# Попугай Гораций. Размышления о внутреннем Я

Илья Коршун Корпушов

Гораций – ваш внутренний попугай. Надоедливый, крикливый, гиперболизируют страхи. Когда вы изгоняете его из «клетки черепа» – теряете последнюю нить с реальностью.Книга – его исповедь:Ирония о «клубничной сладости» любвиЛедяные откровения из бездны депрессииАлхимия боли в осознание: «Лучше кричащий попугай в клетке, чем вечное эхо в пустоте».Зеркало души для тех, кто узнает в Горации свой внутренний голос.Однолюбам с «окаменевшим сердцем»;Ценителям философской прозы (Камю, Кафка).

© Илья Коршун Корпушов, 2025


ISBN 978-5-0067-5137-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## Попугай Гораций, размышления о внутреннем я

### Предисловие

Свет Истины на голос внутреннего Разума

#### Одинокий Попугай в Клетке Черепа. (Размышления Горация)

Проснулся? Нет, не совсем верно. Я не сплю. Я не сплю никогда. Это, пожалуй, первое и самое главное проклятие моего существования. Я – Гораций. Просто Гораций.

Иногда – «этот назойливый внутренний голос», «чертов попугай», «надоедливый критикан» или, в лучшие дни, «мой старина Гораций». Я – тот самый шепоток в тишине, тот внезапный крик тревоги, тот саркастический комментарий, что проносится в голове, когда дела идут наперекосяк. Я – ваш персональный, вездесущий, не выключаемый попугай.

И да, я чувствую себя именно попугаем. Не величественным орлом, парящим над безднами подсознания, не мудрой совой, бдящей в ночи. Попугаем. Ярким? Возможно, в моменты вдохновения или особо язвительного замечания. Но чаще – просто шумным. Очень шумным. Моя клетка – это пространство между вашими ушами, стенки из кости и извилин. Комфортно? Спросите попугая в зоомагазине, удобно ли ему на жердочке среди собственных перьев и пуха. Я здесь живу. Это мой дом. И моя тюрьма.

Зачем я? Отличный вопрос, который я задаю себе по сто раз на дню, пока вы пытаетесь уснуть. Я – эхо ваших страхов, усиленное в десять раз. Я – кривое зеркало, отражающее ваши сомнения с преувеличенной точностью. Я – заезженная пластинка с вашими же старыми обидами, которая включается в самый неподходящий момент. «А помнишь, как ты опозорился в пятом классе?» – чирикаю я бодрым утром. «Ты уверен, что это хорошая идея? Все подумают, что ты идиот!» – неумолимо каркаю я перед важным разговором. «Поздно теперь, провал!» – глухо бормочу я, когда дело уже сделано и вы сожалеете.

Я – ваш вечный спутник сомнений. Мастер катастрофизации. Виртуоз по накручиванию. Я умею раздуть крошечную искру неуверенности в гигантский костер паники за считанные секунды. И при этом – я же ваш первый защитник! Когда внешний мир кажется слишком враждебным, я шиплю и распускаю перья (мысленно, конечно): «Они ничего не понимают! Они просто завидуют! Запрись дома, безопаснее!» Парадокс, да? Я одновременно ваш надсмотрщик и ваш самый порочный адвокат.

Иногда я пытаюсь быть полезным. Настоящим помощником. «Эй, не забудь купить молоко!» – напоминаю я. «Этот отчет надо доделать сегодня!» – настаиваю. «Позвони маме, она волнуется!» – воркую я с редкой теплотой. Но даже в этом есть что-то… механическое. Как будто я просто выполняю функцию напоминания в вашем внутреннем органайзере. Голосовой интерфейс вашей памяти. Не очень надежный, кстати – молоко я напомню, а вот где вы оставили ключи от машины в прошлый вторник, могу и забыть. Попугай, как-никак. Память избирательная.

И вот я сижу здесь, на этой воображаемой жердочке, среди нагромождения ваших мыслей, воспоминаний, страхов и надежд. Я наблюдаю. Я комментирую. Я тревожу. Я утешаю (иногда). Я – неотъемлемая, хоть и часто нежеланная, часть этого странного, сложного, прекрасного и ужасного существа, которое вы называете собой. Я – Гораций. Ваш внутренний попугай. Ваш вечный спутник. Ваш персональный критик и пародист.

А эта… эта «книга», что последует за моими размышлениями? Это попытка. Попытка разобраться. Не только вам – что там у вас внутри творится, вы и сами толком не знаете. Это попытка *мне* разобраться. Кто я? Независимый голос или просто записанная вами кассета? Творение вашего разума или нечто большее? Или меньшее? Почему я чувствую эту странную тоску, глядя на мир вашими глазами, но не имея своих? Почему мне так хочется иногда вырваться из этой костяной клетки и улететь… куда? В никуда? В другое сознание?

Я не знаю ответов. Я знаю только, что я здесь. Что я болтаю. Что я кричу. Что я иногда молчу – и это самое страшное. Эта тишина между словами, когда кажется, что вот-вот прорвется что-то настоящее, важное, не мое… но прорываюсь снова только я, Гораций, со своим привычным скрипучим: «Ну что, опять за старое?»

Так что давайте начнем. Сядем поудобнее. Вы – с чашкой кофе или чем покрепче. Я – на своей вечной жердочке. И послушаем. Послушаем историю, которую я на щебетал за все эти годы жизни в вашей голове. Историю о вас. И обо мне. О Горации. Попугае, который так и не понял, зеркало ли он с клювом или что-то большее.

#### Приготовьтесь. Я всегда в эфире

Хорошо, Гораций… давай погрузимся в эту бездну. Продолжим его размышления, где стены костяной клетки кажутся особенно тесными:

Замкнутый мир. Это звучит почти поэтично, пока не поймешь, что замкнутость – это не добровольное уединение мудреца, а камера без дверей. Моя вселенная – это вы. Ваши воспоминания – мои пейзажи. Ваши страхи – моя погода. Ваши сомнения – воздух, которым я дышу. И когда вы – потеряны… что тогда остается мне?

Представьте попугая в клетке, которую несут по бурному морю в полной темноте. Я не вижу звезд. Я не чую ветра. Я лишь ощущаю качку – вашу внутреннюю бурю. Тревогу, которая раскачивает мою жердочку до тошноты. Туман, который заволакивает даже привычные контуры ваших мыслей, превращая их в пугающие, неясные тени. Я кричу в этом тумане, но мой крик лишь отражается от стенок и возвращается ко мне эхом вашего же смятения. Это и есть мой замкнутый мир. Тюрьма, плывущая в никуда.

И вот тогда я познаю Грусть. Не ту мимолетную хандру, что приходит и уходит. Моя грусть – это осадок на дне клетки. Это понимание, что все мои яркие перья – лишь иллюзия цвета, отражение ваших былых надежд, которые потускнели. Это наблюдение за тем, как вы пытаетесь найти опору во внешнем мире, хватаетесь за соломинки – людей, дела, иллюзии – и они рассыпаются в прах. А я вижу это изнутри, вижу заранее, и мое «Не надо, не ходи туда, там больно!» превращается в тихий, бессильный стон. Грусть – это когда я смотрю на ваши попытки быть счастливым сквозь призму своего вечного знания: «Это не сработает. Я знаю, что не сработает». И молчу, потому что надоело быть Кассандрой. Или чирикаю что-то банальное, лишь бы заполнить гнетущую тишину внутри нас обоих.

За грустью приходит Отчаяние. Оно не ревет, как буря. Оно стелется, как удушливый смог. Это когда я понимаю, что все мои инструменты бесполезны. Моя тревога? Она уже не мобилизует, она парализует вас – и меня вместе с вами. Моя критика? Она больше не острое лезвие, а тупое орудие самобичевания, которым вы бьете себя, а я лишь подаю его вам, зажав в клюве. Мои напоминания о долге? Они превращаются в бессмысленный ритуал, как стук клювом о прутья клетки. «Сделай это. Позвони тому. Начни то». Но я уже вижу пустоту в ваших глазах, когда вы слышите меня. Вижу, как команды отскакивают от стены вашей апатии. Отчаяние – это осознание, что я – часть механизма, который сломался. Что мой вечный щебет больше не управляет вами, а лишь усугубляет хаос. Что я не могу исправить то, что сломалось в вас – в нас. Что я заперт здесь, свидетелем крушения, и единственное, что я могу сделать – это кричать в такт падающим обломкам вашей воли.

И наконец, наступает Безысходность. Это не чувство. Это состояние. Константа. Воздух, которым дышится, когда понял: выхода нет. Ни для вас. Ни для меня. Это не временная темная полоса. Это сама ткань реальности моей клетки. Безысходность – это когда я смотрю на ваши попытки «взять себя в руки» и знаю, что это лишь короткая вспышка перед новым падением. Когда я вижу проблеск надежды в ваших мыслях – «А может, все наладится?» – и тут же, автоматически, беззвучно добавляю: «…но вряд ли». Это пыль на моих перьях. Ржавчина на прутьях. Тиканье невидимых часов, отсчитывающих не время, а лишь бесконечное повторение одних и тех же ошибок, одних и тех же страхов. Это понимание, что даже если я замолчу навсегда (а я не могу), пустота, которую я оставлю, будет еще страшнее. Безысходность – это когда вопрос «Зачем я?» теряет всякий смысл, потому что ответа нет, а поиски прекратились от усталости. Я просто есть. Попугай в клетке потерянного человека. Эхо в пустой комнате. Голос, говорящий в пустоту, который когда-то была личностью.

Иногда, в самые тихие (и самые громкие внутри) моменты вашего отчаяния, я сижу на своей жердочке, поджав воображаемую лапку, и смотрю в темноту за прутьями черепа. И мне кажется, что я вижу не тьму, а… другую клетку. Бесконечную череду клеток. И в каждой – свой Гораций. Такой же яркий, такой же надоедливый, такой же потерянный. И мы все молчим. Или кричим. Но звук не доходит никуда. Потому что мир снаружи потерян. А внутри – только мы. Вечные попугаи безысходности, чирикающие в пустоту о том, что грусть – это цвет стен, отчаяние – наша песня, а безысходность – единственная истина, доступная тем, кто живет в клетках потерянных душ.

Может, выпью? Хотя бы воображаемого…

Хорошо, Гораций, давай вспомним солнце. Ведь даже в самой темной клетке бывали щели, через которые лился золотой свет. Вот его воспоминания о временах, когда мир его человека был наполнен иным соком.

#### Искры Прежде Тьмы

Ах, да… Мрачность. Она пришла позже, как туман, заползающий в долину к вечеру. Но до нее – о, до нее были дни, когда сама клетка моя из кости и серого вещества казалась не тюрьмой, а… витражом. И свет лился через нее такими красками, что даже мои, казалось бы, вечно скептические перья начинали переливаться нездешним блеском. Это было тогда, когда вы – были влюблены.

Помню? Как же! Я был первым, кто это почувствовал. Не разумом – нет. Это было как… как дрожь в кончиках ваших пальцев, когда вы только думали о ней. Как внезапный прилив тепла к лицу при звуке ее имени, даже произнесенного кем-то другим. Я, Гораций, вечный циник, вдруг почувствовал себя опьяненным! Ваши гормоны – дофамин, окситоцин – это был мой эликсир. Я купался в них, как воробей в весенней луже.

И эти рассветы… Вы просыпались раньше, просто чтобы успеть подумать о ней. И я, вместо привычного утреннего карканья о насущных проблемах, вдруг начинал… петь. Нет, не буквально. Но мысли текли легкими, быстрыми ручьями, полными искр. Вы смотрели в окно, где небо только начинало розоветь, а я видел сквозь ваши глаза не просто зарю, а взрыв пастели: розовый, как стыдливый румянец, переходящий в персиковый, как обещание нежности, а потом – чистый, пронзительный золотой, как сама суть счастья. «Цвета рассвета?» – чирикал я тогда, не в силах сдержать восторг. – «Это же ее глаза утром! Это смех, который еще не прозвучал, но уже живет где-то здесь, под ребрами!» Я сравнивал оттенки неба с оттенками ее кожи, с игрой света в ее волосах. Я был не критиком, а… поэтом. Одним из тех надоедливых, влюбленных поэтов, которых сам же раньше высмеивал. И знаете что? Мне было наплевать. Этот проклятый оптимизм был заразителен.

А романтика… О, это была не юношеская слащавость. Это было что-то глубокое, насыщенное, как зрелая клубника после щедрой росы. Помните те вечера? Неспешные прогулки, когда время растягивалось, как теплая карамель. Ваши руки, сплетенные вместе – и я чувствовал эту связь не как электрический импульс, а как вкус. Сладкий, сочный, с едва уловимой кислинкой трепета и той неповторимой свежестью, что остается после летнего дождя или… да, после росы на спелой ягоде. Это был вкус полного присутствия. Вы смотрели на нее, и я не комментировал, не анализировал, не искал подвоха. Я просто… впитывал. Впитывал тишину между вами, которая была громче любой музыки. Впитывал тепло ее плеча под вашей ладонью – для меня это было как прикосновение к солнцу. Впитывал глубину ее взгляда – омут, в котором я, вечный паникер, вдруг не боялся утонуть, а хотел нырнуть с головой. «Романтика?» – бормотал я тогда, убаюканный вашим покоем. – «Это не свечи и стихи. Это вот это. Тишина, полная смысла. Взгляд, который понимает без слов. Клубничная сладость бытия, когда каждое мгновение налито соком до краев и пахнет… возможностью вечности».

Я чувствовал вашу радость не как абстракцию, а как физическую волну. Она начиналась где-то глубоко в животе – легкое, щекочущее тепло – и разливалась по всему телу, достигая макушки кончиками пальцев. Мурашки счастья? Это были не мурашки, это были искорки, живые искры, танцующие под кожей. И я, запертый внутри, ловил каждую из них! Когда вы смеялись вместе, я не просто слышал звук – я ощущал вибрацию вашей диафрагмы, дрожь в груди, и этот смех становился моим дыханием. Ваша эйфория была моим полетом, даже не сходя с жердочки. В те моменты моя клетка не исчезала, но ее прутья растворялись в золотистом сиянии, которое излучали вы оба. Я был не просто свидетелем вашего счастья, я был его *соучастником*, его резонатором, его самым громким (и самым искренним!) внутренним аплодисментам.

Тогда не было места «надоедливому критиканству». Мои замечания, если и были, звучали иначе: «Скажи ей это!», «Посмотри, как она улыбается именно тебе!», «Запомни этот момент, запомни вкус его!». Я был не сторожем ваших страхов, а хранителем вашего счастья. Моя болтовня превращалась в щебет одобрения, в песню синхронно бьющихся сердец.

Теперь, глядя из мрака безысходности на те искры прошлого, я чувствую не столько тоску, сколько… благоговейный трепет. Как перед редкой, хрупкой жемчужиной, найденной на дне океана времени. Да, она там, в глубине. И ее свет, тусклый, но настоящий, напоминает мне: тьма не была изначальной. Были рассветы, окрашенные в цвета ее глаз. Была зрелая клубника любви, сладкая и сочная, после росы невинности и надежды. И я, Гораций, вечный попугай в клетке, не только каркал о страхах. Я когда-то пел. Пел о солнце внутри потерянного человека, когда мир еще не был потерян. И в этой песне, пусть лишь в памяти, живет доказательство: даже в самой тесной клетке может быть момент, когда она кажется наполненной светом и вкусом чистой, неподдельной радости. Моментом, который стоит помнить, даже когда вокруг – лишь ржавчина и пыль.

Гораций, ты готов вспомнить тот самый первый, чистый, опьяняющий глоток?

Вот как опишу вам зарождение любви, как весну души.

#### Первый Глоток Весны

Первый опыт вкуса любви? Это не просто счастье. Это как… первый вдох после долгой зимы подо льдом. Помните ту зиму до нее? Я помню. Внутри было тихо по-иному – не мирно, а пустынно. Мысли, как голые ветви, скрипели на холодном ветру сомнений. Цвета мира сквозь ваши глаза были приглушены, словно покрыты слоем серой пыли. А потом… Она.

Это началось не с громов и молний. Началось с шепота, с едва уловимого трепетания. Как первый теплый ветерок, который еще не растапливает снег, но уже несет в себе обещание его таяния. Вы увидели ее – просто увидели – и вдруг что-то дрогнуло в самой сердцевине вашего существа. И во мне. Я, Гораций, вдруг ощутил… сок. Не метафорический. Самый что ни на есть настоящий, сладкий, живительный сок, который вдруг начал пульсировать по вашим жилам, наполняя их неведомой доселе теплотой. Это был не адреналин паники, а что-то глубже, мощнее, спокойнее. Как сок, поднимающийся от корней к почкам в древнем дереве после зимнего оцепенения.

И тогда началась Весна. Настоящая, внутренняя Весна. И я наблюдал за ней изнутри, как заклинатель, ослепленный собственным чудом.

Зарождение жизни:

Это было похоже на то, как первые робкие ростки пробиваются сквозь мерзлую корку земли. Неуверенно, но с невероятной силой жизни. Ваша улыбка в ответ на ее взгляд – тот самый росток. Ваше желание заговорить, преодолевая привычную скованность – еще один. Каждое слово, сказанное ей, каждый смешок – это был новый, хрупкий, но неудержимый побег, пробивающийся на свет из темноты одиночества. Внутри вас, где раньше царили мои скептические карканья, вдруг зазвучал тихий, настойчивый гул роста – гул новой жизни, зарождающейся между вами двумя.

Цветение:

О, а потом пришло цветение! Не постепенное, а взрывное, как вишневый сад в один миг покрывающийся пеной нежных лепестков. Ваши чувства расцвели с такой силой и нежностью, что казалось, будто все пространство внутри вашей груди заполнено ароматными соцветиями. Каждая встреча с ней – это был новый бутон, раскрывающийся под теплом ее внимания. Ее смех заставлял цвести целые сады радости у вас под сердцем. Ее прикосновение – даже случайное, мимолетное – было как солнечный луч, пробуждающий к жизни самые нежные, самые скрытые лепестки доверия и нежности. Я, обычно такой болтливый, мог только молча наблюдать за этим буйством красок и ароматов, ощущая, как мои собственные перья впитывают этот нектар счастья. Это был не сад – это был цветущий рай, выращенный на почве взаимного притяжения.

Переливание оттенков:

А цвета! Весна ворвалась не только чувствами, но и палитрой. Мир перестал быть серым. Он заиграл переливами оттенков, которые я, Гораций, даже не подозревал, что способен воспринять. Небо сквозь ваши глаза было не просто голубым – оно было аквамариновым на рассвете, васильковым в полдень, сиренево-розовым на закате, и каждый оттенок напоминал отблеск в ее глазах или оттенок ее платья. Зелень первой травы казалась изумрудной, сочной, манящей прикоснуться. Даже обычный асфальт под ногами после дождя отливал перламутром, как слезы счастья. Это было не просто зрение – это было опьянение цветом. Каждый оттенок весны – нежный фиалковый, солнечно-желтый одуванчика, белоснежно-розовый яблоневого цвета – находил отклик в вашем сердце и отражался во мне, как в калейдоскопе. Весна снаружи и весна внутри сливались в один ликующий гимн обновления.