Хронос. Игры со временем
Илья Васякин

© Илья Васякин, 2025

ISBN 978-5-0067-5163-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

РАССКАЗ ПЕРВЫЙ: ЭХО ИСТЁКШЕЙ МИНУТЫ

Пролог: Город, Задыхающийся во Времени

Лос-Анджелес не спал. Он задыхался. Дождь, не падающий, а сочащийся из самого нутра города, как гной из инфицированной раны, заливал улицы. Он был липким, холодным, пахнущим озоном, от разрядов невидимых машин, бензиновой тоской и затхлостью бетонных гробниц. Неоновые вывески – кроваво-красные, ядовито-зеленые, мертвенно-голубые – плавились в мокром асфальте, их отражения тянулись вниз, как души утопленников. Где-то в туманной дали сирена выла протяжно, безнадежно, словно предупреждая о конце, который давно уже наступил, просто никто не осмеливался признать это.

И над этим сырым, пульсирующим кошмаром, над низкими, покоробившимися от времени и отчаяния зданиями Даунтауна, высился Он. Хронос-Тауэр.

Черный обелиск, вонзившийся в брюхо низкого неба, как стилет в подреберье. Семьдесят этажей обсидианового стекла, не отражающего, а поглощающего свет целиком, превращая день в вечные сумерки у своего подножия. Ни карнизов, ни украшений – только холодная, подавляющая геометрия, нарушаемая ритмичными рядами вентиляционных решеток, из которых сочился слабый, вибрирующий гул низкой частоты, ощущаемый больше костями, чем ушами. На высоте птичьего полета стены слегка искривлялись, будто пространство не выдерживало чудовищной массы запертого внутри времени или искажалось его давлением. Говорили, что на верхних этажах нет окон. Там, в абсолютной, немыслимой темноте, обитало само Время. Или то, что им торговало. Или то, что им питалось.

Часть I: Долг

ЛЕО КАРВЕР стоял перед треснувшим по диагонали зеркалом в своей конуре-студии над вьетнамской забегаловкой в Чайнатауне. Воздух был густ, как бульон, от запахов скипидара, дешевого лака, подгнивших мандаринов и вечного подвального сырости. Дрожащими пальцами, на которых засохли коркообразные, как запекшаяся кровь, пятна ультрамарина и охры, он поправлял дешевый, мятый галстук на потрепанном смокинге, купленном когда-то в секонд-хенде для единственного, провального вернисажа. Ткань пахла пылью и чужим потом. Завтра – его триумф. Персональная выставка в MoMA. Мечта всей его жалкой, пропитанной дешевым виски, краской и неудачами жизни. Он должен был чувствовать эйфорию, лихорадочное возбуждение, дрожь восторга в кончиках пальцев. Вместо этого – лишь свинцовая тяжесть в желудке, пустота за грудиной и навязчивое, унизительное желание считать морщины на своей щеке, водить по ним подушечкой пальца, ощущая их непривычную глубину и остроту кромок, как канавки на старом грампластинке, заигранной до дыр.

Каждая морщина – ножевой укол по самолюбию. Углубление у губ, превратившееся в складку отчаяния. Веер у глаз, лучистый, как трещины на фарфоровой маске. Две резкие борозды меж бровей, сведенных в постоянную гримасу боли. Они появились не просто быстро – они выросли, как ядовитые грибы за одну ночь, будто время внутри него спешило, спотыкаясь, к какому-то неведомому финишу.

– Ты выглядишь… выжатым досуха, Лео, – произнес Голос. Исходил он не из воздуха, а из самой трещины в зеркале, зловеще черневшей на фоне его отражения. Звучал почти как его собственный, но… глуше, старше, с отчетливым металлическим призвуком, будто фильтрованный через ржавые шестерни карманных часов, зарытых в могиле.

Лео вздрогнул, шершавая, холодная керамика раковины впилась в ладони. В горле пересохло.

– Это… ты устал, – прохрипел он, пытаясь оторвать взгляд от слишком желтых, как пергамент, белков глаз в отражении. От зрачков, казавшихся мутными и безжизненными, как у дохлой рыбы.

Тень усмешки тронула губы Отражения, обнажив слишком длинные, чуть потемневшие у корней зубы, будто тронутые кариесом времени.

– Нет, Лео. Это ты. Ты израсходован. Ты… просрочен. Как консервы на свалке. Выбрось себя.

В памяти всплыл документ, всплыл, как утопленник. Тяжелая, пергаментная, неестественно гладкая бумага с водяными знаками в виде переплетенных часовых стрелок, пожирающих свои хвосты в вечном, бессмысленном круге. Текст, отпечатанный мелким, бездушным шрифтом, который резал глаза, оставлял ощущение песка под веками:

> ДОГОВОР ОБ ОКАЗАНИИ УСЛУГ №7H-Χρόνος

> Услуга: Предоставление Кредита Временных Ресурсов (10 (Десять) календарных лет).

> Обеспечение: Эксклюзивные права на Творческий Потенциал (Живопись) Клиента. Включая все производные, воспоминания процесса и эмоциональный резонанс, связанный с актом творения.

> Условие возврата: Достижение Клиентом статуса Международно Признанного Мастера (Критерий: Персональная выставка в MoMA, Нью-Йорк, средний балл критиков не ниже 8.7 по шкале Хронометра).

> Просрочка: Автоматическое изъятие Эквивалентной Временной Единицы из Биологического Ресурса Клиента с применением коэффициента ускорения, определяемого Актуарием Хроноса.

Подпись внизу – его собственная, но какая-то жидкая, растекающаяся, как чернильная клякса, похожая на паучью сеть, сплетенную дрожащей, предательской рукой. Он продал десятилетие своей жизни. И не только жизни. Продал муки творчества, пот, сомнения, ярость – саму плоть искусства. За глоток славы, за золотую клетку признания. И теперь слава пришла. А с ней – этот… внутренний распад, ощущение вывернутого наизнанку мешка с костями.

Часть II: Триумф Пустоты

Шум ливня за окном такси сменился навязчивым гулким гулом – звук сотен голосов, сливающихся в один бессмысленный, тревожный рокот. Лео вышел под черный зонт швейцара и ступил под безупречно белый свод галереи «Вертикаль». Здание, приземистое и широкое, казалось жалким придатком к Хронос-Тауэр, вздымавшемуся прямо за ним, как черный бог, взирающий на свои владения. Мраморный пол под ногами леденил ступни даже через тонкую кожу туфель, боль пронзала кости. Воздух был стерилен, убийственно чист, пропитан запахом дорогих духов (холодный ирис, металл и что-то сладковато-трупное, как формалин), шампанского и… чего-то еще. Слабой, едва уловимой, но въедливой нотой озона и статики, как после близкого удара молнии. На стенах, под безжалостными, хирургическими софитами, пылали его картины. Его… и не его. Чужие шедевры, рожденные в его ателье Хроносом.

«Морская Бездна VII» – волны, застывшие в момент удара о скалы, превратившиеся в миллионы острых, смертоносных осколков стекла, готовых пронзить зрителя. Если приглядеться, в бликах угадывались искаженные кричащие лица – его собственное, умноженное на сотни. «Лес Шепчущих Столпов» – деревья-монолиты с ветвями, скрученными в тщетные мольбы, с корнями, похожими на сплетения полуразложившихся тел. Земля у их подножия была неестественно гладкой и влажной, как кожа новорожденного, что вызывало тошнотворное отвращение. «Толпа на Площади Сумерек» – сотни лиц, лишенных глазниц, с ртами, открытыми в беззвучном крике вечного ужаса. Фоном служили четкие, безжалостные очертания знакомого черного небоскреба, вписанные в каждый зрачок отсутствующих глаз. Шедевры. Критики в черном, жужжа пчелиным роем, шептали: «Гойя, переродившийся в цифровую эпоху!», «Экзистенциальный витраж распада!», «Хронос открыл нам нового пророка бездны!». Лео смотрел на них и не помнил. Не помнил ни одного мазка, ни одной мучительной, потной ночи у мольберта, когда краска смешивалась со слезами отчаяния, ни вспышки вдохновения, дарившей краткий миг забытья. Только пустоту. И леденящий холод в костях, проникающий до самого мозга. Как будто кто-то выскоблил ложечкой эти моменты из его черепа, оставив лишь гладкую, полированную кость воспоминания о желании славы.

К нему скользнула, словно призрак, материализовавшийся из дыма сигар и световых бликов, Анастасия Вейл. Ее рыжие волосы, уложенные в сложную, архитектурную башню из локонов, пылали, как единственное живое пламя в этом ледяном царстве смерти. Платье цвета жидкой ртути обволакивало ее, переливаясь при каждом движении, создавая иллюзию текучести, нечеловеческой гибкости, словно под тканью не было костей, только ртуть. Ее пальцы, когда она легонько коснулась его руки выше локтя, были холодны, как металл сосуда Дьюара с жидким азотом, обжигающе холодны.

– Поздравляю, Лео, – ее голос был бархатистым, но в нем звенела стальная струна натянутой до предела струны виолончели, готовой лопнуть. – Вы достигли бессмертия. Ваше имя теперь вписано в пантеон. Навеки. Нестираемо.

– Что… что вы вынули из меня? – выдохнул он, ощущая, как дрожь пробирается от ее прикосновения в самое нутро, к спинному мозгу, заставляя позвонки сжиматься от холода. Его взгляд упал на ее глаза. В глубине темных, казалось, бездонных зрачков, на мгновение, мелькнул крошечный, ярко-зеленый циферблат, отсчитавший одну секунду с едва слышным, но отчетливым щелчком-уколом.

– Мы экстрагировали балласт, – она улыбнулась, и в этой улыбке не было тепла, только полированный блеск хорошо отлаженного механизма. – Муки творчества, сомнения, пот… всю грязь процесса. Мы оставили вам только чистый бриллиант признания. Сияющий. Невесомый. Вечный. Разве не элегантно? Искусство без страдания. Слава без цены. – Она сделала легкий жест рукой, рукой, двигавшейся с чуть заметной, механической точностью, в сторону блистающих картин. – Ваш дар теперь принадлежит вечности. А боль… боль была лишь топливом для него. Ненужным шлаком.

Она растворилась в толпе, как капля ртути в трещине мрамора, оставив после себя шлейф дорогого, ледяного аромата («Хронос №5» – аромат власти и вечности, гласили сплетни) и ощущение глубокой, бездонной пропасти под ногами. Лео остался один перед самой большой картиной в зале, висевшей на почетном месте, прямо напротив входа: «Автопортрет с Истекшим Сроком». На холсте был он. Но не сегодняшний. На десять лет старше. Морщины, как тектонические разломы на высохшей планете, седина, как пепел после пожарища на висках, глаза – два потухших угля в пепле угасшего костра жизни. И выражение… невыразимая усталость всего сущего, тяжесть вечности, вдавленная в плечи, в каждый мускул лица. Это был портрет не человека, а исчерпанного ресурса.

Часть III: Пробуждение в Склепе

Ледяное прикосновение Анастасии въелось в кости, как ржавчина, разъедая изнутри. Лео проснулся в пентхаусе на верхнем этаже роскошного, но бездушно-пустого, как склеп, кондоминиума – еще одном «подарке» Хроноса. Тишина была абсолютной, гнетущей, как вакуум. Голова раскалывалась, будто по ней били свинцовой болванкой, каждый удар пульса отдавался в висках гулкой болью. Рот пересох, язык прилип к небу, шершавый, как наждак. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь щель тяжелых, свинцово-серых, светонепроницаемых штор, резал глаза, как осколки стекла. На хромированной тумбочке рядом лежала газета, развернутая на рецензии: «КАРВЕР: ГЕНИЙ, ВЫРВАННЫЙ ИЗ БЕЗДНЫ! МОМА ПЛАКАЛА!». Рядом валялся пустой флакон снотворного «Хронос-Сомнус» – он не помнил, чтобы принимал его. Крышка была откручена с нечеловеческой силой, пластмасса треснула, как скорлупа яйца.

Он сполз с огромной кровати, костлявые колени щелкнули громко, болезненно. Побрел в ванную, волоча ноги, как каторжник. Мрамор, хром, огромное, безжалостно чистое, как скальпель, зеркало во всю стену. Он поднял голову, преодолевая спазм в шее, хруст позвонков.

Отражение старело. Стремительно. Не по дням, а по часам. За ночь.

Морщины, которые вчера были лишь глубокими тенями, сегодня стали рельефными, как шрамы от когтей невидимого зверя. Серебристая нить седины у висков превратилась в широкую, грязно-белую проседь, захватившую уже половину головы, делая его похожим на старого скомороха. Кожа на шее обвисла складками, как мокрая холщовая ткань, болтаясь при каждом движении. Но хуже всего были глаза. Глубоко запавшие в фиолетово-черные впадины, похожие на синяки трупа, обведенные сине-фиолетовыми тенями, с потухшими, мутно-желтыми, как застоявшаяся моча, зрачками – глаза дряхлого старика, вставшего на пороге могилы и увидевшего там лишь пустоту. В них не было ни ужаса, ни даже удивления – только бездонная, апатичная усталость выжатого лимона, брошенного в угол.

– Это… невозможно… – Лео уперся костлявыми, покрытыми пятнами пигмента ладонями в холодную поверхность раковины, впиваясь взглядом в призрак в зеркале. Голос его скрипел, как несмазанная дверь в заброшенном доме. – Я… я же только… вчера? Вчера был вернисаж…

– Возможно, – голос Отражения был сухим шелестом опавших осенних листьев под сапогом могильщика. – Ты взял в долг, Лео. Долг надо возвращать. С процентами. Компаундированными. Проценты на проценты. Хронос не прощает просрочек.

В дверь громко, настойчиво постучали. Три резких, отрывистых удара, как выстрелы из стартового пистолета в тишине морга. Лео вздрогнул, оторвавшись от кошмара в зеркале, сердце бешено заколотилось, угрожая выпрыгнуть из иссохшей, хрупкой грудной клетки. Он накинул шелковый халат, ощущая, как его старые, ломкие кости ноют от холода ткани, и подошел к двери, волоча ноги, как побитая собака.

На пороге стоял человек в длинном, промокшем насквозь плаще цвета мокрого асфальта. Вода стекала с полей его шляпы, образуя темную, маслянистую лужу на дорогом, но бездушном паркете. Широкие поля отбрасывали глубокую тень на лицо, скрывая все, кроме жесткого рта с тонкими, бескровными, как бумажный порез, губами и массивного подбородка, покрытого седой, жесткой щетиной. От него пахло дождем, дешевым табаком «Lucky Strike», едва уловимым запахом пороха, старой крови и… одиночеством. Голос был низким, хриплым, будто перетертым гравием и выдержанным в бочке из-под самого дешевого виски.

– Карвер? – спросил незнакомец, не поднимая головы. Тень скрывала его глаза, но Лео почувствовал на себе тяжелый, оценивающий взгляд. – Меня зовут Ремарк. Я ищу людей. Людей, которые… слишком много, слишком бездумно задолжали Хроносу.

– Я… я все вернул! – выпалил Лео, инстинктивно делая шаг назад, чувствуя холодный, могильный сквозняк из коридора. – Слава, деньги, признание… Контракт исполнен! До последней запятой! Они получили свое!

– Не деньги, – Ремарк медленно, с театральной тягучестью обреченного, снял шляпу. Из тени выплыло изможденное, как у голодающего волка в последнюю зиму, лицо с острыми скулами и глубоким, уродливым шрамом, пересекавшим левый глаз и щеку, как молния по грозовому небу, оставившая глаз мутным и неподвижным, как у мертвой рыбы. Холодный, оценочный, циничный взгляд единственного целого глаза – серого, как дождевая туча над трущобами, полными отчаяния – скользнул по лицу Лео, задерживаясь на седине и глубине морщин, как на топографической карте его гибели. – Минуты. Часы. Годы. У них, Карвер, сложные, ебучие, ростовщические проценты. Очень. Они пожирают тебя изнутри. Сначала душу. Потом память. Потом плоть. Пока не останется… тень. Как у нее.

Он засунул руку во внутренний карман плаща, шурша мокрой, грубой тканью, и достал потрепанную на уголках, выцветшую от времени и слез фотографию. Протянул Лео. На снимке была молодая женщина, улыбающаяся на каком-то пляже, залитом солнцем, с бирюзовой водой позади. Но ее лицо… оно было странно размытым, не в фокусе, как будто смазанным резинкой или… стирающимся ластиком времени. Черты плавали, сливались в безликую маску. Только рыжие волосы и яркое бикини были четкими, неестественно яркими на фоне размытости.

– Кто это? – спросил Лео, чувствуя, как холодный пот выступил на спине под шелком халата, липкой пленкой.

– Моя… последняя надежда. Клиентка, – ответил Ремарк. Его голос стал еще тише, жестче, как натянутая до звона гитарная струна перед разрывом. – Звали Лора. Два года назад. Продала Хроносу пять лет. За красоту. Идеальную кожу. Сияние. Стала лицом «ХроноКосметикс». Месяц назад… ее лицо начало исчезать. Сначала на фотографиях – как здесь. Потом… в зеркалах. Стали отражаться пустые комнаты, кусок стены за ее спиной, но не она. Теперь… – он резко выдохнул, изо рта вырвалось облачко пара в холодном воздухе пентхауса. – Теперь я вижу только… тень. Туман. Размытое пятно света. Пустое место, где она стоит. Иногда слышу голос. Полный чистого, животного, нечеловеческого ужаса. Она просит помочь вспомнить, как выглядит солнце. Как пахнут цветы. Свое имя. Хронос стирает ее. По пикселю в час.

Лео машинально поднял взгляд на огромное, безжалостное зеркало в прихожей. Его Отражение стояло там. И улыбалось. Широкая, беззубая, зияющая чернотой гримаса. Десны – бледно-розовые, влажные, как у только что вскрытого трупа. В угасающих глазах – безумная, торжествующая насмешка победителя, забравшего все.

Часть IV: В Утробе Левиафана

Ледяной ужас, сковывавший Лео, сменился яростной, отчаянной злобой, горячей волной адреналина, смывающей дрожь. Он не слышал хриплого окрика Ремарка, не видел его протянутой руки. Он выскочил на улицу, едва натянув промокшие, неудобные туфли, не застегивая халат. Дождь хлестал его по лицу, соленые капли смешивались со жгучими, бессильными слезами гнева. Он бежал, спотыкаясь о мокрые, скользкие тротуарные плиты, к черному обелиску, к Хронос-Тауэр, к своей гибели или к ответу – он уже не знал. Его халат тяжело обвис, волосы слиплись на лбу, туфли хлюпали грязной, маслянистой водой. Он не чувствовал ничего, кроме жгучего, как серная кислота, желания добраться до них. До нее. Вырвать правду клещами. Увидеть страх в ее фарфоровых глазах.

Лобби Тауэра оглушило его немотой и пронизывающим до костей холодом. Гигантское пространство, выложенное полированным до зеркального, ледяного блеска черным камнем, который поглощал звуки шагов, свет ламп и последние крохи надежды. Воздух вибрировал от неслышного низкочастотного гула – биения огромного, механического сердца подземного левиафана, перемалывающего время. Единственным источником света были холодные синие неоновые линии навигации на полу, ведущие в никуда, и огромная световая инсталляция на дальней стене, мерцающая, как больная вена под кожей, белыми буквами:

«ВРЕМЯ – НЕ ДАННОСТЬ. ЭТО – УСЛУГА»

И под ней, уже знакомым ядовито-зеленым, пульсирующим в такт гулу светом:

«ХРОНОС: МЫ ДАЕМ ВАМ БОЛЬШЕ, ЧЕМ ВЫ ИМЕЕТЕ. ПОКА ВЫ ЕЩЕ ЕСТЬ.»

Анастасия Вейл стояла посреди этого безмолвного храма Хроноса, как верховная жрица незримого бога-машины. Она ждала его. В руках – тонкий, угольно-черный, как крыло ворона, планшет, экран которого светился призрачным, ядовито-зеленым светом. Ее лицо было бесстрастной, идеальной маской из белого фарфора, без единой морщинки, без тени эмоций.

– Лео, – ее голос прозвучал слишком громко, искусственно четко в гнетущей тишине, разрезая ее, как алмазный стеклорез. – Какая неожиданная… честь. Вы должны быть на вершине мира. На пике славы. Наслаждаться плодами. Что вас привело сюда, в час вашего триумфа?

– Что вы сделали со мной?! – его крик разбился о каменные стены, не вызвав ни малейшего эха, словно звук умер, не родившись, поглощенный камнем. Он бросился к ней, цепкими, стариковскими, покрытыми пятнами пальцами схватил за плечи. Ткань ее строгого угольно-серого, как пепел, костюма была холодной и скользкой, как кожа змеи или мокрого гранита под пальцами, а тело под ней – невероятно твердым, негнущимся, лишенным тепла, неживым. – Смотри! Смотри на меня! Я… я разлагаюсь заживо! Сгниваю на ходу за сутки! Это… это ваша работа!

– Мы просто применили стандартный коэффициент ускорения для компенсации временного долга, – она даже не попыталась вырваться. Ее глаза, холодные и бездонные, как шахты лифтов, уходящих в пустоту вечности, смотрели на него без тени эмоций, как на неисправный прибор, подлежащий утилизации. – Ваше тело… оптимизирует ресурсы. Каждый час вашей нынешней славы, каждый миф о вашем гении, каждое упоминание в прессе… требует экспоненциальной физической платы. Энергии. Клеточного времени. Сжигает вас изнутри, как печь. Это математика долга. Чистая бухгалтерия времени.

– Остановите это! Немедленно! Я требую разорвать контракт! – он тряс ее, но она не шелохнулась, как каменная стела, лишь легкая, мерцающая рябь прошла по поверхности ее платья-ртути.

– Невозможно. – Она механически, без единого лишнего движения, подняла планшет. На экране пульсировала кроваво-красная линия, резко, почти вертикально уходящая вниз, как график падения камня. Под ней – цифры: 2 190 единиц (дни). – Контракт. Непреложен. Скрипт исполняется. Ваш временной долг. При текущем… обменном курсе, установленном Актуарием… – ее холодный, лишенный отпечатков пальцев, идеально гладкий палец коснулся экрана, и цифра сменилась на 30 (дни). – У вас осталось тридцать дней, Лео Карвер. Физического существования. Потом – нулевая точка. Полное истощение ресурса. Стирание из биологической памяти Вселенной. Вы станете… Лорой.

Лео выпустил ее. Его дрожащие, слабые ноги подкосились. Он рухнул на колени на ледяной, черный, как космос, отражающий лишь его жалкое подобие пол, захлебываясь собственным дыханием, которое стало хриплым, булькающим, как у тонущего. Перед ним, на стене из абсолютно черного, не отражающего, а поглощающего свет как черная дыра стекла, должно было быть его изображение. Но он видел только тьму. И лишь в воображении – дряхлого, седого старика с лицом-маской из морщин и потухшими глазами-щелями. Призрак из его же картины. Себя через месяц. Себя-призрака.

– Есть… альтернатива, – голос Анастасии прозвучал прямо над ним, мягкий, убедительный, как электронный голос автоответчика, предлагающего выгодную сделку на краю пропасти. Она наклонилась, и ее рыжие волосы, пахнущие озоном, металлом и чем-то древним, пыльным, как страницы запретной книги, коснулись его морщинистой, влажной от пота щеки. – Продайте еще десять лет. Прямо сейчас. Мы гарантируем… абсолютную, вневременную легенду. Ваши картины будут висеть в вечности, в специально созданной для них Темпоральной Галерее. А вы… обретете покой. Забвение. Это милосердно. Эффективно. Вы избежите… мук распада.

Снаружи, по гигантскому окну-стене, стекали широкие, медленные, как слезы каменного идола, потоки дождя. Они сливались, разбивались, рисовали абстрактные, мокрые узоры. Лео смотрел на них, пригвожденный к полу тяжестью откровения. Ему почудилось, что это струятся не капли воды, а миллионы крошечных песчинок. Песчинок его последних секунд. Песчинок, утекающих в бездонную пасть Хроноса, в его вечные песочные часы.

Часть V: Последний Мазок Правды

Он не помнил, как выбрался из утробы Башни, из каменных объятий левиафана. Как брел по затопленным улицам, не чувствуя холода дождя, не замечая проезжающих машин, гудков клаксонов, криков. Как нашел дорогу обратно в свою старую, пахнущую крысами, туберкулезом и дешевой лапшой студию в Чайнатауне. Дверь была не заперта. Здесь пахло настоящей краской, едким скипидаром, едкой плесенью и… жизнью. Грязной, горькой, неудавшейся, но своей. Не купленной. Он скинул мокрый, омерзительно дорогой, чужой халат, бросил его в угол, как окровавленную тряпку после убийства. Надел старую, пропитанную потом, вином, масляной краской и отчаянием до жесткости картона робу. Ткань грубо терла кожу, царапала – это было больно, неприятно и… честно. Подошел к единственному нетронутому мольберту, заваленному тюбиками, тряпками, папками с эскизами его прежней, никчемной жизни. Чистый холст, пыльный по краям. Краски в тюбиках, засохшие на горлышках, как запекшаяся кровь. Кисти в жестяной банке из-под кофе, щетина посеченная, жесткая, как проволока.

Он начал писать. Не шедевр для вечности. Не крик отчаяния для продажи. Портрет того, кем был до Хроноса. Пьяница. Неудачник. Человек с дрожащими руками и погасшим взглядом, но с искрой чего-то настоящего, некупленного, неотчуждаемого внутри. Себя. Настоящего. Каждый мазок был актом отчаяния и… освобождения. Возвращения. Бунта. Он вонзал кисть в краску, швырял ее на холст, растирал пальцами, царапал мастихином, плевал на поверхность, стирал тряпкой и снова лез в гущу. Коричневые, грязно-зеленые, землистые охры, грязные серые тона. Никакого ультрамарина безумия, киновари славы. Правда грязи. Правда поражения. Правда жизни, которую не смогли отнять до конца.

В дверь постучали. Не резко, как тогда утром, а глухо, устало, словно костяшками об дерево гроба, в который уже опустили покойника.

– Карвер? – голос Ремарка звучал хрипло, прерывисто, с одышкой из-за двери. – Они знают. Сканеры в Башне все видят. Твою ярость. Твой… бунт. Они идут. Сейчас. Тени уже на лестнице. Я слышал их шаги… Мерные. Как тиканье часов Судного дня. Выходи со мной… или исчезнешь здесь. Навсегда. Как Лора.

Лео не обернулся. Его кисть, дрожа теперь не от страха, а от ярости и странного, очищающего спокойствия, вывела последнюю деталь на потрепанном, но живом лице человека на холсте: глаза. Молодые. Усталые. Полные неугасшей, знакомой боли и… странного, горько-трезвого, почти просветленного понимания. Глаза, которые еще могли видеть правду. Глаза, которые не продал. Глаза, которые помнили запах скипидара и вкус дешевого вина, а не шампанского с презрением.

– Знаешь, Ремарк? – его голос был спокоен, почти легок, как у человека, сбросившего тяжкий, невидимый груз веков. – Лучше быть никем… с грязью под ногтями и краской в душе… – он мягко, почти нежно положил кисть на край банки, как кладут оружие после последнего боя, – …чем пустым местом в золотой раме с биркой «гений». Пустой рамой на стене вечности, в которой отражается лишь черная бездна Хроноса.

За дверью послышался звук тяжелых, мерных, абсолютно синхронных шагов по скрипучей лестнице. Не двух, не трех – множества. Десятка. Металлический скрежет – открываются замки на странных, угловатых чемоданах? На орудиях стирания? Холодное, абсолютно безжизненное, лишенное влаги дыхание, просочившееся сквозь щели под дверью, потянуло морозом вечной мерзлоты. Машина времени пришла за своим должником. За своей собственностью, осмелившейся вспомнить себя.

Лео Карвер медленно повернулся к запыленному, покрытому жирными разводами и брызгами старой краски окну. На нем, сквозь стекающие струйки грязно-бурой, как ржавчина, воды, отражалось его лицо. Не старика из пентхауса. Не призрака из зеркала. Его собственное, изможденное, но живое лицо. С едва заметной, горькой, но подлинной тенью улыбки в уголках потрескавшихся губ. Улыбкой свободного человека, нашедшего себя в бездне. Он поднял руку, исчерченную морщинами и пятнами, но свою, и коснулся отражения.

– Я готов, – прошептал он каплям дождя на стекле. И впервые за два года почувствовал не покой, а неистовую, ликующую ярость бытия. Даже если это бытие длилось секунды.

За его спиной, с оглушительным, сокрушительным грохотом, сорвавшим не только замок, но и петли, вырвавшим дверь из косяка, распахнулся проем. Холодный, безжалостно белый, слепящий свет прожекторов с лестницы ворвался в комнату, ослепив, выжег сетчатку, отбросив на стены, на только что законченный портрет, длинные, искаженные, нечеловечески угловатые, лишенные всякой плавности тени. Тени без лиц, без деталей, просто черные, режущие глаз силуэты, заполняющие дверной проем. За ними – глубокая, беззвучная тьма коридора.

ТИШИНА.

ТОЛЬКО ДОЖДЬ ЗА ОКНОМ, СТУЧАЩИЙ ПО КРЫШЕ, КАК ПАЛЬЦАМИ ПО КРЫШКЕ ГРОБА.

И РЕЗКИЙ, МЕТАЛЛИЧЕСКИЙ ЩЕЛЧОК… КАК ВЗВОД КУРКА.

КАК ЗАПИРАНИЕ ЧАСОВОГО МЕХАНИЗМА.

КАК ЗАКРЫВАЮЩАЯСЯ КРЫШКА ПЕСОЧНЫХ ЧАСОВ.

РАССКАЗ ВТОРОЙ: ОСТАНОВКА 22:17

Пролог: Пепел, Свинец и Мерцающая Краска

Дождь в Лос-Анджелесе был не явлением природы, а состоянием бытия. Он лился беспрестанно, монотонно, смывая границы между днем и ночью, реальностью и кошмаром. Воздух в Даунтауне был густым коктейлем из мокрого асфальта, выхлопных газов, гниющей органики в переполненных стоках и вездесущего озона – едкого, металлического, как запах сгоревшего трансформатора. Неоновые вывески топились в лужах, превращая отражения в абстрактные полотна больного экспрессиониста – кроваво-красные мазки, ядовито-желтые пятна, синюшные разводы. Над всем этим, как черный клык, впившийся в брюхо небес, царил Хронос-Тауэр. Его стены из обсидианового стекла жадно поглощали скудный свет, а низкочастотный гул из вентиляционных решеток вибрировал в костях прохожих, ощущаясь как глухое биение сердца Левиафана.

Ремарк стоял в опустевшей, выпотрошенной временем студии Лео Карвера над вьетнамской забегаловкой «Фо Бо». Воздух был спертым, пропитанным пылью веков, засохшей масляной краской, въевшейся плесенью и… пустотой. Той особой пустотой, что остается после стирания. На полу, среди осколков вырванной петлями двери и крошек штукатурки, осыпавшейся с потолка словно перхоть гиганта, лежала одинокая кисть. Не простая. Дорогая, колонковая, с темным, отполированным годами пальцев деревом ручки и потускневшим золотым ободком у основания щетины. На кончике щетины застыла капля краски. Не ультрамарина, не охры. Мерцающей, фосфоресцирующей в полумраке субстанцией. Цвет ее был неуловимым – то ли темно-фиолетовый с прожилками ночи, то ли черный, испещренный крошечными, ядовито-зелеными искрами. Она пульсировала едва заметно, синхронно с гудением Башни за окном, словно живой орган, отрезанный от тела. Ремарк поднял ее, обернув грязным холщовым лоскутом из-под ног. От прикосновения к ручке пробежал ледяной ток, как от прикосновения к оголенному проводу под напряжением. Он сунул кисть во внутренний карман плаща, туда же, где лежала выцветшая, заломленная по краям фотография Лоры – девушки с размытым лицом и кричаще-ярким бикини.

Его единственный глаз, серый и выцветший, как дождевое небо, скользнул по стенам. Там, где висел последний, незаконченный, подлинный крик души Лео – портрет «Настоящего Себя» – остался лишь призрачный прямоугольник чистой, слишком чистой стены. Картина исчезла вместе с художником. Только на полу, у основания покосившегося мольберта, валялся крошечный треугольный осколок холста. На нем – фрагмент нарисованного глаза. Всего лишь уголок, с прожилкой красной капилляры на склере и тенью морщины у внешнего уголка. Глаза, который видел. Видел правду. Ремарк поднял и его. Доказательство. Доказательство существования чего-то настоящего перед лицом стирания. Он сунул осколок в карман рядом с кистью. Коллекция обреченных. Он знал, Хронос стирал людей, как опечатки в вечном контракте мироздания. И он чувствовал тяжелый, безликий взгляд их сканеров на своей спине. Он был следующим. Но прежде чем раствориться в небытии, он утащит с собой в бездну кого-то из них. Хотя бы одного. Анастасию Вейл. Ее фарфоровую маску. Ее озоновое дыхание.

Часть I: Метроном без Ритма

Майлз «Метроном» Чен когда-то был богом ритма. Его руки на барабанных пластиках творили магию хаоса и порядка, заставляя сердца толпы биться в унисон с его бешеным соло. Теперь его сердце стучало тяжело, неровно, как споткнувшийся паровоз, под грубой синтетической тканью формы таксиста компании «Хроно-Кэб». Он сидел в своем потрепанном жизнью и дорогами, пропахшем дешевым сосновым освежителем, старым потом, рвотой пьяных пассажиров и горечью поражения седане, желтом, как больная печень под ультрафиолетом. Машина была его клеткой, саркофагом на колесах, передвижной могилой для того, кем он был. Руки, некогда летавшие по установке с яростью и грацией ястреба, теперь деревенели на липком кожаном руле. Пальцы бессознательно, в такт умирающему сердцу, отбивали на ободе мертвый, монотонный ритм – тук-ТУК-пауза, тук-ТУК-пауза. Только четыре четверти. Без синкоп. Без свинга. Без души. Так было с тех пор, как он поставил подпись на гладкой, холодной, как лезвие электронной панели в стерильном офисе Хронос-Медикал. Продал не просто чувство ритма. Продал саму пульсацию жизни, джазовую импровизацию – умение слышать музыку в шуме города, в биении сердца дочери, в тиканье часов. Продал за ничтожный, сияющий мираж – шанс спасти Лизу. Свою девочку. Свет в конце тоннеля, который погас, едва успев разгореться, поглощенный черной пастью Хроноса. Лиза умерла через тридцать семь дней после подписания контракта. От «непредвиденных иммунокомплексных осложнений на фоне экспериментальной терапии». От циничной формулы в отчете. От чертовой иронии машины, перемоловшей его надежду в пыль. Теперь он возил по городу призраков и пьяниц, наркоторговцев и проституток, а в багажнике, под запаской и тряпками, лежал старый снейр-барабан «Ludwig», покрытый пылью, как саван, немой укор его предательства.

Ремарк выследил его не по базам данных – базы Хроноса были чище, чем совесть палача. Он нашел его по аномалии. По перекрестку на 5-й и Мейн – месту, где в 22:17 разбилось уже три желтых «Хроно-Кэба» за последний месяц. Все – в одну и ту же минуту. Все – словно врезались в невидимую стену. Все – с водителями, чьи лица на полицейских фото были искажены немым ужасом, а не болью от удара. Ремарк сидел теперь на заднем сиденье машины Майлза. Его промокший плащ тяжело обвисал на потрепанном виниле, распространяя запахи мокрой шерсти, дешевого табака и старой крови. Он наблюдал за таксистом в зеркало заднего вида. За его пустыми, устремленными в хлещущий дождь глазами – глазами рыбы на прилавке. За нервным тиком, дергавшим левый угол рта. За дрожью в пальцах, застывших в одном, неестественно жестком положении на руле, словно приклеенных.

– Расскажите о перекрестке, – хрипло проговорил Ремарк, разбивая гнетущую тишину, нарушаемую лишь стуком дворников-скелетов и мертвым метрономом пальцев Майлза.

Майлз вздрогнул, будто получив удар током. Его плечи сжались.

– Какой… перекресток? – его голос был скрипучим, лишенным модуляций, как голос текст-ридера.

– Пятая и Мейн. Двадцать два семнадцать.

Пальцы Майлза замерли. На долгую, тягучую секунду. Потом снова задвигались. Тук… тук… тук… пауза. Тук… тук… тук… пауза. Быстрее. Нервнее.

– Не знаю, – пробормотал он, сжимая руль так, что костяшки побелели. – Просто перекресток. Езжу. Каждый вечер. Маршрут.

– Каждый вечер в 22:17 вы там оказываетесь. Как по расписанию. И что-то происходит. Что-то ломается.

Майлз резко повернул голову. Глаза его впервые встретились со взглядом Ремарка. В них мелькнуло что-то дикое, паническое, звериное.

– Ничего не происходит! – прохрипел он, слюна брызнула на руль. – Просто остановка! Пассажиры выходят, заходят! Светофор! Все как всегда! Обычный перекресток!

– Какие пассажиры? – настаивал Ремарк, его голос был тихим, но острым, как шило. – Кто выходит в 22:17 на Пятой и Мейн посреди ливня? В этом районе? В это время? Призраки? Или… девочка?

Слово «девочка» сработало, как выстрел. Майлз зажмурился. Его пальцы забили по рулю бешеную, бессмысленную дробь агонии. Губы задрожали.

– Обычные… Люди… – он выдохнул, словно проваливаясь в себя. – Иногда… девочка. В синем… С капюшоном… – Голос сорвался в шепот, полный такой тоски, что Ремарк почувствовал ее физически, как холодный нож под ребра. – Она… ждет автобус… которого… никогда не будет.

Часть II: Глазами Старой Вороны

Ремарк вернулся на перекресток днем. Без Майлза. Дождь моросил, превращая улицы в серое, блестящее месиво. Перекресток Пятая и Мейн был ничем не примечателен – грязные фасады, зарешеченные витрины дешевых магазинчиков, вечно горящий желтый светофор. Но Ремарк чувствовал остаточное напряжение, как после грозы. Он заметил старую женщину, сидевшую на скамейке под навесом заколоченного кафе. Она была завернута в десяток поношенных кофт, а ее лицо, изборожденное морщинами, как старая карта, было неподвижно. Но глаза… маленькие, черные, блестящие, как у вороны – следили за перекрестком с гипнотической интенсивностью. Ремарк подошел, доставая потрепанную корочку «частного сыщика» – поддельную, но убедительную.

– Тетя, – начал он, хрипло, по-свойски. – Слышал, тут ночью странности бывают. На перекрестке. Такси бьются.

Старуха медленно перевела на него блестящие черные бусины глаз. Губы ее, тонкие, как лезвие бритвы, шевельнулись:

– Странности… – проскрипела она. – Да тут все странное. Город с ума сошел. Они его сожрали. – Она кивнула в сторону едва видневшейся в тумане верхушки Хронос-Тауэр. – Но тут… да. Тут время болеет. Каждую ночь. Когда часы два кола и два крюка показывают. – Она изобразила цифры пальцами в воздухе: 22:17. – Воздух густеет. Как кисель. Света гаснут. А потом… Она приходит.

– Она?

– Девочка. В синем. С капюшоном. Призрачок. – Старуха понизила голос до шепота, полного суеверного ужаса. – Стоит. Ждет. А потом… желтая машина. Из ниоткуда. И водитель… он выходит. Зовет. Плачет. А до нее дотронуться нельзя. Рука проходит сквозь. Как сквозь дым. А потом… грохот. Или тишина. А утром… только масляное пятно да осколки. И запах… озона. Сильный. Как после молнии. – Она ткнула костлявым пальцем в асфальт рядом со скамейкой. Там было темное, маслянистое пятно. – Вчерашнее. Третье за месяц. Желтые гробы. Водители… их лица… на фотках в газете… пустые. Как у покойников. Только глаза… страшные. Видели что-то. Что стирает. – Она замолчала, уставившись снова на перекресток. – Они играют. С людьми. С временем. Как кошки с мышкой. Пока не надоест. Потом… хрусть.

Ремарк оставил ей пару кредиток. Информация стоила дороже. Он подошел к месту, где обычно останавливалось такси Майлза. На мокром асфальте, под фонарным столбом, кто-то нацарапал баллончиком: «ЗДЕСЬ ВРЕМЯ ПЛАЧЕТ». Рядом – крошечная, истертая игрушечная туфелька. Синяя пластиковая. Он поднял ее. Она была ледяной.

Часть III: Погружение в Петлю

Вечер. 21:50. Машина Майлза с Ремарком на заднем сиденье подъехала к роковому перекрестку. Дождь хлестал по крыше, превращая мир за стеклами в абстракцию Кандинского из воды и света. Майлз сидел, сжавшись в комок нервов, руки мертвой хваткой вцепились в руль, белые костяшки выделялись на фоне кожи. Его дыхание было частым, поверхностным, как у загнанного зверя. Он не сводил глаз с электронных часов на приборной панели. Цифры менялись с жуткой неотвратимостью: 21:55… 21:58… 22:00…

Ремарк ощущал нарастающее давление, физическое и метафизическое. Воздух в салоне стал тяжелым, вязким, как сироп. Дышать стало труднее. Звуки – стук дождя, гул двигателя, шум города – приглушились, исказились, словно доносясь из-под толстого слоя воды. Запахи ослабели, остался только металлический привкус озона на языке. Кисть в его кармане заныла пронзительным холодком, заставив Ремарка вздрогнуть. Он достал ее, развернув тряпку. Мерцающая капля краски вспыхнула ослепительно, ее ядовито-зеленые искры заплясали, отбрасывая призрачные блики на потолок салона. Цвет стал невыносимо насыщенным, пульсирующим жизнью в этом умирающем пространстве.

22:05. Мир за окном начал сходить с ума. Фары встречных машин мерцали хаотично, как дешевая гирлянда. Движение стало рваным, прерывистым. Машины телепортировались на несколько метров вперед, исчезали, появлялись снова. Пешеходы на тротуарах двигались рывками, как в старом немом кино с пропущенными кадрами. Их лица были размыты, лишены деталей, как незаконченные глиняные маски.

22:15. Давление достигло невыносимого пика. Ремарка вдавливало в сиденье. Голова гудела. Дождь за окном замедлился до черепашьей скорости. Капли зависали в воздухе, сверкая в свете фонарей и фар, как миллионы крошечных алмазов, подвешенных на невидимых нитях времени. Звук двигателя превратился в низкий, протяжный, скорбный стон, затихающий на последней ноте.

22:17.

Машина Майлза резко дернулась, будто наехав на невидимый бугор, и замерла посреди пустынного перекрестка. Мотор захлебнулся и умер. Дворники застыли на полпути, превратившись в скелеты птиц на проводах. Тишина. Абсолютная, гробовая, давящая. Даже дождь, казалось, застыл. Капли висели в воздухе, неподвижные, сверкающие ловушками. Весь мир замер в предсмертном ожидании.

Майлз застыл, уставившись вперед, через лобовое стекло. Его лицо было искажено смесью первобытного ужаса и… тоски, глубокой, как океанская впадина. Ремарк последовал его взгляду.

На углу, под мерцающим, будто мигающим сквозь сон знаком автобусной остановки, стояла фигура. Невысокая, хрупкая, в синем плащике с капюшоном, натянутым на голову. Капюшон скрывал лицо, но Ремарк узнал ее. По фотографии Лоры, которую Майлз показывал ему со слезами бессилия. По тому, как Майлз вздрогнул всем телом, издав стон, похожий на предсмертный хрип. Это была Лиза. Или то, что Хронос оставил от нее в этой временной ловушке.

Она не была призраком в классическом смысле. Она была… артефактом искаженного времени. Размытой. Как изображение на пленке, засвеченной радиацией. Контуры дрожали, плыли, расползались по краям. Лица под капюшоном не было видно, только смутное, светящееся изнутри пятно тумана. Но от нее исходило… ощущение. Ощущение детской незащищенности, заброшенности и глубокой, невыразимой печали, пронизывающей до костей. Она стояла, слегка раскачиваясь, как будто под невидимый ветер, дующий из безвременья.

– Лиза… – простонал Майлз. Его голос сорвался в шепот, полный щемящей нежности и безумия. Он дернул ручку двери. Замок скрипнул, но не поддался. Он дернул сильнее, вложив в движение всю ярость отчаяния. Щелчок. Скоба сломалась. Дверь открылась.

Холод. Ледяной, пронизывающий до костей, выжигающий душу холод хлынул в салон. Не холод воздуха, а холод абсолютного нуля, пустоты, небытия, антижизни. Майлз вывалился на мокрый асфальт, спотыкаясь о собственные ноги, и побежал к фигуре. Его крик разорвал мертвую тишину:

– Лиза! Доченька! Я здесь! Папа здесь! Я вижу тебя!

Фигура не реагировала. Она продолжала раскачиваться с жуткой, механической регулярностью. Майлз подбежал вплотную, его рука, дрожащая, протянулась, чтобы коснуться плеча под синим плащиком…

Его пальцы прошли сквозь нее.

Лиза расплылась, как дымка от сигареты на ветру. На мгновение, в вспышке боли и гнева, Ремарку показалось, что он увидел искаженное от ужаса и надежды лицо девочки, запертой за невидимым, кристальным барьером. Глаза – широкие, полные слез. Губы – шепчущие: «Папа?» Потом фигура собралась снова, но уже метрах в пяти дальше, под другим фонарем, свет которого был призрачно тусклым. Все так же размытая, все так же безучастно раскачивающаяся. Приманка в ловушке.

Майлз зарыдал. Громко, надрывно, как раненый медведь в капкане. Он упал на колени посреди перекрестка, среди застывших в воздухе алмазных слез дождя, и бил кулаками по мокрому асфальту, выбивая ритм своего отчаяния.

– Верните ее! Боже, черт вас побери, ВЕРНИТЕ ЕЕ! Я все отдал! ВСЕ! Музыку! Душу! Заберите назад! Отдайте мне мою девочку! ОТДАЙТЕ!

Ремарк вышел из машины. Холод обжег ему лицо, схватил за горло. Он подошел к Майлзу, опустился на корточки, положил руку на его дрожащее, сведенное судорогой плечо. Кисть в другой руке пылала ледяным, ядовито-зеленым огнем, ее мерцание бросало пляшущие тени на искривленное болью лицо таксиста и на застывшие капли вокруг.

– Это не она, Майлз, – сказал Ремарк тихо, но с железной твердостью, заглушая рыдания. – Это эхо. Эхо твоей боли. Твоего горя. Твоего долга перед Хроносом. Они его закольцевали. Как петлю на шее. Как вечный саундтрек к твоему аду.

Майлз поднял заплаканное, искаженное гримасой лицо. Слезы замерзали у него на щеках.

– Но она… она смотрит… Она знает… что я здесь… – он всхлипнул, судорожно. – Каждую ночь… Она приходит… И я не могу… не могу дотронуться… обнять… – Его голос сорвался. – Это… пытка. Хуже ада.

Ремарк посмотрел на размытый, мерцающий силуэт Лизы. На кисть в своей руке. Мерцающая краска пульсировала в такт его собственному, яростно стучащему сердцу. Безумная идея. Опасная. Возможно, самоубийственная. Но единственная.

– Может, не нужно дотрагиваться, – прошептал Ремарк, его голос звучал хрипло, но с внезапной уверенностью. – Может, нужно… услышать. Услышать ту боль, которую они не смогли украсть. И дать услышать ей. Дать ей знать, что ты здесь. По-настоящему. Не тень. Не эхо. Ты.

Часть IV: Реквием на Разбитом Барабане

Ремарк вернулся в машину. Майлз, покорный, как загнанная лошадь, последовал за ним. Он смотрел на Ремарка с немым вопросом, смешанным с последней, тлеющей искоркой надежды.

– У тебя в багажнике… барабан? – спросил Ремарк, его взгляд был прикован к размытому силуэту за стеклом.

Майлз кивнул, не в силах говорить. Его горло сжал спазм.

– Принеси его. Сюда. На перекресток. Сейчас.

Майлз выполнил механически. Он открыл багажник, заваленный хламом отчаяния, и достал старый, потрепанный, но когда-то любимый снейр-барабан на стойке. Пыль стряхнулась с пластика под замерзшими каплями. Он установил его посреди алмазной ловушки, перед капотом такси. Его руки дрожали, как в лихорадке, когда он взял палочки. Он посмотрел на них, как на орудия пытки, на вериги.

– Я… не могу, – прохрипел он, голос сорвался. – Они забрали… Ритм. Музыку. Все… что было мной. Я… пустой. Как выпотрошенная рыба. Бить… нечем.

– Не музыку, – поправил Ремарк, подходя к барабану. Кисть в его руке горела ледяным огнем, зеленые искры прыгали по щетине. – Они забрали импровизацию. Машину. Формулу. Автопилот гения. Но не память. Не боль. Не любовь. Не ярость. – Он протянул Майлзу одну палочку. – Бей. Не в ритм. Забудь про ритм. Бей в боль. В тоску. В ярость на них. В ярость на себя. В ту любовь, которую они не смогли украсть, потому что она – не товар. В то, что делает это эхо реальным. В то, что прорвется сквозь их чертову петлю!

Ремарк поднял кисть. Мерцающая краска на кончике вспыхнула ослепительно, осветив застывшие капли, тени, размытый силуэт Лизы жутким, фосфоресцирующим светом. Он ткнул кистью в воздух, в сторону призрачной фигуры. Не касаясь. Рисуя в пространстве. Он вел кончиком щетины, выписывая не символы, а энергию. Энергию непроданного искусства Лео. Энергию бунта. Энергию жизни, которую Хронос стремился контролировать, но не мог понять.

Майлз взглянул на призрачную фигуру дочери. На палочку в руке. Что-то надломилось внутри него. Года подавленной агонии, бессилия, гнева, самоуничижения – все прорвалось плотиной. Он взмахнул палочкой, вложив в движение всю мощь отчаяния, и ударил по пластику снейра.

Звук был дисгармоничным, рваным, уродливым. Как предсмертный хрип. Как крик рождающегося чудовища. Ничего общего с музыкой, которую он когда-то творил. Но он был искренним. Человеческим. Следом – еще удар. И еще. Беспорядочные, яростные, полные неистовой энергии удары. Майлз кричал, завывал, выкрикивал бессвязные слова, бил по барабану, как по броне Хронос-Тауэр, по лицу Анастасии Вейл, по своему собственному предательству. Он выбивал реквием по украденной жизни.

Ремарк водил кистью по воздуху. Мерцающая краска тянулась за ней, оставляя в пространстве светящийся, пульсирующий шлейф. Он не рисовал ничего конкретного. Он выпускал энергию кисти, прожигал дыру в ткани петли времени. Он создавал помеху. Аномалию внутри аномалии. Бунт внутри тюрьмы.

Фигура Лизы задергалась. Контуры стали четче, проступили детали плаща, капюшона, потом снова размылись, поплыли. Из размытости на мгновение проступило лицо – испуганное, растерянное, но узнающее. Настоящее. Майлз увидел это. Его удары стали еще яростнее, безумнее. Он бил и плакал, и кричал ее имя, вопил слова любви и покаяния.

– ЛИЗА! Я ЗДЕСЬ! ПАПА ЗДЕСЬ! СЛЫШИШЬ МЕНЯ?! ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! ПРОСТИ МЕНЯ! ПРОСТИ! ЛЮБЛЮ!

Светящийся след от кисти Ремарка окутал фигуру, сплелся вокруг нее, как сеть из чистой энергии. Размытая Лиз вдруг стала четкой. На одно, драгоценное мгновение. Совсем реальной. Девочка в синем плащике. Большие, испуганные, но живые глаза. Она повернула голову, посмотрела прямо на Майлза. Узнала. Ее губы шевельнулись, и сквозь стеклянный барьер тиканья донесся тонкий, как паутинка, голос:

– Па… па…?

И тут все рухнуло.

Давление схлопнулось с глухим ударом, отбросившим Ремарка назад. Застывшие капли дождя рухнули вниз, как град из алмазов. Звуки взорвались – грохот обрушившегося ливня, рев внезапно ожившего двигателя такси за спиной Ремарка, визг тормозов приближающейся фуры, водитель которой, вырвавшись из петли, увидел неподвижное такси и кричащего человека посреди перекрестка слишком поздно. Свет от кисти погас, оставив после себя фиолетовое послесвечение на сетчатке.

Лиза растаяла. Не размылась. Исчезла без следа. Как будто ее никогда не было. Остался только запах озона и детской присыпки, мгновенно смытый дождем.

Майлз замер с поднятой палочкой. Его крик оборвался. Он смотрел на пустое место под фонарем. В его глазах было невыносимое понимание. Облегчение? От того, что увидел ее настоящей? Отчаяние? От того, что потерял снова? Освобождение? Ремарк не мог разобрать. Он видел только, как что-то окончательно ломается и угасает в глубине этих глаз.

Фура проревела мимо, окатив их грязной, ледяной волной с асфальта. Резкий сигнал. Хриплые крики испуганного водителя. Мир вернулся. Жестокий, громкий, мокрый, равнодушный.

Майлз медленно, очень медленно, опустил палочку. Она со звоном упала на мокрый асфальт. Он повернулся к Ремарку. На его груди, поверх мокрой формы, висел маленький серебряный медальон в форме ноты. Он сорвал его. Цепочка тонко, жалобно звякнула. Он сжал медальон в кулаке, потом разжал ладонь и протянул Ремарку. Медальон был теплым.

– Возьми, – прохрипел Майлз. Его голос был пустым, как выпотрошенный орех. – Она носила… В больнице… Держала… пока… засыпала… – Он не договорил. Сунул медальон в руку Ремарка. – Он… теплый. Иногда. Когда… она рядом. Когда эхо сильнее. – Он посмотрел на пустой угол еще раз. Глубокий, окончательный, прощальный взгляд. – Спасибо. За… секунду. За настоящее лицо.

Потом он развернулся, сел в свое такси, желтое, как предсмертная желтуха или предупреждающий знак, завел мотор. Он не посмотрел на Ремарка. Не посмотрел на барабан, брошенный посреди перекрестка. Просто тронул с места и растворился в стене дождя и ночи. Навсегда. Увозя с собой разбитое сердце и последние крупицы того, кем он был.

Ремарк стоял посреди перекрестка. Дождь хлестал его по лицу, смывая брызги грязи от фуры. В одной руке – теплый медальон, впитывающий его холод. В другой – кисть с погасшей, но все еще мерцающей в глубине, как угольки под пеплом, каплей краски. На приборной панели уезжавшего в никуда такси он мельком увидел часы: 22:18. Одна минута. Вечность и миг.

Он поднял взгляд к небоскребам Даунтауна. Туда, где царил Хронос-Тауэр. Его черный силуэт поглощал тусклый свет города. Где-то там, на одном из верхних этажей, в темной комнате без окон, Анастасия Вейл наблюдала. На огромном, мерцающем голубым экране горело изображение перекрестка Пятая и Мейн. Два силуэта – один уезжающий в дождь, другой – стоящий с поднятой головой и сжатыми кулаками. Ее холодные, фарфоровые, лишенные отпечатков пальцы коснулись сенсорной панели на консоли. Изображение погасло. В ее идеально гладких рыжих волосах, у самого виска, была видна единственная, тонкая, но отчетливая серебристая нить седины. Она провела по ней подушечкой пальца. Лицо оставалось бесстрастной маской. Но в глубине черных, бездонных зрачков, мелькнул крошечный, ярко-зеленый циферблат. Он отсчитал две секунды. Щелчок. И остановился. Надолго ли?

Эпилог: Пуговица, Медальон и Досье

Ремарк пришел на следующий вечер. Перекресток был обычным. Мокрым, шумным, лишенным магии кошмара, но не памяти о нем. Он подошел к тому месту, где стояла Лиза. На мокром асфальте, под фонарем, среди осколков разбитого фонаря от вчерашнего ДТП (четвертый «Хроно-Кэб»), лежала крошечная, синяя пластиковая пуговица. От детского плащика. Она была совершенно реальной, твердой, холодной. Он поднял ее. В кармане медальон слабо дрогнул, отозвался теплом.

Ремарк сунул пуговицу в карман к кисти и медальону. Коллекция эха. Коллекция долгов Хроноса. Музей сопротивления. Он повернулся, чтобы уйти, и его взгляд упал на мокрую, порванную папку, забитую под скамейку, где сидела старая ворона. На обложке – логотип «Хронос-Медикал». Внутри – распечатки, графики, медицинские термины. И фото. Фото Майлза «Метронома» Чена. Молодого. Улыбающегося. С барабанными палочками в руках. Заголовок: «Проект „Эхо“. Объект Чен М. Исходные данные: Гиперчувствительность к временным интервалам. Дар импровизации. Целевой объект привязки: Чен Лиза. Статус объекта: Децезирован. Статус эха: Стабильное. Коэффициент петли: 1.0. Наблюдение: Продолжается. Примечание: Эмоциональный резонанс превышает прогнозы. Возможна коррекция или… утилизация.»

Ремарк сунул папку под плащ. У него теперь был компас, коллекция и улика. Он зашагал прочь, в сторону Даунтауна. К черной Башне. Следующая остановка была ближе к центру паутины. На пути к Тени Часовщика.

ТИШИНА.

ТОЛЬКО ДОЖДЬ, СТУЧАЩИЙ ПО КРЫШАМ МАШИН И ПО МОГИЛАМ НАДЕЖД.

И ТИХИЙ, НО НАВЯЗЧИВЫЙ ГУЛ ИЗДАЛЕКА…

КАК РАБОТАЮЩИЙ МОТОР ВЕЧНОСТИ.

КАК СЧЕТЧИК ГЕЙГЕРА В ЗОНЕ ОТЧУЖДЕНИЯ.

РАССКАЗ ТРЕТИЙ: ТЕНЬ ЧАСОВЩИКА

Пролог: Осколки Вечности в Номере «Ноктюрн»

Дождь не просто лил – он вытравливал город, превращая ночь в кипящее смоляное месиво. Воздух в номере мотеля «Ноктюрн» был спертым коктейлем из плесени, хлорки, старой крови, дешевого табака и вездесущего озона – запаха Хроноса, въевшегося в саму ткань реальности. Гул Башни вибрировал в костях, ощутимый как глухое биение сердца каменного Левиафана, пожирающего время.

Ремарк сидел на краю продавленного матраса, пропитанного чужими грехами. Перед ним, на затоптанном ковре, лежали трофеи апокалипсиса, разложенные с археологической точностью:

1. Кисть Лео Карвера: Колонковая, рукоять из темного, отполированного временем эбенового дерева, золотой ободок потускнел от прикосновения небытия. На кончике щетины – капля мерцающей субстанции. Цвет неуловим – фиолетово-черный с ядовито-зелеными искрами, пульсирующими синхронно с гулом Башни. Обернута в лоскут холста с обгоревшего мольберта Лео, пахнущий льняным маслом и отчаянием. При касании – ледяной ток, пробегающий по нервам.

2. Медальон-нота: Серебряный, на тонкой цепочке. Лежал на грязной простыне, теплый вопреки сырости. Если прижать к уху – искаженный детский смех Лизы, тонущий в белом шуме статики, как голос из колодца забвения.

3. Синяя пластиковая пуговица: От плаща Лизы. Холодная, инертная, но при приближении медальона ее ребра начинали слабо вибрировать, издавая неслышный ультразвуковой писк тоски.

4. Обгоревшая папка «Хронос-Медикал»: Края оплавлены от теплового импульса Тени. Внутри – распечатки, графики сердечного ритма Майлза, нейросканы с аномальными всплесками, медицинские термины-заклинания. И фото: Майлз «Метроном» Чен, молодой, улыбающийся, с барабанными палочками в руках, стоящий на фоне джаз-клуба «Blue Note». Заголовок: «Проект „Эхо“. Объект Чен М. Исходные данные: Гиперчувствительность к временным интервалам (θ-ритм). Дар импровизации (нейронный кластер F-7). Целевой объект привязки: Чен Лиза (био-резонансная подпись зафиксирована). Статус объекта: Децезирован (24.10). Статус эха: Стабильное. Коэффициент петли: 1.0. Наблюдение: Продолжается. Примечание: Эмоциональный резонанс превышает прогнозы на 187%. Вызывает хроно-нестабильность в радиусе 50м. Рекомендация: Санация локации 5th & Main. Санкция: Актуарий одобрил.» Дата – вчерашняя. На обороте последней страницы – кровавый отпечаток пальца (не Майлза).

Ремарк достал выцветшую фотографию Лоры. Девушка в бикини на пляже Санта-Моники. Стирание прогрессировало – теперь расплывались не только черты лица, но и контуры тела, цвет купальника блек, фон превращался в серую муть. Он приложил медальон к изображению. Ничего, кроме контраста тепла металла и холода фотобумаги. Он провел кистью над поверхностью – мерцающая краска вспыхнула ядовито-зеленым, искры заплясали, как разъяренные осы, размытость подернулась рябью, на миг проступили очертания улыбки, но тут же схлопнулись в серую пустоту. Не та частота боли. Не тот якорь.

Его единственный глаз, выцветший, как джинсы после ста стирок, упал на подпись в отчете: «Актуарий». Счетовод душ. Архитектор распада. Механик Вечности. Ремарк открыл потрепанный кожаный блокнот, страницы пропитаны дождевой водой, потом и… старой кровью. На первой – список, выведенный шариковой ручкой, чернила местами размыты, местами – ржаво-коричневые:

1. Лео Карвер → Стирание через катализированное старение. СВЯЗЬ: Искусство (нейронный паттерн «Творческая Эманация»). Картины-призраки в MoMA – резонаторы? Утилизация: Полная.

2. Майлз Чен → Петля хроно-резонанса. Эхо боли (Проект «Эхо»). СВЯЗЬ: Ритм (Кластер F-7). Утилизация: Полная. Санация локации.

3. Лора? → Прогрессирующее стирание (дистанционное?). СВЯЗЬ: Красота? «ХроноКосметикс»? Инъекции «Этернити»? ВОПРОС: Где она? Жива ли?

НИТЬ: «Кроносфера» → Хакер. Форум «Хронофаги». Логин: ShadowDancer. Координаты: Сеть «Глубокие Канализационные Трубы», узел «Минотавр». Пароль: «Aeternum_Mendacium».

ЦЕЛЬ: Элис Вейнтрауб. «Контейнер B-7». Архивариус. Городская Библиотека. Уровень Бета. Ключ к Актуарию?

ВОПРОС: Кто следующий? Где нить к Часовщику?

Он сунул артефакты в глубокие, промасленные карманы плаща, медальон – на шею, под рубашку. Тепло у груди было слабым, но упрямым якорем в океане безумия. Он вышел в ночь. Дождь хлестал по лицу, как плеть надсмотрщика. Гул Башни нарастал, вибрируя в старых пломбах, напоминая о счете, который предстоит оплатить. Цель: Городская Публичная Библиотека. Неоклассический мавзолей знаний, призрачный антипод черной иглы Хронос-Тауэр. Там работала Элис Вейнтрауб. Архивариус. И, по данным хакера «Кроносфера», выловленным в цифровых сточных водах – «Контейнер B-7». Живой архив. Свиток плоти, на который Хронос записывает чужие жизни, чтобы стереть их навсегда.

Часть I: Лабиринт Забытых Голосов

Библиотека снаружи – последний бастион разума. Внутри – лабиринт кошмара, выстроенный из пыли и тишины. Воздух пропитан тяжелым букетом ветхой бумаги, кожанных переплетов, клея, затхлости веков и… слабым, но въедливым запахом озона, как шлейф невидимого зверя. Мраморные полы отражали тусклый свет люстр-канделябров, превращая залы в зеркальные склепы. Ремарк миновал пустые читальные залы с рядами столов, покрытых пылевыми саванами, мимо дремлющего вахтера у входа – его лицо напоминало смоченный пепел, глаза – потухшие угли в глубоких впадинах. На груди вахтера – жетон «Хронос-Секьюрити». Ремарк направился к лифту-реликту в дальнем углу, запертому цепью. На стене – табличка: «Архивы. Уровень Бета. Доступ: 7H-Χρόνος. ТРЕБУЕТСЯ КОД АКТУАРИЯ.»

Рядом – узкая, неприметная дверь с надписью «Технический колодец». Замок старый, ржавый. Ремарк достал отмычки-крючки (подарок вора-неудачника по кличке «Моль»). Через минуту щелчок прозвучал громко в тишине. За дверью – вертикальная шахта с чугунными скобами и запахом ржавчины, крысиного помета и… озоном, гуще, чем наверху. Он начал спуск. Холодный металл скоб обжигал руки. Где-то внизу слышалось капанье воды и далекий, механический гул.

Уровень Бета. Коридор встретил его полумраком и гробовой, ледяной сыростью, пробирающей до костей. Бетонные стены местами покрыты инеем. Стеллажи из черного металла с бесчисленными папками уходили в бесконечную перспективу, теряясь в абсолютной, сгущающейся тьме вдали. Воздух тяжел от запаха плесени, влажного камня, старой меди (от проводов?) и… страха, въевшегося в саму структуру бетона. Где-то в глубине, в такт гулу, слышалось постоянное шуршание страниц (хотя ветра не было) и монотонное бормотание, похожее на заупокойную молитву на мертвом языке.

Он шел минут десять, ориентируясь по схеме, срисованной со слов «Кроносферы». Папки на стеллажах имели странные маркировки: не цифры или буквы, а комбинации символов, напоминающих шестеренки и песочные часы. Некоторые папки пульсировали слабым светом. Одна, с маркировкой «Δ-9: Крах 1929. Фрактал Боли.», при его приближении зашелестела, и из нее полился тихий плач и звук разбивающегося стекла. Ремарк ускорил шаг.

Он нашел ее в глубокой нише, заваленной горой непереплетенных газет времен Великой Депрессии. Они пахли пылью, дешевой типографской краской и отчаянием. Элис Вейнтрауб сидела на низкой табуретке, свернувшись калачиком, как испуганный еж. Хрупкая, бледная до прозрачности, в очках с толстыми линзами-лупами, которые делали ее глаза гигантскими, влажными озерами чистого, немого страха. Пальцы, длинные, тонкие, как спицы вязальщицы судьбы, листали пожелтевшие страницы «Los Angeles Times» от 29 октября 1929 года с пугающей, механической скоростью. Глаза не читали – сканировали, поглощали, впитывали каждую букву, каждую фотографию разбитых надежд. Бормотание:

«…урожай кукурузы в Айове… неурожайный… засуха… цены рухнули… гангстеры… Аль Капоне… контролируют Чикаго… кровь на тротуарах… Грета Гарбо… снялась в… „Плоть и Дьявол“… экстаз… крах… на Уолл-стрит… брокеры… выпрыгивают из окон… цена на хлеб… взлетела… дети… голодные глаза… смерть… везде смерть…»

Голос Элис звучал чужим, наложенным поверх ее собственного – мужским, хриплым, с нью-йоркским акцентом 20-х.

– Элис? – хрипло окликнул Ремарк, стараясь не испугать.

Она вздрогнула всем телом, газета выпала из рук, рассыпавшись желтыми листами. Увеличенные глаза уставились на него, зрачки расширились до бездны, наполненной животным ужасом оленя, застигнутого фарами поезда судьбы.

– Кто… кто вы? – голос дребезжал, как расстроенная скрипка на поминках. – Я… не должна отвлекаться. Каталогизация. Система требует. Актуарий ждет отчет… по фракталу… 1929 года… Точность… важна… – Она произнесла имя «Актуарий» с смесью благоговейного трепета и первобытного ужаса, как верующий – имя карающего бога.

– Я знаю про «пакеты», Элис, – тихо, но твердо сказал Ремарк, делая шаг вперед, стараясь оставаться в полосе тусклого света. Тень от его шляпы поглотила ее хрупкую фигуру. – Знаю, что они записали в тебя чужие жизни, чужие смерти. Знаю, что ты – «Контейнер B-7». Я здесь, чтобы помочь. И чтобы узнать про Часовщика.

Элис сжалась еще сильнее, прижавшись спиной к ледяному металлу стеллажа. Слезы выступили на краю огромных глаз, скатились по щеке, оставляя чистые дорожки на пыльном лице.

– Уходите! – зашептала она, истеричная дрожь пробежала по ее телу. – Они следят! В проводах! В гуле вентиляции! В самом воздухе, которым я дышу! Они услышат! Они… скорректируют! Сотрут! Как того мужчину… с часами в глазах! Он… знал про шестеренки ада… Как девочку… в синем… Она… ждала папу… – Она схватилась за виски, впиваясь ногтями в кожу. – Они у меня в голове! Их воспоминания… их боль… их предсмертные крики! Я тону! Теряю берег! Не знаю, где мои мысли, где мои сны о маме… а где ЭХО МЕРТВЕЦОВ! – Ее голос сорвался в тихий, безумный вой.

Часть II: Крепость Изоляции и Голос в Пустоте

Ремарк медленно, как перед диким зверем, достал кисть Лео, развернув холщовый лоскут. Мерцающая краска вспыхнула ярко-зеленым, залив нишу призрачным, пульсирующим светом. Искры заплясали по стеллажам, отбрасывая дрожащие тени. Элис взвизгнула, но не от страха – от изумления и внезапного, оглушительного облегчения. Она распрямилась, судорожный спазм отпустил ее.

– Что… что это? – она протянула дрожащую руку, не решаясь дотронуться, как к святыне. – Оно… живое! Настоящее! Оно… жжет их ложь, как кислота! – Она прижала руки к груди, глубоко вдохнула. – Голоса… тише… когда этот свет рядом… Ненадолго… но тише… Как… шум прибоя вместо криков…

Ремарк поднес кисть ближе. Свет окутал Элис, окутал ее страхи. Ее лицо расслабилось, маска ужаса сползла, глаза стали яснее, глубже, человечнее – огромные, но наполненные мучительным пониманием, а не паникой.

– Расскажи мне, Элис, – тихо попросил он. – Расскажи про «Часовщика». Про Актуария. Про то, как они пишут в тебя чужие смерти, стирая тебя саму. И где нить, ведущая к центру паутины?

Они сидели в ее крошечной каморке-келье, вырубленной в толще бетона позади ниши. Помещение было завалено папками до потолка, но здесь царил относительный порядок. На столе – странные приборы: гибриды осциллографов, спектроанализаторов и радиоприемников, экраны которых кишели хаотичными, разноцветными волнами, мертвыми языками символов и вспышками статических лиц. Провода оплетали стол и стены, как лианы в цифровых джунглях. На стене – большие аналоговые часы с римскими цифрами. Стрелки застыли на 3:17. Напротив – карта города, испещренная булавками с цветными флажками и нитями, соединяющими их в паутину безумия. Воздух пах паяной канифолью, озоном и крепким чаем.

Элис пила воду из треснувшей фарфоровой кружки с надписью «World’s Best Dad». Кисть Лео лежала на столе рядом с древним, потрепанным плюшевым мишкой, ее свет приглушен Ремарком, но пульсирующий, создавая островок относительного спокойствия в море кошмара. Элис обняла колени, глядя на зеленое свечение.

– Они пришли три года назад, – начала она, голос хрупкий, но удивительно связный, как тонкая, но прочная нить. – Она. Анастасия Вейл. С «милосердным предложением от Корпорации „Хронос“». У меня… гипермнезия. Я помню всё. Каждую прочитанную страницу. Каждое увиденное лицо на улице. Каждую микросекунду боли от упавшей в детстве ложки. Каждую ссору родителей, каждый лай нашего пса Барни. Библиотека… была моей крепостью. Порядком. Спасением от лавины памяти, которая давила, грозя снести крышу. Пока… не пришла Она. В безупречном костюме цвета воронова крыла, с улыбкой ледяной статуи.

Предложение: «Хронос» снимет бремя. Остановит лавину. Заблокирует гипер-рецепторы в гиппокампе. Взамен – уникальный мозг Элис, способный хранить петабайты данных с феноменальной точностью и извлечением, станет «живым архивом». В него будут загружать «пакеты памяти» – отборные, критические воспоминания агентов, свидетелей, предателей. Пароли, координаты тайников, схемы устройств, лица целителей, моменты предательства… и смерти. Все, что слишком ценно для цифровых носителей (их могут взломать) или слишком опасно (их могут найти). В случае угрозы компрометации – пакет стирается бесследно… вместе с носителем-контейнером. Элегантно. Эффективно. Вечно.

– Я – «Контейнер B-7», – прошептала Элис, глядя на зеленый свет кисти, как на маяк. – Во мне… семь пакетов. Семь мертвых жизней. Семь чужих «Я», втиснутых в мой череп. Я вижу их детские сны – солнечные поля, разбитые коленки, запах бабушкиных пирогов. Чувствую их раны – нож в спину, пулю в живот, лезвие гильотины в шею. Знаю их последние мысли – «Мама…", «Прости…", «Я не хотел…", «Сволочи!». Иногда… я говорю их голосами. Просыпаюсь и проклинаю на чужом языке. – Она сжала голову, будто пытаясь удержать треснувший сосуд. – Я теряю себя! Мои воспоминания… тонут в этом море чужих смертей! Мамин голос, поющий колыбельную… Папины глупые шутки за завтраком… Шершавый язык Барни… Запах его мокрой шерсти после дождя… Все расплывается! Остается только… гул. Как в улье. И… Его голос. Сквозь гул.

– Актуария?

Элис кивнула, судорожно сглотнув комок ужаса в горле.

– Он… говорит в тишине. Когда темно. Когда я одна. Голос… металлический. Без интонаций. Без дыхания. Как… скрежет шестеренок в пустоте. Он проверяет индексы пакетов. Запрашивает доступ к конкретным файлам памяти. Отдает приказы на стирание. – Она задрожала, обхватив себя руками. – Вчера… он приказал стереть Пакет 4. «Объект Чен». Я… почувствовала, как что-то живое, колючее, полное боли и музыки вырывают из головы. Как дыру… прорезают в моей памяти. И пустота… растет. А потом… всплыли новые воспоминания. Чьи-то… про пожар в секвойевом лесу. И запах горелой плоти… человеческой. И крики… детские крики. Я… никогда не была в лесу! Я боюсь огня! – Она зарыдала, тихо и безнадежно.

Ремарк достал медальон Лизы. Он был теплым, почти горячим в его руке. Протянул Элис.

– Держи. Сосредоточься. На настоящем. На своей боли. На этом тепле.

Элис взяла медальон дрожащими пальцами. Прижала его к щеке, потом ко лбу. Закрыла глаза. Дыхание выровнялось, стало глубже. На губах дрогнула тень настоящей, слабой улыбки.

– Тепло… – прошептала она. – И… смех. Девочка… Она смеется… фальшиво, но радостно… где-то… далеко… за стеной… – Открыла глаза. В них были слезы. Но свои. Человеческие. – Лиза. Ее звали Лиза. Она… боялась темноты. Но пела, чтобы прогнать страх. Страшно фальшивила. Но… громко. – Она посмотрела на Ремарка, впервые с проблеском надежды. – Это… якорь. Ненадолго. Но… держит. Их голоса… глушатся этим теплом и смехом.

Внезапно свет в каморке погас. Гул вентиляции стих. Наступила абсолютная, давящая тишина. Кисть Лео вспыхнула ослепительным ультрафиолетовым сиянием, залив комнату слепящим, ядовитым светом. Из репродуктора старого радио на столе, давно отключенного от сети, полился белый шум, сгущающийся в металлический, безжизненный, нечеловечески громкий ГОЛОС:

«КОНТЕЙНЕР B-7. КОД: МИНОТАВР. НЕСАНКЦИОНИРОВАННОЕ ВНЕШНЕЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ ОБНАРУЖЕНО. ОБНАРУЖЕН АНОМАЛЬНЫЙ АРТЕФАКТ (ТИП: ХРОНО-ИСКАЖЕНИЕ. УРОВЕНЬ КОРРОЗИИ: КРИТИЧЕСКИЙ). УГРОЗА ЦЕЛОСТНОСТИ АРХИВА. АКТИВИРОВАН ПРОТОКОЛ „СТЕРЕТЬ-И-ЗАМЕНИТЬ“. САНКЦИЯ: АКТУАРИЙ ОДОБРИЛ. ВЫПОЛНЯЙТЕ. ПРИОРИТЕТ: АЛЬФА.»

Стеллажи снаружи заскрежетали, загрохотали. Послышались тяжелые, синхронные, механические шаги. Не один. Много. Приближаясь. Тени шли по коридору. Зачищать архив. Стереть контейнер. Утилизировать угрозу.

Часть III: Пожар в Храме Памяти

Ремарк схватил кисть и медальон. Боль от ожога на предплечье вспыхнула, но он проигнорировал. Элис вскочила, глаза снова полные паники, но теперь и фатального просветления.

– Они здесь! Тени-Архивариусы! Спецгруппа «Папирус»! Они… сотрут меня! Сделают чистой доской для нового пакета! Сожгут нейронные цепи!

– Выход?! – рявкнул Ремарк, с грохотом опрокидывая тяжелый металлический стол с приборами к двери. Приборы разбились, экраны погасли, искры полетели. Дверь – тонкий картон против гидравлики Теней.

– Лифт… отключен! Код заблокирован! – Элис забилась в угол, но ее взгляд метнулся к глухой стене, заваленной папками. – Через… Пожарный выход в старом секторе «Омега»! Но он… завален обвалом после землетрясения ’94! И… они уже здесь! Чувствую их… холод!

Шаги приблизились, заглушая капанье воды. Ритмичные. Неумолимые. Воздух загустел от озона, запахло горелой изоляцией и… озоном, едким, как слезоточивый газ. Кисть в руке Ремарка горела ледяным огнем, зеленые и фиолетовые искры сыпались на пол, прожигая бетон. Он ткнул кистью в дверь. Мерцающая краска брызнула на дерево, оставляя дымящиеся, светящиеся язвы, из которых полезла черная, вонючая плесень. Дверь затрещала, покрываясь инеем и трещинами.

– Беги к «Омеге»! – крикнул он Элис, указывая кистью на стену. – Через папки! Я знаю, ты можешь! Я задержу их!

Элис кивнула, проскользнула мимо него, как тень, и с неожиданной силой стала раскидывать папки с маркировкой «Ψ-12: Заброшенные Тоннели. Сектор Омега. Доступ: ЗАКРЫТ.» За ними оказалась небольшая, замаскированная дверца из рифленого металла. Она дернула скрытую ручку. Дверца скрипнула, открыв черную пасть.

– Ремарк! Сюда! Быс—

Ее крик оборвался. Она замерла, всматриваясь вглубь горящего архива за спиной Ремарка. Глаза – широкие, снова чужие, наполненные мужским ужасом.

– Пакет 2… – прошептала она хриплым, надтреснутым баритоном, совсем не ее голосом. – Он здесь… Джек… Джек! В ловушке… под обвалом на стройплощадке Башни… Нога… зажата стальной балкой… Дым… Огонь подбирается… Он зовет… меня… напарника… Не бросай, Томми! НЕ БРОСАЙ!

Ремарк отшвырнул последний прибор в сторону Теней и схватил Элис за руку.

– Это не ты! Это мертвец в твоей голове! Беги, черт возьми!

Он толкнул ее в проход. Обернулся. Дверь взрывается внутрь осколками и пламенем от энергетического удара. В проеме, окутанные едким дымом, стояли три фигуры, освещенные зелеными лучами из устройств в их руках.

Тени-Архивариусы («Папирус»). Высокие, скелетообразные, в плотных черных комбинезонах без швов, мерцающих, как мокрая нефть. Лиц не было. Только гладкие, матово-черные овалы вместо голов – зеркала абсолютной пустоты. В руках – устройства, похожие на короткие паяльные лампы с массивными зелеными линзами-глазами на конце. От них пахло озоном, горелой плотью и окисленной сталью. Один держался за «лицо», где светящийся след от кисти Ремарка тлел кроваво-красным, прожигая материал, обнажая искрящуюся гидравлику и пучки оптоволокна.

Ремарк откатился в сторону. Зеленый луч прошел в сантиметре от головы, прожёг стену из папок позади, оставив расплавленную, дымящуюся борозду. Бумаги вспыхнули мгновенно, пламя побежало по стеллажам с треском сухого леса. Вой сирены заполнил коридор.

Он катился по полу, рисуя хаотичные светящиеся линии кистью, отражая лучи. Визги Теней – скрежет металла по стеклу – слились с треском пламени, вой сирены и гулом пожара. Огонь освещал кошмар: Тени шли сквозь пламя, нечувствительные к огню, их лучи прорезали дым. Один луч чиркнул по предплечью Ремарка, поверх старого ожога. Адская, выжигающая душу боль! Запах паленой кожи и волос. Он вскрикнул, упал на колени. Кисть выпала из ослабевшей руки, покатилась к ближайшей Тени.

Тень наклонилась за ней. Матово-черная, безликая рука протянулась к деревянной рукояти…

Кисть вспыхнула ослесительным ультрафиолетовым излучением. Тень взвыла – пронзительный, нечеловеческий звук раздираемой металлической плоти. Материал комбинезона на руке почернел, треснул, свернулся, обнажив искрящуюся, дымящуюся гидравлику и пучки перегоревших проводов. Кисть лежала, пульсируя яростным, защитным светом.

Ремарк, превозмогая боль, пополз, схватил кисть. Рука пылала. Он вскочил, взмахнул кистью, рисуя огненную спираль-лабиринт перед собой. Свет бил Теням в «лица», заставляя отступать, визжать от помех, временно ослепнуть.

– Элис! ВПЕРЕД! – закричал он, пятясь к проходу.

Она стояла в проеме, цепенея, глядя в огненный ад архива. Лицо – искаженное чужим ужасом Пакета 2.

– Не могу… бросить… он мой напарник… Джек… – голос грубый, копченый дымом. – Клятва… «Никто не остаётся…»

Ремарк втащил ее в темноту прохода. Тряхнул изо всех сил.

– Элис! Томми не здесь! Держись за медальон! За Лизу! За свой страх темноты! ТЫ – ЭЛИС ВЕЙНТРАУБ! АРХИВАРИУС!

Его слова, как удар тока, прорвали чужие воспоминания. Чужие глаза погасли. Вернулись ее – полные слез, боли, но СВОИ. Она сжала медальон так, что костяшки побелели.

– Я… здесь… – прошептала, задыхаясь. – Со мной… – Она рванула в темноту узкого коридора. Ремарк – за ней, отстреливаясь световыми вспышками от кисти. Сзади – визги Теней, треск огня, пожирающего столетия памяти, вой сирены, сливающийся в похоронный марш. И металлический голос, разносящийся теперь по всему уровню из скрытых динамиков:

«КОНТЕЙНЕР B-7: УТЕЧКА ДАННЫХ ОБНАРУЖЕНА. ЦЕЛЬ: ЛОКАЛИЗОВАНА В СЕКТОРЕ ОМЕГА. ПРОТОКОЛ „СТЕРЕТЬ-И-ЗАМЕНИТЬ“: АКТИВИРОВАН. ПРИОРИТЕТ: АЛЬФА. ТЕНИ ГРУППЫ „ПАПИРУС“: ПРЕСЛЕДУЙТЕ И ЛИКВИДИРУЙТЕ. АКТУАРИЙ НАБЛЮДАЕТ.»

Часть IV: Призраки в Дожде и Координаты Ада

Они вырвались на улицу через аварийный выход, заваленный обломками бетона и ржавыми арматурными прутьями. Дождь хлестал в лица, смывая копоть и слезы облегчения и ужаса. За спиной, из вентиляционных решеток библиотеки и разбитых окон подвала, валил густой, черный, ядовитый дым. Слышались сирены пожарных и полиции, но их вой казался жалким на фоне гула Башни. Элис дышала прерывисто, сжимая медальон, как последний спасательный круг. Рука Ремарка ныла от ожога, пульсируя адской болью. На рукаве плаща – обугленная дыра, под ней – страшный, пузырящийся волдырь.

– Куда… теперь? – задыхаясь, спросила Элис, ее голос хриплый от дыма и крика. – Они… найдут меня. Актуарий знает мой… нейронный отпечаток, частотный след души. Он… чувствует меня, как рану в ткани времени.

Ремарк, прищурившись от дождя, посмотрел на Хронос-Тауэр, чья черная игла терялась в грязных тучах, извергая вниз лучи прожекторов, сканирующих район. Он достал из внутреннего кармана обгоревший, но уцелевший листок, поднятый в архиве рядом с досье Майлза. На нем – сложная схема шестеренчатого механизма невероятных размеров, напоминающего сердце гигантских часов. Подписи: «Проект „Хроносфера“. Концепт-чертеж. Инженер: Капитан М. Аргайл (в отст.). Шифр: „Песок и Сталь“. Классификация: ОМЕГА-ЧЕРНОЕ.» И координаты: 34.0522° N, 118.2437° W. Старые доки Сан-Педро.

– Знаешь Аргайла? – спросил он, пряча листок от косого дождя. – Капитан. Инженер.

Глаза Элис расширились, в них мелькнул узнающий ужас.

– Пакет 6… – прошептала она, прижимая руки к вискам, как будто боясь, что воспоминание вырвется наружу. – Капитан Майлз Аргайл. Инженер-хронотехник. Ветеран Второй Тихоокеанской. Он… проектировал сердце Башни. Что-то огромное… Хроносферу. Машину… для контроля, коррекции и… стирания временных линий. Но… узнал слишком много о истинной цене вечности. О источнике энергии. Сбежал. С чертежами. С… ключом активации? Они… охотятся за ним. Всеми Тенями. – Она схватилась за голову, лицо исказилось от боли. – Боль! Когда пытаюсь вспомнить детали… как раскаленное сверло в мозгу! Они… поставили нейронный блок на эти воспоминания! Чтобы я… не могла прочитать их кому-то… даже под пыткой…

Ремарк кивнул, ощущая холодный ком целеустремленности в груди. Еще одна цель. Еще ближе к ядру. Он сунул бумагу в карман.

– Найдем его. До них. Доки. Сейчас.

Он взял Элис под локоть, чувствуя, как она дрожит, как лист на ветру. Она была легкой, почти невесомой, как будто часть ее уже стерта. Они зашагали по мокрому, темному переулку, растворяясь в завесе дождя. Элис вдруг резко остановилась, всматриваясь в глубокую кирпичную арку напротив, ведущую в другой переулок. Ее тело напряглось.

– Ремарк… – прошептала она, указывая дрожащим пальцем в темноту арки. – Тень… Но… не их. Другая. Человеческая. Она… следит. За нами. С библиотеки. С самого… огня.

Ремарк резко развернулся, рука инстинктивно легла на рукоять старого армейского Colt 1911 под плащом. Он всмотрелся в глубь арки. Под тусклым, мигающим фонарем, стояла фигура. Высокая, в длинном, мокром от дождя плаще и потрепанной фетровой шляпе, низко надвинутой на лицо. Неподвижная. Как надгробие, внезапно выросшее из асфальта. Он не видел лица, скрытого тенью полей шляпы, но узнал в ней собственное отражение из прошлого – циничного, еще не сломленного детектива, каким он был до Лоры, до Лео, до Хроноса.

– Пакет 3… – тихо сказала Элис, замирая. – Сыщик… Томас Рейнольдс. Он умер… пять лет назад. Утонул в жидком бетоне на фундаменте Башни. Задавал… не те вопросы. Его тень… здесь. Она… предупреждает? Или… ведет к ловушке? – Она сжала медальон. – Он… знает дорогу к Часовщику. Но дорога… сквозь смерть. Сквозь его смерть… и, возможно, твою.

Фигура в арке медленно подняла руку – бледную, почти прозрачную – и указала куда-то вглубь города, за доки. Потом развернулась и растворилась в темноте переулка, как дым. Оставив после себя ледяной след в душе Ремарка и слабый запах дешевого виски и влажного камня.

Эпилог: Санкция Омега и Прядь Безумия

В стерильной, холодной комнате на 70-м этаже Хронос-Тауэр, Анастасия Вейл стояла перед огромной голографической проекцией города, парящей в центре помещения. Карта была исчерчена сетью светящихся линий – временных потоков, зон контроля, аномалий. Два ярко-красных маркера – Ремарк и Элис – двигались к старым докам Сан-Педро. Рядом с ними – мерцающий, ядовито-зеленый шлейф (энергетический след кисти). И – холодный, синий пунктирный контур (тень сыщика), ведущий их. На стеклянном столе – отчет о провале операции «Санация Архива». Подпись внизу: «Актуарий. Санкция на эскалацию: ПРОТОКОЛ „ПЕСОК И СТАЛЬ“. УРОВЕНЬ: ОМЕГА.» Рядом – хрустальный бокал с жидкостью цвета венозной крови. Она взяла его, не отпивая. В черном, безрадостном стекле окна отразилось ее лицо – безупречное, холодное, вырезанное из льда. И в глубине черных, бездонных зрачков – циферблат: 23:59:58… 23:59:59… Замер на 00:00:00. Вечность в одной секунде. Серебристая прядь у виска стала шире, заметнее, захватив уже половину виска, как молния на черном небе.

Она поставила бокал. Идеально отполированный ноготь коснулся сенсорной панели стола. На голографической карте вокруг красных маркеров зажглись десятки, потом сотни синих точек. Тени. Все доступные единицы в секторе. Они начали сходиться на доки Сан-Педро, образуя смертельное кольцо. На экране всплыло сообщение:

«ЦЕЛИ ЛОКАЛИЗОВАНЫ. НАПРАВЛЕНИЕ: СЕКТОР ДОКОВ САН-ПЕДРО. АКТИВИРОВАН ПРОТОКОЛ „ПЕСОК И СТАЛЬ“. ПАРАМЕТРЫ: ЛИКВИДАЦИЯ/ЗАХВАТ (ПРИОРИТЕТ: АРТЕФАКТ И КОНТЕЙНЕР). АКТУАРИЙ ОЖИДАЕТ РЕЗУЛЬТАТ. ВРЕМЯ НА ИСПОЛНЕНИЕ: 04:00:00.»

Анастасия Вейл откинулась в кресле из черного стекла и стали. Закрыла глаза. На мгновение. В ее идеально симметричном лице что-то дрогнуло – тень усталости? Сомнения? Открыла. Взгляд – абсолютный, беспощадный лед. Она провела пальцем по серебристой пряди. Нажала виртуальную кнопку «ПОДТВЕРЖДАЮ» и продиктовала голосом, чистым, как колотый лед, и лишенным всяких эмоций:

«ПОДТВЕРЖДАЮ. ПРОТОКОЛ „ПЕСОК И СТАЛЬ“ АКТИВИРОВАН. РЕЗУЛЬТАТ БУДЕТ ДОСТАВЛЕН. ВЕЙЛ.»

Она встала. Подошла к панорамному окну. К черной, бездонной пасти ночного города, прошитой нитями неонового дождя. Где-то там, в этой мокрой, гниющей плоти мегаполиса, бежали две букашки и призрак прошлого. И стая механических волков сходила на них тихим, смертельным кольцом. Завтра будет новый отчет. Или новый пакет памяти для Контейнера B-8. Или новое масляное пятно на асфальте доков. Математика времени. Неумолимая. Прекрасная в своей жестокости. Смертельная. Она положила ладонь на холодное стекло. Напротив, в отражении, серебристая прядь мерцала, как сигнал бедствия в ночи.

ТИШИНА.

ТОЛЬКО ДОЖДЬ, СТУЧАЩИЙ ПО НЕПРОБИВАЕМОМУ СТЕКЛУ БАШНИ, КАК ПАЛЬЦАМИ ЗАКЛЮЧЕННОГО ПО КРЫШКЕ ГРОБА.

И ГУЛ.

ВЕЧНЫЙ ГУЛ МАШИНЫ, ПЕРЕМАЛЫВАЮЩЕЙ ДУШИ В ПЕСОК ВЕЧНОСТИ.

И ЩЕЛЧОК.

КАК ЗАПИРАНИЕ ЧАСОВОГО МЕХАНИЗМА ПЕРЕД ЗАВЕРШАЮЩИМ УДАРОМ ГИГАНТСКОГО МОЛОТА СУДЬБЫ.

РАССКАЗ ЧЕТВЕРТЫЙ: ПЕСОК И СТАЛЬ

Пролог: Ржавый Алтарь Мирового Зла

Дождь над Сан-Педро был не водой, а жидким свинцом, обрушивающимся с небес, чтобы добить и без того умирающие доки. Каждая кабина вбивала в покореженный металл, ржавый бетон и масляные лужи ощущение окончательного приговора. Воздух был тяжелой отравой – коктейлем из гниющей морской воды, пропитанной мазутом и разлагающейся органикой; удушливой сладости ржавеющей стали; едкой озоновой горечи Хроноса; и подспудного запаха древней пыли, словно из вскрытой фараоновой гробницы, где спит нечто старше времени. Гул Хронос-Тауэр, обычно вибрирующий в костях, здесь ощущался иначе – глухим, давящим ультразвуком в ушах, вызывающим тошноту и чувство погружения на дно Марианской впадины. Старые причалы, гигантские краны с искалеченными, заржавевшими стрелами, похожими на кости сломанных крыльев, и заброшенные ангары стояли как археологические руины цивилизации, принесенной в жертву новому богу. Они были скелетами доиндустриального Левиафана, утопленными в черной, маслянистой воде, отражавшей лишь багровые отсветы неонового ада города и черную иглу Башни-палача.

Ремарк и Элис прижались в гниющей утробе опрокинутой баржи «Мария-Луиза». Ее ржавый борт, покрытый язвами колоний ракушек, словно проказа, и радужными разводами нефти, был их последним укрытием. Элис дрожала мелкой, непрекращающейся дрожью, не от холода промокшей насквозь одежды, а от внутреннего гула, нарастающего как прилив. След Теней был физическим давлением на череп, металлическим привкусом крови на языке. Она сжимала медальон Лизы так, что серебро впивалось в ладонь. Его тепло, обычно слабый якорь, теперь было едва различимо под ледяным шквалом страха, исходящим от приближающейся стаи. Ремарк сканировал территорию через длинную, рваную трещину в корпусе баржи. Его правая рука, замотанная в грубую повязку из разорванной рубашки, пропитанную дождем и сукровицей страшного ожога, пылала нестерпимым огнем. Кисть Лео, спрятанная в глубоком кармане плаща у сердца, пульсировала тревожным, почти ультрафиолетовым светом, проступающим сквозь ткань, как больной синяк на коже реальности.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.