# Митрополит Алексей

Матвей Сергеевич Бирюков

НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ.Как простой деревенский мальчик Серёжа становится мудрым митрополитом Алексеем? Это большое и светлое путешествие по жизни одного сердца. Путь от скромного дома до сияющих соборов, где самый главный труд – это служение Богу и людям. Удивительно тёплая и глубокая история о поиске своего призвания, вере и настоящей любви, рассказанная для детей и их родителей.

© Матвей Сергеевич Бирюков, 2025


ISBN 978-5-0067-5224-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## Глава 1. Мир с крыльца деревенского дома

Мир маленького Серёжи начинался со скрипа. Негромкого, протяжного, знакомого до последней нотки скрипа калитки, которую утром открывал папа, уходя на работу. Этот скрип был первым звуком нового дня, надёжным, как восход солнца. Он означал, что ночь прошла, все живы и здоровы, и впереди – целый, огромный, неведомый день.

Серёжа сидел на тёплых, нагретых утренним солнцем ступеньках старого крыльца. Ему было шесть лет, и его мир был большим и уютным, как мамины ладони. У него были тёмно-русые волосы, которые смешно торчали во все стороны, и серьёзные, не по-детски внимательные карие глаза. Он не бежал сломя голову навстречу новому дню, как другие мальчишки. Он любил сначала посидеть, посмотреть, послушать. Впитать день в себя, как сухая земля впитывает воду.

Что он видел? Он видел, как солнце просеивается сквозь густую листву старой яблони, оставляя на дощатом полу крыльца дрожащие, пляшущие пятна. Он называл их «солнечными зайчиками» и иногда пытался поймать, но они были проворнее и тут же ускользали из-под его ладошки. Он видел, как на край ведра с водой, стоявшего у крыльца, сел толстый, бархатный шмель. Он деловито поводил усиками, чистил мохнатые лапки, а потом, качнувшись, улетел с таким низким, басовитым гудением, будто маленький самолёт.

Что он слышал? Он слышал, как далеко-далеко, на общем лугу, мычала корова Зорька. Слышал, как в доме позвякивала посудой мама, напевая что-то тихое и протяжное. Слышал, как где-то за садом, у соседей, звонко стукнуло ведро о сруб колодца. А над всем этим стояла великая деревенская тишина, сотканная из щебета птиц, шелеста листьев и далёкого, едва уловимого гула большой дороги, которая вела в огромный, неведомый город.

Что он чувствовал? Ноздри щекотал сложный, родной запах. Пахло свежескошенной травой, которую папа скосил вчера вечером. Пахло пыльной землёй, нагретой солнцем. Пахло яблоками – ещё зелёными, кислыми, но уже обещавшими будущую сладость. А из открытой двери дома тянуло самым лучшим запахом на свете – запахом маминых пирогов, которые уже подходили в тепле у русской печки.

Серёжа подтянул к себе босую ногу и внимательно посмотрел на большой палец. Вчера, помогая папе чинить забор, он посадил крошечную, почти невидимую занозу. Она не болела, но он знал, что она там. Она была чем-то чужим, неправильным в его маленьком мире.

– Мам, – позвал он негромко. – А заноза сама выйдет?

Из дома вышла мама. Высокая, статная, с добрыми и немного уставшими глазами. Она вытерла руки о передник и присела на корточки рядом с сыном. Её руки пахли мукой и укропом.

– Сама, Серёженька, редко выходит. Её вынуть надо, – сказала она и ласково потрепала его по вихрастой голове. – Давай, отец с обеда придёт, он мигом. У него рука твёрдая. А ты пока не ковыряй, чтобы хуже не сделать.

Мама принесла ему кружку парного молока, ещё тёплого, и положила сверху на блюдце три ягоды лесной земляники. Самых крупных, самых первых. Это было сокровище. Серёжа сначала съел ягоды, закрыв глаза от удовольствия, а потом медленно, маленькими глотками, выпил молоко. Мир снова стал правильным и уютным.

Днём вернулся папа. Он был невысокий, но очень крепкий, с широкими плечами и большими, мозолистыми руками. Этими руками он мог, казалось, всё на свете: и сруб для дома поставить, и починить сложный тракторный мотор, и вырезать из дерева смешную птичку-свистульку. Он молча пообедал, выслушал мамин рассказ про занозу, кивнул и сказал Серёже:

– Ну-ка, герой, иди сюда.

Он усадил сына на колени, взял его маленькую ножку в свою огромную ладонь. Серёжа замер. Папа достал из кармана складной нож, вытер лезвие о штанину. Потом из швейной коробки, которую принесла мама, он взял тонкую иголку и подержал её над пламенем спички.

– Не бойся, – сказал он тихо и спокойно. – Гляди в окно. Видишь, ласточка летает?

Серёжа смотрел на ласточку, которая чёрной молнией носилась под самой крышей сарая, а папа в это время сделал что-то быстрое и ловкое. Серёжа даже не почувствовал боли, только лёгкий укол.

– Всё, – сказал папа и показал ему на кончике иглы крошечную чёрную точку. – Вот она, разбойница.

Он промокнул ранку чем-то пахучим и горьким из маленького пузырька и снова посмотрел сыну в глаза.

– Запомни, Серёжа. В жизни много всяких заноз бывает. И в руке, и в ноге, и вот здесь, – он легонько коснулся пальцем груди сына, где билось сердце. – И самая большая ошибка – делать вид, что её нет, или пытаться загнать её поглубже. Больно, неприятно, но её надо вынимать. Сразу. Понял? Не бойся того, что можно вынуть. Бойся того, что внутри гнить оставишь.

Серёжа тогда не до конца понял всей мудрости отцовских слов, но запомнил их навсегда. Он сидел на коленях у папы, смотрел на свой спасённый палец, и чувствовал себя в полной безопасности. Его мир был надёжно защищён. С одной стороны – маминой любовью и запахом пирогов, с другой – отцовской силой и простой, ясной мудростью.

А был в этом мире ещё один уголок. Тайный, особенный. В самой большой комнате, в «красном углу», висели иконы. Тёмные доски, с которых строго и печально смотрели незнакомые лики. Перед ними всегда теплилась маленькая лампадка. Её огонёк был не похож на солнечный свет – он не плясал, не играл, а горел ровно, спокойно, будто о чём-то думал.

Это был мир бабушки Ани. Она жила с ними и большую часть дня проводила молча, сидя на своей кровати с вязанием или перебирая чётки. Но иногда вечерами она подводила Серёжу к иконам и начинала рассказывать. Голос у неё был тихий, но ясный и твёрдый.

– А вот это, внучек, Николай Угодник, – шептала она, и её сухой палец указывал на образ седовласого старца. – Он по морю плавал, моряков спасал. Всем помощник. А это – Георгий Победоносец. Видишь, на коне, копьём змея побивает? Это он зло побеждает. Всякое зло, какое на свете есть. А вот эта… – бабушка на мгновение замолкала, и её лицо становилось необычайно светлым. – Это Сама Матушка Заступница. Царица Небесная. Она всех нас жалеет. И тебя, непоседу, тоже.

Серёжа смотрел на тёмные лики, на ровный огонёк лампадки, слушал бабушкин шёпот и ничего не понимал. Это было сложнее, чем починить забор. Это было таинственнее, чем заноза. Кто эти люди? Почему они смотрят так, будто знают про него всё-всё, даже про ту землянику, которую он съел, не поделившись?

Вечером, когда дом уже засыпал, убаюканный стрекотом сверчков, Серёжа лежал в своей кроватке у окна. Он смотрел на тёмно-синее, бархатное небо, усыпанное миллиардами звёзд. Его мир, который днём начинался со скрипа калитки и умещался в границах их деревенского двора, ночью становился безграничным. И там, в этой безграничной высоте, ему чудились те же строгие и любящие глаза, что и на иконах в красном углу.

И маленькое сердце трепетало от непонятного, но очень сильного чувства. От чувства, что за этим видимым миром – с яблонями, шмелями и отцовскими руками – есть другой мир. Огромный, таинственный и очень-очень важный. И ему отчаянно хотелось когда-нибудь заглянуть за его порог. Но как это сделать, он ещё не знал. Он просто лежал, смотрел на звёзды, и его душа, как подсолнух, медленно, неосознанно поворачивалась к далёкому, невидимому свету.

## Глава 2. Бабушкины рассказы при свете лампады

Если дни Серёжи пахли солнцем, травой и парным молоком, то вечера пахли иначе. Они пахли лампадным маслом, сушёными травами, которые бабушка Аня развешивала пучками под потолком, и чем-то ещё, неуловимым и древним – запахом старого дерева и тёплого воска.

Вечернее время было временем бабушки Анны Тимофеевны. Когда солнце опускалось за дальний лес, окрашивая небо в тревожные и красивые цвета, когда в доме зажигали электрическую лампу под жёлтым абажуром, бабушка зажигала свою, другую лампу. Она подходила к красному углу, доставала маленький пузырёк с маслом, аккуратно подливала его в стеклянный стаканчик лампадки, поправляла фитилёк и зажигала его спичкой. Огонёк вспыхивал, сначала неуверенно, а потом разгорался ровным, живым, трепетным пламенем.

Этот огонёк преображал всё вокруг. Он выхватывал из полумрака комнаты потемневшие от времени лики на иконах, и казалось, что глаза святых становились глубже и внимательнее. Тени на бревенчатых стенах начинали свой таинственный танец. Вся дневная суета, все звуки и заботы отступали, и в комнате воцарялась особенная, звенящая тишина.

Именно в этой тишине начинались бабушкины рассказы. Она не звала Серёжу специально. Просто он сам, как мотылёк на свет, притягивался к этому тихому огню. Он садился на маленькую скамеечку рядом с бабушкиным сундуком, обхватывал колени руками и ждал.

– Смотришь, внучек? – начинала бабушка своим тихим, но ясным голосом, не отрываясь от вязания. Её спицы мерно постукивали, будто отсчитывая секунды вечности. – Это тебе не картинки в книжке. Это окошки. Окошки в другой мир, горний. А люди, что на нас глядят, – они не умерли. Они у Бога живые, и даже живее нас с тобой.

Серёжа молчал, пытаясь представить себе этот «горний» мир. Было немного страшно и очень интересно.

– Вот, гляди, – бабушкин палец, сухой и морщинистый, как осенний лист, указывал на самую большую и красивую икону, которая висела в центре. На ней был изображён старец с добрым и строгим лицом, в монашеском одеянии. – Это твой покровитель. Преподобный Сергий Радонежский. Игумен земли Русской. В честь него тебя и назвали, Серёженька.

Серёжа вздрогнул. Одно дело – слушать про далёких святых, и совсем другое – узнать, что один из них связан с тобой твоим собственным именем. Он всмотрелся в лик преподобного Сергия. Ему показалось, что святой смотрит прямо на него, и в его взгляде была и строгость, и безграничная любовь.

– А кем он был? Тоже воином? – спросил Серёжа.

– Он был воином посильнее Георгия Победоносца, – загадочно ответила бабушка. – Только меч его был не из железа, а из молитвы, а щит – из смирения. Слушай.

И бабушка рассказала, как давным-давно мальчик по имени Варфоломей, как звали святого в детстве, никак не мог научиться читать. Учитель его ругал, сверстники смеялись, а он плакал втихомолку, потому что больше всего на свете хотел читать Священное Писание. И вот однажды, ища в лесу пропавших жеребят, он увидел под дубом чудного старца-монаха, который молился. Мальчик рассказал ему о своей беде. Старец помолился, дал ему съесть кусочек просфоры и сказал: «Отныне, чадо, будешь знать грамоту лучше своих братьев». И в тот же день Варфоломей стал читать так, будто всю жизнь это умел.

– Это было его первое чудо, – шептала бабушка. – Господь показал ему, что не человеческим умом, а Божьей благодатью всё даётся. И когда он вырос, то ушёл в глухой, дремучий лес. Построил там себе маленькую деревянную келью и церквушку и стал жить один, только с Богом. Молился денно и нощно. К нему приходили дикие звери. Медведь приходил, а преподобный Сергий делил с ним свой последний кусок хлеба.

Серёжа представил себе эту картину: глухой лес, маленькая избушка и огромный медведь, который не рычит и не нападает, а смирно сидит у ног святого.

– А ему не было страшно одному? – спросил он.

– Тому, кто с Богом, не страшно, внучек, – ответила бабушка. – Страшно тому, кто без Бога, даже если он живёт в большом городе, где много людей. А к преподобному Сергию потом стали приходить другие люди, которые тоже хотели спасать свою душу. И так вырос большой монастырь, который и сейчас стоит, – Троице-Сергиева Лавра. Он стал для всех отцом, игуменом. Он учил их не словами, а жизнью своей. Был самым главным, а ходил в самой старой одежде, работал в огороде больше всех, носил воду, пёк хлеб. И такая от него исходила благодать, что даже великие князья приезжали к нему за советом.

Бабушка отложила вязание и посмотрела на внука своими выцветшими, но очень ясными глазами.

– Был такой князь, Дмитрий, которого потом Донским прозвали. Собрался он на страшную битву с Мамаем, с татарами, которые нашу землю разоряли. И приехал к преподобному Сергию за благословением. А сам сомневается, боится – сила у врага несметная. А преподобный ему и говорит: «Иди, князь, безбоязненно. Господь тебе поможет». И дал ему в помощь двух монахов-богатырей, Пересвета и Ослябю. И с этим благословением князь Дмитрий пошёл и победил врага на Куликовом поле. Вот видишь, Серёжа, как бывает? Один святой в лесу молится, а спасается вся Русская земля. Молитва – она сильнее любого войска.

В комнату вошёл папа. Он пах вечерней прохладой, сеном и дымком от самокрутки. Он остановился на пороге, посмотрел на мать, на сына, сгрудившихся у икон. На его лице не было ни упрёка, ни насмешки. Была лишь лёгкая, едва заметная тень усталой нежности.

– Опять, мать, житиями парня кормишь? – сказал он негромко, снимая свой рабочий картуз. – Это дело хорошее, святое. Только вы ему и про топор расскажите, и про рубанок. Святые святыми, а забор сам себя не починит.

– Успеется ещё, – ответила бабушка Анна Тимофеевна, не оборачиваясь. – Руки твои, отцовские, его ремеслу научат. А я душу учу. Каждому своё.

Папа ничего не ответил, только вздохнул и пошёл ужинать. А Серёжа сидел и думал. Получалось, что мир устроен очень сложно и очень мудро. Нужна и папина сила, чтобы вынуть занозу и починить забор. И нужна другая сила, как у преподобного Сергия, чтобы одной молитвой побеждать врагов и кормить медведей с руки. И всё это было одинаково важно.

Позже, уже лёжа в кровати, Серёжа долго не мог заснуть. Он смотрел в тёмное окно, за которым висели всё те же далёкие, холодные звёзды. Но теперь они не казались ему просто точками света. Ему чудилось, что там, за этими звёздами, в том самом «горнем» мире, живёт его святой – преподобный Сергий. И он не просто какой-то далёкий герой из книжки, он его, Серёжин, покровитель. Он знает его, видит его и, может быть, даже молится о нём, маленьком мальчике из села Успение.

Он приподнялся на локте и прошептал в темноту новые, самые важные для него слова:

– Преподобне отче наш Сергие, моли Бога о мне.

Он не знал, слышит ли его кто-то. Но на душе у него стало так спокойно и тепло, будто его укрыли не одним стареньким одеялом, а чьей-то огромной, невидимой любовью. И с этой мыслью он уснул, и во сне ему виделся не дремучий лес и не страшная битва, а добрый старец, который протягивал ему кусочек хлеба, и от этого хлеба на весь мир разливался свет.

## Глава 3. Имя, данное на Небесах

Лето стояло в полной своей силе. Воздух был густым и сладким, наполненным гудением пчёл и ароматом цветущего клевера. Серёжа сидел на корточках у грядки с морковью и занимался очень важным делом: он строил дорогу для муравья. Он выкладывал перед маленьким тружеником, тащившим на себе сухую былинку, ровную дорожку из плоских камушков.

Рядом, неторопливо и сосредоточенно, полола сорняки бабушка Аня. Её голова была повязана белым платком, а движения её рук были размеренными и мудрыми – она безошибочно выдёргивала лебеду и пырей, не трогая нежных морковных хвостиков.

– Ба, – вдруг спросил Серёжа, не отрываясь от своего занятия. – А почему я Серёжа? Почему не Ваня, как соседский мальчик, или не Петя?

Бабушка выпрямилась, уперев руки в поясницу, и посмотрела на внука. Солнце светило ей в спину, и её фигура в белом платке казалась окружённой лёгким золотистым сиянием.

– Экий ты вопрос задал, внучек. Важный. Думаешь, имя – это просто слово, которым тебя кличут? Ошибаешься. Имя – это как ключик от неба. Твой личный ключик.

Она подошла и села рядом с ним прямо на тёплую землю.

– Когда мама тобой ходила, ей тяжело было. Болела много, и врачи всё головами качали, тревожились. А я что? Я молилась. Каждый день подходила к иконам и просила, плакала даже. А больше всех просила твоего святого, преподобного Сергия Радонежского. Говорила ему: «Отче Сергие, помоги! Укрепи дочку мою, сохрани младенчика! А родится мальчик – твоим именем назовём, пусть под твоим покровом всю жизнь ходит». Я ему как бы пообещала. И вот ты родился. Слава Богу, крепенький, здоровенький. Разве мог я своё обещание не сдержать? Так что имя твоё, Серёженька, не мы тебе выбрали, а твой святой тебе его с небес подарил. Я его для тебя вымолила.

Серёжа перестал строить дорогу и посмотрел на бабушку во все глаза. Вымолила… Это слово звучало как что-то волшебное.

– А потом, – продолжала бабушка, и её глаза смотрели куда-то вдаль, вспоминая, – был день, когда мы тебя к Богу принесли. Тебе и сорока дней не было. Мы понесли тебя в нашу старую церквушку, в честь Успения Богородицы, что на пригорке стоит. День был зимний, морозный, снег под ногами скрипел, как сахар. А в церкви тепло, натоплено. Пахнет ладаном, воском и чем-то ещё, древностью такой, намоленностью.

Она взяла Серёжину руку в свою, сухую и тёплую.

– Ты был завёрнут в толстое одеяло, только носик торчал. А в церкви тебя развернули, и ты, конечно, испугался. Вокруг всё большое, незнакомое, потолок высокий, лики на стенах строгие, и батюшка, отец Василий, в блестящей ризе, с бородой. Ты и заплакал, конечно.

Бабушка улыбнулась своим воспоминаниям.

– А батюшка взял тебя на руки и говорит так ласково: «Ну-ну, воин Христов, чего испугался? Мы сейчас тебя не обижать, а защищать будем». И началось Таинство. Твои крёстные, дядя Вася и тётя Вера, стояли рядом и за тебя отвечали. Батюшка их спрашивал: «Отрекаешься ли сатаны, и всех дел его, и всех ангел его, и всего служения его, и всея гордыни его?». А они за тебя громко отвечали: «Отрекаюся!». Трижды отвечали. Это они обещали за тебя, что ты будешь на стороне Бога, на стороне света, а не на стороне зла и тьмы.

– А потом батюшка помазал тебя маслицем – лобик, грудь, ручки и ножки. Это называется елеопомазание. Он как бы готовил тебя к доброму бою с тем самым змеем, про которого я тебе говорила. Чтобы ты был сильным и ловким в добрых делах.

Серёжа слушал, затаив дыхание. Он словно видел всё это своими глазами: маленькую церковь, блестящую ризу, доброе лицо батюшки.

– А потом было самое главное, – голос бабушки стал тише и торжественнее. – Купель. Большая такая чаша с водой. Вода была тёплая, освящённая. Батюшка взял тебя, прочитал молитву и трижды окунул в воду с головой. «Крещается раб Божий Сергий во имя Отца, аминь. И Сына, аминь. И Святаго Духа, аминь». Ты, конечно, закричал от неожиданности! Но как только он тебя вынул из воды, ты сразу затих, будто понял, что произошло что-то очень важное. В этой воде, Серёженька, ты как бы умер для старой жизни, греховной, и родился для новой, вечной. Вода смыла с тебя всё плохое, с чем человек рождается, и душа твоя стала чистой-чистой, как белый снег.

Она достала из кармана своего передника свой носовой платок и промокнула уголки глаз.

– Сразу после этого на тебя надели белую крестильную рубашечку. Символ чистоты души. И надели тебе на шею твой крестик. Вот этот самый, что ты сейчас носишь.

Серёжа невольно потянулся рукой к груди и под рубашкой нащупал свой маленький, гладкий медный крестик. Он никогда с ним не расставался, но раньше не думал, откуда он взялся. Просто был и всё. А теперь оказалось, что у него есть целая история.

– Этот крестик, – продолжала бабушка, – твой самый главный щит. Твоя защита от всего злого и плохого. Потом батюшка снова тебя помазал, но уже не простым маслом, а святым Миром. Это такое особенное масло, очень душистое, его сам Патриарх освящает. И когда он мазал тебе лоб, глаза, ноздри, уши, губы, руки и ноги, он говорил: «Печать дара Духа Святаго». Это значит, что Сам Бог дал тебе в тот день особый, невидимый подарок – печать Своей благодати. Дал тебе силы, чтобы ты мог любить, верить и творить добро. А в самом конце он взял ножнички и состриг с твоей головки четыре маленькие прядочки волос, крестообразно. Это была твоя первая жертва Богу. Ты, маленький, ещё ничего не имеющий, отдал Ему частичку себя.

Бабушка замолчала. Муравей уже давно утащил свою былинку, солнце поднялось выше.

– Вот так, внучек, ты и стал не просто Серёжей, а рабом Божиим Сергием, христианином. И святой твой, преподобный Сергий, с того самого дня стал твоим Ангелом-Хранителем наравне с тем Ангелом, которого Бог каждому человеку при рождении даёт. Он всегда рядом, слышит тебя и молится о тебе Богу. Поэтому и имя своё надо носить с честью. Не позорить ни себя, ни своего святого.

Она поднялась, отряхнула с подола землю.

– Ну, хватит сидеть. Вон, морковка уже пить просит.

Она пошла за лейкой, а Серёжа остался сидеть на грядке. Он крепко сжимал в кулаке свой нательный крестик. Мир вокруг был тот же самый: та же земля, те же грядки, то же солнце. Но внутри него всё изменилось. Он вдруг почувствовал себя не просто мальчиком, а кем-то очень важным. У него было имя, которое для него вымолили. У него был святой покровитель, который когда-то кормил медведя с руки и благословлял князей на битву. У него был крестик, который был его щитом.

Он больше не был один. Он был частью чего-то огромного, древнего и светлого. И от этой мысли на его серьёзном детском лице впервые за долгое время появилась тихая и счастливая улыбка.

## Глава 4. Первый шаг в храм

Одно дело – слушать рассказы о Боге и святых в уютной тишине дома, при мерцающем свете лампады. И совсем другое – самому переступить порог того места, где Бог, как говорила бабушка, живёт по-особенному.

До этого дня Серёжа бывал в церкви только раз – младенцем, во время своего Крещения, которого он, конечно, не помнил. Теперь ему было почти семь, и бабушка Анна Тимофеевна решила, что внук созрел для своего первого настоящего, осознанного похода в храм.

– Завтра воскресенье, – сказала она в субботу вечером, – день Господень. Пойдём с тобой, Серёженька, в гости к Богу.

Слово «гости» Серёже понравилось. В гости он ходить любил: там всегда было что-то вкусное и интересное. Но гости к Богу… Что это значит? Нужно ли брать с собой подарок? И как там себя вести?

– А как надо одеться? – спросил он.

– Как на праздник, внучек, – ответила бабушка. – Чисто и опрятно. Не для людей, а из уважения к Хозяину дома.

В воскресенье они встали раньше обычного, когда солнце только-только коснулось верхушек деревьев. Серёжа умылся холодной колодезной водой, тщательно причесал свои вихры. Мама достала из шкафа его лучшую рубашку – не нарядную, но чистую, белую, пахнущую свежестью, и новые, ещё жестковатые штаны. Бабушка надела своё самое строгое тёмное платье и повязала на голову белый крахмальный платок. Она была торжественна и сосредоточена.

– И помни, Серёжа, – сказала она на пороге, – с утра мы ничего не едим и не пьём. Мы идём на Причастие, это самая главная встреча с Богом. И к этой встрече нужно готовиться с чистым сердцем и пустым желудком.

Дорога к церкви вела через всё село и дальше, на пригорок. Старая Успенская церковь была видна издалека. Она была не очень большой, сложенной из потемневшего от времени красного кирпича, с одной голубой, как летнее небо, главкой-луковкой, увенчанной золотым крестом. Крест ловил первые лучи солнца и горел, как яркая звезда.

Чем ближе они подходили, тем сильнее волновался Серёжа. Его детское сердце стучало так, будто он бежал, а не шёл. Ему было и страшно, и любопытно одновременно. Вот они поднялись по стёртым каменным ступеням, на которых виднелись выемки от ног многих-многих поколений, приходивших сюда до них.

Бабушка остановилась перед массивной, обитой железом дверью.

– Прежде чем войти в Дом Божий, нужно попросить у Него прощения, – прошептала она.

Она трижды перекрестилась широким, уверенным крестным знамением, каждый раз совершая глубокий поясной поклон. Серёжа, глядя на неё, тоже попытался перекреститься. Его рука двигалась неуверенно, пальцы складывались неловко, но он очень старался.

Бабушка потянула на себя тяжёлую кованую ручку. Дверь поддалась с глухим, протяжным стоном, будто вздохнул какой-то древний великан. И Серёжа шагнул внутрь.

Он замер на пороге, ошеломлённый.

Первое, что его поразило, – это запах. Густой, сладковатый, ни на что не похожий. Он обволакивал, проникал в самую душу. Это был запах ладана, расплавленного воска и чего-то ещё – старины, дерева, вечности. Этот запах был самой сутью храма.

Второе – это полумрак и свет. Большие окна под потолком пропускали утренние лучи, которые светящимися столбами падали на каменный пол, и в этих столбах кружились, танцевали мириады золотых пылинок. Но основной свет шёл не от окон. Он шёл от сотен маленьких, живых огоньков. Перед каждой иконой стояли подсвечники, и в них горели тонкие восковые свечи. Их пламя трепетало, отражалось в позолоте окладов, создавая ощущение таинственного, живого мерцания.

Третье – это люди и тишина. В храме уже было довольно много народу, в основном пожилые женщины в тёмных платках, несколько мужчин. Но они не разговаривали. Они стояли молча, сосредоточенно, и эта общая тишина была не пустой, а наполненной – ожиданием, молитвой, благоговением. Лишь изредка слышался чей-то тихий вздох или шёпот молитвы.

– Пойдём, – тихонько потянула его за руку бабушка.

Они прошли к большому подсвечнику, стоявшему в центре. Бабушка достала из узелка несколько свечей, дала одну Серёже.

– Вот, поставь свечку о здравии папы и мамы. Попроси у Бога, чтобы Он дал им здоровья.

Свечка была тёплой и гибкой. Серёжа смотрел, как бабушка зажгла свою свечу от другой, уже горевшей, и аккуратно поставила её в свободную ячейку. Расплавленный воск тут же схватился, и свеча встала ровно. Он тоже поднёс свою свечку к огоньку. Фитилёк зашипел и вспыхнул. Серёжа попытался поставить её, но она накренилась. Бабушка без слов поправила её своей опытной рукой.

– А теперь перекрестись и поклонись, – прошептала она.

Серёжа посмотрел на свою свечку, которая присоединилась к общему хору огоньков. Ему вдруг показалось, что эта маленькая свечка – это он сам, его душа, которая тоже вот так горит перед Богом. И он изо всех сил, очень искренне, подумал: «Господи, пожалуйста, пусть мама и папа никогда не болеют».

В этот момент впереди, в алтаре, раздался голос. Громкий, красивый, немного певучий. Это был голос батюшки, отца Василия:

– Благословенно Царство Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно, и во веки веков!

И хор, стоявший где-то наверху, на клиросе, ответил ему мощным и стройным:

– Ами-и-инь!

Серёжу словно током ударило. От этого пения по спине побежали мурашки. Это не было похоже ни на одну песню, которую он слышал по радио или от мамы. В этих звуках была какая-то невероятная сила и красота. Голоса сплетались, поднимались под самый купол и опускались вниз, наполняя всё пространство храма. Казалось, что поют не люди, а сами ангелы, про которых рассказывала бабушка.

Началась служба. Серёжа мало что понимал в происходящем. Священник то выходил из алтаря, то снова заходил туда. Люди то крестились, то кланялись. Хор пел что-то то печальное и протяжное, то радостное и торжественное. Но, не понимая умом, он понимал сердцем. Он чувствовал, что здесь, в этом старом храме, происходит что-то очень-очень важное. Что-то, что связывает всех этих разных людей – и его, маленького мальчика, и его старенькую бабушку, и строгого батюшку, и даже тех святых, что смотрели на него с тёмных икон.

Он стоял, прижавшись к бабушкиному боку. Ноги понемногу уставали, хотелось сесть, но он терпел. Он смотрел на лики святых, на огоньки свечей, на лучи света в дыму ладана, слушал ангельское пение, и постепенно страх и любопытство ушли. Вместо них пришло другое чувство. Чувство дома. Странное, необъяснимое ощущение, что он не в гостях. Что он здесь, в этом таинственном и прекрасном месте, – свой. Что это и есть его настоящий, самый главный дом. И в этом доме его всегда ждёт Тот, Кто его любит и понимает без слов.

Он поднял глаза на большой купол. Там, в самом центре, был изображён Христос – с книгой в руках и строгим, но полным любви взглядом. Солнечный луч упал прямо на Его лик, и на мгновение Серёже показалось, что Христос смотрит прямо на него и едва заметно улыбается. И от этого взгляда на душе у маленького мальчика стало так светло и радостно, как не было никогда в жизни.

## Глава 5. Разговор без слов

Служба шла своим чередом. Для взрослого, привычного человека время на богослужении течёт по-особенному – то замедляясь до вечности во время чтения длинных молитв, то пролетая как одно мгновение в радостных пасхальных возгласах. Но для семилетнего мальчика, стоящего в храме впервые, время просто остановилось. Оно превратилось в густой, насыщенный поток образов, звуков и ощущений, которые вливались в его душу, как река вливается в море.

Ноги уже ощутимо гудели от долгого стояния. Внимание, как непослушный котёнок, то и дело пыталось ускользнуть – то на узор трещины на каменном полу, то на залетевшую в окно осу, которая растерянно билась о стекло под самым куполом. Но бабушка Аня, почувствовав его ёрзанье, не ругала и не шикала. Она просто клала свою сухую, тёплую руку ему на плечо, и эта простая тяжесть возвращала его обратно, в торжественную тишину храма.

И тогда, чтобы отвлечься от усталости, Серёжа начал по-настоящему смотреть. Не просто скользить взглядом, а всматриваться. Он стал изучать то, что его окружало, – иконы.

Они были повсюду. Большие, в массивных, потемневших от времени окладах – на стенах. Маленькие, которые люди прикладывали к губам, – на специальных наклонных столиках-аналоях. Вся церковь была населена этими молчаливыми, строгими и печальными ликами. Раньше, в бабушкином красном углу, они казались ему просто таинственными картинками. Здесь, в своём настоящем доме, они ожили.

Вот, совсем рядом с ними, была большая икона Божией Матери. Она держала на руках Младенца, но смотрела не на Него, а куда-то мимо, прямо в душу Серёже. И в Её огромных, тёмных глазах была вся скорбь мира. Не злость, не упрёк, а бездонная, всепонимающая печаль. Серёжа вдруг подумал о том, как вчера он не послушался маму и порвал новую рубашку, зацепившись за гвоздь. И как мама не ругалась, а только вздохнула и сказала: «Эх ты, Серёженька…». Взгляд Богородицы был похож на этот мамин вздох, только увеличенный в тысячу раз. Ей было жаль не порванной рубашки, а чего-то гораздо большего. Ей было жаль каждого человека, который делает что-то не так, который причиняет боль себе и другим. И в то же время в этой печали была безграничная любовь и готовность простить.

Серёжа перевёл взгляд на другую икону – своего небесного покровителя, преподобного Сергия. Здесь святой был изображён в полный рост. В одной руке он держал свиток с письменами, а другая была поднята в благословляющем жесте. Его лицо было худым, измождённым от поста и молитвы, но взгляд был ясным, твёрдым и удивительно спокойным. Это был взгляд человека, который видел что-то, чего не видят другие. Который знал какую-то очень важную тайну и обрёл покой. Глядя на него, Серёжа почувствовал не страх, а уверенность. Ему показалось, что преподобный Сергий говорит ему без слов: «Не бойся. Иди своей дорогой. Я рядом».

Он стал рассматривать другие лики. Вот суровый, почти грозный пророк Илия с огненными волосами. Вот кроткий целитель Пантелеимон с ларчиком лекарств в руках. Вот седовласый Николай Чудотворец, в глазах которого светилась доброта. Они были такие разные, но было в них что-то общее. Они все смотрели не на него, а как бы сквозь него, в самую глубину. И этот взгляд не осуждал, а звал. Звал стать лучше, чище, сильнее. Это был разговор без слов, который был понятнее любых проповедей.

Вдруг он заметил, как одна старенькая-старенькая женщина, похожая на высохший стручок фасоли, подошла к иконе Божией Матери. Она с трудом опустилась на колени. Её губы беззвучно шевелились. Она смотрела на икону так, будто перед ней была не доска с красками, а живая, родная мать, которой она поверяла своё самое сокровенное горе. И по её морщинистой щеке медленно поползла слеза. Она не вытирала её. Она просто стояла на коленях, смотрела и плакала – тихо, горько и доверчиво.

Серёжу это поразило. Он никогда не видел, чтобы взрослые так плакали – не от боли или обиды, а как-то иначе. Он понял, что эта старушка сейчас не просто смотрит на картинку. Она разговаривает. Она жалуется, просит, надеется. И она верит, что её слышат.

В этот момент хор запел что-то особенно красивое и протяжное. Песня лилась, как широкая река, заполняя всё пространство храма. И бабушка Аня вдруг сделала то, чего Серёжа от неё не ожидал. Она, всегда такая строгая и сдержанная, опустилась на колени рядом с той плачущей старушкой. Она не плакала, но её лицо стало таким, каким Серёжа его никогда не видел – отрешённым, светлым и бесконечно преданным. Она сложила руки в молитве и вся ушла в этот разговор без слов, в эту тихую беседу со своей Небесной Заступницей.

Серёжа остался стоять один. Он почувствовал себя немного потерянным. Но потом он посмотрел на свою коленопреклонённую бабушку, на другую старушку, на лик Богородицы, из глаз которой, казалось, вот-вот тоже скатится слеза, и что-то в его детской душе перевернулось. Он понял: вера – это не просто правила, которые нужно соблюдать. Это не просто знание историй из жизни святых. Вера – это живая, трепетная связь. Это любовь. Такая сильная, что заставляет старых и больных людей опускаться на холодный каменный пол. Такая глубокая, что даёт утешение в самом большом горе.

Он ещё не умел молиться по-настоящему, не знал нужных слов. Но он сделал то, что подсказало ему сердце. Он подошёл поближе к бабушке, несмело опустился на колени рядом с ней и тоже посмотрел на икону. Он ничего не просил. Он просто смотрел на прекрасный, печальный и любящий Лик. И в этой общей тишине, в этом совместном стоянии на коленях, он впервые почувствовал себя частью Церкви. Не просто зрителем, а участником. Маленьким, неумелым, но принятым в эту великую семью, где люди и святые, живые и ушедшие, говорят друг с другом на языке сердца, на языке любви, которому не нужны слова.

И когда бабушка поднялась с колен и помогла ему встать, он почувствовал, что усталость в ногах прошла. Вместо неё была лёгкость и тихая, светлая радость. Радость от того, что он только что подслушал великую тайну. Тайну разговора без слов.

## Глава 6. Сокровище старого чердака

Прошло несколько дней после того первого похода в храм. Пережитое там – мерцание свечей, запах ладана, ангельское пение и особенно тот разговор без слов у иконы – не отпускало Серёжу. Оно жило в нём, как тихая, светлая музыка. Мир вокруг остался прежним, но он сам смотрел на него немного другими глазами.

Однажды, в дождливый и серый день, когда на улицу выходить не хотелось, Серёжа от скуки решил исследовать самое таинственное место в доме – чердак. Туда ему строго-настрого запрещалось ходить одному. «Там и провалиться недолго, и пыли наглотаешься», – говорила мама. Но запрет, как известно, только разжигает любопытство.

Дождавшись, когда мама уйдёт в огород под наве перебирать лук, а бабушка задремлет в своём кресле, Серёжа на цыпочках прокрался в сени. Там, в углу, стояла старая, скрипучая лестница-стремянка. Он с трудом притащил её к потолочному люку, повозился с тяжёлым железным крюком и, наконец, откинул крышку. В лицо ему пахнуло густым, спёртым воздухом, запахом сухой пыли, старого дерева и чего-то ещё – мышиного помёта и времени.

Он полез наверх. Чердак был погружён в полумрак. Сквозь единственное затянутое паутиной слуховое окошко пробивался тусклый, серый свет. Под ногами хрустел какой-то мусор, балки были покрыты толстым слоем пыли, похожей на бархат. Повсюду висели гирлянды паутины, похожие на флаги заброшенного королевства. Здесь было свалено всё, что уже не нужно было в доме, но что жалко было выбросить: старый дырявый таз, сломанная прялка, какие-то мешки с непонятным содержимым, перевязанные стопки пожелтевших газет.

Серёже стало немного жутко. Он уже собирался лезть обратно, как вдруг в самом дальнем и тёмном углу, под связками сушёной полыни, он увидел что-то, что привлекло его внимание. Это был большой деревянный сундук, окованный ржавыми железными полосами. Он был не похож на бабушкин сундук, в котором та хранила свои платки и нитки. Этот был гораздо старше, массивнее и выглядел очень загадочно.

Поддавшись непреодолимому любопытству, Серёжа подобрался к нему. Замка на сундуке не было, только ржавая петля. Он с усилием потянул за неё, и тяжёлая крышка со скрипом, похожим на стон, откинулась назад.

Внутри не было ни золота, ни драгоценностей, как в сказках. Но то, что он увидел, было для него настоящим сокровищем. Сундук был почти доверху набит книгами. Огромными, толстыми, в тёмных, потрескавшихся кожаных переплётах с тиснёными крестами.

Серёжа осторожно, двумя руками, вытащил самую большую книгу. Она была невероятно тяжёлой. Он положил её на пол и сдул с обложки вековую пыль. Кожа была холодной и гладкой на ощупь. На обложке не было никаких букв, только большой, строгий крест. Он с трепетом открыл книгу.

Страницы были толстыми, желтоватыми, с неровными краями. И на них были буквы. Но это были не те буквы, которые он учил в своём букваре. Они были странными, витиеватыми, красивыми и совершенно непонятными. Некоторые из них были нарисованы красной краской и украшены замысловатыми узорами. Текст шёл сплошным потоком, без пробелов между словами, к которым он привык.

Он листал страницу за страницей. Это было похоже на разглядывание таинственной карты, ведущей в неведомую страну. Он не понимал ни слова, но чувствовал, что прикасается к чему-то очень древнему, важному и священному. Иногда среди непонятных букв он встречал знакомые образы – небольшие, выписанные от руки картинки-миниатюры. Вот ангел с трубой. Вот седовласый старец, похожий на тех, что он видел на иконах. Вот схематичное изображение храма.

Он достал другую книгу, поменьше. В ней буквы были такими же, но на полях кто-то оставил пометки уже обычным, понятным ему почерком. «Сие есть зело поучительно», – прочитал он с трудом, разбирая старинные каракули. «Господи, помилуй грешнаго раба твоего Прохора». Кто был этот Прохор? Может быть, его прадед? Или прапрадед? Эта мысль ошеломила его. Эта книга держала в себе голоса его предков.

В этот момент снизу послышался голос мамы:

– Серёжа! Ты где?

Он вздрогнул от неожиданности, быстро, но аккуратно положил книги обратно в сундук, закрыл крышку и со всех ног бросился к люку. Он успел спуститься и отставить лестницу на место за секунду до того, как мама вошла в сени.

– Ты что такой пыльный? – строго спросила она. – Опять на чердак лазил? Я же тебе говорила!

Он виновато молчал, боясь поднять глаза. Мама повздыхала, но наказывать не стала, только отправила его умываться.

Но тайна старого сундука не давала ему покоя. Весь вечер он был задумчивым. За ужином он не выдержал и спросил:

– Ба, а у нас на чердаке сундук стоит. Старый такой. А в нём книги. Что это за книги?

Бабушка Аня отложила ложку и посмотрела на него долгим, пронзительным взглядом.

– Добрался-таки, разбойник, – сказала она беззлобно. – Я уж думала, сгниют они там. Это книги твоего прадеда, Прохора. Отца моего. Он в нашей церкви псаломщиком был до революции. Читал на клиросе. Голос у него был, как колокол, на всё село слышно было. А книги эти – церковные. Евангелие, Псалтирь, Часослов…

– А почему они на чердаке? – удивился Серёжа.

Лицо бабушки омрачилось.

– Времена потом пришли лютые, страшные. За такие книги в тюрьму могли посадить, и даже хуже. Церковь нашу закрыли, батюшку отца Василия, что тебя крестил, – его отца, тоже Василием звали, – куда-то увезли, и с концами. А отец мой, Прохор, успел самые ценные книги из храма вынести ночью и спрятать. Так и велел мне: «Храни, дочка, до лучших времён. Может, пригодятся ещё». Вот и храню. Только боюсь я их. Грамоте той, церковнославянской, я не обучена, да и страх с тех пор в сердце сидит.

Серёжа молчал, потрясённый. Оказалось, что эти книги – не просто старые вещи. Это были спасённые святыни. Это был подвиг его прадеда.

– Ба… – прошептал он. – А можно… можно мне их посмотреть?

– Что ж ты там увидишь, коли букв не знаешь? – вздохнула бабушка. Но потом посмотрела на серьёзное, сосредоточенное лицо внука и добавила: – Ладно. Только не на чердаке. Завтра принесём одну вниз. Самую главную.

На следующий день они с папой с трудом спустили с чердака ту самую, самую большую и тяжёлую книгу. Они протёрли её от пыли, и бабушка благоговейно положила её на стол, застеленный чистой скатертью.

– Это Евангелие, – сказала она. – Книга о жизни Господа нашего Иисуса Христа.

Она открыла его. И Серёжа снова увидел эти прекрасные и непонятные буквы. Но теперь он смотрел на них иначе. Это была не просто тайнопись. Это был язык, на котором его прадед разговаривал с Богом. Язык, за который люди шли в тюрьму. Язык, который хранил в себе самую важную правду на свете.

Он робко провёл пальцем по строчке. Буквы были чуть выпуклыми от густой типографской краски.

– Я хочу научиться, – сказал он тихо, но твёрдо.

Бабушка посмотрела на него, потом на икону преподобного Сергия, своего тёзки, который когда-то тоже мечтал научиться читать священные книги. И в её глазах блеснула слеза.

– Может, и правда, время пришло, – прошептала она. – Только кто ж тебя научит? Я сама не умею.

Серёжа не знал, кто его научит. Но в этот момент, стоя перед старинной книгой, спасённой его прадедом, он почувствовал, что его жизнь сделала ещё один важный поворот. Первый был в храме, когда он почувствовал себя дома. А второй – здесь, на их старой кухне, когда он понял, что хочет не просто быть в этом доме, а научиться понимать его язык. Язык веры. И это желание было таким сильным и ясным, что он не сомневался: если очень-очень захотеть, то, как и в истории про его святого, обязательно найдётся тот, кто ему поможет.

## Глава 7. Первый разговор со священником

Желание научиться читать таинственные буквы в прадедовом Евангелии поселилось в сердце Серёжи и не отпускало его. Оно было похоже на маленький, но очень упрямый росток, пробивающийся сквозь асфальт. Он то и дело доставал тяжёлую книгу, клал её на стол и пытался сам разгадать загадку. Он сравнивал буквы с теми, что знал, искал похожие, но славянская вязь лишь дразнила его своей красотой и неприступностью.

Бабушка Аня смотрела на его мучения с сочувствием и тревогой.

– Ох, внучек, – вздыхала она, – не по силам тебе эта ноша пока. Тут наставник нужен, человек учёный. А где ж его взять в нашем селе?

И вот однажды, в обычный будний день, когда Серёжа помогал бабушке поливать огурцы в теплице, по улице проехала незнакомая машина, старенький «Москвич» серого цвета. Она остановилась у ворот их Успенской церкви. Из машины вышел невысокий, уже пожилой мужчина в тёмном подряснике. Это был отец Василий, тот самый священник, который служил в их храме. Он приезжал из районного центра раз в неделю, по воскресеньям, а иногда и в будни, чтобы проведать своё небольшое хозяйство.

Серёжа замер с лейкой в руках. Он видел батюшку в храме, в сияющих ризах, окружённого таинством службы. Там он казался почти неземным существом, грозным и недосягаемым. А сейчас это был просто пожилой человек в поношенной одежде, с усталым лицом и добрыми глазами, которые щурились от солнца.

– Ба, – прошептал Серёжа, дёргая бабушку за рукав. – Батюшка приехал.

Бабушка выпрямилась, вытерла руки о передник и строго посмотрела на внука. В её глазах мелькнула какая-то решимость.

– А вот, Серёженька, может, и пришёл твой час, – сказала она загадочно. – Собирайся. Пойдём к батюшке за советом.

Серёже стало страшно. Пойти к самому батюшке? Просто так? Зачем? Что он ему скажет?

– Я не пойду, – пробормотал он и попятился.

– Пойдёшь, – твёрдо сказала бабушка. – Не бойся. Отец Василий человек добрый. Он не укусит. Мы просто спросим. За спрос денег не берут.

Она взяла внука за руку своей крепкой, мозолистой рукой, и Серёжа понял, что спорить бесполезно. Они вышли за калитку и медленно пошли к церкви. Батюшка в это время обходил храм, внимательно осматривая стены, где-то поправляя отвалившуюся штукатурку.

– Благословите, батюшка, – сказала бабушка, подойдя и сделав низкий поклон.

Серёжа, прячась за её спиной, тоже неловко поклонился.

Отец Василий обернулся. Он узнал свою прихожанку.

– Бог благословит, Анна Тимофеевна. Какими судьбами? Не воскресенье ведь.

– Да вот, отец Василий, с бедой я к вам. И с радостью, – ответила бабушка.

– Это как же так, и беда, и радость в одном флаконе? – улыбнулся священник, и морщинки у его глаз собрались в добрые лучики.

– А вот так, – вздохнула бабушка. – Внук мой, Сергий, – она вывела Серёжу из-за своей спины, – после службы в храме совсем умом тронулся. Нашёл на чердаке прадедовы книги церковные, Евангелие старинное. И теперь ни сна, ни покоя ему нет – хочет научиться читать по-славянски. Вот и беда моя – кто ж его научит? А радость – что душа у мальчонки к Божьему слову тянется.

Отец Василий перевёл взгляд на Серёжу. Он смотрел не строго, а с большим, тёплым любопытством. Серёжа почувствовал, как у него горят уши, и уставился в землю, ковыряя носком сандалии корень подорожника.

– Вот оно что… – протянул батюшка задумчиво. – К Божьему слову, говоришь, тянется… А ну-ка, отрок Сергий, погляди на меня.

Серёжа с трудом заставил себя поднять глаза.

– И правда хочешь? – спросил священник. – Это ведь труд большой. Буквы там мудрёные, правила строгие. Не игрушки.

– Хочу, – прошептал Серёжа, сам удивляясь своей смелости.

– А зачем тебе это? – спросил батюшка, и его взгляд стал серьёзнее. – Чтобы перед ребятами хвастаться, что ты такие закорючки знаешь?

Серёжа отрицательно замотал головой.

– Нет… – он запнулся, пытаясь найти нужные слова. – Я… я хочу понимать… что там написано. Про Бога.

Наступила тишина. Было слышно только, как жужжит пчела над цветком цикория. Отец Василий долго смотрел на мальчика, и Серёже казалось, что он видит его насквозь – и его страх, и его упрямое желание, и то первое, светлое чувство, что родилось в его душе в храме.

– Ну, что ж, – сказал наконец батюшка. – Желание доброе. А доброму желанию надо помогать.

Он повернулся к бабушке.

– У меня в городе, Анна Тимофеевна, при храме есть кружок. Я там нескольких ребятишек учу основам грамоты церковной. Привози его ко мне по субботам. Если не испугается трудностей и не бросит через месяц – будет толк.

У Серёжи от радости перехватило дыхание. Неужели это правда? Неужели его мечта может сбыться?

– Господи, спаси вас, батюшка! – запричитала бабушка, пытаясь поцеловать его руку. – Да как же мы вам благодарны будем!

– Бога благодарите, – остановил её отец Василий. – Это Он в его душе такое желание посеял. Моё дело – только грядку прополоть да водичкой полить.

Он снова посмотрел на Серёжу.

– А Евангелие своё прадедово береги. Это великая святыня. Не просто книга, а свидетельство веры твоих предков. Когда научишься, будешь сам по нему молиться. И будешь за прадеда своего, Прохора, просить, чтобы Господь его в Царствии Своём упокоил. Понял?

– Понял, – твёрдо ответил Серёжа.

– Ну, вот и славно, – сказал батюшка. – Тогда до субботы. А сейчас идите с Богом, у меня тут ещё крышу надо посмотреть, совсем прохудилась.

Они поклонились и пошли домой. Серёжа больше не прятался за бабушкиной спиной. Он шёл рядом, и ему казалось, что он вырос на целую голову. Страх перед священником полностью исчез. Отец Василий оказался не грозным небожителем, а простым, добрым и мудрым человеком, который чинит крышу и готов тратить своё время на незнакомого мальчишку.

– Вот видишь, – сказала бабушка, когда они подошли к своей калитке. – А ты боялся. Пути Господни неисповедимы. Ты только захотел всем сердцем, а Господь тебе тут же и учителя послал.

В тот вечер, ложась спать, Серёжа уже не просто лежал и смотрел на звёзды. Он пытался разговаривать с Богом. Он не знал правильных молитв, кроме тех, что слышал от бабушки. Он говорил своими словами, просто и неумело.

«Господи, – шептал он в подушку, – спасибо Тебе за батюшку. Спасибо за книги. Пожалуйста, дай мне сил, чтобы я всему научился. И, пожалуйста, упокой душу раба Твоего Прохора, прадедушки моего».

Это была его первая осмысленная, личная молитва. И он чувствовал, что там, в бездонной высоте, его слышат. Он засыпал с чувством огромной благодарности и надежды. Впереди его ждал новый, неизведанный путь – путь к пониманию Божьего слова. И он был готов пройти его, чего бы это ни стоило.


Глава 8. День Ангела, не похожий на день рождения

Приближался сентябрь. Дни становились короче, воздух – прозрачнее и прохладнее, а в саду тяжело наливались соком антоновские яблоки. Серёжа уже несколько раз съездил с бабушкой в город на занятия к отцу Василию. Это было непросто: два часа трястись в стареньком автобусе, потом сидеть в прохладной комнатке при храме, пытаясь запомнить диковинные названия букв – «аз», «буки», «веди», «глаголь», «добро». Рука не слушалась, выводя неуклюжие крючки, а строгие правила чтения с «титлами» и «паерками» казались китайской грамотой. Но Серёжа не сдавался. Каждая угаданная буква, каждое прочитанное по слогам слово «Бо-гъ» или «Го-спо-дь» было для него огромной победой.

Однажды вечером, когда он корпел над своими прописями, мама, штопая его рубашку, сказала:

– Серёженька, скоро ведь у тебя праздник. Восемнадцатое сентября. Помнишь?

Серёжа нахмурился. Его день рождения был зимой, в январе. Он его очень любил: всегда был торт со свечками, подарки, приходили в гости его друзья.

– Какой ещё праздник? – спросил он.

Мама улыбнулась.

– Не день рождения. День твоего Ангела. Именины. День памяти твоего небесного покровителя, преподобного Сергия Радонежского.

Раньше Серёжа не обращал на этот день особого внимания. Бабушка всегда напоминала, но это проходило как-то вскользь. А сейчас, после того как он столько узнал о своём святом, эти слова прозвучали по-новому. День его Ангела. Это звучало даже важнее, чем день рождения.

– А подарки будут? – всё-таки спросил он, потому что семилетний мальчик оставался семилетним мальчиком.

– Будут, – хитро подмигнула мама. – Только самые главные подарки в этот день – не в коробках.

Накануне, семнадцатого сентября, в доме царила особая, тихая и торжественная атмосфера. Мама с бабушкой затеяли большую уборку, будто готовились к приезду очень важного гостя. Вечером они пекли пироги, но не сладкий торт, а большой, сытный пирог с капустой и грибами. А бабушка Аня достала из своего сундука белоснежную, вышитую вручную скатерть, которую стелила только по самым большим праздникам – на Пасху и Рождество.

– Ба, а почему мы так готовимся? – спросил Серёжа. – Ведь никто в гости не придёт.

– Как это никто? – удивилась бабушка. – Самый главный гость придёт. Твой Ангел, преподобный Сергий, завтра будет радоваться на небесах о тебе, своём крестнике. И он невидимо будет с нами. Разве можно его встречать в неубранном доме?

Утром восемнадцатого сентября Серёжу разбудили не как обычно. Никто не кричал «С днём рождения!», не бросался его обнимать. Мама просто подошла, ласково погладила по голове и сказала:

– С Днём Ангела, сынок. Вставай, пора в храм.

Этот поход в церковь был совсем другим. В обычное воскресенье Серёжа был просто одним из многих. А сегодня ему казалось, что все смотрят на него. Он чувствовал себя именинником. После службы, когда он подошёл ко кресту, отец Василий задержал его.

– А, именинник наш! – сказал он, улыбаясь в бороду. – Сергий! Поздравляю тебя с Днём твоего небесного покровителя. Желаю тебе, чтобы ты возрастал в мудрости и благочестии, был помощником родителям и бабушке, и чтобы преподобный Сергий всегда покрывал тебя своим омофором от всякого зла.

Батюшка положил свою тяжёлую, тёплую руку ему на голову. И это простое прикосновение было для Серёжи дороже любого подарка. Потом отец Василий протянул ему небольшую книжечку в мягком переплёте.

– А это тебе мой скромный подарок. Здесь житие твоего святого, написанное простым языком. Будешь читать и учиться у него.

Серёжа благоговейно принял книгу. Это была его первая собственная духовная книга! Он прижал её к груди.

Когда они вернулись домой, его ждал накрытый стол. Всё было по-праздничному красиво, но скромно. В центре стола стоял тот самый пирог, а рядом – ваза с последними осенними астрами. Папа, мама и бабушка сели за стол. Но прежде чем начать есть, бабушка зажгла лампадку в красном углу и сказала:

– Ну, именинник, твоя очередь. Давай, прочитай нам молитву твоему святому. Ты ведь уже большой, грамоте учишься.

Она протянула ему маленький, потрёпанный молитвослов. Серёже стало страшно. Читать в классе у батюшки – это одно, а здесь, перед всеми… Он открыл нужную страницу. Буквы прыгали перед глазами. Он глубоко вздохнул и, волнуясь, начал читать по слогам, медленно и неуверенно:

– Мо-ли… Бо-га… о мне… свя-ты-и… у-год-ни-че… Бо-жи-и… Сер-ги-е… я-ко… азъ… у-серд-но… к те-бе… при-бе-га-ю… ско-ро-му… по-мощ-ни-ку… и мо-ли-твен-ни-ку… о ду-ше… мо-е-и…

Он дочитал до конца. В комнате стояла тишина. Он поднял глаза. Мама смотрела на него с влажными от слёз глазами. Папа, обычно сдержанный, как-то по-особенному тепло улыбался. А бабушка перекрестилась и сказала:

– Слава Тебе, Господи. Дожила.

И в этот момент Серёжа понял, в чём главное отличие. День рождения – это был его праздник. Праздник, когда все радовались ему, дарили подарки ему, хвалили его. А День Ангела – это был не совсем его праздник. Это был общий праздник. Праздник, когда он сам должен был что-то подарить. Невидимому гостю – преподобному Сергию – он подарил свою неумелую, но искреннюю молитву. Своей семье он подарил радость от того, что он растёт и тянется к свету. И этот подарок, который он дарил сам, оказался гораздо важнее и радостнее тех, что он привык получать.

Конечно, потом были и земные подарки. Папа подарил ему новый перочинный ножик, о котором он давно мечтал. Мама – тёплый вязаный свитер. А бабушка достала из своего сундука маленькую, тёмную дощечку. Это была старинная иконка преподобного Сергия. Лик был почти стёрт от времени и прикосновений, но глаза смотрели всё так же мудро и спокойно.

– Этой иконой ещё меня моя мать благословляла, – сказала бабушка. – Теперь она твоя. Поставь у своей кровати. Пусть твой Ангел всегда будет рядом с тобой.

Вечером, когда скромный праздник закончился, Серёжа сидел в своей комнате. На столе лежали подарки: нож, свитер, книга от батюшки. А на тумбочке у кровати стояла маленькая иконка. Он смотрел на неё, и ему казалось, что он прожил очень длинный и очень важный день.

Он понял, что день рождения – это праздник тела, которое родилось в этот мир. Это радость о том, что ты есть. А День Ангела – это праздник души. Это память о том, для чего ты есть. Это напоминание о твоём небесном имени, о твоём пути к Богу, о твоём святом, который идёт этим путём вместе с тобой.

И хотя в этот день не было шумных игр и торта со свечками, в душе у Серёжи было такое глубокое, тихое и светлое счастье, какого он никогда не испытывал в свой самый весёлый день рождения. Это было счастье от причастности к чему-то великому. Счастье от того, что он не просто мальчик Серёжа, а воин в огромной, светлой армии, у которого есть свой небесный полководец. И этот день стал для него ещё одной важной ступенькой на той таинственной лестнице, которая, как он уже начинал догадываться, вела от земли прямо на небо.

## Глава 9. Разговор, определивший судьбу

Десять лет пролетели как один день, оставив после себя зарубки на дверном косяке, стопку школьных тетрадей и едва заметные морщинки у глаз родителей. Мальчик Серёжа вытянулся, окреп и превратился в семнадцатилетнего юношу Сергея. Его голос сломался и обрёл низкий, приятный тембр. На лице появилась юношеская угловатость, но глаза остались прежними – серьёзными, внимательными, с той же глубиной, что и в детстве.

За эти годы он изменился не только внешне. Каждую субботу, зимой и летом, в дождь и в зной, он продолжал ездить в город к отцу Василию. Он давно уже бегло читал по-церковнославянски, знал наизусть множество молитв и даже начал помогать батюшке в алтаре во время службы – подавал кадило, читал часы. Маленькая комнатка при храме стала для него вторым домом, а старенький, мудрый отец Василий – не просто учителем, а духовным отцом, наставником, с которым можно было говорить о самом главном.

В школе он учился хорошо, особенно ему давались история и литература. Учителя прочили ему поступление на исторический факультет в Москву. Друзья, обычные деревенские парни, звали его с собой в техникум учиться на механика. «Серёга, ты ж с техникой на „ты“, – говорили они, – будешь как твой отец, уважаемым человеком. Руки у тебя золотые».

И они были правы. Сергей любил работать руками. Он по-прежнему помогал отцу, мог и забор поправить, и крышу перекрыть. Но всё это было для него важным, но не главным. Главное происходило в его душе. Та детская тяга к Богу, зародившаяся от бабушкиных рассказов и тайн старого чердака, не ослабла, а, наоборот, выросла в глубокое, осознанное и твёрдое решение. Он знал, кем хочет быть. И знал, что этот выбор будет самым трудным испытанием в его жизни.

Он долго готовился к этому разговору. Несколько недель он ходил сам не свой, искал нужные слова, но они ускользали. Наконец, в один из летних вечеров, когда на кухне собралась вся семья, он понял, что тянуть больше нельзя.

За окном стрекотали кузнечики, с поля тянуло запахом нагретого за день сена. Мама разливала по чашкам чай с мятой. Папа молча курил у открытого окна. Бабушка Аня, совсем уже старенькая и слабая, дремала в своём кресле.

– Мам, пап, – начал Сергей, и его собственный голос показался ему чужим и слишком громким. – Мне нужно с вами поговорить. Серьёзно.

Мама поставила чайник и с тревогой посмотрела на него. Папа обернулся от окна. Даже бабушка открыла глаза. В воздухе повисло напряжение.

– Я… я заканчиваю школу, – продолжал он, стараясь говорить спокойно и твёрдо. – И мне нужно решать, что делать дальше.

– Ну, так решай, – сказал отец, выпуская дым. – Ты парень взрослый, голова на плечах есть. Мы с матерью любое твоё решение поддержим. В Москву, так в Москву. В техникум, так в техникум.

– Спасибо, пап. Только я не хочу ни в Москву, ни в техникум.

– А куда же? – удивилась мама. – Разве есть что-то ещё?

Сергей глубоко вздохнул, собираясь с духом.

– Я хочу поступить в Духовную семинарию. Я хочу стать священником.

Тишина. Густая, тяжёлая, оглушающая тишина, в которой стрекот кузнечиков за окном казался грохотом. Он видел, как побледнело лицо матери. Она медленно опустилась на табуретку, будто у неё подкосились ноги. Папа замер с самокруткой в руке, его лицо стало непроницаемым, как камень. Только бабушка в своём кресле перекрестилась мелким, старческим крестным знамением.

– Священником? – переспросила мама шёпотом, будто не веря своим ушам. – Серёженька… сынок… зачем? Это же не жизнь… Это же… крест. Тяжёлый, неподъёмный. Без денег, без почёта. Всю жизнь в бедности, в служении чужим людям. А своя семья? А дети? Мы же… мы же внуков хотели нянчить…

В её голосе звучала не злость, а глубокая, материнская боль. Она рисовала в своём воображении не высокий подвиг, а серую, безрадостную жизнь своего единственного, любимого сына.

– Это не так, мама, – попытался возразить Сергей. – Служение Богу – это самая большая радость.

– Радость? – горько усмехнулся отец. Он затушил самокрутку и повернулся к сыну. В его глазах не было привычной теплоты. В них был холод и непонимание. – Я всю жизнь работаю от зари до зари, чтобы у тебя всё было. Чтобы ты не знал нужды, в которой мы с матерью выросли. Чтобы ты выучился на нормальную профессию, крепко на ногах стоял. Чтобы дом построил, семью завёл. Чтобы человеком был. А ты что? В попы решил податься? Ходить в чёрном платье и кадилом махать? Этому я тебя учил?

– Пап, ты не понимаешь…

– Это я-то не понимаю?! – повысил голос отец. – Я всё понимаю! Это блажь твоя! Бабка тебе голову заморочила своими сказками! Отец Василий этот… Я думал, ты повзрослеешь – пройдёт. А оно, вон, как укоренилось. Я не для того сына растил, чтобы он от жизни бегал!

– Я не бегу от жизни! Я иду к ней! К настоящей жизни! – почти крикнул Сергей, чувствуя, как слёзы обиды подступают к горлу.

– Хватит! – вдруг раздался слабый, но твёрдый голос бабушки. Все обернулись к ней. Она сидела прямо, опираясь на подлокотники, и её выцветшие глаза строго смотрели на сына, а потом на внука. – Что вы раскричались, как на базаре? Решается судьба человека, а вы…

Она повернулась к отцу.

– Ты, сын, не гневи Бога. Ты говоришь, сына растил, чтобы человеком был. А разве священник – не человек? Разве твой дед, Прохор, псаломщик, не был человеком? Или ты думаешь, вера – это только для нас, для баб старых? Ты крещёный, в Бога веруешь, а как до дела дошло – испугался. Испугался, что сын твой будет не как все. Что люди скажут.

Потом она посмотрела на плачущую мать.

– А ты, дочка, чего плачешь? Что сына Богу отдаёшь? Радоваться надо! Ты его у Бога вымолила, у преподобного Сергия. И обещание давала. А теперь слово своё назад берёшь? Не мы детей для себя рожаем, а для Бога. Наш долг – вырастить и отпустить. На тот путь, который им Господь указал, а не который мы для них придумали.

Она перевела дыхание и посмотрела на Сергея. Её голос стал мягче.

– А ты, внучек, хорошо подумал? Ты понимаешь, что это не просто работа? Что ты от себя самого отрекаешься? Что вся твоя жизнь будет принадлежать не тебе, а Богу и людям? Что радости и горести каждого прихожанина станут твоими? Готов ли ты к этому?

Сергей посмотрел на свою старенькую бабушку, которая в этот момент была для него голосом самой мудрости и правды.

– Готов, бабушка, – сказал он твёрдо и спокойно. – Я долго думал. Это единственный путь, на котором я смогу быть счастлив.

Он подошёл к матери и опустился перед ней на колени, взял её руки в свои.

– Мамочка, родная, не плачь. Я не бросаю вас. Я всегда буду вашим сыном. Просто у меня будет ещё одна, большая семья. И я буду молиться за вас каждый день. Это самое большее, что я смогу для вас сделать.

Он посмотрел на отца, который стоял у окна, отвернувшись.

– Пап… Я знаю, ты хотел другого. Но я не смогу жить по-другому. Я буду плохим механиком и несчастным историком. Потому что моё сердце – там, в Церкви. Прости меня, если сможешь.

Отец долго молчал, глядя в тёмное окно, где в небе зажглась первая звезда. Потом он тяжело вздохнул, и его широкие плечи поникли.

– Делай, как знаешь, – сказал он глухо, не оборачиваясь. – Жизнь твоя. Тебе и решать.

Это не было благословением. Но это уже не было и запретом. Это было горькое, выстраданное принятие.

В тот вечер никто больше не сказал ни слова. Но Сергей знал, что самый главный и самый страшный порог в своей жизни он только что переступил. Он сделал выбор. И хотя он принёс боль самым близким ему людям, он чувствовал, что поступил правильно. Он выбрал не ту дорогу, которую ему предлагали, а ту, на которую его звал тихий, но настойчивый голос, впервые услышанный им много лет назад в маленькой деревенской церкви. И он был готов идти по этому пути до конца.

## Глава 10. Дом мудрости за высокой стеной

Прощание было коротким и сдержанным. Мама плакала, украдкой вытирая слёзы, и совала в его сумку банки с вареньем и тёплые носки, будто провожала сына не в подмосковный город, где располагалась семинария, а на северный полюс. Отец молча пожал ему руку, крепко, до хруста в костях, и, не глядя в глаза, сказал: «Смотри там… держись». Одна лишь бабушка Аня была по-настояшему светла. Она перекрестила его на пороге своей маленькой, тёмной иконкой преподобного Сергия и сказала: «Иди, внучек, с богом. Твой путь начался».

И вот он здесь. Стоит перед высокими кирпичными стенами древнего монастыря, на территории которого располагалась духовная семинария. Огромные кованые ворота были открыты, и за ними виднелся ухоженный двор, строгие корпуса и золотые маковки храмов, сияющие на осеннем солнце. Отсюда, из-за этих стен, мир казался другим – суетливым, шумным и немного пыльным. А здесь царили тишина, покой и вечность.

Сергею было одновременно и радостно, и очень страшно. Радостно оттого, что его самая заветная мечта сбылась. Страшно – от неизвестности. Он был простым деревенским парнем, а вокруг него – будущая элита церкви, дети священников, выпускники городских воскресных школ. Сможет ли он, примет ли его этот новый, закрытый мир?