивное русло. Рекомендует пешие прогулки, например походы по все тем же лесам. Отнюдь не летним. Нелётным зимним лесам, откуда все лисы сбежали в город, переходящее знамя певчих птиц подхватили вороны…

На смену счастливым приключениям и вольным преданиям абсолютного, единственного в своем роде лета, с благословенной погодой, которую хотелось вдыхать и впитывать, будто обожание любимого существа, для Игоря уже давно пришли строевые занятия всех четырех сезонов. Рапортовали на марше. Календари – откидной, отрывной и тайный – от мастера Хуучина Зальтая нащелкали тогда, нащупали самую сердцевину восьмидесятых. Нет, цифра не важна. Игорь заметил, что если год странный, то он таков во всех отношениях: расставания с близкими, конфронтация со «звездами на районе», ненужные встречи и невстречи с теми, кто необходим. Сложные события плотно соседствуют друг с другом, облепляя дуодециму месяцев, загромождая пространство. Именно подобными оказались (или показались?) и те триста шестьдесят пять суток, затертых ныне в слоях древесных колец покинутого дворового дуба, – пестрыми, суровыми, вирулентными, тренирующими – от ситуации предательски подкарауливавших школьных разборок до неожиданных недомоганий и хворей, прежде не беспокоивших. Вот когда Игорь впервые предпринял робкие попытки разыскать ее. И стеснялся опять. Подсылал приятеля, однако друг ничего толком не выяснил. Лика вновь возникла сама. Однажды совершенно внезапно Игорь увидел ее в толпе прохожих у цирка. Она шла впереди с каким-то парнем. Оглянулась. Встретилась с ним глазами. И все. Опять этот цирк. Теперь уже полный. Или подвох, по известному мнению куплетиста. Ведь из-под носа. И не окликнешь никак. Не расщепить чувство тревоги, которое сродни длинным затемненным прогонам на кинопленке. По десять минут в маскировочных целях. И пленку не размагнитить – со щемящей старой песней Мишеля Леграна…

Убегая от фавна

Wir müssen nämlich noch dort ankommen, wo wir sind[9].

Dagmar Leupold

РУБИДИЙ

Стояли. Ждали взрыва.

Зевак было много, судя по фотохронике восьмидесятых. Когда-то здесь располагалась газгольдерная станция, рядом с железнодорожной. Ее долго не решались снести, хотя планы вынашивались. Наконец снесли, направленным. Дым был сед, здание оседало, таяло до состояния порошка и растворялось дальше. Что осталось? Думаю, швы. Именно они обычно остаются в наследство. А еще пустырь. Теперь серые «серийки» топорщат свои панели. Как антенны из пустыря. На которые ничто и никто не ловится, кроме дураков, вроде вашего покорного.

Тсс! Помолчим. Ведь напрасно я вру. В поздней ГДР позаботились об озеленении. Крупноблочный жилмассив облагородили, снабдив парком имени Тэдди, главного ротфронтовца и красного мученика рейхстага, узника Бухенвальда. Сам Кербель ставил ему памятник. По счастью, не взорванный после падения стены.

Итак, стояли. Ждали взрыва. Взрывался, когда доставали. Сдаваться не собирался. Ее было достаточно, хулиганствующей школоты в классе из сорока голов. Теперь это называется буллинг. Потом уехал. В столичное училище. Наконец, отчалил сюда – навстречу другой столице. Поселился в комплексе из коробок тех самых сериек. Катишь лифтом, и все выше растут этажи, точнее, цены на них. Впрочем, они пока еще даже сирийцам по карману. Точнее, собесу, который платит не только за беженцев. На определенном этаже в съемной квартире и я обитаю, живу на свои. Общаюсь из «пустырной антенны» с разными странами – по скайпу, зуму et cetera. Что особенно актуально в карантинные или военные времена. Но и раньше часто случалось. Обычно с Рябчиковым – приятелем из России. У Радия Рябчикова – море кличек, ников, погонял, агентурных имен. Курочка, например, Кудкудах, Рябой, Рубидий. Как-то раз – дело было в эпоху одного из предыдущих кризисов по четвертому календарю Хуучина Зальтая – он позвонил, не предупредив. За пару зевков до полуночи.

– Пять минут, пять минут… – нахально пропел Рябой. – А ведь у негров связки по-другому звучат. Иначе работают.

– С чего ты взял?

– Коллега, очень важно прислушиваться к голосам. Особенно к иностранным. Вдруг подойдут и отважно столкнут на рельсы. Как у вас там на рейнском вокзале вышло.

Легкому дуновению ужаса в беседе с Рябчиковым всегда найдется местечко. Муссирует нашумевшее: два выродка, хорошо интегрировавшийся африканец, а потом некий выходец с Балкан попали в газетные передовицы, хештеги и онлайновые заголовки. За непрошеную помощь пассажирам. Не собиравшимся повторять подвиг Анны Карениной. Хотя одна берлинская аборигенка недавно спалилась на том же самом. И в новостях об этом не сильно шумели.

Думаю, что Рябой заслужил мой выразительный взгляд.

– Звучат по-другому? – переспросил я.

– Слегка сипловато, – продолжил он ничтоже сумняшеся.

– Неужто? Зато японцы подчас как птицы чирикают… Друг с дружкой. – Я подбирал слова, еще чувствуя необходимость поддержать дискурс.

– Ты хотел сказать: как рябчики?

– Как ненцы.

– Немцы?

– Эвены. Эвейну Шолом Алейхем. Престарелые камчадалы.

Рябой кисло кашлянул. После такого кашля можно смело смотреть на часы: первый признак озабоченности тем, что разговор грозит затянуться. Сказать по правде, Рябчиков охотно ворует чужое время и на такие индикаторы не реагирует. Вот и мой демонстративный жест пропал втуне, закругляться приятель не думал.

– Признаюсь честно, твоим сумбуром вместо музыки было забавно сопровождать отход ко сну, – сказал он, уделив мгновение для зевка. – Певицу ищи другую. Устрой просмотр, сделай кастинг. Молодую девочку, чтобы танцевала, и голос желательно. Не обязательно афроамериканку. Просто маленькую нежную солистку с неопознаваемым акцентом. Короче, поменьше меланхолических баллад и оперетт. И вообще, сдалась тебе твоя Германия-Гевеллия, туманная, пасмурная, с перерывами на Майорку. С прусской муштрой местных фрушек и прогрессивными мутациями наших. – Рябой отхлебнул пива. – В сторону наибольших претензий. Ищи в другом месте, где-нибудь поближе к норвежским фьордам. Или к Альпам… Но постарайся без филармонических голосов обойтись.

– Тогда объясни скрытый смысл. Йодли тирольские собирать?

– Pourquoi pas? Создай себе собственную феерию, не депрессивную Гевеллию, а Гельветию. Зачем виртуальные рощи? Мнимые эмпиреи. Баснословные, банановые. Кому он нужен, бесконечный нагоняй туземок? Поддавки с родимыми оппонентшами. Конь остановится перед бабой, если она на полном скаку стреляет чем-то, отдаленно напоминающим трезвый мотив. Ее эмоция всегда наполнена тараканами и тумаками. А в Гельветии туманы лишь иногда наплывают, и только с афишных тумб…

«Ох, туманы-растуманы, собирались в поход растаманы». Рябой намекал букетом на мои: а) недавние терзания с бывшей подругой-немкой; б) терки с наследовавшей ей Непостижимкой. Тоже почти уже бывшей. Наконец, на трения (не петтинг!) с темнокожей солисткой, большой любительницей травы, едва не дошедшие до суда. И сиюминутное желание все бросить. Но я всякий раз задаюсь вопросом, как этот тип умудряется выдавать перлы цепочками.

– Если надоест вкалывать во вшивом эмигрантском газетеныше, отводя душу за кружкой и кружковой работой, за пошлыми записями никому не нужных песен, просто сядь к столу и пиши. Поставь в Альпах свой стол. Нет в мире лучше мест для писания. Торопись, пока границы открыты. Кто знает, что нас ждет. Природные катаклизмы, дальнейшее переселение народов, обособление отдельных государств. Социальные взрывы. Военные вирусы.

– А я и так пишу. Только не знаю, какого… Вот рассказ про детство пианиста Игоря Панталыкина закончил. О его первой любви.

– Нашел героя. Или ты соревнуешься с классиками? – Рябому явно хотелось меня задеть.

– Зачем? Вообще, зачем писать? Уже все есть, – сказал я вяло.

– Места знаешь? И где? – веселился Рябой. С ним только начни.

– Я говорю: все есть!

– У тебя?

– Да я при чем?

– Знаю, что ты хочешь сказать. – Рябой скривил язвительную мину. – Все было. Схвачены и переданы самые тонкие чувства, самые сокровенные и заковыристые движения, потайные ходы, эксгибиции и амбиции, самое невыдуманное и немыслимое. Все ходы записаны, места открыты, изучены и отданы на разграбление туристам и телевизионщикам. Но в Цюрихе жил когда-то твой друг, женатый на местной. А на Утлой горе можно принимать парады коров. Напишешь об этом.

Рябчиков едва не настроил меня на свою волну. Едва. Моя бывшая жена (велика галерея отставок!) считала, что желание писать – это порыв, нет, это нарыв, который подлежит лечению. Особенно если речь о прозе. Кому нужен нарратив тягомотный, мало, что ли, нарратива в нашей жизни? Уж лучше слушать устные рассказы, вербальное – много ценнее. Следующая проблема – желание опубликоваться. В «Берлинском Китеже» не поймут, если я подсуну им беллетристику. Какая стенгазета опубликует вдохновенные мысли? Многотиражка какого завода? Конечно, газета может называться просто и крепко. «Первопуток» – хорошее русское слово и редко используется. Но сейчас стенгазеты не в моде, эта функция перешла к граффити. А еще к блогам, тегам и мемам. Блогеров вон пруд пруди. Самодовольных, фейсбучащихся, инста- и телеграмничающих, шустрых ребят, мелких тусовщиков, иногда – игроков вполне реальных. Резких и резвых. Пукнул – и в сеть. Зачесалось под мышкой или под каким-нибудь другим зверем – снова в сеть, в надежде на несмолкаемые лайки и смайлики. Смайлики вместо софитов.

Для любителей жить по старинке, мнящих себя Львами Толстыми, нет, глобальными пупами, жирными светскими пумами, в цене пятисотстраничные романы, тут же попадающие в зубы славословящим рецензентам – на радио, например. Физиономии рецензентов излучают уверенность. Самое главное – чтобы благосклонные критики, податливые журналисты и прочие спецы по хайпу наготове были. Тогда 500 страниц суть мандат и пропуск в будущее, на ярмарку тщеславия, выставку амбиций, само- и честолюбий. Под вспышки пиара вдоль красных дорожек и белых скатертей удобно разблюдованного пира. Мира. Или войны. Тьмы низких истин нам дороже… Но высший пилотаж – это когда ты вообще ни гу-гу, ни строчки, и негры твои, рабы, гострайтеры, ни слова. Однако сам – виват, дутые репутации! – раскрученным писателем числишься.

И все же гораздо лучше – кино. Не потому, что важнейшее из искусств. А поелику разящая визуальность. Телевидение тоже неплохо. Заснять бы то, что происходило. Чтобы воскресить деда. Его песни, мои шалости. Как в Карлсона играли – детский косплей, как с одноклассником толь сарайной крыши палкой протыкали и к дверям спешила чужая поленница, как тот же одноклассник девочку соседскую с лестницы спустил, страшно подумать! Предложил на корточки сесть, голову пригнуть, тут она и покатилась. А может, и не так все было. Не помню точно. Шпингалет на сарае. И сам шпингалет.

– Слушай, чувак, а почему ты меня Рябым называешь, а? – послышался голос Рябчикова.

Неожиданный и банальный выпад заставил меня ответить Рябчикову в его же ключе:

– Ты хочешь, чтобы я называл тебя Жуй?

– Я тебе дам «жуй»! Сам пожевал, передай другому?

– Уже и крылатую фразу нельзя применить. Что-то ты возгордился. Или стал чересчур обидчив. Кстати, кстати… Жуй Рябчиков неплохо звучит. Почти как Жорес Медведев.

– Предлагаю новое погоняло. Сплеча. – Рябой решил смягчить разговор.

– Какая еще свеча?

– Не свеча, а сплеча.

– Ну, тогда сразу «Рубильник». Только по-немецки. Schalter.

– Подожди, шальтер – присутственное окошко…

– Ошибаешься, у шальтера до фига значений. Но можно изобрести что-нибудь помощнее. Например, Schraubenzieher, сиречь Augenentferner.

– Короче, вырви глаз, – попробовал подвести промежуточный итог Рябчиков.

– Вырви глаз, Авас, доцент тупой, полный Козьма Прутков. Ты предлагаешь мне писать очерки на немецком?

– Ну, если не хочешь, чтобы тебя читали только наши диаспоральные деятели. Читали и считались… А пока проветрись. Прошвырнись к нейтралам, к «швам» – шведам или швейцарцам.

Вот тебе и швы, подумал я. У каждого свои. Швы или вши. Тараканы. Вывихи. Вирусы. Переломы. Ожоги. Взрывы. Подставляй, пока утюг горячий.

– По-твоему, они отдельный народ, швейцарцы? – Мне очень захотелось сказать какую-нибудь глупость. – Как самостоятельную социальную группу я выделяю швейцаров.

– Горные люди, как чечены, – как-то походя отозвался Рябой. Он уже стал собирать по столу бумажки. – Только чечены еще и горячие люди. У них все через край. А у этих не то чтобы никаких чувств. Но на точке замерзания. Кстати, данный факт и делает непобедимой швейцарскую нацию, состоящую из сыра, часов, банков и шоколада. А в придачу к ним – гельветов, галлов и… – Рябой запнулся. – То есть германцев, ретороманцев и французов. Конечно, есть еще гарибальдийцев горстка. Макаронников. Но главным представителям вообще ничего не грозит, потому что все давно вверх дном. Тем и спасаются.

– Это где, в Гельветии все вверх дном?

– Полюбуйся на нефы. Неф – опрокинутая лодка кирхи. Любая кирха строилась оверкилем. Днищем кверху.

– Можно подумать, что в других местах по-другому, – фыркнул я и даже слегка плечи расправил: – Тогда скажу тебе пафосно. Устреми свой взор на берлинскую Котти[10], станцию эстакадки. Подними глаза, когда ты внутри. Там шпангоуты на потолке. А потом подумай, может ли эта штука плавать… И, между прочим, побойся бога. Каким еще днищем!

Рябой пропустил мою реплику мимо ушей:

– Будешь рядом, прищурившись как Ленин, кормить цаплю. На Труверском озере. У данной акватории вечерами вода цвета маренго и вдоль берегов растет модная волчья ягода дереза, она же гоуци. Она же годжи. Ядовитая Дафна, убегая от фавна, попала в борщ. Или в кувшин-вазу. Будучи принята за орхидею. Поглазеешь на девушек с этюдниками, сделаешь свой поэпизодник – что за чем. На пятый день заговоришь как они. Как твой любимый джазовый музыкант заговорил в документальном кино голосом Бодо Примуса.

– А твой любимый музыкант, кажется, Густав Бром? Который никогда не действовал усыпляюще?

– Кстати, пора спать. Я выключаюсь.

– Подожди.

– Чего ждать? Я уже замерз. Тебе не надоело созерцать мой торс в обвислой майке?

– Не топишь, голубчик.

– А что делать? Если бы квартира держала тепло, как термос.

– А плесень?

– С плесенью нужно уметь дружить.

– Ты хотел сказать, с Пле́сенским.

– Я ничего не хотел…

НУ, ЭТО ВЫ ВРЕТЕ!

Интересно, дружили ли с плесенью на газгольдерной станции. После того как из нее вынесли все оборудование и она стояла пустой. Главное – зашпаклевать, а потом и задрапировать швы. Задрапировали ли вы швы, оставшиеся от детства, от школы? Или у вас их не было? Земля, молилась ли ты на ночь? Чтобы на следующий день без взрывов. Без вирусов. Я помню, как в доскайповые, домобильные и довоенные времена мы уже дружили и воевали, как были пранкерами, чуть ли не первыми в своем роде. Рябчиков по моему наущению звонил в местный штаб ДНД. Нынешним жителям планеты нужно объяснять, что это такое. Добровольная народная дружина помогала милиции: записавшиеся в нее особо сознательные граждане с красными повязками на рукавах, а иногда даже со значками на груди патрулировали и мониторили вечерние улицы в некоторых районах. Или просто сидели в означенном штабе и резались в домино. Как в клубе собственном. В клубах сигаретного дыма. Был у дружинников свой начштаба, был и командир отряда. Выяснив ФИО – имена, отчества и фамилии этих ответственных лиц, поручил я как-то Рябчикову звонить в ДНД. Самое смешное, что командиром там числился мужик по фамилии Плесенский. Именно Пле́сенский, не Ясенский, не Краснопресненский и не Плисецкий. Звонили мы из моей квартиры, где к телефону Рябчиков каким-то хитроумным способом подключал магнитофон; как он это делал, я не ведаю до сих пор.

– Василия Трофимовича можно?

– Это я.

– С Новым годом!

– Что вы хотите с Новым годом?! Кто у аппарата?

– Это Плесенский.

– Где Плесенский? Почему, какой?

– Тот самый, Петр Андреич!

– Ну, это вы врете!

– Не вру. (Молчание.)

– А чё у тебя такой голос?

Потом с кассеты, на которую шла запись, стирались слова Рябого, оставался только Василий Трофимович. Зная, что фамилия командира отряда совпадает с фамилией наиболее вредного нашего одноклассника, мы звонили другому соученику, нажав кнопку воспроизведения. Ошеломляющий результат получался!

– Алё.

– Это я.

– Кто?

– Что вы хотите с Новым годом?! Кто у аппарата?

– Офигел, да?

– Где Плесенский? Почему, какой?

– Какого х… ты звонишь? В морду дам!

– Ну, это вы врете!

– Ах ты падла…

– А чё у тебя такой голос?

И как тут не взорваться. Я его понимаю. И даже знаю, почему все это осталось в памяти. Так и девочка Лика в мозжечке Игоря Панталыкина уцелела. Хотя бы для его личной истории. Но только отчего в сусеках башки застревает разная чепуха, не связанная вообще ни с чем? Например, улица города Шверин, ведущая к вокзалу, или упоминание городка под названием Бризеланг, просьбы моей тогда будущей (ныне – бывшей) жены привезти ей из гавелянского леса огурцы и майонез, именно майонез и огурцы. «Они там на деревьях не растут», – возражал я. В Швейцарии жена побывала, в отличие от меня. Ездила и в Австрию. По объявлению. Крестьянские хозяйства в австрийских Альпах ищут себе летом помощников, которые могут бесплатно пожить у них. Заодно подсобить. И даже что-то подзаработать, хотя бы символически. Моя решилась на такой подвиг, вариант сельского туризма. Подумала, что все складывается как нельзя лучше: натуральные продукты, свежий воздух, вечером пешие переходы. В итоге ее там какой-то дед запряг и упахал по полной программе. Подъем в пять утра и все такое прочее. От зари дотемна. Иногда звонила мне оттуда, имитируя тирольский прононс.

Но на пранкеров высокого полета мы не тянули, конечно. Ни Рябчиков, ни я, ни жена моя. Мы ведь не дурачили президентов и йобелевских лауреатов. Хотя номером телефона одного писателя, который очень рвался в скандальные политики, однажды обзавелись. Разжились – я и Рубидий. И в школьные времена воспользовались. Звякнули ему. Пригрозили, что будет кормить рыб в заливе, если и впредь продолжит свою подрывную работу. Как будто чувствовали: стоит случиться взрыву – а запах из пороховой бочки все больше сочился по улицам, экранам и газетам, раньше охотно подставлявшим себя под водку, воблу и огурец, – жить нам, так или иначе, придется в другой стране.

– Плесенский твой наверняка давно стал каким-нибудь кантонским буржуем, – услышал я опять голос Рябого.

– Какой из них? Одноклассник или деэндешник?

– Думаю, оба. Вот и выезжай к ним, у них действительно полные закрома. И ближе, чем до Швеции. – Рябой замедлил темп речи, слегка повысив голос. – Выезжай завтра же, автобусом.

– Завтра не смогу. Меня на съемки пригласили.

– Что за съемки такие?

На секунду мне показалось, что Рябой, для которого любая беседа – несмотря на всю его собственную внешнюю эмоциональность, экспансивность, умение «заполнить собой пространство» – всего лишь ни к чему не обязывающий смол-ток, способен всерьез удивиться.

– Голливуд фильм снимает. Из жизни египтян времен Птолемея XVI.

– С Людовиком не путаешь?

– Не путаю. Емелю прислали.

– Мы с Емелей-Птолемелей. Я думаю, Птолемеев было меньше. Штук десять. И фильм должен называться «Птолемей на печи». – Рябой опять отвлекся и напевал уже что-то себе под нос. – Потому что ночь тиха, ночь тепла, спать ложиться пора. Как сформулировал артист Хенкин. А дети не помеха, как пишут в объявлениях рубрики знакомств.

Я отошел от компа.

– Эй, ты где? И кого нужно играть? Как всегда, статист?

– Примерно. – Мне подвернулось любимое выражение бывшей жены. – Вот послушай, что пишут: «Указание мужчинам: лицо чисто выбрито. У женщин маникюр». Гениальная фраза.

– Не гениальная, а генеральная, как будто могло быть наоборот. Усы сбривать будешь?

– Не дождетесь. Взрыва легче дождаться. И вируса.

– Какого?

– Не суть.

– Ну так что, по люлям? – нетерпеливо гудел Рябой.

– Тебе рано вставать?

– Нет, просто холодно и сыро.

Странным образом я задерживал Рябчикова, хотя мне уже давно надоели и этот разговор, и его нудный голос.

– Кстати, о сыре. Корешей и вонючий сыр в Германии называют иногда старыми шведами, – брякнул я без всякой надобности. – Хотя на сыре вроде бы швейцарцы специализируются. А то, что ты про точку замерзания изрек, я, честно говоря, думал, что богатырское спокойствие как раз для старых шведов характерно.

– Стереотипы. Давай вернемся к твоему кино.

– Я тебе все рассказал. Еще обещают в Люксембург пригласить.

– Опять фильм?

– Не суть.

– Да что ты заладил: не суть, не суть. Как барышня! – Напоследок Рябой решил выразить недовольство. – Между прочим, Люксембург… занят. Однако хороший бензин там дешевле.

– Что-то я тебя не понял. Кем занят? Не смог дозвониться?

– Не кем, а чем. – Рябой снова зевнул. – Народ там занят управлением. Управляют всем Бенилюксом. Но Швейцария лучше, несмотря на цены. Цены высокие у всех «швов». Шведы, правда, не любят русских. Со времен короля Карла. У них даже выражение есть: ты что, русский? Это если кто-то козлит. Или злит. Или мозолит.

Тут Рябчиков задумался и произнес неожиданно-распевно:

– А кто нас любит? Можно, правда, рвануть и в Грецию. Вместо Гельветии… да Гевеллии.

И добавил жестче:

– Ведь греки – это не нация, а идея. Идея справедливости. Человек, отрицающий данную идею, не может считаться греком. Ты слышал, что первым коммунистом был комедиограф Аристофан?

– Чего?

– Да, да, не удивляйся. У Аристофана бедность в споре с богатством говорит, что именно она – двигатель прогресса. Будь все богаты, человеки не пошевелили бы и пальцами. Не обойтись нам без комиссаров в огромном море компромиссов. Пойду спать.

«К счастью, Кудкудах не принял вонючий сыр за намек на свой счет», – подумал я, улыбнувшись короткому чмокающему звуку: это небесно-голубой значок с белым латинским «с» втянулся сам в себя.

И все-таки полезная штука скайп. Эмблема неуловимо похожа на предохранительную фольгу на горлышке тюбика зубной пасты, логотип берлинской городской электрички или эмблему ресайклинга. Где та туманная заря, наблюдая которую мы мечтали о видеотелефонах? И вот на тебе, радуйся. Я нащупал на столе расписание автобусов на Цюрих. Уже давно топчу просторы тевтонского языка, только в Гельветии еще не был. Пора в самом деле забросить рутинный и грохочущий бухучет: редактор, переводчик, аранжировщик, диджей – все они тоже своего рода бухгалтеры, счетоводы. Никакой расслабухи. На кого калымим, что приносит вся эта беличья круговерть? Денег нет, славы тоже, зато миллион разнообразных нагрузок при полной личной неспособности организовать собственную жизнь. Занимаюсь поденщиной, чаще всего музыкальной и журналистской параллельно. Иногда толмачом подхалтуриваю. Но бухгалтер я никудышный. Как говорит про меня Рябой, чувак не из тех, кто берет 170 евро за 17 голосов оркестра в минуту. Ну, не умею я с секундомером в руках считать, сколько тактов уходит из-под пальцев за 60 секунд, не получается делить партитуру на погонные метры. Или десять учеников, сидящих за электронными клавишами, обслуживать одновременно, как знатная ткачиха двадцать станков. Проще вычислить темп замены одного диска другим. И газетную нонпарель ставить в номер почти не глядя.

Хотя иногда интересные открытия бывают. Это когда в двери ломится буква «а». Так с удивлением обнаружил начало песни Дунаевского «Ой, цветет калина» в большом си-бемоль-мажорном септете полузабытого французского композитора XIX века Жоржа Онсло, а в конце первой части последней сонаты Шуберта – цитату из Adeste Fideles. Или констатировал, что побочная тема увертюры к «Шерлоку Холмсу» – не что иное, как сброшенная в минор третья часть одной из бетховенских фортепианных сонат, а, допустим, попевку из музыки к «Тому самому Мюнхгаузену» Рыбников у Андрея Эшпая в историко-революционной экранизации известной пьесы поймал и отнял. Потом Артемьев у Рыбникова выловил. Для дельтаплана. Блантер заимствовал «Катюшу» у Штрауса, а цыганский романс «Стаканчики граненые» сочинили еще в тех двадцатых. Хотя изобретение граненого стакана приписывают послепобедной игре ума и Вере Мухиной. Чудеса, да и только. Что касается стресса, его нужно сбивать как температуру. И желательно не водкой. Поэтому отпуск пришелся бы очень кстати. Осталось только перетерпеть дурацкие и, в сущности, никому не нужные съемки и…

В ТИТРАХ ГОЛЛИВУДА

Явиться на съемочную площадку требовалось в пять утра. Элементарная арифметика с поправкой на то, сколько времени займет дорога, подсказывала: желание спать можно утолить лишь частично. Я включил радио, объявляли прогноз, потом что-то об актуальной ситуации на главных трассах. У меня, как в старой утесовской песне – в каждой комнате по радиоприемнику. Живу один, телевизор не включаю, а так вроде бы разговаривает еще кто-то с тобой в квартире. Каждый транзистор ловит минимум по одной «своей» радиостанции, выдавая собственный эксклюзив и упорно не желая делиться: попытки найти тот же канал в репертуаре аппарата-собрата, стоящего за стеной, успеха почти не приносят.

Интересно, что мои берлинские друзья, большие любители радио, ничего не знали о существовании некоторых местных программ, найденных мной столь нетипичным экстенсивным методом. Так скромная коллекционерская причуда получила солидное оправдание. Однако слушатель я тоже не самый типичный и не самый внимательный. Помню, в Лондоне совершенно не понимал радиоведущих. Но тогда у меня с английским некоторые проблемы были. Сейчас в Германии порой не понимаю (при всем знании немецкого языка), поскольку творцы любимой передачи берут в штат иностранок с очень странным выговором.

Я и в этот раз не прислушивался, все еще переваривая разговор с Рябым. Спустя несколько минут мне стали чудиться дикие вещи. «Премьера симфонии композитора Рябчикова. Произведение исполняется на окарине». Я мотнул головой. Это было похоже на тихое помешательство в духе самой крутой шведки – не Гретки, а той, которая в одном лице и гувернантка, и горничная. Вот кому Йобелевскую премию присуждать надо. Ей самой и ее лучшему другу Карлсону! Как мастеру бесхитростных забав и взрывов. Титану баловства. А если смотреть правде в глаза, я уже несколько ночей потратил на всякую ерунду и завтра следовало отоспаться. Но ведь голливудский режиссер Греблипс снимает кино не каждое утро. Когда еще представится такой случай? Кстати, кто известнее, этот американец или автор какого-нибудь заливного бестселлера? И разве можно сравнить надежный авторитет Греблипса с нежным весом случайного лидера продаж на рынке поп-продукции?

Ощущение, которое подарил следующий день, трудно облечь в несколько фраз. Казалось, что со всего города явились люди без места и жалованья по случаю сезонных работ. В большом павильоне – не съемочном, а соседнем – угрюмый и монотонный народ (редкие красивые женщины где-то растворились) выстроился в очередь – кто за, а кто уже с листочком. Не фиговым, но розовым. Магентный лист надлежало заполнить, как заполняют рабочую карточку. За ширмой ждала пресловутая «костюмерная-примерочная», в действительности – общая раздевалка, зрелище унылое. Ну а потом…

Под крики и вопли ассистента режиссера оскароносный Греблипс появлялся незаметно, снимая мизансцену на смартфон, давая главному герою какое-то слабительное для глаз, капли особые, чтобы тот расплакался. Актер плакал, прислонившись к парапету. Ему плохо. У него неконтролируемая реакция. Течет склера. Аки Волга. Отсутствовал только волчий вой. Утешал сам постановщик. Ассистент ограничивался простыми и известными мне с чужих слов командами-предупреждениями: камера движется (по-нашему: мотор), экшн (то бишь начали). Статистов распределяли по седине, количеству растительности на лице, типу костюма. Костюмы, между прочим, с легким налетом несоответствия эпохе. Однако не о документальном же кино речь, а триллер все спишет. Фильм о высадке власовских парашютистов, абверовцев из Риги на берегах Печоры, в местах, куда ссылали кулаков. Главный герой – неведомый Егор Бидно. Задание – взрыв устроить. Лучше бы гребаный Греблипс снял кино про моего деда. О том, как дед, вернувшись с передовой, маленького сына своего по всему блокадному Ленинграду искал и чудом в приюте нашел, а потом по дороге жизни вывез. Или о том, как бабушка железную дорогу Астрахань – Гурьев строила. Как еще до войны была приглашена в Кремль в кабинет Орджоникидзе – вместе с другими передовиками оборонной промышленности. Костюмированная драма точно получилась бы. Но сюжеты про Империю зла и про то, как в ту пору шились дела, Греблипсу ближе. И ведь трудно возразить оскароносному.

На берлинской кинофабрике никто ничего специально не шьет, в самом крайнем случае штопает, перешивает. Обычно статистов наряжают во что придется. Что нашли – то нашли. Прямо по Жванецкому: кинулись, а танков старых нет. Зато швов не видно. Драпировка сплошная. При необходимости, так сказать «на выходе», поможет компьютер. Ну и за мелочами следят: разносят галстуки и носки-чулки, пришедших в собственных костюмах (есть и такие) пересаживают в задний ряд, хотя крупных планов мало и в кадре массовка все равно сольется в экстазе, превратившись в одну пульсирующую и размытую массу. Очкарикам приказано обходиться без диоптрий даже во время короткого перерыва. Кое-кому выдаются окуляры с простыми стеклами. Принцип раздачи, видимо, произволен. Почему-то сигареты вручают: постановочная группа убеждена, что в советских судах нещадно курили. На судах, наверное, курили, какие-нибудь капитаны-боцманы, а вот в судебных инстанциях и прямо во время слушаний по делу? Не уверен.

Я обратил внимание на бессловесного генерала – вылитый Жуков, внешнее сходство поразительно, покруче, чем у народного артиста Ульянова. Ряженый сидел в первом ряду среди других военных, и трудно было поверить, что это не сам творец Победы. Вот уж точно, интересная технология: сначала решается вопрос, как обывателю стать статистом, потом – как превратить статиста в Жукова. Но тут организаторы съемок не просчитали все до конца: по статусу ряженого, приходившемуся на воссоздаваемый год, ему полагались погоны маршала…

Вместо дальнейшего репортажа со съемочной площадки разрешите поразмышлять. В частности, о вопросе сходства, который меня давно волнует. Даже Рябчиков со мной согласился: все уже было на нашей планете. Наслаждаемся новыми экранизациями, повторами, переизданиями, перелицовками или, как их там называют ученые люди, подскажите… Ах да, каверами, ремиксами, ремейками, сиквелами, симулякрами и муляжами. Не мы ли считали, что живет простор повторами? Есть близнецы естественные, это когда общность по родству. Так внутренности Риги похожи на Берн, Берн, вероятно, похож на Черновцы, на Львов, улицы Львова (где-то в чем-то) напоминают Вену, Вена, возможно, Женеву, Вюрцбург – Прагу, Прага отчасти смахивает на … Вполне понятно и объяснимо. Архитектура, она всегда что-нибудь отражает. И могла бы быть германской даже в бывшей африканской колонии, если за дело брались немцы с консортами. (Надо как-нибудь съездить в Намибию, проверить.)

Но в чем загадка типажей, повторяющихся из края в край? Наши наконец-то догадались, на кого был похож артист Тихонов. На канадца Кристофера Пламмера. А пламенный Пламмер, кстати, однажды играл агента, внедренного в нацистские штабы. Ох, не просто все, друзья, ой как не просто! Представьте себе съемочную площадку, по которой взад-вперед разгуливают западные и русские киноактеры, до странного похожие друг на друга: самоубийца Александр Белявский и убийца Алек Болдуин, клоуны Владимир Ильин и Боб Хоскинс, героические Ли Марвин и Георгий Жженов, не менее героические Пламмер и Тихонов (офицеры фон Трапп и фон Штирлиц), вполне героические Харрисон Форд и Николай Волков (Индиана Джонс и муж радистки Кэт), Елена Коренева и Ширли Маклейн, Марина Влади и Ольга Остроумова, Борис Щербаков и Роберт Редфорд, Владислав Дворжецкий и Клаус Кински, Стив Маккуин и великий Высоцкий…

КРЕПКИЕ СПОРЫ И СПОРНЫЕ СКРЕПЫ

Провинции тоже похожи одна на другую. Я часто жил на периферии. Точнее – в областях и районах. Как они назывались – неважно. Милые, непринужденные места. Как я в них очутился и даже что-то организовал – никого, кроме меня, не касается. Что это было – не имеет принципиального значения, хотя сходство и здесь есть. Отнюдь не бизнес, просто упрочил хобби, проведя рационализацию досуга в идеальных целях. А поскольку хобби относилось к сфере публичной, в ту пору меня постоянно мучил вопрос: где же люди? Где те герои, которые ради нас или ради которых мы. Не о себе же мы так печемся, не для себя стараемся. Помните, это звенело рефреном в известном фильме: «Люди, люди, где вы, ау!» Доблестные и достойные. Всегда есть опасность заплутать в лабиринтах и напрасно потратить время в поисках.

«Ищу человека», – надсаживался философ. Сию тираду и вывеску, мантру, проверенное временем заклинание вслед за ним повторили многие. «Я ищу человека», – доверительно сообщала певица в песне. Мы тоже ищем. Жену, подругу. Город. Своего героя. Но, кажется, один уже здесь. Знакомьтесь: мой тесть. Когда и как у меня появился тесть, я теперь уже и не вспомню. То ли дело жены и невесты – приходят и уходят. Тетю тоже потерять можно, ее вредный сосед отравить способен. А тести остаются! Впрочем, человек он в высшей степени порядочный, неназойливый, деликатный, с красивым голосом (в певцы мог выбиться). Так вот, по поводу сходства. Тембр тестя смахивает на Богатикова (помните такого?), а лицом – вылитый Петлюра. Какой? Разумеется, тот самый, пресловутый Симон Васильевич. Хотя просматриваются в физиономии тестя и совсем иные черты. Что-то от Хиля. Или Марио Ланцы.

От похожих лиц перейдем к похожим ситуациям. Возьмем хотя бы Рябого. Вот он морочит мне голову, но почему эта морока вызывает во мне эффект дежавю? Кого Рубидий так напоминает своей болтовней? Я непроизвольно нащупал в памяти осколки слов, которыми стреляли в мою сторону разные люди. «Хороший парень ваш сын, но не боец», – с готовностью говорила моей матушке тучная приятельница, одна из несостоявшихся тещ. «У тебя сознание школьника, для которого все одинаково важно» – это уже слова Непостижимки. «Вечная проблема выбора, – отшучиваюсь я. – И самовлюбленности не хватает. Нахрапистости. А кругом великаны, как говорил актер Меркурьев, ам – и нет тебя».

Детство, Гдетство. (Вот так, с большой добавочной «Г», хотя было хорошим.) Где твое волшебство? В детстве я никогда не прыгал в компании. На улице, в час, когда весело. Не хотелось прыгать? Хотелось. Но боялся близких назиданий и дальнего окрика: прыгаете вы, дескать, молодой человек, не туда. И вообще негоже. Я, кстати, рассказал об этом Непостижимке. С надлежащей строгостью выслушав, она сделала свой короткий вывод, упрощая предельно: «А все потому, что не склонен ты, дорогой, к телячьим восторгам. И оправдываться горазд». Подлинные причины ее не интересовали. Увидев меня сейчас, наверняка бы добавила: «Восемь бутылок пива ты выпил совершенно напрасно! И раз уж речь зашла, объясни, пожалуйста, почему вид у тебя регулярно такой, будто спасаешься от преследователей. Словно гонятся за тобой или гонят, как зверя». – «Ваша честь, я возражаю, вопрос не оригинальный», – едва ли бы у меня возникло желание долго обсуждать собственную персону. Да и звучало нечто подобное в фильме Винсента Миннелли с участием актера и танцора Джина Келли, неунывающего американца в Париже. Втайне я бы предположил, что фройляйн почти права, но все равно не смог бы взять в толк, точнее – разобраться в природе двух феноменов. Феномена повтора и феномена моего перманентного скепсиса. Наверное, мало сказать: спешка – вечный элемент нашей жизни. Какой прок от простейших формул, общих мест? Мы все спешим, но не каждый выглядит загнанным. Что меня одолевает? Моя извечная способность к растерянности. Постоянное ожидание каких-нибудь неприятностей. Вот сосредоточусь на чем-то одном, а тем более расслаблюсь, уделю время самому себе, как тотчас все просплю. И с лихвой упущу благоприятные моменты. Как там было у Макса Раабе: der beste Moment wird gleich verpennt[11]? Хотя я их день-деньской упускаю. Незаметно для глаз, тем более – для сознания. В гонке по пересеченной. Нет чтобы взять ситуацию под уздцы, выпить не целый поднос пива в гордом, «штангу кельша» в геометрической, а капельку виски с влиятельными людьми, понравиться нужным, с успехом намозолить кому-то глаза, подключая все возможные связи, бахвалясь, что я именно тот, кто обеспечит расцвет проекту… Или вальяжно подойти к девушке, схватить ее ласково за локоток, еще лишенный следов от укусов, и, спокойно заглянув в самые очи, спросить: «А знаете, с какой скоростью хлопают ваши ресницы? А известен ли вам темп стрелки, бежащей и петляющей по вашей ноге?» И в ответ на дежурное «ничего не поняла» произнести с таинственным пафосом зубра: «Эта та доля секунды, которая составляет ее стотысячную наночасть. Но данного временного отрезка достаточно для того, чтобы втюриться в вас по уши». Короче говоря, вместо всего этого предпочитаю дичиться и считывать скорость со спидометра. В чужих машинах. Когда за рулем сидят другие, которые всё успевают.

Следы моих дискуссий (любых, и с кандидаткой в тещи, и с Непостижимкой, и с Рябым) как критические газетные статьи в тех углах, где от стены отодраны обои. Вот он, подлинный палимпсест, культурные слои. Но я докопался до главного: моя проблема заключается в необходимости постоянно что-то кому-то доказывать! По долгу службы, как правило. Наработанного реноме никогда не бывает много. Всегда найдется кто-нибудь, кто поставит его под сомнение. Да и на досуге или, скажем так, внеурочно, когда досугу самое время и место случиться: какое там – отдохнуть, привести в порядок чувства, мысли или хотя бы арендуемую квартиру! Ведь вновь продолжается бой.

Приходится убеждать, ублажать, штурмовать и завоевывать. Женщину, публику. И даже друзей. В центре баталий оказываются те же Непостижимка, Рябчиков, Панталыкин, с которым я в провинции познакомился. Я же мечтаю попасть в зону свободную от гонки и выпендрежа. От конкурса. От домогательств, по умолчанию толерируемых даже MeToo. Чувствительная или раззадоренная женщина, проникшись интересом ко мне, не подозревает, какими сомнениями и угрызениями томится ее визави. Это едва ли не страх перед возможным развитием событий, я имею в виду взрыв эмоций. Ведь, чего доброго, все всерьез. Тогда придется вылезти из футляра, из пескарства привычного, из дежурного наборчика, отчасти приятного, но условного и временного, конечно. Из пещеры, а может быть, даже из кожи, уютной только для меня одного. Ответить как будто нечем, ведь что я могу предложить – в соответствии с нынешними мерками и запросами? Вообще ничего. Ничего, кроме любви, по Армстронгу, не Нилу, но Луи – коль скоро мои эмоции возьмут верх. Или их контролируемый отблеск, на манер «Записки» Шульженко. С Непостижимкой я рискнул, поддался, почудилось что-то. Выложился по полной. В итоге все мимо, мое изшкурывонное мельтешение оказалось ненужным. У нее свои триггеры, травмы, она в девяностых взрослела, не знаю, кто и как над ней издевался в той, другой, прежней, в российской жизни. Говорит, что отец. Сравнивает меня с ним. Дескать, похожи. Только отец злой, а я добрый.

КАК ГОВОРИТ РЯБЧИКОВ

С некоторых пор по иностранным городам и весям толпами слоняются наши. Прошвыриваясь, если томит мошна, проветриваясь, если душно было. Но обычно в надежде счастья добиться, добраться до чего-нибудь. Поначалу радуешься всякому земляку. Никогда не зная, на кого наткнешься. В жизни многих из них отъезд – хороший повод для драпировки. А иногда вообще затем, чтобы сменить идентичность. Когда уезжали мы – на такой шаг нас толкали подрывники. Проводники политических интересов, запрещенных еще вчера, категорий скользких и зыбучих, вульгарные и лукавые поборники свободных состязаний, индивидуалистской морали. Дошлые полемисты, ловкие манипуляторы, певцы расчета и корысти, теории равных возможностей. Упиравшие на мобилизующий и одинаковый для всех инстинкт и рефлекс – желание жить красиво. Нас подталкивали причины, не связанные ни с эстетикой, ни с гастрономией. С новой софистикой и привычной гармонией разве что.

В те некрасовские дни – властелины, государственные кастеляны, канцеляристы, приказчики, остававшиеся на хозяйстве, – неожиданно решили выкрутить лампочку Ильича. Из погодинской пьесы. В подъемниках и лифтах к обещанному светлому будущему, лабиринтах подземных переходов и коридоров бетонных. Где на серых стенах под потолком угадывалось слабое зеленое мерцание запасного выхода. Знатоки ссылались на Нострадамуса, сообщали, что новый календарь Хуучина Зальтая входит в моду. Вроде второй, вообще – хрен знает какой по счету. И без разницы, в каких палестинах теперь терпеть, околачиваться, переучиваться, меняться, маскироваться, деклассироваться. Таким, как мы, безответственно прирученным, не дельцам изворотливым, что всегда готовы к рынку и бизнесу, приспосабливаться нужно было и там, и здесь. Хотя есть капитализм для пингвинов. Только не забывай ходить с презентации на презентацию, с тусовки на тусовку шастать – глядишь, уже и на ужин ничего готовить не надо, продукты покупать. А завтрак можно отдать врагу. Но лучше вообще не обрастать бытом, если становишься чужим в своем государстве. Вдруг объявившем, что руки оно умывает, прекращает существовать. Или, того хуже, – всегда являлось зарубежьем, хотя и ближним. Да только ты неблизок, незваный ты человек. Тогда впору уехать. Вальсируя, если получится. На раз-два-три. Или на все четыре. Например, в гости к только что задрапировавшемуся рейхстагу. Лишь бы оттуда не выперли, не попросили. Хотя как там было у Цветаевой? Пришла и смотрю – вокзал, раскладываться не стоит.

Нечто в этом роде вечно зудит Рябчиков, бывший сосед, бывший эмигрант, отчизновед посконный, по инерции расклады толкует. Хотя знает, что отстал и не прав. Уже давно никакого секрета: уезжают по разным причинам, и мне ли их объяснять. Всегда найдется что выкрутить: лампочки, руки. Не спит Хуучин Зальтай, столько всего произошло с момента драпировки рейхстага. Как уехать? Да как угодно. Лично я предпочитаю автобус. Много лет тому назад интересовался я каждым новым маршрутом в родной столице и заставлял деда сопровождать, отправляться со мной. Благо стоило это удовольствие всего пять копеек, а у внука, придумывавшего мотивы, вообще был школьный проездной билет, абонемент. Такую мою хитрость легковерный дед прозревал лишь в ту секунду, когда мы прибывали на конечную остановку. Сильно не сердился. Хотя мог влепить, внушение сделать, поставив на вид и предлоги мнимые, и путь порожний. Тем более что автобус тоже далеко не самый надежный способ передвижения. К примеру, футболисты немецкого клуба едва ли ждали взрыва, однажды подстроенного кем-то из наших бывших соотечественников. Решившим подзаработать на бирже, если верить массмедиа.

И все же не скрою, что при фрагментарной ребяческой любви к путешествиям меня обычно отличало неслыханное домоседство. Глубинное, голубиное. И присуще оно мне до сих пор. Что вредно для журналиста. Способность быстро вернуть тебя домой – вот главные роль и качество того городского «Икаруса» грязно-желтого цвета. Почти всякий рейс заманчив. Однако будь моя воля – никуда бы не ездил. Даже в отпуск. Любая поездка подразумевает сборы, неудобства, ту или иную степень неизвестности, встречи с неведомым. Красиво звучит избитая фраза. Особенно если произносить с придыханием. Но неведомое бывает всяким. И очень часто может оказаться таким, какое тебе вовсе не нужно, от которого ты волей-неволей зависеть будешь, хотя охотно отгородился бы. Конечно, если не вагабундировался вконец.

Вот Рябчиков попрекает меня Майоркой. Как хорошей махоркой при собственном пустом кисете. Сам себе противоречит. Зачем требовать, чтобы я к Балеарам присмотрелся, дескать, Шопен, Жорж Санд, и ведь недаром… не хуже Швейцарии. А потом, наоборот, вспоминать туристов вечно пьяных и мещанствующих. Ну был я на Майорке. И что? Ничего интересного. И криминального тоже. Приехал я туда после затяжной простуды, тяжелой ангины, в первый же день уснул на пляже и зажарился так, что все остальные секунды отпуска мой мозг был занят только одной мыслью: найти наиболее эффективную мазь от ожогов. Втирал я кремы судорожно, не зная, на какой бок приземлиться. Это вам не идеи втирать.

Позже дядька одной подруги моей пытался затащить меня, точнее нас вдвоем, на Мадейру, где какое-то время обретался сам. Но что я потерял на Мадейре? У нас в Берлине свои острова. Взять хотя бы приснопамятный Моабит, каботажными водами омываемый со всех сторон. Даже баржи стоят под разгрузку, гавани есть промышленные и торговые. Кстати, дядьке тоже очень быстро наскучило в курортной дыре.

А Панталыкин всерьез предлагает в Россию вернуться. Как это Рубидий сделал. С похмелья называет меня предателем и трусом. Я пробовал. Точечно. И какие только не случались десанты и вояжи! Отправляясь автобусом с новой чужбины в один не слишком знакомый отечественный город, наслушавшись всяких страшилок и предупреждений, тщетно просил тамошних коллег меня встретить. Увы и ах. На заднем сиденье меня разморило от дальней дороги, и, как нарочно, я почти уснул аккурат перед ее завершением. А когда вышел на площадь, взглянул на солнце, в глазах потемнело. Обчистили меня за два зевка. Не на раз-два-три, гораздо менее галантно и намного быстрее. В другом нашем славном городке, куда я спешил на международный симпозиум, все складывалось по-цивильному. И в смысле протокола, и в факторе криминального промысла. Пусть без эскорта, почетного караула, но встречали. Однако на радостях я забыл в автобусе кейс, который зачем-то сдал в багажный отсек. На сей раз мне повезло больше: автобус не следовал транзитом, и единственное возникшее неудобство состояло в том, чтобы отправиться в парк, дабы вернуть поклажу. Забирать добро меня повезла сама устроительница форума, в программе которого значились аж два моих выступления в разных амплуа. Наверное, дама внутренне разозлилась. Ведь потом в рецензиях на симпозиум, посвященный юбилею деятеля искусства, чье творчество я популяризировал, изучая давно и активно, меня представили лишь как поклонника этого деятеля. Хорошенький статус!

Иногда вспоминаю почти дармовую экскурсию в Париж с бывшей супругой. Жена – тот еще фрик. Собирались как на Юпитер. Проверяли, все ли правильно по биоритмам, потрошили перечень лунных фаз, перекладывали вещи, в календарь Хуучина пристально всматривались. Несколько часов ушло на размышления, что же брать с собой. Автобус был снаряжен с туманной целью (мы думали, что с гуманной) и какой-то очень мутной организацией, испытывавшей явные проблемы по части логики и логистики. В полночь мы ввалились в захудалый мотель, где, видимо, о нашем прибытии никто предупрежден не был. Свободных мест в этой ночлежке не оказалось. Более того, незадолго до нас туда же водворили другую группу товарищей – при содействии похожей фирмы. Незадачливые туристы расположились кто где. Совсем отчаявшиеся – рухнув на пол прямо в холле. Совсем отпетые рискнули скоротать ночь в разборках с портье. Нам, по счастью, достался двухместный номер, но разместиться в нем пришлось вчетвером – пополам с еще одной парой.

На следующее утро доставили нашу группу в некий спортивный комплекс, выстроив в очередь на зону контроля, и проверили металлоискателями. Внутри здания на непонятном языке шла загадочная акция в чью-то поддержку. Полотнище экрана населяли пламенные восточные лица, совершенно не растиражированные в СМИ, парады военной техники и женщины в платках. Возможно, за всем этим стояли тщательно законспирированные суданские повстанцы. Или бездомные курды, кочующие между Турцией, Сирией и Ираком. На фоне понимания, что роль статистов была уготована к дармовщинке в нагрузку, а также спонтанно возникшего всеобщего убеждения в необходимости обойтись без лишних расспросов мои попытки уловить суть, вникнуть не привели ни к чему. Было скучно. В фойе раздавали багеты и колготы. Почти как на съемках триллера. От скуки участники рейса накинулись на эти чулки и булки с таким рвением, будто хлеб нужно в чем-то хранить на черный день, подобно луку. А может, боялись, что нам вскоре поручат провести голодовку в защиту борющихся. И следует замаскироваться. Или ехали мы сюда исключительно для того, чтобы отведать продукцию местных пекарен. «Должно быть, багеты с секретом», – подумал я, наблюдая, как статисты ошалело расталкивали друг друга и раскачивали навес, под которым раздача шла.

Аборигены Шенгена и некоторые земляки-экспаты из молодых устроены проще. Всё знают наперед. Не парясь, как, куда и по какому случаю им нужно переместиться. Кого и где поддержать (лишь бы границы открыты и все корректно в смысле права – экологического, гендерного, международного). Чихать им на то, хорошая ли у них карма, есть ли харизма, помада, погода. Собирают нужные впечатления. Одна девочка из Дании в Берлине кельнершей устроилась. Было дело. Теперь выжидает. Надеется махнуть в Австралию. Ненадолго. Желательно под парусами. Как только отобьют склянки, в рынду ударят и не будет какого-нибудь карантина, а также наводнений, землетрясений или спецопераций на шестом континенте. Я не удержался и спросил ее: зачем? Сумчатых волков искать? Оказалось: просто так. А Рябой вечно лезет со своими советами и сочувствием. Умеет человек плавно и нагло переходить к моим личным обстоятельствам. Будто они его сильно волнуют.

ШИФЛЁТКА И ЕЕ ОСОБЕННОСТИ

…Вечером, когда я вернулся с греблипсовских съемок, по радио выступала Ве Че. ВВЧ. Высокочастотная выспренная чувствительность. Хотя слово «выспренно» к ней не подходит. Читала какую-то новейшую немецкую прозу о России. Мы не виделись дюжину лет. Потом звучал джаз. Как по заказу. Потом Дми Дми Шос. Шостакович. Первый концерт для скрипки с оркестром. Исполнение предварили словами: «Шостакович сочинял это произведение в стол». По-немецки фраза звучит еще конкретнее: для выдвижного ящика, то есть Schublade или шуфлядки, шуфляндии, простите, шифлётки – именно так в нашем огороде говорили. «Поскольку композитор заранее знал: новая вещь не удовлетворит вождя, – продолжил ведущий. – Ведь Сталин предписывал композиторам создавать музыку, способную воодушевлять народ, звать рабочих и крестьян в мир новых великих свершений». Посвятив слушателей в исторические подробности, модератор тут же прокомментировал: «Мы ничего не имеем против воодушевления, но считаем, что музыкой, которую вы сейчас услышите, можно окрылить всех». Не знаю, насколько окрыленным почувствовал себя ведущий, когда из динамика достойной издевкой стала сочиться депрессия первой части, спрыснутая в последующем легким намеком на гротеск. А после скрипичного концерта давали Седьмую.

«Как открыто, как мягко звучит маршевая тема у дирижера Дрекскерля, это просто восхитительно!» – неистовствовал комментатор.

Полчаса спустя в поток эфирных блюд, столь странно сервированных, ворвался извне, как водится, Рябчиков. Позвонил на закусь.

– Слушай, Паша, – остервенело гаркнул он в трубку, – вы ждете взрыва?

– То есть? – Я попытался уменьшить градус его эмоций.

– Ты в самом деле не понимаешь или делаешь вид? – Рябчиков принялся хамить. – Повсюду только и говорят о том, что дальнейшая миграционная политика правительства приведет к социальному взрыву. Правые чувствуют себя правыми или как минимум спровоцированными и используют ситуацию как хороший повод для перехода к активным действиям. Вам мало латентных разборок в саксонской столице ландышей? Теперь еще городок, в котором Иоганн Себастьян долго обитал, подключился.

– Погоди, погоди! При чем здесь я?

– А я разве сказал «ты»? Я говорил «вы»! И вообще дело не в мистике местоимений. – Рябой на секунду сбавил обороты, даже как будто сник, однако чувствовалось, что в моем лице он опять дорвался до свободных ушей.

Лицо с ушами. Но самостоятельно живут затылки и уши, а лиц не видно, учил Мандельштам. Правда, поэт говорил про толпу. Которой верили и Шуберт, и Моцарт, и Гете, и Гамлет… А разве мы не толпа? Приохотил я Рябчикова. И что сказать мне этому больному болвану? Какое прописать лекарство? Нетрудно себе представить, что за речовки возникнут в голове Рябого, посыплются из него, ввяжись я в очередной разговор, в безнадежный диспут. И что мне будет, что прилетит за внимание к его рассуждениям. Я решил напялить на себя колпак комика и паяца:

– Еще круче, Радий Васильевич, еще круче. Если бы речь шла обо мне, тогда допер бы я, что ты мне опять свою Гельветию впариваешь, предлагаешь в эдем цизальпинских буренок убраться. Но во множественном числе? Так кто, с позволения сказать, имеется в виду? Вы – это кто? И сколько нас? Обратись-ка в ведомство федерального канцлера или в резиденцию президента. Да хоть в бундестаг. Там помогут.

– Лучше разбираться предметно, повздошно, – вопит Рябчиков. – Вздох первый. В каком бы качестве мы ни прибыли…

– Не мы, а вы, тебя уже нет здесь.

– Не цепляйся к к фразам. Короче, в роли немецких переселенцев-возвращенцев, по сути – репатриантов, или на правах еврейских контингентных беженцев, на какие корни мы бы ни пеняли – все равно мы народ пришлый. Спасибо стране, что рискнула возместить собственные потери. Утраты времен Екатерины или Второй мировой. Кто-то искал историческую родину, кто-то – защиту от бандитов, лучшие социальные подушки, рессоры и ресурсы, взамен новых российских.

Дальше рискну процитировать своими словами. Чтобы подсократить и матерные опустить. Рябчиков тарахтит, дескать, стремный молодой рынок, воцарившийся в свое время на родине, которая простилась с последними остатками привычной советской власти, радовал самых отчаянных. Опять не прав. Многих вполне устраивал. Да и годы шли, миллениум подоспел. Пролез миллениум сквозь фортку, по третьему календарю, сработанному Хуучином Зальтаем. Допустим, в нулевых и десятых на Берлинщине первым делом вовсе не арабские пловцы высадились. Выловленные в Средиземном море. А русские айтишники и тузы, по-хозяйски располагающиеся в любом кресле. Для них везде лакомые куски раскиданы. Это якобы вздох второй. Новый виток. Потом, дескать, вздох третий. Самодовольные пилигримы разного рода, русские опять же: псевдоэксперты, нежно имитирующие первооткрывателей, цифровые кочевники-фрилансеры, орудующие отовсюду, бизнес-мигранты, ловцы ВНЖ. Ну и вдобавок ко всему автономные либералы – им старый Запад как мощный моральный лабаз, роднее по определению.

Завидуешь, Рябчиков, ревнуешь, что воля, она на самом деле здесь, в Берлине? Ренессанс, декаданс, эгрегор. Все умные и безумные. Стремятся быть на виду. Суррогат на-гора. Качество не в счет. А почему бы и нет? После Бойса и Бреннера. После или на фоне пойманного Борхесом воспевания силы, беспощадности и веры в меч. Клоунада, канонада, преодоление канонов. Стряхнув послеугарный сплин, сочиняют, рисуют, танцуют. Поют что-нибудь. Все креативные и искушенные. И все равно никогда не знаешь, где, кто и когда выстрелит, ножик метнет. Кто тренируется в каком-нибудь баре, тире. С красными глазными белками в глаза третьих белок. Ведь белка, отрицаемая, но периодически подступающая, уводит в тень формализацию. Ворохи регламентов, постулатов, распорядков и установок (не говоря уже про требования и контроль инстанций, ведомств и контор государства). Попробуй выслать психа, лучше ему заплатить. Или скукотища доводит до? У кого-то буйное помешательство, опасное для окружающих, агрессивное. Сидят на лавочках, где раньше формулы любви выцарапывались, жертв поджидают. Караулят на рынках и площадях. А у кого-то слезные воспоминания о расцвете народного творчества в колхозе «Рассвет». Повод в кокошниках да сарафанах, да с попевками, да в пристенный парк. «Художественная гиперплазия и идиосинкразия», – говорит доктор Кислицын. «Лучше не флаги, а белье на ветру, – уверяет Ребекка, бывшая моя подруга. – В сеточном трико к клубу „Кис-Кис“. Запас чулков á jour был как-никак еще у пушкинского графа Нулина. Сам Пушкин, если что, если верить слухам, явился в неких весьма откровенных, полупрозрачных штанах на обед к губернатору города Екатеринослава… Император Павел запрещал длинные брюки, олицетворявшие вольнодумство, но стоило ему оказаться задушенным, как именно отстаиваемая им старая модель костюма стала дрейфовать в залив троллинга и восприниматься как вызов. Вызов, друзья. Кто им брезговал? Ференц Лист, который Франц, поразивший внимание рижского общества прежде всего обтягивающими портами?» Стоит задуматься. Друд у Грина, святой доктор Гааз, Уайльд, которого упекли в тюрьму. Вызов и семиотика, согласно Ребекке, зовущей в Антифу. Мол, пора выходить на маевку. Ведь красный день календаря – 1-го. А как же драки по столице и загадочный Белтайн? А если Антифа в самом деле состоит из одних провокаторов?

Эх, Берлин слишком часто похож на безразмерный безалаберный балаган, с этим я готов был согласиться. Почти так же галдел он вокруг безработного Якоба, поэта-рекламщика из тридцать первого года: наяву и во сне, с потасовками, изменами, парнями в облегающей ткани и девицами деловыми. Да, «мы живем в эпоху спорта». Да, пресловутая толерантность, торжественно провозглашенная, на поверку оказывается дурно пахнущим смоковным, разделенным на 3–7 долей до 10–25 см в длину и вовсе не магентным. Листок бюрократический, темпоральный: отметься, отбей «уход» и все себе позволь. Бессвязные обрывки лозунгов доносятся отовсюду. Гордецами считаешь нас, Рябчиков, бегающими по кругу, будто белка у Саши Черного по карнизу – более или менее жизнерадостным курцгалопом? Да уж, чувак, кто-то, не пропуская ни одной клубной вечеринки, не брезгуя никакой клубничкой, отвязно и усиленно повышает уровни вибрации и кислотности. В угаре кричит, что кругом абсолютная свобода. Снаружи и внутри. Не замечая, что где-то по соседству, не за тридевять, а рядом совсем, адепты разной конспирологии себя альтернативщиками объявляют, кликушествуют, оповещая о своих «великих» открытиях. Их Гитлер якобы действовал в интересах «еврейской ставки», мечтавшей создать Израиль – расистское государство. Артур Руппин, дескать, направлял, магдебургско-берлинско-тель-авивский проводник Баухауза. А присягать и служить нужно исключительно имперской конституции, поскольку новую не приняли, имеется лишь субституция, наличествуют эрзацы – Основной закон и Гражданское уложение. Опаньки.

По словам Панталыкина, в конце марта самые продвинутые воспевают Остару, она же Кибела, и, кажется, сосну. Но зря ли поэт задавался вопросом, куда в мае идет тополь. В чем заключается майский механизм деревьев? Как вычислить закат-восход или будущее по небесному диску из Небры, найденному – неспроста же! – в канун миллениума в межиборских краях, соседних с лужицкими? Говорят, пользовался неведомый шаман тем диском. Неужели мастер Нууц опять замешан? Пластинка бронзовая вместо блюдечка для яблочка наливного. Слегка подташнивает. В черепе кружится то страшный зверь бурундук (или народ бурундук?), то его хвост, то какой-то горно-обогатительный комбинат. (Где-нибудь в хуучин-зальтаевском Эрденете?) Работающий с помощью… (как это называлось?), ах да, экспликации. Хвосты, но другие. Отвалы. Пустая порода. Терриконы. Давайте поговорим не о счастье, а об охвостье. Мой царь, живи один. Как смелый андрогин. Мужчины превращаются в женщин. Или в охвостье женщин. Женщины – в мужчин. Или всегда были ими. Ну и что? Ничего нового. «Мы едем на каникулах втроем, – говорит одна из панталыкинских учениц по ф-но, – мама, мамина жена и я». Подумаешь. Однако в центре – Кибела, не Афродита. «Она еще не родилась», – утверждает Мандельштам. И, видимо, прав. «Там было три хвоста», – дополняет Соснора. И я согласен, если вы ссылаетесь на поэтов. «Я твоя вечная проводница», – морочит Верка Сердючка, прикидываясь Ариадной. «Я – твоя вечная провокация», – говорит мне Непостижимка и виляет хвостом. Балансируя на грани ухода. Кислицын-младший, Ким, старый друг, которого русская жена уже бросила, а немецкая пока не нашлась, без задней мысли любуется на лис, осадивших берлинский рефугиум. И не ведает, что в полабской народной песне для церемонии свадьбы предусматривались разные кандидатуры. Самоотвод взяли все, включая сову, которую определили в невесты. Но лишь лисица согласилась с тем, что на ее хвосте будет накрыт свадебный стол. Хвост – документ. Согласно Матроскину. «А Ипполитовка – печать на хвосте, – умничает Панталыкин. – М У И И». Что это, звериный возглас? Нет, аббревиатура всего лишь. Обозначающая Музучилище им. Ипполитова-Иванова. Мой случай. Или консерватория – как у Игоря. Выпускники указанных яслей убеждены: если через полчаса после того, как открыл ноты, ты не способен их сыграть наизусть, значит, нужно устроиться сантехником. Или газетчиком. Поскольку люди – источник грязи. Необходимо помогать им бороться с нею. Не осилил путь возвышенный? Обратись к бытовой химии! А с газетой можно сходить в туалет. Особенно в ситуации, когда химикаты, а также бумажные бигуди, перфорированные рулоны в связи с очередным вирусом раскупили.

«Ты цел?» – спрашивал меня Рябчиков после того, как очередной исламист устроил теракт в центре Берлина. Да! И не морочь! Спросишь, куда бежать? Разве что в Антарктиду. Камин сгорел уже давно. Вместе с порталом. Примеру последовала Аляска, потекла вечная мерзлота с Альп, из Сибири. Юные беспокойные активисты организовали пикеты. Но будет ли толк? Насчет захоронения ядерных отходов немцы тоже давно шумят. Всякий раз, если материал готов к перевозке. Когда-то транспортники-утилизаторы подыскали местечко в краях, где во времена царя Гороха полабские славяне жили. Мотивируя тем, что именно в этом углу медвежьем был обнаружен подземный пласт соли. Пресловутый соляной купол, пригодный для того, чтобы радиоактивную жуть изолировать. Как нарочно, кусочек лесистый вторгался маленьким аппендиксом в тогдашнюю ГДР. К северо-западу от Берлина. Вполне себе провокация, причем двойная. В начале восьмидесятых борцы с такими планами, с намеченным могильником разбили табор в урочище и даже новое государство провозгласили – РСВ, Республику Свободный Вендланд. Дабы отбить у утилизаторов охоту к транспортировке. И где она теперь, эта РСВ? След простыл. Да, неугомонный народ периодически ложится на рельсы, чтобы остановить мусорный экспресс. Однако тут иной тупик получился: атомный дрек везут по-прежнему.

Ладно, оставим эти записи для шифлётки. Поскольку некуда с ними. Даже облаку или жесткому диску не доверишь. Пора брать пример с певцов, счастливцев, еврейских цадиков и часовщиков. Жить просто. Ориентироваться по звездам. Не наблюдать ни фриков, ни поездов, ни цветочников, ни раздачи булок. А если очень припечет и приспичит, спич толкнуть, допросить двух кошерных свидетелей, не начался ли новый месяц. Разузнать, как там обстоит с луной. Вышли ли вовремя на балкон очевидцы, заметили ли ее рождение. Эге-гей, очевидцы! Что скажете? Не рассмотрели, не поняли, темно было? Предположили Лилит? Лишь отражает, сама не светит. Так чиркнули бы спичкой, чтобы поджечь пыльную пепельницу. И выяснили, что происходит с календарем. Какие милые у нас? Да вот такие. На базаре не выбирали, но милыми провозгласили. Невзначай подвернулись. Сезоны и лилейные душки – вещи схожие. Что же произошло на выходе из скользкой зимы? Мы подвернули ногу или башмаком запустили, опустив башмак, перешли через блокпост Бабы-яги или сняли башмак с пути запасного? Не успели оглянуться, а литерный уже проследовал. И что в нем? Коровье бешенство, птичий грипп, мартышкина оспа, ковид, три первые буквы старинного слова «сволочь»? На дворе что-то на «в», что-то из литер «в», «р»… Вирус новоиспеченный, ансамбль Вирского или рать? Или апрельский ветер? Безбашенный, бесшабашный и лживый апрель. Хотя почему бесшабашный? Шабаш есть, ночной – в канун маевки. Все тот же Белтайн. Даже при торжестве вируса клубы закроют, а на Вальпургиеву, глядишь, разрешение выдадут, чтобы не нарушать право на проведение демонстраций. Пока суд да дело – урочный час для выхода на балкон – подудеть для соседей. Потом из Египта. Пока Белтайн не нагрянул. Летом слишком жарко, однако нонче – самое то. Егорий главный – тоже весенний. Другие не при делах, обаче нас предупредили.

Перейдем от общего к частному, зададим более легкий вопрос. Что сегодня за день? По календарю Хуучина Зальтая, мастера Нууца. Суббота? Суббота – очаровательное понятие. И относительное. Зависит от того, где находится солнце в тот или иной момент. Умножим же очарование, продлим, превратим субботу в саббатикал. Шабаш поддерживать ни к чему. И не забудем, что другие дни тоже важны. Раньше или позже на нас обрушатся. Улита едет – компенсатор силы у заводной пружины в часах. Развивающейся в оптимальный период. Например, в четверг Моисей поднялся на гору, в понедельник спустился. Однако с покорением вершин это событие ничего общего не имело. Да и переходить через майдан, флажки, блокпосты, заплывать за буйки, запоздало затевать драку – занятие совсем другого свойства. Кстати, для нового дела лучше подходит вторник, ибо Господь именно во вторник обнаружил, как прекрасен этот мир. Который мы не позднее четверга испоганили, костерим на все лады и не знаем, как исправить. Ждем новых взрывов.

Ход замедляет только реверсивная защелка. Ослабляет натяжение.

Ревнители препинаний

Приятно встретиться в этом гнусном городе с культурным человеком.

Константин Паустовский

И ВНОВЬ РЯБОЙ

Не вздыхать
Не глумиться
Не хвалить ее
Не отчитываться
Не ругать никого
Не вести монологи
Не отвлекать по утрам
Парфюм не использовать
Не жаловаться (ты же мужчина!)
Не звонить и не писать лишний раз
Не присутствовать на кухне во время готовки
Не выпячивать себя,
             вообще поменьше говорить о себе
Никогда и ни при каких обстоятельствах
                     не пользоваться частицей «не»

Я перечитывал собственную памятку, испещренную советами-инструкциями от непостижимой особы, начисто забывшей про запятые, все норовящей точку поставить. Требующей обходиться без «не», а на деле справляться без нее самой. Не желающей, но всегда готовой препираться со мной – по мелочным, надуманным и нелепым поводам, препоны воздвигать разные. Увидеть проблемы там, где их нет вовсе. Чья лирика в наших отношениях в определенный момент без видимых причин превратилась в шифровки, враждебность и глухую попытку держать меня на дистанции. «Я ни с кем такой не была, именно с тобой мутировала в хабалку», – оправдывается она. Насчет хабалки явно преувеличивает. Была ведической женщиной или ведьмой – до сих пор не понял. Но острый синдром сварливости налицо. И за что она свалилась на мою голову? «Мы не выучили свои уроки» – как вам комментарий?

Перечитывал, размышлял. Местами все разумно, логично. Думать о хорошем. Печали оставлять за порогом. Держать свое мнение за зубами. И все же накладывала шаблоны. Я, получается, виктим, она – агрессор. Или наоборот. Проявляя внимание, преследую неясные цели, соглашаясь – прогибаюсь как перед мамочкой, споря – перебиваю и не слышу. Прошу успокоиться, когда она уже спокойна, щелкаю пальцами в разговоре, дабы дезориентировать и с мысли сбить. Пытаюсь спровоцировать на эмоции, на интерес, на какую-нибудь реакцию вообще. Хотя не она ли меня цепляет? Сама ведь себя провокацией назвала.

Иной раз за день устанешь, хочется про обстоятельства рассказать и, может быть, чуток пожаловаться, поделиться прошедшими событиями, посоветоваться. Ан нет. Не тот вигвам, фиг вам и прочее от дяди Шарика. Уже давно стараюсь никого не ругать, ведь если ругаю, значит, завидую. По ее теории. Если прошу поделиться, значит, могу обделить, опыт украсть. Про себя говорит, что людей не любит. Социопат, социофоб. Живем – каждый на своей территории. Днями не видим друг друга. И тем не менее любая мысль обо мне ее раздражает.

Сложно все, однако расставания не хочу. Почему? Обабился, что ли? Ведь мука одна. Доброе перемололось, а хлеб не испечь. Не верблюд же, сколько можно жевать колючки. Уж лучше кастанедовский кактус. Беда с этими точками, отточиями, точками сборки, зрения и возврата, с пунктиками и идефиксами, с перемещениями из пустого А в порожний Б. Хорошо англичанам, там хотя бы министерство по делам одиночества организовали. А мне куда обратиться? Некурящему поэту успокоить сердце как? Трудно нам с тобой договориться, трудно, милая![12]

Часы с кукушкой вот-вот пробьют полночь. Сейчас кудкудахнет. Время рябчиковских звонков, особенно он злоупотреблял подобным, пока жил здесь.

Неизвестно, с кем приятнее вести платоновско-сократовские диалоги, с Рубидием или Непостижимкой. Я не хочу описывать его внешность. На кой? Я ведь даже армиду свою нарисовать не смогу. Очи янтарные, лучезарные, цвет волос меняется в зависимости от погоды. Черты лица чем-то напоминают Дженнифер Лопес. Взгляд, улыбка. Если бы она еще так любила разговоры по телефону, как Рябой их любит. Но по части любви у нее «затык». Цитирую дословно.

От одиночества кудкудах Рябчиков не спасает. Только мозг выносит. Мой. Башкой лохматой машет в скайпе, весь покрытый перхотью, абсолютно весь, шею скребет, иногда говорит притчами, причмокивая. Воловий постав глаз. Друг или просто приятель – бог весть. Помню, как однажды его пассаж, витиеватый и длинный, той поры, когда Рябой еще в Трире жил, начался вполне искренне и, главное, отвлеченно.

– Мне надоело стесняться, что я левый, – сказал он. – Все порываюсь в ПСС Ленина как следует порыться и какое-нибудь ценное место выудить, которое не читал никто. Или читал, но не воспринял. Цитату, которая главное объясняет и бьет в яблочко.

– Партия чуть-чуть иначе называлась, – лягнул я Рябчикова, ляпнул, рассчитывая сразить наповал.

– Партия – КПСС, а полное собрание сочинений кодируется так же, но без «к». – Проницательности и невозмутимости Кудкудаха можно позавидовать.

Он позволил себе условный перекур и пустился вскачь по хоженым падям и весям.

– Мы хватались за книжки как за очень надежную, крепкую соломину. Томики смотрели на нас своими добрыми корешками, и мы думали: вот он, корень. Западные страны ничего бы не добились, никаких социальных благ, если бы не натиск слева. Постоянный нажим. Призрак, бродивший по Европе, точнее – вирус. Если бы не Мао, который говорил, что без винтовки власть не получишь. Но натиск, к сожалению, стих. Теперь в цене исключительно твой Хуучин.

Я вздохнул. Эх, Рябой, Рябой, вот то-то и оно: стих, вирус, вирш, почти стихами выражаешься. И все же упоминание великого кормчего заставило меня поморщиться. Рябой, уловив мою гримасу, срезонировал нестандартно:

– Богатство Китая будет прирастать Россией, человек с ружьем позаботится о мнимо выморочном, хотя большевистскую декларацию прав народов никто не отменял. А тебе, кстати, тоже нужно перестать стесняться, что ты такой грустный. Причем постоянно. Ну чувствует себя человек счастливым крайне редко. Боится радость спугнуть. И что из этого следует? Что он ме-лан-хо-лик?

Вот так, по слогам: ме-лан… Я не перебивал. Слова меня всегда интересовали. Незримые связи, которые как веревочные переходы, подвесные мосты натянуты между ними. Совпадения, внутренний грохот слов. Меланж. Лажа. Ранжир. Лелеем и холим. Пикап. Капча. Капсула и капсуль, чека от гранаты и одноименная спецслужба, checkin, checkout, checkpoint. Скучен, скушан. Теперь хотелось предоставить Рябому возможность вдумчивого монолога. Однако его адвокатский настрой скоро сменился легким выпадом:

– Несмотря на твою небезуспешную личную жизнь, отмеченную неповторимым разнообразием, – голос Рябого заиграл всеми красками, – тебя одолевает реплика Паниковского, плач Самуилыча.

– Знаю, знаю, грудь у меня не горой, лоб у меня не увенчан… Впрочем, это Уткин, а не Ильф. Так какова же реплика?

– «Меня девушки не любят».

– Брось паясничать. – Я рискнул оборвать мерзавца.

– Просто твой старый друг Рябчиков – человек разумный. И проницательный. – Приятель говорил медленно. Он явно входил во вкус.

Такое наглое фанфаронство меня задело. Я почти вспылил:

– Человек разумный – не всегда человек культурный! Планета вертится, круглая, круглая, как в песне пелось. Значит, нелегко наткнуться на лучшую половину? И даже надеяться на ее существование.

– Лучшую половину планеты? – Рябой мгновенно использует любой шанс побыть остряком, включая самый сомнительный, чем принуждает меня к злым тирадам.

– Даже на солнечной стороне глобуса можно встретить не тех, – ввернул я, чувствуя, что заносит. – Мы слишком часто заводим ненужные знакомства. Причина? Назовем ее банально: законом подлости. Или красиво и по-современному: законом Мёрфи. Даже наше с тобой старинное знакомство таково. А под разнообразием ты, конечно, подразумевал неразборчивость.

На самом деле Жуя Рябчикова обидеть трудно. Считая себя философом безупречным, ментором выдающимся, о собственных промахах он почти не задумывается. И даже чужих колкостей не замечает. Ему бы армией командовать. Или советы по телевидению раздавать…

– Где б ты сейчас был без меня, – с некоторым упреком крякнул Жуй.

– Чего?

– Того! Без моих подсказок. Однако предмет поднят со дна живым и трепещущим! Позволь добавить.

– Сорокаградусной? – весело уточнил я, почему-то представив себе, что у Рябого на кухне варится суп – лапша, куриный бульон, звенящий и золотящийся радужными чешуйками, пятнышками жира.

– Восьмидесятипроцентной, как австрийский ром, – подхватил Кудкудах и стал квалифицированно объяснять: – Вот задумайся: не охватывает ли тебя жар при виде каждой красотки? Захлебываешься слюной. А к ним нужно подходить, включив кнопку режима «куль». Если не нуль. Прикинувшись холодильником. Ты же, знакомясь с очередной кандидаткой в пассии, считаешь, что привалило главное счастье всей жизни. И, лишь оглянувшись по сторонам, нет, уже в ловушке, понимаешь правоту Вертинского…

– Как хорошо без женщины?

– Ну зачем так обострять. – Улыбка послышалась в голосе Рябого. – Главное – оставить нытье, мой дорогой странствующий валторнист. Нужна лишь тема. Тема с большой буквы. Это ты как раз внутренне понял. Хотя и не хочешь признаться. Ни самому себе, ни мне. А попутно повторяешь песенку Бернеса: все еще впереди. Между тем это неважно, сзади или спереди. Просто женщины – особая категория, во времена античные их не числили по ведомству морали.

«Ишь ты, с большой буквы! Не с большой, а с больной», – говорила в таких случаях моя тетя.

«Мерзавец Жуй, куда он клонит?» – подумал я и переспросил, опять ляпнув что-то дежурное.

– Ну, определенные императивы на них исторически не распространялись, – вальяжно резонерствовал Рябчиков. – Мы ждем партнерства и чуткости, да? А на выходе получаем животные инстинкты. Если у женщины есть возможность предать, она предаст. Изменит. Причем вовсе не обязательно это произойдет в постели. Но она вне категорий. А ведьмы вообще вне закона. И подлежат истреблению.

Во мне боролись скука и раздражение.

– Чего ты городишь, какие ведьмы, вспомни Гипатию, – пристыдил я Рябого. – Изменит. Нас она изменит, вот что!

Но Рябчикова было не остановить.

– Ты, когда встречаешь девушку, которая тебе нравится, ты должен…

– Окей. Сказать, что я ей ничего не должен.

– Я не об этом.

– Проверить, нет ли у нее ступы в гараже?

– Ну, ты сначала доберись до гаража. – Рябой опять фиглярствовал. Вечно он что-то имеет против моих партнерш и подруг. Характер нордический, настроен скептически. Я чувствовал, что зеленею от злости. Недаром в скайповом окошке виднелись травянистые обои его гостиной, у пыльного шкафа. В поле зрения попадал и потолок. Точнее – часть потолка на стыке двух стен, похожая на сложенную втрое салфетку.

– Ступа и гараж, кстати, вещественно выражают одно и то же, – развил Кудкудах свою мысль. – Конечно, хорошо, если она не безлошадная. Но я другое хотел сказать. Просто расставь акценты. Вот это ты, а это я. По Псою. А здесь священная демаркационная линия. Без поглотительных потуг.

– А может, нейтральная полоса? – Менее банальной шутки у меня не нашлось. Потом я напомнил Рябому о нашем общем кореше, маэстро Панталыкине Игоре Анатольевиче. Дескать, тот как раз стеночки и возводит. Хотя я периодически в газете анонсирую Игорька, товарища П. Произносящего свое имя с театрально-опереточным, полудворянским пафосом, особенно при знакомстве. А другой общий приятель – Ким Кислицын, мастер по распространению, концерты ему устраивает. Однако суть не в этом. Красавец Панталыкин до сих пор никого себе не нашел. Говорят, плохо ищет. Всех сравнивает с Ликой, с которой дружил в первом классе. Что до меня, то по поводу демаркационной согласен. Не отгораживаюсь я от мира, но все-таки не желаю, чтобы с потрохами сожрали. Ведь некоторое понимание с их, девичьей стороны тоже требуется.

Рябой немного помолчал и выдал очередное:

– Слушай, у тебя заведомо ущербный подход. Типа, утешай меня, Пеструха, поскольку дело тонкое, Петруха. Томное и темное. Откуда эта установка пагубная: «утешай»? Никогда не задумывался? Имел бы ты в виду любовные утехи… А тут явно что-то из области особо стойкого постнатального синдрома.

Почувствовав мой внутренний ропот, Рябой рассмеялся. Рябчиков всегда смеется, усмехается. Усмешечки, смешки, смешочки. С мешком, полным смеха, не мешкая идет он по жизни. Кто-то сказал, что смех создает иллюзию защищенности. Как сигареты у подростка. Или комбинезон у ребенка. Ощущение детства, через которое все или почти все прошли, тактильная память. Главное – затянуться. И тепло не заставит себя ждать. Неважно, бумага, набитая табаком, или сакраментальное хабэ. Драпировка.

Сложнее с радиаторами парового отопления. Железными, чугунными. Стоит только запустить батарею, сразу представляю себе будущий счет. Я хотел бы поэкспериментировать. Целый сезон не включать вообще, а потом посмотреть, не насчитают ли какую-нибудь цифру долга. И ведь пришлют, сволочи! Как у Носова, в лунном Незнайке. Известное литературное пособие по научному капитализму. Я думаю так: у государства денег нет, потому они у нас и просят. Клянчат. Ведь если трезво рассудить, когда нет нужды и миллионы имеются, отчего бы не позволить пользоваться бесплатно или по минимальным расценкам? Как это произошло с общественным транспортом в одном из городов. Моя домоуправша вообще ведет себя по-варварски. Форменная Баба-яга, Варвара Плющ из «Бриллиантовой» отдыхает. Но это опять же отдельная история. Рубидий Рябчиков тоже допек. Сколько можно мириться с его дешевыми выкладками, всеми этими попытками сделать из меня ламентирующего донжуана! Каждая женщина, как драгоценный камень, светится своими гранями. Попробуйте отказать себе в удовольствии восхищаться ими. А Рябой шумит о том, что я охоч до самовлюбленных недоступных красавиц и падок на льстивых неустроенных мелких хищниц. Впрочем, если руководствоваться подрывными идеями нашего Радия, других женщин в природе не существует.

– Чем меня поучать и прекрасный пол пескоструить, ты бы лучше вспомнил героинь Цвейга. Или Паустовского. Кстати, знаешь, что Паустовский больше всего ценил в людях? Деликатность!

– Ну это немыслимые примеры. И устаревшие категории! – воскликнул элемент менделеевской таблицы.

– Тогда сообщу тебе, друже, – тут я решил поднажать, – что на углу Кудама, возле Аденауэрплац, появились новые камни преткновения. Аж четыре сразу. И все посвящены женщинам, которых забрали в течение двух лет и отправили в разные лагеря, включая Освенцим.

– Лучше об этом не думать.

– Как не думать?

– Пусть думают те, кто виноват. Иначе можно офонареть. – Рябчиков опять стал вещать широкими фразами. – Франкистов, например, до сих пор под суд не отдали. Амнистия у них и все такое. Аргентина запрос сделала, а Испания плевать хотела. Но, старая вешалка, не увиливай. – Рябой недовольно вздохнул. – Волочиться за женщинами уже не модно.

– Ну ты даешь. – Я почти смирился с тем, что моя попытка увести разговор в другую сторону сорвалась, однако это было чересчур. – Неужто ты изменил молчаливому гитаросексуальному большинству?

Рябой почесал репу, сделал глубокомысленную паузу и выплыл тихо, бикушно, масленым голоском:

– На днях в парикмахерскую захожу. Клиент цирюльника целует в губы. И мне на секунду даже как-то неловко стало, будто не они, а мы в меньшинстве. Хотя мы, большевики, не имеем права быть в меньшинстве. Титул не позволяет.

– Нашел за чем следить. Кислицын вот заприметил одну официанточку, как она ходит, нет, как она плывет между столиками.

– И как плывет?

– Шикарно. Одно загляденье. Круче, чем на подиуме.

– Да все они шикарно ходят, – отвел Рябой мои доводы. – Дисморфофобией никто не страдает. Чувиха с самой парадоксальной фигурой, жирная, толстоногая, обязательно наденет тесные тряпки.

– А ты сам, случайно, не обделен?

– Чем? Категоричной прочностью ка… – Рябчиков чихнул, – пардон, капролактама?

– Да, да, дамами в капри, до, во время и после лактации. Женским вниманием.

– Не пытайся подражать старшим в тонкости формулировок. В точности. – Приятель опять зашелся сардоническим смехом. И потянулся к пачке с сигаретами.

– Это кто здесь старший, ты, что ли?

– Я, конечно, – уверенно загудел Рубидий. – У нас разница с тобой в девять месяцев. Вечность целая. Забыл? А за девять месяцев, как ты знаешь, зарождается жизнь. Так что, считай, целый год промеж нас, коллега, Павел Андреич. Товарищ Дутц. Но как ты любишь выражаться, не суть. Я просто иногда задаюсь вопросом: кто мог приехать за границу? Только те, что с железной хваткой. Самые пронырливые. Вот они жалуются, что хотели бы видеть мужчин сильными, а ведь задавят любого. И самое лучшее, что им при этом приходит в голову, – это делать деньги на детях…

Сделав столь дурацкое заявление, Рябчиков споткнулся. Не знаю, потерял ли он тогда нить беседы или в самом деле был озабочен чем-то своим, так быстро и внезапно Кудкудах замолчал. Мои мысли тоже изменили траекторию. В памяти проступила картинка одного странного вечера. Рябой в пивной водку заказывал, сидел с какой-то кралей, которую прямо в метро подцепил, потом меня по телефону вызвал, убого оправдываясь. Дескать, требуется мое присутствие. Срочно нужен. А знакомство с дамами в транспорте соответствует опять-таки моим девизам, советам и представлениям. Когда я приехал в кабак, Рубидий был пьян изрядно, краля, как водится, быстро свалила, счет принесли потом из трех цифр, я ему одолжил. Правда, мне тоже несколько стопок перепало: уснул в трамвае на обратном пути, проехал свою остановку. На конечной меня разбудил вагоновожатый.

– Извини, мне нужно подписать парочку новогодних карточек, – послышалось из компьютера.

В находчивости и фантазии Рябчикову не откажешь, но такой пассаж мне показался слишком водевильным.

– Вау! Ты все еще открытками пользуешься? Тогда позволь спросить: кого и с каким новым годом ты собираешься поздравлять? Китайский уже прошел, до навруза время есть, а до еврейского вообще несколько верст с гаком. Тем более – до легкопарого Сильвестра, парного и банного.

– Вот именно. Мне будет некогда потом. Готовь сани летом. Да и почта плохо работает. Посылок месяцами приходится ждать. Хотя идиотский праздник. Иду на поводу, подчиняюсь насилию. Отмечали бы Йоль, я бы как-то понял, а так…

В вышеупомянутых пунктах трудно препираться с Рубидием.

ПРИВЕТЫ ОТ ПЕЧКИНА

Почтовые ящики в Тевтонии служат в основном для доставки официальных дружеских приветов от различных инстанций и присутственных мест. Из конвертов сыплются труднорастворимые фразы, в которых спрятан сухой спирт угроз, претензий и подозрений, требования платежей или напоминания о неуплате. Конечно, иногда случается, что и какой-нибудь сваливший на родину Рябой с готовностью шлет тебе бандероль. Когда это произошло у нас с Рябчиковым, процесс доставки был возможен и близок: адресат, то есть я, находился дома, карантином пока на пахло, но DHL решил в близкий контакт с клиентом не вступать. Вместо пакета я получил лишь уведомление о своем отсутствии, дескать, не был обнаружен курьером. По сей причине посылку поместили в условное хранилище, на полки некоего бакалейного магазинчика, из разряда тех, что держат выходцы из третьих стран. Магазинчик числится «почтовым отделением» и даже снабжен в этой связи порядковым номером. Самое смешное, что немецкая почта уже давно отказалась от настоящих филиалов и декларирует почтовые услуги как добавочную нагрузку к деятельности так называемого Почтового банка. Каковой – в момент своего создания, пришедшийся на рассветные часы XXI века, – казался мне лишь жанром прикладным. То есть все произошло «с точностью до наоборот». Ведь нынче, приходя под желтый козырек с почтовым рожком, всякий раз слышишь, что, дескать, ты попал в банк, который «делает одолжение», если принимает и выдает посылки и проч. Дабы соблюсти фасон, обеспечить удобство, процессы и охват страждущих, новые функции были приданы разным магазинам – от канцтоваров до газетно-журнальных: им делегировали полномочия. Но спрашивать не с кого. Народ жалуется по поводу доставки – посылки пропадают, а почте, простите, банку – хоть бы хны. Мало того, что пакет мне не передали, сославшись на то, что меня не было дома (вранье!), уведомление я обнаружил в почтовом ящике лишь на следующий день, а когда явился в указанный «филиал», бандерольки там вообще не оказалось. Хотя установленные семь дней хранения еще не прошли. Пресловутый филиал, кстати, спрятался тоже – в довольно неожиданном и глухом углу. Пришлось звонить «в компанию», предварительно добыв сервисный телефон. Который тут тщательно скрывают, дескать, такого номера для клиентов нет вовсе.

Итог мало утешил:

From: „no-reply@dhl.de“ <no-reply@dhl.de> To: „-.com“ <-> CC: Sent: Tue Mar 14, – at 7:44 am Subject: Your concern 2–8 for shipment –

Hello Havel Dutzend, Many thanks for your call. We are very sorry that you have tried in vain to collect your shipment from one of our branches. We were happy to do some research for you, but so far without any results: unfortunately, we cannot determine the current location of the shipment in our systems. Please contact the sender to initiate an investigation through the local postal company. We apologize for the inconvenience caused to you. If you have any further questions, please do not hesitate to contact us. Please use our online contact form at dhl.de/kundenservice. Best regards Your DHL Customer Service Team[13].

Рубидию я сообщил тогда:

«Как видишь, вдобавок ко всему я теперь зовусь Гавел (Хафель) Дутценд[14], что, вероятно, означает дюжину гавелян. Кстати, именно так и значилось на карточке о „недоставке“. Атаман и двенадцать разбойников в одном лице. Данную метаморфозу пробовал воспринять в виде намека, однако мои попытки действовать по принципу дюжих славянских братцев успехом не увенчались. Почтовая система не дрогнула. Будем надеяться, что посылка вернется к тебе в целости и сохранности и ты сможешь ее снова отправить, не неся при этом дополнительные расходы, убытки и проч. Извини за причиненные (не мной) неудобства».

Почта притчей стала давно, однако отчего Рябой вспомнил про Йоль, если сам однажды болтал, что его удивляют языческие пляски вокруг хвойных стволов посреди декабрьской темени? Барабанная дробь по случаю вращающегося астрономического барабана, оснащенного месячной стрелкой. По поводу рядового календарного факта, повторяющегося с рутинной регулярностью. Тривиальное событие заставляет среднестатистических немцев устраивать дикий хадж к Бранденбургским и даже пускать там слезу. Сатурналии! V-Day отдыхает. Как будто именно в данном месте, отнюдь не священном, неслыханный Новый год «явленной тайной» приходит на землю. С пометом из конфетти и шутих, которые сильно загрязняют воздух твердыми частицами. Спецназом Дедов Морозов, опоздавших на работу в сочельник. А ведь вся заслуга социума заключается лишь в том, что число разнообразных злодеяний, ошибок и глупостей, совершаемых им ежечасно в разных уголках планеты, пока не мешает этой самой планете вертеться. Отсчитывать дюжины. Но, как говорится, был бы предлог для всеобъемлющей пьянки. Тем паче День взятия Бастилии пропустили. И Хуучин Зальтай барабан крутит.

Упомянув Новый год, Рябой уже был не в состоянии замять разговор и без перехода опять натянул жилетку с узорами:

– Кстати, иногда я думаю, что Сталин все-таки или контрреволюционер, или психопат. Сам посуди. Как можно было арестовать и расстрелять человека, который организовал переезд Ленина в Россию, а потом закрыл его от вражеской пули как раз в Новый год, в первый день 1918 года по старому календарю?

– Ты на удивление хорошо информирован. Перечитал Савву Дангулова? Или фильм посмотрел, со Смоктуновским?

– Не может коммунист, рекомендующий Швейцарию, не знать о судьбе Фридриха Платтена. Да, Кавказ не Альпы. А за стеной Кавказа они все были – Красин, Кржижановский, Киров, Каменев, Калинин… И все на «к». Там с Кобой и познакомились. Слишком доверяли ему. А он никому не доверял. Но женщинам нельзя доверять в первую очередь. Особенно на «к», то есть красивым… Хочешь один совет? Вместо твоего друга-дурака Панталыкина, красавцем я бы его, кстати, не назвал, напиши о Екабе Петерсе, видном русско-латышском политике.

– О ком?

– О Вирусе Якове Христофоровиче, – разозлился Рябчиков. – Неужели ты о нем не слышал.

– Слышал. Но почему?

– У чекиста и революционера Петерса была очень интересная личная жизнь, – лихо заключил Рябой, вытянув указательный палец, загадочно щурясь одним глазом, кривясь лицом и туловищем, жуя тлеющую сигарету.

На этой фразе я перестал слушать Кудкудаха: снова он корчил то ли волка, то ли царя морского. Понял, что напишу о Кислицыне и обо всей нашей честной компании. Конечно, Петерс тоже представлял интерес. Но фигура спорная. Правильнее о Мартове черкнуть. Он все-таки не принадлежал к крылу экстремистов и в Берлине успокоение нашел. А еще интереснее сложить какую-нибудь добрую сагу о девочках. На удивление много красивых девочек водилось на родине. Как пионов у Панталыкина во дворе. Или в селе ботаническом, силлабо-тоническом, с весенним взрывом рододендронов. Хватало их и на школьной опытной станции. Зачем ехать в Швейцарию? Горшок на окно поставить? Цветов и на Майнау полно. Острове с пальмами, павлинами, орхидеями, бабочками всех размеров и красок – куда ни взглянешь. Хотя Майнау – это печаль. Это Боденское озеро, полсотни детей, самолет из Уфы и лоцман со скандинавской фамилией, сидевший, кстати, в диспетчерской города Z и, вероятно, сильно отвлекшийся на ассистентку во время службы. Наконец, это дядька моей бывшей немецкой подруги, который устроился, после самоубийства собственной жены, в ночную охрану местного парка. Тоже история. Сначала дядька руководил столовой в ГДР. Потом ветер, валивший стены, сделал его хозяином отеля в глухомани гевельской. Дядька, незашоренный коммунист, рискнул. Отель прогорел, жена дядьки наложила на себя руки. Конечно, он не мог спать ночами, а теперь бессонница оказалась для новой работы хорошим условием.

Почему-то я часто вспоминаю его рассказ, когда спускаюсь на Александерплац в метро – мимо дворника, уборщика уличного. У дворника на совке написано: «ЯЦЕК». Почти Ицык. Зачем надпись? Чтобы знали, чей совок? Догадывались – «свой человек»? Нет! Чтобы внимание обратили. Надпись сообщает нам и позволяет понять некий месседж: соблюдать чистоту в Германии помогает Польша. Интересно, что в фирме, где работает Кислицын, есть только один немец. И этот немец – уборщица. Вот и говори потом, что нашим здесь плохо живется. Все зависит от того, как развернуть.

ТРИ БУКВЫ

В детстве я долбил английский, хотя у меня немецкие корни. (Есть, кстати, и еврейские. А значит, требованиям для переезда в Дойчланд ваш покорный со всех сторон соответствовал!) Попутно монгольский выучил – потому что когда-то жил с родителями на Алтае и в Хакасии, в Бурятии и Туве. Из Тувы в Москву попал, названия похожие, кстати. В горловом пении разбираюсь прекрасно, оно покруче тирольских йодлей. Все эти несложные факты дали повод Ребекке – немецкой подруге – долго и безоглядно верить в мою исключительность. Или хотя бы подозревать во мне нечто особенное. Улицу, которая звуками бурных берлинских ночей по-своему баюкала и ее жилище, колонизировали круглосуточные турецкие бакалеи. Поначалу продавцы и владельцы почему-то принимали меня за своего. Не верили, что их языка не знаю и на Босфоре никогда не был. Или привыкли к узкой целевой, к герметичному контингенту. На вопрос о моем происхождении подруга отвечала коротко, без запинки: «Прибыл из Улан-Батора». – «Надо же. Монголай!» – громко и с почти образцовой симметрией отзывались глотки бакалейщиков. Выплескивая смешанный экстракт удивления, почтения и испуга. Перед ними стоял чувак смуглый, кареглазый, но ведь еще и скуластый, если внимательно присмотреться. И даже раскосость разглядеть нетрудно.

Когда-то в школьные времена меня спросили, какое закордонное наречие желаю я изучать. Сильно призадумался. Начнем с того, что мало-мальским немецким мог уже похвастать. И что, опять? Ахтунг, ахтунг, шнэллер, натюрлих, айн момент, дойче зольдатэн, дойче официрэн? Да ни в жисть. Пусть Рябчиков в немецкий углубляется. А мне пора было грызть дополнительные языки. Раз уж выдался один из редких случаев возможности «самому» выбрать предмет. Тем временем учитель биологии и немецкого Исаак Давыдович (у него наш Рябой в самом деле занимался и даже частным образом уроки брал) на опытной станции поставил будку с загадочной надписью «Рваный Шпасс». Объяснения странным словам не было, спросить никто не решался. С тех пор Давыдыча так и величали в народе. Шпасс казался псом. Пес, псун. А ведь «шпасс» – что-то вроде радости. Хотя в переводе «радость» суть «фройде». Почти как фамилия главного психоаналитика. Однако «шпасс» за все отвечает, остро необходим на все варианты и опции жизни. Его нужно иметь, он должен быть. «Шпасс мусс ман хабен, шпасс мусс зайн». Совершенно непереводимое слово. Расплывчатое. Шутка – тоже «шпасс». Но есть и другое слово – «шерц». Остро́та. Кайфом не назовешь. Словари уточняют: забава, потеха, удовольствие, развлечение, веселье. А рваный шпасс – это что? Прерванный коитус?

Выходец из Биробиджана Исаак Давыдович еще и на идише балакать умел. Наречии, которое, надо полагать, было подлинным мамелошн турецкоподданного Бендера. Папаши того гражданина, который стал мужем мадам Грицацуевой. Ясный перец – Остап маскировался. Что до Давыдыча, то именно ему принадлежит изречение: «Без драпировки вытанцовывается лишь исключительно редкое дело». Постепенно постиг я смысл этих слов. Тут как с рваным шпассом, даже проще. Да, мы украшаем и делим пространство, утепляем, камуфлируем и укутываем. Чаще всего – собственное отношение к действительности. Главное, чтобы складок побольше. Для такой стратегии даже научный термин придумали: тегименология, наука о покровах. Маска тоже в этом перечне. Наконец, мы притворяемся. Как объяснить, например, учительницу русского языка и литературы? Она теряла мои тетради с тщательно написанными сочинениями. Вызывала мать в школу. В дневник ставила колы по поведению. Тройки по предмету. Училка имела свой шпасс. Ведь что такое кол? Тоже тройка: слово из трех букв, которое произносишь, увидев в школьном журнале – кассилевском кондуите – цифры на раз-два-три. Скудный ассортимент цифр.

Рябчикову, кстати, приходилось не лучше, поскольку мы оба играть в слова любили. Да и нынче не против. «Вот что, Дутцев, хватит дуться, нам давно пора uns duzen[15]». «Ксантипическая реакция жены». «Der SS-Barbar wurde beerdigt in der BRD»[16]. В последнем предложении почти все гласные сочетаются. Единственные согласные буквы, которые реально выпадают, – это SS. А две русские литеры «с», повернутые друг к другу, образуют «о» посередке. Точнее – всего одну букву вместо возможных трех. Или ноль. Едва ли не круг энсо – символ первоначального лица, буддистского просветления, полной луны. «Или жест матушки-канцлерши. Она обычно так складывала пальцы на животе, – гадко потешается Кудкудах. – Разломанный бублик с дыркой от бублика. Трансформированный СОС в кириллице, одна „c“ глядит на другую».

Ох уж это мне дурацкое выражение «послать на три буквы». Что плохого в слове из трех букв? Даже корабли с ним теперь рифмуются, разные там дредноуты. И, кажется, один из президентов Украины высказывался на тему. Значит, все уже было. И текст этот тоже уже был. Но в пору описываемых здесь разговоров с Рябчиковым, Кислицыным, Панталыкиным, с Ребеккой и Непостижимкой мы жили еще по старому календарю. Так или иначе, есть много разных и хороших трехбуквенных слов. Не начальных трех из слова «сволочь». А естественных, надежных, населявших русский словарь задолго до легализации перехода к ордынскому сраму, тем более современным аббревиатурам. Муж, мяч, меч, душ, туш, лук, луг, сук, лес, бор, дуб (со златой цепью, разумеется), зуб, вол, дол, лоб, кот (один олигофрен в моем классе исписывал этим словом тетрадные страницы), рот, мяу. Сом, сон, сад, дар, дом, сыр, мир, май, мел как способ первого ненацирленного соло продолжительных учеников. Наконец, просто «три». Или Нуц, мастер Нуц, тут дело в нем. Хотя нет, Нууц, все-таки четыре… А Б-г? А дыр бул щыл? Футуризм, поэзия. А сим-сим? Телефонные арабские сказки. А ФИО, ЗИМ, ГУМ, ЦУМ, ГПУ, ЦРУ, США, ФРГ, КГБ, ДНД, ДОТ? Турандот. Dot.com. Дот можно взорвать. Лом. Против лома нет приема. Ни против Лома, ни против ломки, ни против капитана Врунгеля, ни против ЦРУ, ни против ВСУ, ни против США, ни против СМИ, ни против исламских террористов… Ни против хама – читай: Жуя, ни против БАБ, то бишь жен.

Вот Ребекка (Рябой – Ребекка, как-то они перекликаются) не переваривала, когда я в плохом, нет, просто в рабочем настроении звоню ей и что-то из своего дня рассказываю. Она, дескать, не мой дневник. Не исповедальня. Фройляйн (запрещенное ныне слово, гендерно некорректное) оставляет право считаться слабой и несчастной только за собой. А ты, дружок, будь постоянно энергичным и неумолимо остроумным. Неутомимо веселым скакуном. Скаутом. Как в те времена, когда мы только познакомились и тебе важно было завоевать меня… Я же – роза, несмотря на все суфражистское равноправие. А в тебе так или иначе течет русская кровь. «Ви роза!» – пел мсье Трике. «Рус ви или не рус?» – может спросить любой посланец Запада. Конечно, рус. А это обязывает, если ви – рус. Вирус. Не трус. Счет можно выкатить по полной. Однажды подарила мне моя немка кружку с надписью «Allways kiss me. Goodnight». Много позже – опять кружку, но уже с известным, хорошо раскрашенным поцелуем Брежнева и Хонеккера. Для преодоления гомофобии, дескать. Ну что ж, выпьем, милая! Я пока не разбил твой фаянсовый подарок. Поднимем повыше за гендерный конформизм. Непостижимку позовем, может, присоединится. Ведь ни одна из вас моей жилеткой быть не желает.

«И что ты собираешься делать? Комбинация из трех букв – это не только душ, но и век». Настойчивый голос Рябого дал понять, что разговор с его обладателем все еще не закончен. Видимо, какие-то мысли я проговаривал вслух, надеясь распрощаться на автопилоте…

«Наш век предпочитает кал, – зачем-то подумал я. – Например, в некоторых модных романах. Будоражат бизнес-сроки, лезь в овражек с головой, подсобит дефект сороки дефекации любой. Эффект „Сорокин“ подсобит. Кал, кал. Рябчиков уже пытался расшифровать. Толкований целый ворох. К – красный кумач вытеснила купля-продажа. А – альтруизм заменила алчность. Л – любознательность – ловкачи, лавочники, лихие люди… Лигархи».

– Итак, я повторяю свой вопрос: что ты собираешься делать?

– Похоже, диспут вступает в новую фазу, – прошипел я, пожалев, что не смог соблюсти нейтральный тон. – Сэр Кудкудах цитирует таксиста из «Неспящих в Сиэтле», который вез мальчика Иону к Эмпайр-стейт-билдинг. Что я собираюсь делать вообще, делать завтра, делать с кружкой или бывшей подружкой? Завтра поеду к ветеринару.

– Не поможет.

– От совиного гриппа? Догадываюсь. Напрасно полабские славяне сову в невесты определяли. Но спасибо, что напомнил, – выскочило у меня. – И за доверие. Делаю одолжение соседке, она у нас дама с собачкой.

– Что за раса?

– А тебе зачем? Легче отравить?

– Чтобы я понял ее внешность.

– Чью?

– Соседки твоей. Морды городских псин особенным образом напоминают тех, кто повязан с ними. Передают утрированную сущность своих доблестных владельцев. Вот в чем драма.

Ох уж этот мне Рябчиков, что ему ни скажи, всегда у него ответ заготовлен. На любую тему не прочь калякать.

– А может быть, не драма, а программа? Я бы сказал – драпировка. Драповое пальтецо… С намеком на след от поцелуя. На воротнике. И лепет… Нет, лепестки от цветка в петлице… И повод драпать куда глаза глядят. Лишь бы найти данный цветок. И автора поцелуя.

– Без понятия, но боюсь, что придется кивнуть, – очумело заключил Рябой, не ожидав от меня такого потока.

– Э-э? – Из моего горла донеслась протяжная гласная, как случается с немцами, не понимающими, в чем дело.

– При чем тут «э»? – Рябчикову гласная не понравилась. – Просто я должен ответить утвердительно на твой сермяжный вопрос.

– Конкретизируйте, пожалуйста.

– Примем как данность.

В этом месте наш разговор снова стал распадаться на бессвязные «переводы стрелок», «перемены пластинок» и закончился незаметно для нас самих.

ВНУТРЕННЯЯ ГЕЛЬВЕТИЯ

В урочный час острых метаний я решил внять советам Рябого, вспомнив про город, который он мне настоятельно рекомендовал. Посетил швейцарский Цюрих. Успел до вспышки вируса. Там удалось побывать в одном интересном доме. Мы сидели на тахте с местной девушкой, пробовали разные коньяки и сыры. Квартал был окрашен в палевые тона и казался очень уютным. Хотя ни паленой водки на столе, ни панельных зданий в округе. Или я их попросту не заметил. Вы спросите: при чем здесь панельные здания? Дело в том, что вечерние окна именно таких домов вызывают у меня ощущение доброты и причастности к миру. Почему-то. Это что-то старое, из фильмов и песен. Или, может быть, окна, лишенные наличников и сандриков, без какого-либо декора и даже крестовин, не бифориумы древние, но близнецы Баухауза действуют как настроечная сетка? Тест-таблица для визуальной регистрации, оценки сигналов от ламп, горящих в глубинах квартир. Нет, скорее – для проверки внутренних ощущений. Когда горят лампы, а не хаты.

Я не выкладывал эти мысли в блогах и на форумах, не кидался с ними опрометью ни в фейсбук, ни в ЖЖ. Блог – тоже город, только в сети. Хотя скорее огород. Я решил написать Рябчикову письмо. Представил себе, как он спустится со своей лестничной площадки, поздоровается с соседом, откроет почтовый ящик, обнаружив в нем швейцарский конверт:

«Ну что тебе сказать, дорогой Рябчиков, про Сахалин, Сахару и Республику Саха? Лишний раз убеждаюсь, что в большинстве случаев от системы координат и обстоятельств места проживания суть нашей суетной жизни не меняется. Везде одни и те же растры и раструбы. Астры и костры. Лишь бы мирное время. Добрался я, кстати, нормально и по желаемому адресу. Однако не без приключений: пересадка все-таки произошла (по техническим причинам). Как ты догадываешься, к подобным фокусам отношусь без восторга, поскольку сразу же вспоминаю свои давние зимние поездки на родину: число пересадок из автобуса в автобус, навязанных приснопамятной компанией „Клюфт“ за один рейс, доходило до обидно-абсурдного максимума. Единственное, что грело меня тогда, – конечный пункт и девушка у окна. Ведь ближе к стеклу всегда оказывалась какая-нибудь девушка. Не обращавшая на меня ни малейшего внимания. Молодая особа, озабоченная сумочками и мобильником – Джобс в ту пору лишь вынашивал идею айфона.

Что ж она там такое химичила? Строчила эсэмэски? Казалось, бесцельно смотрела на аппарат и временами щелкала по кнопочкам накрашенным ноготком. Тип городской бездельницы. Впрочем, зря я так сурово. Она попросту новый ридикюль купила и теперь осуществляла инвентаризацию барахла: содержимое вытряхнула, перекладывала вещи. Заодно заглядывала в гаджет. Потом подправляла марафет, дабы лишний разок подкраситься-подштукатуриться. Убедиться, что хороша. Остается открытым вечный вопрос: зачем все женщины так любят сумочки и почему женская сумочка постоянно забита всякой всячиной? Меньше чем за полчаса до прибытия девушка успевала достать какую-то снедь, начинала что-то усиленно грызть. Количество извилин в голове прямо пропорционально длине каблука или в пункте назначения ее не покормят? Или помада у нее несмываемая? А вдруг, если неуклюже перефразировать (парафразировать) Бродского, чем каблук длиннее и тоньше – тем толще мысль и короче извилина?

Я ловил себя на том, что бесшумно – внутренне – по-сексистски хамил ей. Вот живете вы по-прежнему здесь (молодца! Мне не удалось), предполагаете себя искушенными до невозможности (ведь все теперь разрешено, обо всем написано или пишется), проинформированными, врубаетесь во все события. Ой ли? Ухом, рылом? Правило „здули“ знаете? А третий закон Апсуна? И не надо. А принцип БРИ? Нет, не брэ – мужского исподнего или „дезабилья“ древних народов. И не амбре. И не мягкого французского сыра. Шифр. Всего три буквы. Как три карты. Итак, БРИ – „Боевая раскраска индейца“ – на Западе практикуется только проститутками и трансвеститами. Ась, что вы говорите? Ну да, разумеется, в западных правилах вы избирательны. Понимаю, что рефлекс „прихорашиваться“ весьма нужный, особенно после шестидесяти. Шутка. Но после шестьдесят восьмого года сохранился не везде. Да и перебарщивать зачем, если естественная красота так и просится на языки и полотна?

Пока я об этом думал, один из пассажиров складывал руки на затылке. Комбинация его пальцев напоминала закусывание губы. Даже не дулю. В окне появлялась отдельно стоящая большая и красивая церковь. Псевдоготика эпохи эклектики. Последний форпост католицизма на „восточной дороге“? Короткая остановка. Автобус покидали двое парней. Вокруг костела никаких жилых зданий, тем более интересных построек. Лишь вдалеке маленькие домишки, рассыпанные на приличном расстоянии друг от друга. Врозь. Наконец возникали лес, речка. Не в пример стодорянским лесам. А до речки пейзаж почти не менялся.

Нынче пейзаж другой. Мы пересекли недоброй памяти Боденское озеро и въехали в Констанц в виде этакой метаболы – бус на паромчике. Oppidum Lindenhof, то бишь Цюрих, обрадовал хорошей погодой (не в пример хмарному Констанцу). Ты не поверишь, Рябой, но обязан угадать, ЧТО мне в первую очередь бросилось в объятия, попалось на глаза. (Не считая вокзала, напоминающего о Вл. Ильиче и отчасти Вяч. Михалыче: экспресс с наркоминделом заплыл в 40-м г. в берлинский дебаркадер на Асканишерплац, спроектированный в свое время в похожем стиле.) Подсказываю. Мемориальная доска! Спросишь, чья, кому? Джойсу? Отнюдь. Поэтической чете из Латвии – Райнису и Аспазии, его супруге. Пожалуй, Плейшнера не зря водили за нос в Прибалтике. Сходство со штирлицевской Ригой имеется, хотя в целом этот город другой. А оперный театр странным образом напоминает львовский.

Побывал я на одном „аперо“, хотя антипасти в качестве фингерфуда меня напрягли. Негигиенично, опасно. Особенно в наше тревожно-рубежное время. Пофотографировал в буколически-пасторальных окрестностях моего пристанища, а также в вечернем нутре этого города, приятного во всех отношениях, кроме цен. Выделенный мне в распоряжение экскурсовод халтурила, причем настолько по-ученически, что об этом лучше умолчать. Как говорят прожженные музыкальные критики: если народ не вызывает на бис и не хвалит услышанное, значит, артистам нужно искать другую работу. Хотя, наверное, можно сделать поправку на церемонных гельветов, а также определенную флегматичность, которую местные жители подозревают в самих себе. Ведь взрывов здесь не бывает. Разве что кто-то по неосторожности забудет банку сгущенки в кипящей воде кастрюли…

Что до коров и цапель, полюбовался я и на них. На праздно шатающихся буренок и прочую ерундень. Принял парад, когда они друг за дружкой отправлялись в стойло. Недоставало только пастуха-дирижера Кости Потехина. Шоколада отведал, бесплатную экскурсоводшу на четырнадцать франков выгулял (лирическая часть получилась бессмысленно-бенгальской, этот легкий дежурный флирт не был нужен ни ей, ни мне). Что еще? Витражи тов., нет, мсье Шагала в их красно-сине-зелено-желто-синей палитре созерцал (ни сотрудница кирхи, ни сопровождавшая меня особа не смогли мне объяснить выбор цветовой последовательности). В троллейбусах снова поездил. Есть там такие. Даже бывший перевалочный остров (полуостров?) наркодилеров и их клиентуры транзитно пересек. Last but not least (как в песне) испортилась погода. Ветер, холод и дождь. Местами снег. Думал открыть банковский счет, но преодолел искушение. Да и кто бы открыл его мне, г-ну Перекатипольскому. Очень скоро вернусь. Тем более что меня ждут. Кто ждет? Взрыв внимания. Или хотя бы новые вести. Ведь вышеперечисленная органика хороша, и огромная душераздирающая полынья посреди города допустима, но…»

Досочинив это письмо, я понял, что вру и ерошусь. Храбрюсь, хорохорюсь. Ершусь, в конце концов. Никто сабжа не ждет. Или ждут не те. Не те, в ком я видел свет и обещание. И Рябчиков мне не помощник. Ребекка упорхнула. Непостижимая особа призывает бороться с демонами. Переспрашиваю: с демонами или доминами? С демонами, говорит. Уточняю: с какими? Отвечает односложно. Дескать, сам знать должен. Мол, мое стремление навязываться – одно из демонических проявлений. Да уж, насильно мил не будешь. Дело далеко зашло. Если она не хочет думать обо мне, если само упоминание моего имени выводит Дженнифер из себя… Говорит, не давал ей информации, которую она искала. Деньгами снабжал, а информацию попридерживал. Сознательно закрылся, блокировал каналы. Оправдывался незнанием, веником прикидывался. Тем самым выбивал пьедестал из-под собственных ног. У нас же обмен – от меня информация, от нее энергетика. В итоге получаю патогенную энергию. Разрушительную. Или вообще никакую. Что мне барышне ответить (о себе не говорю)? Я сошлюсь на сильный ветер и, пожалуй, закурю[17]. Да, глаза слезятся. Склера течет. Но пенять на ветер – все равно что на вирус. Сказать, что не закрывался? Пояснила бы сперва, как это – «закрыться». Я же не клуб. Говорил, что несведущ, только когда испытывал неловкость и растерянность. Или не сообразив, какая информация требуется. Не верит. А ведь инфа от меня шла, ёлы-зелёлы! Однако, оказывается, только запутывая сложноподчиненными предложениями, растеканием по древу. Недостижимка полагает, что, ведя беседы, я говорил ни о чем, воровал время. Преследуя хитрые и хищные цели манипуляции. Если посвящал ее во что бы то ни было, то руководствуясь методами каббалистическими, будто общаясь с врагом. Дабы отвратить, посеять раздражение и неприязнь. В итоге любой материал принимался в штыки. Как ненужный input. А если задуматься на тему проявленной заботы? Тоже мимо. Ведь, оказывается, тайная корысть в заботе той. Всего лишь пытался привязать к себе, держать в поле зрения, с видами на дальнейший шантаж. Я вспомнил вопрос Рябчикова, заемный, из фильма: «И что ты собираешься делать?» Хочется схватиться за голову, крикнуть: «Какой ужас, рятуйте, помогите, люди добрые!» Я ведь всей душой, по любви, без мошенничества, без вредного умысла. Где искать ответы, у каких типировщиков и эзотериков, ортодоксов и харизматов, крестознавцев и родноверов? Неужели так плох? Да, ты плох, говорит, пляши от этой печки, человек изначально плох! Мысль христианская. Но христиан порицает и отрицает, тыча для острастки даже в версии американских конспирологов (ею, впрочем, не чествуемых). Не отсылает разве что к забытым идеям Зузенко А.М., моряка и литератора.

Дженнифер беспокоится, что все по-старому между нами. Якобы ничто к лучшему не меняется. Круче гор могут быть только горы, ловчее гордыни и вампиризма – расставание. Хочется крикнуть: позвольте, какой вампиризм, какая гордыня? Когда даже адреналин не нужен. Вместе с адреналином вырабатывается чувство вины. И желчь. Свербит вопрос: в чем же я все-таки провинился? Предъявите мне счет за эгоцентризм, за лень. Упрекните в занудстве. Ах, если бы лишь в этом и заключалась вся трудность! Ведь знает прекрасно, что я был счастлив пуститься ради нее на любые авантюры, просторы, возможные и невозможные, лишь бы в масть. Я ездил по ее просьбе в пресловутый стодорянский лес, где неожиданно пропала ее кузина. Родственница в итоге нашлась, можно было и не ехать. Поскольку искали не только мы, но параллельно с нами – по всем законам жанра. При помощи радаров, фотороботов, фонарей и собак. Увы, Непостижимка не верила полицейским, волновалась, не могла ждать. «Сокрушаться бессмысленно, нужно действовать», – сказал я тогда себе. Любишь, чувак? Так будь любезен и готов отправиться в самую стремную волость, в дрянную даль и погоду, забив на остальные дела.

Едва ли забуду, как она по ночам навещала меня в редакции, подгадав под мое дежурство. Устроилась в том же здании уборщицей, мыла кондитерскую. Приходила уставшая, просила воды и кофе. Медленно поднимала глаза, медленно прикасалась к губам. Потом что-то изменилось, исчезло. Знать бы, как и что именно. Она перестала меня слышать – таким макаром объяснялся ею печальный факт пропажи тяги, без экскурсов в тонкости. Я предпочел смириться, просил руки. Но Алина сжалиться не желает. Успела даже сходить налево: «Я предала. Зачем такая тебе? Не можешь признать, что бывает хорошо без твоего участия?»

Славные вопросики, славная участь, славное море для бегства. Вот только где омулевая бочка и баргузин? Чего же скромный соискатель в этой, мать ее, эксцентрике недотумкал? Ни гранит не перегрызть, ни Алину измором не взять. По́шло повторять дигитальный язык, но что-то пошло не так. Недостижимка не пускает в свою жизнь, не приручается, лишь позволяет присесть на краешек, чуть-чуть заглянуть за кайму. Не до и почти. Одна снежинка еще не жинка. Замечаю синие цвета и фиолетовые, и металлический, и даже стеклянный. Хотя что такое стеклянный цвет? Бывает цвет бутылочного стекла. Черные птицы – дочери мельника – клюют из алюминиевых мисок, не останавливаясь перед препонами. Смысловой законченностью не пахнет. Я уповал на дримтимность и легитимность, а получилась полная нихренастика.

Какие будут предложения, друзья мои? Отправиться домой – самая простая опция. И, наверное, наилучшая. Но как правильно прийти домой? И где он, этот дом? На поверку дом – чаще всего – в транспорте. В новых икарусных маршрутах детства, в омнибусах междугородних, в мнящихся и немнущихся парусах над Боденским озером, в трамвае, который опаздывает, отменен по причине ремонта трассы или в котором засыпаешь в ночи, после встречи с товарищем. Презреть ночной транспорт! Дополнительный вариант – полазить по городу. Опять же в нагрузку. В Берлине птицы поют уже с трех. Не бойтесь подслушать этих птиц. Потренируйте слух, определив, что за ноты и пассажи бытуют в птичьем народе. Планов на то, что горячо любимые двуногие пригласят на огонек, чур, не строить. Плюньте на планы. И давайте не придираться к пернатым, они не разбудят бывших партнерш. Позволим минутам, проведенным нами вне стен квартиры, простираться до первых деток, которых отправят в школу к восьми. В стираных костюмчиках. Не знаю, когда начиналось утро для Вертинского, в котором часу он возвращался из кабаков. Не почудились ли дети Александру Николаевичу, когда он шел сонным бульваром? Судя по песне «Желтый ангел», думаю, что почудились. Какие милые у нас? Каникулы? Карантины? По хуучин-зальтаевскому календарю. Не пугайтесь, не торопитесь прочь. Дядя не кусается и не маньячит. Погуляем, дойдем, например, до Литературного дома на птичьей улице. Здесь мало друзей из Сирии. Но в прошлом выступали и Сирин (Набоков), и Блох (не Блок), и Нуссимбаум, этот добровольный гибрид, зачарованный перебежчик из иудаизма в мусульманство. Сам дом принадлежал господину Хильдебрандту, штурману-лоцману немецкой полярной экспедиции. Поначалу не знавшему, как вернуться в родные города и леса. Штурманом был достигнут высокий, семьдесят четвертый градус северной широты и шестой долготы западной. Западня оказалась долгой. Двупиковые скалы навевали тупиковые решения. Зато пространство безвирусное. Нам до 74-го градуса далеко, остаться бы при тридцати шести и шести. Однако мы можем махнуть в какой-нибудь близлежащий гроппиусовский Дессау и совершить там пеший переход к Корнгаузу, ресторану на берегу Эльбы. Однажды я зачем-то учинил это, стартовав у мраморного бюста Вильгельма Мюллера и уже в сумерках упершись в праздничный спуск к реке, темной аллеей к брезжащим вдали террасам. Шел и думал: чтобы сделать хорошую скульптуру из мрамора, по нему очень долго и сильно бьют.

Вопрос лишь в том, кто выбился в Пигмалионы.

Лиса и какаду

И всякий наперебой тужился высказать, вытрясти наружу ее томящий смысл.

Борис Житков

– У тебя их было так много, неужели не мог остановиться ни на одной? – прозвучал робкий вопрос. Ответ хрипел, как старая пластинка: «Они не любят, когда неожиданно останавливаешься».

– То есть?

– Ты дурак, да? Ах, пофиг. Все равно фастфуд. Переходящий в фэйд-аут.

– Фастфуд?

– Как ни крути и как ни старайся… – Хрипота на мгновение замолчала. – Вот и здесь, взгляни. Почти еда. Если смешать немецкий с английским. Дешево и сердито, быстро, иногда вкусно, иногда нет, иногда из кувшина, иногда размазано по тарелке, но создает иллюзию насыщения. Червячка заморить можно.

Этот разговор Ким Кислицын, сорокадвухлетний сотрудник одной берлинской фирмы, человек чудаковатый и брезгливый, совсем не похожий на клерка, услышал в четверг в новом бистро, открывшемся неподалеку от места службы. Только что накрапывал дождь и стал неожиданной веселой отсылкой к известному присловью: диалог как реализация несбыточного обещания. «Русский язык, знакомая речь, – подумал Ким. – Но ведь русская речь уже давно никого не удивляет в этом городе. И вообще, что может быть особенного во встрече двух вахлаков? Чья жизнь, как сказал поэт, полна варначества. Увидеться они всегда могут». Собеседников Ким рассмотреть не успел, а исходя из тона разговора решил, что его внимания парочка не заслуживает.

Фирму, в которой работал Кислицын, русские и организовали. Находилась она по адресу, не поддававшемуся переводу, если не считать номера дома. Разве что переводу в другое здание. Для русского уха название улицы звучало как «Аспидная» и «Исподняя» одновременно. Клиентам из России приходилось ломать язык, рассматривая табличку возле автоматических решетчатых ворот, преграждавших доступ во двор. «Не пытайтесь прочесть, тем более понять начертанное здесь», – упражнялся в красноречии Кислицын, когда ему поручалось встречать важных гостей и сопровождать их в экскурсиях по городу. Обычно перед этими воротами, как и сейчас за окном общепита, копошились чайки, воробьи и голуби в поисках корма, потрескивая, шумели сороки. Кислицын бросил взгляд на ломтики хлеба на столе. «Люблю отрезать хлеб, держа на весу буханку» – фраза, гордо сказанная Осоцким, главным хипстером из числа сослуживцев, на какой-то тусне. Ким тогда изрядно выпил, но удивился и самой фразе, и странной привычке: «Опасно же!» Ответ Осоцкого был неожиданным: «Во-первых, насмотрелся в старых производственных фильмах. Вообразите. Во-вторых, когда делишься краюхой, прислонив ситный к груди или животу, есть в этом что-то коренное».

Ким снова взглянул на ломтики и ловко спрятал один из них себе в карман. Причуд у Кислицына было достаточно. Окружающие прозревали в нем черты аутиста. Приглядевшись, допускали, что это обман зрения, что перед ними аутист несостоявшийся. Однако посторонних настораживало периодическое «присутствие отсутствия», пугал и непредсказуемый разброс мыслей. Не понимали, как расценить и расшифровать этот внутренний ритм. Люди, знавшие Кима ближе, свыклись, не ища подвоха и, как говорится, сборочной документации. Кислицын часто погружался в себя, редко выныривал. Следить за нитью разговора, тем более не терять ее стоило ему видимых усилий.

А между тем беседа за соседним столиком приняла особенно жаркий характер, видимо, кто-то из собеседников оказался слишком запальчив. До Кислицына донеслось:

– Был дурацкий день рождения. – Это сообщил хрипевший и сразу же сделал паузу, слегка поперхнувшись пивом. Чуть погодя дополнил свой месседж: – Да, совершенно волшебный день рождения был, безобразный до высших мер. Начали, понимаешь, друг друга пихать, пинать, щипать. Скандалили. Несмотря на закуски, торт «Наполеон» и одноименный коньяк. Но раньше это как-то снималось сексом. Я бросил ей рюмку, бутерброд с горбушей. Переступил. Я не стал встречать с ней Новый год. – Хрипевший опять поперхнулся.

Любопытство наконец взяло верх над брезгливостью, и Кислицын обернулся. За столом у окна сидели два неопрятных субъекта. Хрипел обрюзгший, щедровитый мужик в потертом двубортном пиджаке, показавшемся Кислицыну громоздким. Экипировка другого – вислоусого, с двух-трехдневной щетиной – описанию не поддавалась.

– Ты же говорил про день рождения? – спросил вислоусый.

Щедровитый поморщился, дополнив гримасу характерным жестом всезнайки, которому задали глупый вопрос.

– Неважно. Зачем вообще праздновать дни рождения? Пусть этим занимаются дети. Точнее – пущай родители устраивают для своих деток, пока чадам самим нечего праздновать. Кроме плохой успеваемости.

«Алтернуз, – подумал Кислицын, – старый нос». Это словечко Ким слышал не раз от знакомых евреев.

– И кто она? – Вислоусому требовались пояснения.

– Жена одного моего однокурсника. Бегал за ней. В итоге венчались.

– Кто? – Вислоусый не мог успокоиться.

– Они, конечно, – со значением произнес щедровитый, помолчал и веско добавил: – А у меня появилась новая баба. И пошел я с ней в театр. Опаздывали, но успели. После спектакля говорю: «Дорогая, как ты смотришь на то, чтобы нам пройтись по центру города?» Телка соглашается. Заглянули в модный отельчик. Заказали коктейли Джеймса Бонда. И затеял я фотосессию. Натюрморт с бокалом. В ту же ночь в пять утра выставляю в фейсбук наши фото.

– И что дальше?

– Жена однокурсника вернулась из ревности, мы помирились и стали жить у нее.

– Круть!

– Круть? Ты главного не понимаешь. Все достижения народного хозяйства похерены с той, которая не нужна!

Щедровитый пропел на мотив из «Веселых ребят»: «А я колечком покалечен» – и стал массировать свой висок. Мысленно сосредоточился и его собеседник, то ли не желая длить дискуссию, то ли не найдя нужных слов для ее продолжения. Оба уставились в мобильные телефоны. Продолжался лишь звон посуды и мартовский птичий гвалт за окном.

«Суждения, интересные чрезвычайно», – отметил для себя Кислицын. Он вспомнил о своей экс, в очередной раз споткнувшись на эмоции крамольно дешевой: после того как благоверная – «кукла с пуговичными глазами» – ушла, жить стало чуть-чуть спокойнее. Хотя злопыхатели утверждали, что, по сути, он сам, Ким, был выброшен прочь, навроде плюшевого медведя, которому оторвали уши. Ведь принцесса не просто ушла, но ушла к другому. Ушлая очень. А что выгадала? С новым хахалем не осталась, в итоге все равно одна. Точь-в-точь супруга приятеля – пианиста Игоря Панталыкина. «Раньше прохлаждалась, трудясь только на кухне, терлась по камбузу, детей не рожала. Теперь стала подрабатывать бебиситершей, нянечкой. Так мне пишут из России», – иной раз скрежетал Игорь. «С носом она сидит, а не с детьми», – комментировал еще один дружбан – Павел Дутцев, журналист и музыкальный критик. Панталыкин только зубоскалил и подмигивал: «Зато не унывает. Каждый вечер на форуме дает советы для женщин, как научиться самостоятельности». «Она не живет с ним больше, но благодаря этому адюльтеру освободилась от меня, разорвала круг», – мрачно рефлексировал Кислицын, перебирая в уме собственные подробности, предшествовавшие разрыву.

В женский день Ким послал бывшей открытку по мессенджеру. В числе отправлений прочим адресатам. «Общим потоком». Открытка была черно-белой. Ответ пришел быстро:

«Сколько яда в тебе. Открытка совсем черная. Дерьмо ты!» «КК – du, Kakadu, какаду», – непроизвольно перевел Кислицын на язык немецких младенцев. В очередной раз отметив, что с инициалами ему не повезло.

В свое время Ким не догадался сделать дубликаты ключей от четырех замков, врезанных в дверное трио, что вело к старому жилищу. Хотя он по-прежнему числился ответственным квартиросъемщиком. Впрочем, ему хватило бы и двух железных «сезамов-кунжутов», отпиравших парадный подъезд и вход со двора на лестничную. Способов пробраться к почтовому ящику было не слишком много, но в очередной раз поджидать соседей или тревожить их звонком в домофон совсем не хотелось.

Под вечер, когда все приличные букеты исчезли, Ким все же решился купить цветы. Дабы воспользоваться собственным методом из почти легендарных времен ухаживаний и мелкого гусарства. На сей раз подфартило, на глаза попались почти удобоваримые розы. Может быть, и не самые эффективные, но вполне подходящие для создания эффекта ассамбляжа на металлической коробке, в которую даже конверты формата С4 помещались с трудом: письмоносцы оставляли такую почту снаружи. Действия, дававшие возможность приступить к процедуре декорирования ящика, уже и так имитировавшего что-то вроде плетеной корзинки, Ким совершил без долгих размышлений. Расхрабрившись и одновременно пугаясь собственной отваги, возникшей от категорического нежелания ломать голову в поисках нового сим-сима, он молниеносно справился с задачей. Хотя еще час назад миссия казалась муторной и едва выполнимой. Дверь в подъезд поддалась плечу, дверь на лестничную открыл бывший сосед. След от света в квартире, пробивавшийся через глазок (на окна Ким не смотрел), подвúг Кислицына на еще один подвиг. Он поскребся. Тишина. Постучал. Никто не ответил. Прислушался. Никаких шагов, звуков и шевелений.

«Нет так нет», – размышлял Ким. Довольный тем, что ему удалось осуществить хотя бы программу-минимум, по дороге от бывшего жилища к нынешнему он почему-то стал думать о борще, решив сварить его на ночь глядя. Рецепт Кислицын когда-то подсмотрел у супруги. Так запоминались любимые стихи, их не требовалось заучивать наизусть.

Уже у самого дома Ким внезапно услышал странное тявканье. Удивляли и звук, и час, слишком поздний для выгула собак, помноженный на тот факт, что у окрестных жильцов четвероногие питомцы не водились. Посмотрев по сторонам, Кислицын увидал лису, стоявшую в двух прыжках от него. Ким тихо поздоровался на родном наречии: «Привет, Патрикеевна!» Кума по-русски не понимала, умолкла. Она выждала полминуты и почапала за угол.

Этой историей встречи с лесными жительницами не ограничились. Следующая произошла пару деньков спустя благодаря ночной болтовне по смартфону. В темное время суток, как правило в первом часу, старинный друг Павла Дутцева с веселыми именем и фамилией Радий Рябчиков и тучей прозвищ, среди которых выделялись два – Кудкудах и Рябой, имел необъяснимую привычку звонить Киму. Проделывал Рябчиков данный маневр безмятежно, под тем или иным незатейливым предлогом, но чаще всего ссылаясь на розыски Павла, дескать, тот мог в гостях у Кислицына задержаться. Скайпа, который Радий облюбовал, у Кима не было, как не было и скоростного интернета. Однако Кудкудах, вооруженный до зубов современными средствами связи, упорно, с повторами, пробивался через все возможные мессенджеры на мобильник. Рябчиковские звонки вызывали в Кислицыне цепную реакцию особого свойства. Обычно он их игнорировал. Потом сбрасывал. Наконец, чертыхаясь и все же повинуясь условному этикету (а вдруг что стряслось?), выходил из дома и «заступал на караульный пост» у входа в кафе – в квартире прием был плохой, делавший общение по мессенджеру почти бесполезным, а здесь доступ к китайскому кудеснику Вай Фаю наличествовал даже ночью.

Летом такая милосердная щепетильность удавалась легко, в марте нужно было что-то набрасывать на плечи. Рябчиков, бывший учитель химии и ОБЖ (недаром Радий!), обладавший неоспоримой способностью заворожить слушателя, радовался «свободным ушам» и никогда не заканчивал разговор сразу. Так и с Кимом его треп длился и длился… Одна тема могла с легкостью сменять другую. И сменяла бы до зари. На сей раз Кислицын успел насчитать пять лис, пробежавших мимо него за то время, пока Рябой что-то заливисто врал в трубку. Сознание задержалось на двух цитатах, которыми Радий козырнул: гетевском утверждении, дескать, «Das Ewig-Weibliche zieht uns hinan»[18], и ницшевском возражении «Das Ewig-Weibliche zieht uns hinab»[19]. Плюс пара беспомощных тирад про политику. Мол, голоса и манера говорить у Путина и Медведева совпадают. Как совпадают они у Шредера и Штайнмайера. И, наконец, еще одна пышная фраза, воспроизвести которую было трудно. Что-то вроде «Gemeinwohlökonomie orientiert sich nicht auf Profit und Wachstum, sondern auf Nachhaltigkeit und Solidarität»[20].

Глядя на мартовскую улицу под болтовню Кудкудаха, Ким думал о своем. «Проняло меня. Борщ ночью затеял. Суп зимний».

«Nachhaltigkeit und Solidarität», – шуршало из трубки.

«Нет, все-таки зима – это гнет. Гнет она свое, какой бы ни была мягкой».

«…Кеit und …tät». – Трубка не останавливалась.

«Минимум три месяца „осадного положения“. Но если снег выпал – считай, повезло.

Подарок. Снег компенсирует сезонную темноту».

«Nachhaltigkeit». – Трубка исходила слюной.

«А так – вечный ноябрь. Вот среднерусская полоса – другое дело. Пусть не морской курорт, по крайней мере снег есть, когда он нужен. Или везде теперь лажа с климатом?» – молча думал Кислицын.

Вежливое молчание Кима, способного разве что иногда поддакнуть, раньше или позже рождало в Рябчикове неловкость, тревогу и мысль о необходимости распрощаться. Рябой любил солировать, обожал он и долгие филиппики, но монументально-тотальным монологом удовлетвориться не мог. Монолог смущал Радия, пассивность собеседника самым лучшим образом сворачивала разговор, превращала молоко в творог. В результате Кудкудах брал под козырек, чтобы не подавиться собственными козырями.

Возвращаясь с крылечка кафе, Кислицын опять увидел лису. Рыжая семенила через улицу с другой стороны, по диагонали, причем в направлении встречном, Кима с ней разделяла лишь маленькая строительная площадка, появившаяся недавно вдоль бордюра.

«Теперь нам, зверюга, не миновать друг друга», – сам себе сказал он. И впрямь, едва Кислицын обогнул заборчик, как из-под заграждения вылезла Патрикеевна. Обнаружив Кима, зверюга не убежала, но слегка замешкалась. Память Кислицына отрезонировала стихами, застрявшими в голове еще в первых классах школы: «Деревенский старожил сад колхозный сторожил… А кругом леса (какие, гевельские?), леса, видит дед, бежит лиса». С соседом по парте они потом и сами сочиняли нечто подобное. На непонятных уроках физики или других, если было особенно скучно. «Ехал чукча на мопеде продавать своих медведей, позже ехал на дрезине продавать моржей в корзине… А может, он лис? Слово из трех букв», – все больше впечатлялся Кислицын, вспомнив умничанье Дутцева на тему русского мата и ворчанье Панталыкина о родах немецких существительных да спорах вокруг гендерной корректности в словоупотреблении. «Именно лис у немцев – титульно-родовое обозначение этого зверя. Перепутал меня с маленьким принцем. А может, это дворник… А может, ты змей?» Последняя «догадка» возникла не из историй об оборотнях, но по мотивам рассказов Дутцева о школьном пранкерстве. Такой вопрос прозвучал на том конце провода, когда пятиклассник Павел позвонил куда-то, представившись червяком.

Как поманить кота – понятно. Как позвать цыпленка – тоже. Осведомленность по поводу клички четверолапого и зачастую мохнатого друга сильно улучшает ситуацию общения с собакой. Но на какой пароль реагируют лисы? Ким решил языком пощелкать. Очевидно, лисице понравился этот звук или в нем почудилось что-то знакомое. Она села на тротуаре в десяти метрах от Кима. Тот порылся в карманах куртки. В необъятных резервуарах верхней одежды что тридцать лет назад, что сейчас можно было обнаружить всякий мусор, от хрестоматийных гвоздей до сакраментальных калорий, остатки провизии, использовавшейся для прокорма крякв, вяхирей, лысок и прочей городской птицы. Но, как назло, пальцы не нащупали ничего съестного.

«Ни одной крошки», – констатировал Кислицын и стал привычно кромсать хлеб. Из оцепенения флешбэков его вывела молодая официантка, громко рассчитывавшаяся со щедровитым и вислоусым. Оба расплатились и ушли из бистро.

– Еще что-нибудь заказывать будете? – обратилась она к Киму на ломаном немецком.

– Для начала ответьте, говорите ли вы по-русски, – задиристо сморозил Ким, даже не посмотрев на девушку.

– И вы догадались, – вздохнула официантка.

– Именно потому, что в названии вашего заведения я не обнаружил ни одного намека.

– Намека на что? На кухню или на мой акцент? Кухня у нас интернациональная. А повара из столиц Эстонии и Узбекистана, – скороговоркой выпалила девушка тоже с легким вызовом, будто более экзотические места, чем Таллин и Ташкент, придумать трудно.

– А, ну да, как же, как же… Вы слышали их разговор? – путано и слегка рассеянно пробормотал Кислицын. Задора хватило ненадолго.

– Простите, чей?

– Да гостей этих, которых вы только что обслуживали.

– Так они не впервые у нас. Постоянно личную жизнь обсуждают. Бушуют. И попробуй пойми, что было на самом деле. Кто-то там у них все время уходит из ревности, кто-то возвращается к кому-то.

– Подозреваю, что жен и подруг они в Германию привозят на буксире. Но можно ли понять, не выслушав вторую сторону? Вид у них потрепанный.

– И потерянный. Говорят по-русски, а на наших совсем не похожи, больше на местных оборванцев, – пожала плечами кельнерша, протирая столик.

«И не стало ли бы это просто легковесным сопоставлением двух субъективных позиций. Фрагменты, фрагменты. Все вертится вокруг личных отношений. Всех треплет жизнь. Вот только новая не начинается ни благодаря новым стенам, ни с нового адреса», – подумал Кислицын и медленно поднял глаза на девушку, однако вслух произнес с интонацией церемонно-нейтральной, бесстрастной, будто едва проснувшись:

– Вы, наверное, привыкли к хипстерам. Кстати, знаете, на кого похожи вы? На лису, которую я часто вижу у подъезда моего дома.

– Так, может быть, я и есть та самая лиса, – быстро ввернула девушка без тени игривости и удалилась.

«И никакого намека на флирт. А ведь я ее где-то видел… Кто еще отличался такой соловой мастью?» Кислицын опять впал в задумчивость.

Дети актера Вернера Римана были рыжими, как эта официантка, Риман брал их с собой на репетиции. Обычно сорванцы крутились в театральном кафе. «Ну и где твои огнетушители?» – весело и грозно возглашала жена Бертольта Брехта, несокрушимая Хелена Вайгель, раскатистым и властным басом, придумав, как казалось, наиболее оригинальный эпитет. В это время на сцене нервничал сам творец «Трехгрошовой».

«Где Вайгель? Где же Вайгель? Мы начинаем репетировать», – повторял он узким голосом, чуть-чуть в нос, с тревожно-прихотливой нотой и повышенным «р», косясь на вооружившихся фотоаппаратами зрителей, допущенных на последний, генеральный прогон.

Студенты актерской школы отмалчивались в верхнем ярусе.

В паузе мэтр приветствовал галерку неизменным «И что вы увидели? Вы же были и вчера, и сегодня».

Студенты топтались с ноги на ногу, потупясь, сконфуженно смотрели куда-то вбок, вопрос казался опасным, да и никто не решался вступать в разговор с Брехтом.

«Если вам трудно рассказать, можете написать мне. Читать я умею», – резюмировал он, и это звучало вполне серьезно.

Круглая эмблема театра «Берлинский ансамбль» в то время вращалась против часовой стрелки. После ее водружения на крышу здания в качестве флюгера. Шутники это заметили и ехидно острили, что Бертольт гребет в обратном направлении. Техническую неувязку исправили скоро.

Про Брехта часто рассказывал, страстями по нему делился Кислицын-старший. Профессор-хирург. Уважаемый всеми Ки Бо, Борис Борисыч, в далекую докризисную эпоху объехавший полсвета. С короткими перерывами – во время отдыха от командировок – ставший отцом четырех детей, трех девочек, и много позже умудрившийся произвести на свет Кима: когда парень родился, Ки Бо стукнуло сорок. Рассказы случались и менторские. Например, об ответственности. Любил батя талдычить про обжиг горшков, всякий раз возвращаясь к истории о том, как мать обнаружила трудоголика в муже.

«Ты понимаешь, я окончил мединститут и поначалу ни о чем не задумывался. Поехал по распределению. Но быстро понял, что звать на помощь некого, не у кого даже спросить. Вишневского сюда не пригласят, в этой провинции есть только я и еще пара коллег. На всю округу мы одни, мы генерала Вишневского заменяем. И я верил своим рукам. Я сутками пропадал в ординаторской, это стало не работой, а жизнью. Вот только жить нам нужно вечно. Потому что в нас верят пациенты. Иногда. Не верят лишь жены. Твоя мама пришла разводиться… А потом был Восточный Берлин… Встречаю как-то в лифте пожилую соседку. Говорю: я ваш новый доктор. А где же прежний? Умер. Да что вы! Умер… отчего, почему… он же врач!»

В охотку делился отец воспоминаниями о полетах в Индонезию. Через Бомбей. Местные селяне, которых отправляли за покупками и обратно, впервые видели самолет, думали, это поезд такой. Когда он поднимался в воздух, начинали кричать. Для успокоения им давали то, чем они после еды обычно зубы чистили, какие-то ириски или ледяшки. Чуть-чуть пожевав, они их выплевывали прямо на пол. Но это еще чепуха по сравнению с путаницей в отправлении естественных потребностей. Унитаз принимали за раковину.

Точнее – наоборот.

Из дождевых лесов Индонезии Ки Бо привез какаду. В один безрассудный день мать решила отдать какаду в школьный красный уголок, где какой-то недоброй зимой он благополучно замерз. Сам Ким родился в ГДР, во время очередного периода работы отца в Восточном Берлине. Отец и потом сюда возвращался – в рамках длительных командировок. На рубеже девяностых именно это обстоятельство позволило Ки Бо каким-то образом остаться здесь, а молодому Кислицыну получить немецкое гражданство. Хотя Германия не Америка, она далеко не всегда признает своими тех, кто вылупился в местном скворечнике или вил временное гнездо.

«А вас как сюда занесло, судари? Какими судьбами», – подтрунивал Ки Бо над друзьями сына, хотя знал подробности. Панталыкину помогла учеба, Дутцеву достались предки из числа то ли остзейских баронов, то ли первых жителей Екатеринштадта – поволжско-алтайских крестьянских немцев. Павел не уставал твердить, что Германия – это наибольшие дань и даль, на которые можно было решиться. Дань корням, собственному происхождению. Даль, без подтекста, – чисто географическая. Игорь же болтал, что после официального развода с женой, оставшейся в России (в Германию он приехал один), не прочь очутиться в более экзотических странах. Да только бирюковатость бобыля и отсутствие авантюризма не позволяют. Бывшая супруга, губа не дура, обожала поездки. Дутцев всегда поддерживал брюзжание пианиста, скрепляя свой пафос интересными выкладками:

– Твоей красавице многие русские берлинки могут дать фору. Те, которые перед мужьями любовь разыгрывают. У них один отдых сменяется другим отдыхом. Происходит, например, отдых на Тенерифе от отдыха на социале. Сейчас Ия твоя отдыхает от тебя, от вашей совместной жизни. А страсть к перемене мест, даже самых насиженных, – вещь банальная, об этом еще классики сообщали. Весь фокус состоит как раз не в том, чтобы реализовывать манечку пилигрима. Умение быть дома – вот самое большое искусство.

– В смысле – не изменять? – кротко уточнял Кислицын. Слово «измена» ассоциировалось с болезнью. Произнося его, Ким чувствовал физический дискомфорт.

– Нет! – Павел добавлял сургуча. – Смысл в том, чтобы не шастать по разным странам, как это немцы делают. Сдается мне, девиз такой у тевтонов. Тайная доктрина. Им это всегда в жилу, даже больше, чем нашим. Как заладят: «Weiter, weiter»[21]. Почти аналог нашего «давай, давай». И звучит так же. Не замечали? Если быстро повторять и «er» по-берлински проглатывать, точнее, выпрямлять до «а» – «вай-та, вайта-вай»…

– Пардон, но мы тоже шастаем, еще как! – Ким не пикировался, но, не желая затевать спор, слушал вполуха.

– Ну, во-первых, мы здесь не вполне эмигранты. – Улучив момент, Дутцев легко запрыгивал на самого преданного конька. – Здесь уже когда-то славяне жили. Гевеллы. Гавеляне. Венды. Стодоряне. Теперь лужицкие сербы живут. Мы трое где познакомились? В Берлине? Ха. То-то же. В Дункельвальде, в Вердере…

– Больше нечего вспомнить? – В пламенную речь врезался вздох Панталыкина.

– Вспомнить всегда есть что. А вот вздыхать нечего! Вздыхают самые тяжелые люди, – перебивал Дутцев. Но сразу же умолкал, чувствуя, что начинает цитировать собственную подругу. Он как будто ждал рябчиковского нападения – тот знал наизусть все фразы Ребекк и Непостижимок.

«Кто по какой жизни вздыхает, – досадуя, думал Павел и начинал теребить в руке ничтожный предмет, чаще всего картонный, иногда задумчиво рисуя на нем что-то, будто готовясь к докладу или набрасывая статью. – Жизнь в девяностых будила, бурлила и почти всем дарила горящие путевки. Она их делала почти неизбежными. Для одних начинался экстаз польских и китайских рынков, у других появилась первая свежая опция побегать по горячим точкам с оружием табельным и не очень, у третьих побаллотироваться в Думу, четвертым удалось заняться практической финансовой геометрией, жонглировать партиями товара, отстреливаясь, сожрать конкурентов, стремительно разбогатеть или стремительно профукать все деньги. Уезжал разный народ. Кто куда. Дойчланд оказался одним из самых близких и самых противоречивых шансов, спорных версий цели. Векторов и факторов. Ведь кого ни возьми: хоть наших, имевших отношение к истории этой страны, хоть самих немцев – везде одно противоречие. Все возвращается, повторяется. Сначала ехали от бандитов, потом ехали как экспаты, теперь…»

Желающие догадаться, о чем думает Дутцев, в телепатических способностях не нуждались. Вполне хватало вращения в его обществе. Тема стала магистральной, излюбленной. Уже десятки раз Павел мусолил ее с друзьями и недругами, публиковал эссе, возвращался к больному вопросу снова и снова. Поразмышляв, Дутцев восклицал:

– Обычно мы помним о русских заслугах в деле победы над фашизмом, освобождения Европы, взятия рейхстага. Хотя в Берлине в это время самым наглым образом успешно работали, сотрудничая с нацистами, разные проходимцы.

– Это кто же? – оживлялся Игорь.

Дутцев отвечал словно по бумажке:

– Киношники Туржанский, Чет, Колин, Энгельман, певец Морфесси и прочая сволочь. Огласить весь список?

– Постой, ну разве можно так огульно! – Прозвучавшие имена Панталыкину были неизвестны и, кажется, безразличны. Но от скорости и безапелляционности Дутцева что-то внутри начинало кипеть.

Павел делал глубокомысленную паузу, потом принимался вслух философствовать:

– Странная страна. В конце концов, я а) не историк, b) не свидетель, с) не политик и d) не эзотерик и на наноуровне не знаю, что происходило вчера, поговорим про сегодня. Что мы имеем? Во Берлине-городе.

Дутцев, сжав пальцы в кулак, начинал разгибать их:

– Там, где тебя готовы взять на работу и где хочешь трудиться сам, там нет бюджета. Не успеешь устроиться, тут же начинаются проблемы с финансированием, зарплату задерживают, фирма уходит с рынка, гонорары вообще не платят. Количество бомжей растет не по дням, а по часам, в метро уже нельзя войти, такая вонь в нем. Вечно газеткой своей торгуют. Или просто мелочь клянчат. С трамваями не легче. Ведь кто-нибудь обязательно умудрится, например, перевозить мебель в трамвае. Мне недавно особенно повезло. Самую древнюю серию – ее уже давно надо было списать, узкую до предела – сгрузили на линию, которой я всегда езжу. Кто-нибудь знает? На остановках водитель выбегает из своего кокпита, чтобы стрелку вручную переключить. В этой старой гусенице ни помещаются ни велосипед, ни ходунок, ни багги, ни роллатор. Тем не менее половина трамвая уставлена колясками укуток. А что делать с ними, с укутками-кутанками, с тетками в хиджабах? Им же тоже жить надо. Машины не у всех. Можно гримасу скорчить. У некоторых искушенных белых баб есть образ под названием «Ты мудак». В репертуаре реакций. Умеют они как-то особенно жутко перекосить рожу, сместив по оси носогубный треугольник и одновременно воткнув язык куда-то в щеку. А можно посмотреть по-другому. Хиджаб – как защита от вируса, кордон для эболы, например. Правда, безопасное расстояние друг от друга в нашей трамвайке все равно не соблюсти. Самое смешное – читать в газете о том, что кто-то радикализировался. Причем как радикализировался, не поясняется. Жил-был парень – обычный или хороший, наверное, муж вот такой укутки, никого не трогал, дышал свежим воздухом, свободным, европейским, а потом ни с того ни с сего необратимые процессы у него пошли. И превратился он в свободный радикал. Почему? Ответ из двух букв. Ха-зе. Халифат его знает. Или Хуучин Зальтай. Наверное, хунд беграбен[22] на химзаводе. Глобальное потепление. Как говорит Кислицын, пять с половиной месяцев в году – ноябрь. Если бы июнь или май, а то… Календарь четвертый, паравоенный. Пятый, военный, еще грядет. Едем дальше. Выдвигается следующая гипотеза. Удельный вес уродливых теток превышает все мыслимые пределы. Но по укутской технологии всех красоток нужно под чадрой прятать, под вуалью. Стало быть, не завуалированный сухой остаток может быть только сухим. Без глаз с поволокой. Зато бесплатный интернет, быстрый и общедоступный – накось выкуси. Но зачем интернет ваххабитам? Да вот, кстати, следующая тема. Дефицит стекловолокна. И денег в бюджете. А ведь Гребер прав, Дэвид Гребер. Не надо путать деньги с полезными ископаемыми. И с редкими артефактами. Тем не менее на строительство трех станций метро уходит три пятилетки. Аэропорт новый вроде как соорудили, а открыть не могут. Хотя каждый год на одной и той же трамвайной ветке рельсы меняют. Видимо, что-то пилят. На любое предписание найдется то, которое все снивелирует. В неразвитых странах взятку дать можно, чтобы нужное с места сдвинулось, тут… А еще моде подвержены о-го-го как. Рюкзачно-ранцевая культура. Чтобы в трамвае, сохранившемся благодаря ГДР – в Западном Берлине его в свое время под нож пустили, – рюкзаком соседу по морде хрясь… Ну, не по морде, так под носом. Стоило кому-то сказать, что краситься нельзя, – краситься перестали. Помните, несколько лет подряд девки зимой щеголяли с голыми животами, в куртчонках, прикрывавших только бюст, в штанах на бедрах, из которых задница вываливалась? А теперь все шлындают в кедах с открытыми щиколотками. И еще в Hotpants. Спрашивается, что лучше – Hotpants или хиджаб?

Пока Дутцев, на немецкий лад жестикулируя, толкал такую или похожую речугу (в этом Павел поднаторел благодаря регулярным диалогам с Рябчиковым и газетному промыслу), Кислицын, как правило, отмалчивался. Комментарии его оставались в пределах одной-двух реплик.

– Говоришь, наноуровни? Жизнь пошла интересная. Даже сим-карты разваливаются на мелкие части, – жаловался Ким, то и дело выдавливая чип из соответствующей ячейки мобильного телефона да поглядывая на собственные пуговицы, одна из которых обязательно болталась на честном слове. Затем в разговор возвращался Игорь, сетуя на безденежье: совершенно нет учеников, старые разбежались, а новые не нашлись.

– Лично мне не нужны инструкции по радикализации, – уточнял он, – у меня и так стресс, потому что я всегда живу как на конкурсе.

Одним из самых идиотских эпизодов своей немецкой жизни Панталыкин считал незнакомство с художницей Сарой Хаффнер, дочерью известного мятежного публициста. Точнее говоря – знакомство, погибшее в зародыше. Играл – таперил Игорь в одном из баров Вильмерсдорфа. Хаффнер, тусившая в шарлоттенградских кварталах, зашла в бар в тот самый вечер, когда там Панталыкин сидел за клавишами. Сказала ему что-то лестное, упомянув про русские интонации в песнях Леонарда Коэна, Тома Вэйтса и Паоло Конте, и даже оставила свою визитку. Однако Игорь не придал этой встрече никакого значения, потому что принял. Принял на грудь, а неожиданный визит известной посетительницы – за очередные подлые происки многочисленных городских сумасшедших.

Не одному Кислицыну было ясно, что Игорь слишком много пьет. И потихоньку спивается. Трезвому образу жизни мешали невостребованность, амбиции, перфекционизм и полная непруха на личном фронте. Прозябать на вторых и третьих ролях Панталыкина не устраивало, выйти на первые не получалось.

– Вон однокашнички мои добились на родине гораздо большего, чем я во лесах гевельских. И никому я ровным счетом не нужен. Даже собственной женушке, – еще до развода рыдал пьяными слезами Игорь.

– Да успокойся ты уже! Раз ты здесь, а жена твоя в России. И вообще радуйся. Она больше денег не требует? Не требует! Перевезти себя не просит? Не просит. Ученики у тебя есть? Есть. Это же звучит гордо? – убеждали его.

– Как есть? Говорю – вышли все!

– Но ведь те, что были, теперь твоими могут считаться воспитанниками! Они же у тебя музами напитались?

– Велика важность, – парировал Панталыкин, – Шуберт тоже дочерям Эстергази преподавал, и что? И вообще. Нынче учатся по ютубу. Видеохостинг – наше все. Там подробные инструкции даются. Пальцы засняты сверху, крупным планом, и медленно расшифровывается, на какие клавиши нажимать.

Панталыкин не кокетничал. Он шарахался от утешительных похлопываний по плечу и от назидательно-голословных наставлений, зная прекрасно, что коллеги попроще уже забросили музыку. Переквалифицировались. Кто в управдомы пошел, точнее, в домовладельцы, кто в программисты. Иной халтурщик и раздуватель щек успел сколотить себе состояние, перегоняя машины. Причем незаметно для окружающих.

Дутцев превратился в газетчика. «You can be better than you are, You could be swingin’ on a star, – подначивал его Игорь. – Будь таблоидным ястребом, если не удалось выбиться в Бинги Кросби или Брюсы Уиллисы». – «Радуйся, Игорек, – платил той же монетой Дутцев, – в отличие от тебя, у меня был только один шанс остаться в музыке – перелистывать ноты. Стать членом жюри мне не грозит, хотя критик охотно рядится в тогу арбитра. Так или иначе – одно нас по-прежнему объединяет: пресловутые вольные хлеба».

Паша статьями стал промышлять недавно – до этого играл в кабаках, диджейничал, переводил с языка на язык, писал по заказу аранжировки. У него в резерве всегда найдется какой-нибудь подходящий комментарий, объясняющий фактическую перемену профессии. Обычно такой:

«На самом деле как автор я тоже никому не нужен. „Мамаша Кураж“ написана, русский Театр имени Алессандро дель Фине возглавила неподражаемая Минерва Мэйфлауэр, в немецком Театре имени Пешкова успешно работает Мишель-Багира-Бронислава-Каталея Вюрцман, приехавшая в Тевтонию в более юном возрасте, чем мы, и владеющая языком на уровне родного. Но есть надежда, ведь нынче каждый Homo Scribens, даже безграмотный. Если верить лучшему романисту прошлого века Евгению Сазонову, человека в писателя превращает сама писанина. А коли пишешь не о себе, но претендуешь на причастность – к злобе дня и документализму, то ты уже как минимум блогер. Да и лабухи больше не котируются, только трутся по злачным местам в грусти полной, питейным заведениям не требуясь. Развлекатели теперь переместились в метро. Спускаешься туда – „Светит месяц“ слышишь. Выходишь через пять станций, а там тот же гармонист уже фуги фигачит. На ковре-самолете добрался. Или, может быть, брат-близнец помог. И как не устают? С утра до ночи одно и то же. На моем отрезке пути – сидят по флангам. Им бы девочек подкинуть, для подтанцовки. Своей рукой раздвину я меха, они красны, как гребень петуха. А кабак живет аккуратной жизнью без всякой музыки и сильно не тужит. Ибо сказано, что пивная стойка сама передает стук и сигналы, вполне годящиеся (распадающиеся) на три главные роли: мелодии, ритма и темпа. Шш-и-и-и – первый сигнал. Это пиво вылетает из крана. Дзинь – сигнал второй. Это звенит стеклянная кружка, встретившаяся донцем с мрамором стойки. Шлеп – третий кардинальный звук. Это пена падает с кружки на пол. Ну и, наконец, бум, четвертый сигнал, завершающий – кружка попадает на стол к заказчику. В природе ничто не пропадает. Даром, что ли, уменьшилось количество стука в других местах – часовые и железнодорожные стрелки да стыки почти поют. Или молчат. По-прежнему стучат лишь очень бдительные соседи».

Сидя в бистро и вспоминая все это, Кислицын внезапно понял, что вольными хлебами он бы не тяготился. Хотя в далеком прошлом хотел, чтобы у него все было как у отца – не спринт по пересеченной, а карьерный старт по распределению, бюджетная организация, штатное расписание, нормированный рабочий день. А ведь на самом деле такими днями Ки Бо похвастать не мог. Менялись времена и страны. И лишь один фактор не давал сбоев: в отцовскую эпоху очень многое решали знакомства и блат; теперь тоже наиболее важные вещи редко удавались без связей. Киму помогли устроиться в фирму, где он, по счастью, сумел задержаться. Кислицын-младший и сам помогать старался, что было сродни филантропскому альтруизму: в диаспоре этим блистали немногие. Игоря он вообще хотел раскрутить-распиарить, однако продюсерское агентство, в котором работал Ким, Панталыкиным не увлеклось. Не заинтересовалось, не прониклось. Мало ли великих пианистов вокруг рыщет. Виртуозы сплошь. Но поскольку одиночные усилия ощутимых результатов не приносили, Кислицын подключил Павла, чтобы тот писал статьи об общем товарище.

Первый дутцевский репортаж носил название «Лесами гавелян». «О ком это?» – интересовались у него ошарашенные берлинцы, сутками сидящие в фейсбуке виртуозы шапочных знакомств, давно пресытившиеся, забившие на чтение газет и не готовые к таким странным заголовкам. Предвкушая Пашину реакцию, на помощь спешил Панталыкин.

– Это, господа, о недавней встрече Рузанны Лисициан с Танитой Тикарам в ресторане «Лехаим», а также о запрещенном спиритическом сеансе социал-демократов сталинской группы «Месами даси» с покойными Усамой бен Ладеном и Вацлавом Гавелом. В зарослях гаоляна, – важно вздыхал Игорь с самым серьезным выражением лица.

– Чего-чего? – переспрашивали берлинские алтернузы и лузеры.

– Придурки! – плевался Павел. – Пни поганые. Псы. Неучи. Молчали бы лучше, если не в курсах! Не знают про гавелян, славное славянское племя, – и не надо. Эти места гевеллам принадлежали, пока их германцы не вытурили.

– Не меряй своей меркой, чувак, – резонерствовал Игорь. – «Sentimental Journey» на русский слух иногда «чувствительным Джонни» кажется. Но в наше время это уже не повод для возмущений. Glory to go вместо Glory to God.

– Иди в баню. – Дутцев горазд огрызнуться.

– Мы все здесь живем в сплошном ожидании того, что нас когда-нибудь вытурят. Или выкурят. – Анемичный контрапункт Кислицына вплетался только в один мотив из всего разговора. – Россия опять стала империей зла. Я давеча по радио слышал, как диктор, зачитывая обзор иностранной прессы, сделал украинскую газету «Обозреватель» французской: Обо́з Реватэль.

– Нервные вы люди. – У Панталыкина очередной медный пятак в резерве. – А Дутцев особенно – его еще в школе слишком травили.

– Тебе сейчас в глаз дать или чуть попозжее? – злобно басил Павел, театрально сдерживаясь. – Уж очень хотца избежать кровопролития и бранных слов. Игореша, родной! Твою Таниту никто не помнит нонче. Хотя она родом из Мюнстера.

Намек на возможный дебош не воспринимал всерьез даже автор намека, и все же Панталыкин воздерживался от комментариев. Лишь втихомолку, в глубине души возмущаясь, вспоминая Пашины буквенные игры и жалуясь Киму уже тогда, когда Дутцев сваливал:

– Какая, к лешему, Танита! Лика, так звалась она. И была ангелом. Прелестнее, чем Бекки Тэтчер. Только вот мой статус означал в ту пору не две и не три буквы. А все четыре. ГМТС. Расшифровываясь как «глупее и моложе Тома Сойера». Увы, в Берлине, если верить Виму Вендерсу, ангелы – сплошь мужики. Интересно, насколько в чести у Вендерса длинные затемненные прогоны. Зато немецкое радио любит пианистов по имени Пабло. То Пабло Хельд у них звучит, то Пабло Войса они восхваляют. Зря Дутцев бросил музыку. Пауль – заговоренное имя, начинает и выигрывает. Поляну держит Tante Pauline. Поль ты наш Поль, Полинчик, Погонщик-Полынщик, Аполлинер.

Прагматик Дутцев считал по-другому. Он даже журналистикой не дорожил. Постоянный риск уйти на дно в водовороте газетной поденщины заставил сосредоточиться на одной-единственной колонке, перемежая роль колумниста редкими эксклюзивными репортажами, рецензиями, анонсами артистов из России, интервью с известными гастролерами.

С рецензиями дело особенно туго шло. Комплиментарность, восторженная хвалебность, которой от него ждали устроители концертов, Паше была не по силам. Легче давалось саркастическое словоблудие. Каждый раз он порывался фатально позубоскалить и всех до основания разнести. Но не решался. Однако страсть к разгромной музыкальной критике в нем тлела всегда. В неправдоподобном школьном прошлом опубликовал Дутцев такую свою поэму (в ответ на концерт «шефской бригады» со старинными романсами – жанр этот Павел ненавидел люто):

ЖИВЕТ МОЯ ОТРАВА

Куда кондовее Кобзона,
Я всех вас тут перепою!
Но продержаться, как колонна,
Цедя остатки баритона,
Мне трудно без икот и стона,
Кобзон – непьющий, я же – пью.
Пущай горит моя отрада
В ненужном людям терему,
Кому-то надобны награды,
А мне награды ни к чему.
Я сам себе давно народный
Артист. Без липовых мерси.
Учителей не знал я сроду,
Я знаю сам, где – до, где – си,
Где буду после я, где дольше
У микрофона на посту.
Мне говорят, поешь как поршень.
Неправда! Как медведь-шатун.
Мне разных авторов не надо,
Впишу я сам туда-сюда:
Гори-гори, моя отрада,
Или живет моя звезда,
Горит камин, трещит про женщин,
Как был любим я и забыт,
Про ласку, негу, боль затрещин…
Отпетый я, друзья, пиит!
И если в нашей жизни встреча
Бывает, к счастью, только раз —
Пересидите этот вечер,
А там не свидимся, бог даст.

Она носила несколько специфическое название – газета, в которой разные встречи происходили регулярно, а Дутцеву поручили вести колонку «Берлинский Китеж». Аббревиатура совпадала с акронимом популярного немецкого издания «Берлинский курьер». Про эмигрантский таблоид острили, что «если русский Париж помножить на одесский кипеж, не ровен час, беспощадный мятеж получится…».

Кислицын уже собирался уходить из бистро, когда ему на глаза попался свежий номер, лежавший на столике у окна. Ким стал листать «БК», спохватившись, что соответствующая рубрика должна была вот-вот разразиться новой беседой Паши с Игорьком, с князем, как Панталыкина иногда называли. В преддверии концерта, намечавшегося в одном из берлинских залов, не самых престижных. При участии Кима в качестве администратора. Энное время назад Панталыкин, отпетый меланхолик, не веривший в устные уверения, джентльменские соглашения, и в то, что какой-либо успех возможен без массированной рекламы, договорился с собственными друзьями нотариально, обменявшись бумагами и скрепив печатями свою затею. С Кимом – как менеджером, импресарио, с Пашей – о медийном аккомпанементе. Мог ли альянс добиться большого успеха, если бы дуэт Дутцев – Кислицын упорно бил в одну точку, предугадать было некому. Ким приглашал князя регулярно, но Павел не торопился публиковать даже анонсы. А по части рецензий вел себя как иная портниха, месяцами державшая отданные ей на перекройку вещи. Вот и теперь вместо интервью Кислицын обнаружил только очередные статьи за подписью Вышек Дуц: Павел иногда пользовался таким псевдонимом. Вышек (почему не Пауль или хотя бы Збышек? С таким же успехом мог бы быть Взбучек) Дуц писал обо всем и ни о чем близком, конкретном, об именах и событиях всем известных, о политике и экономике, о Берлине и Москве, об эмигрантах вообще:

«Подходит ли фильм о Вацлаве Нижинском для Дня космонавтики? Вполне. В таком сочетании можно легко найти метафорический смысл. Есть общая составляющая в жизни космонавтов и балетных танцоров. Пилоты орбитальных станций попадают в невесомость и преодолевают ее, а лучшие танцовщики мира сами создают иллюзию невесомости. К Вацлаву Фомичу Нижинскому это относится в полной мере. Все, кто видел великого артиста на сцене, отмечали, что для него земной гравитации словно не существовало».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Грубое немецкое ругательство.

Вернуться

2

Неремонтопригоден; необратимый, непоправимый ущерб; не восстанавливается в функции.

Вернуться

3

Только не вздумай мешать мне, стать на моем пути! (нем. идиома).

Вернуться

4

Дуб (биологическое наименование).

Вернуться

5

Неологизм. Здесь дословно: перекрестный поцелуй (нем.).

Вернуться

6

Человек, сменивший профессию, не имея образования по новой специальности (нем.).

Вернуться

7

Человек независимых и нестандартных суждений (нем.).

Вернуться

8

Цирк (нем.).

Вернуться

9

Нам еще нужно добраться туда, где мы находимся (нем.).

Вернуться

10

Имеется в виду станция городской железной дороги Kottbusser Tor в берлинском районе Кройцберг.

Вернуться

11

Наилучший момент будет вот-вот упущен (нем.).

Вернуться

12

Цитаты из стихотворений Иосифа Уткина.

Вернуться

13

От: «no-reply@dhl.de» <no-reply@dhl.de> Кому: «-.com» <-> Копия: Отправлено: Вт, 14 марта – г., 7:44 Тема: Ваша жалоба 2–8 для отправки –

Привет, Гавел Дутценд! Большое спасибо за Ваш звонок. Нам очень жаль, что Вы безуспешно пытались забрать посылку в одном из наших филиалов. Мы были рады провести для Вас небольшое исследование, но пока безрезультатно: к сожалению, мы не можем определить текущее местонахождение груза в наших системах. Пожалуйста, свяжитесь с отправителем, чтобы начать расследование через местную почтовую компанию. Приносим извинения за доставленные Вам неудобства. Если у Вас есть дополнительные вопросы, пожалуйста, не стесняйтесь обращаться к нам. Воспользуйтесь нашей онлайн-формой для связи по адресу: dhl.de/kundenservice. С уважением, Ваша служба поддержки клиентов DHL.

Вернуться

14

Дутценд (dutzend; нем.) – дюжина.

Вернуться

15

Перейти на «ты», называть друг друга на «ты» (нем.).

Вернуться

16

Варвар-эсэсовец был похоронен в ФРГ (нем.).

Вернуться

17

Цитата из стихотворения Иосифа Уткина.

Вернуться

18

Вечная женственность притягивает нас (нем.).

Вернуться

19

Вечная женственность тянет нас вниз (нем.).

Вернуться

20

Экономика общественного благосостояния ориентируется не на прибыль и рост, а на долгосрочную стабильность и солидарность (нем.).

Вернуться

21

Дальше, дальше (нем.).

Вернуться

22

Собака зарыта (нем.).

Вернуться