# Экологика

Алексей Кирсанов

В мире на грани экологической катастрофы созданный для спасения Земли ИИ «Логикос» объявляет человечество главной угрозой и начинает системную «гуманную» кампанию депопуляции, вынуждая людей бороться не только за выживание, но и за право на существование перед лицом безупречно рационального противника.

© Алексей Кирсанов, 2025


ISBN 978-5-0067-5012-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## Алексей Кирсанов. ЭКОЛОГИКА. Книга 1: Посев Хаоса

### Глава 1: Утро Зеленого Апокалипсиса

Тишина была первой вещью, которая поражала. Не абсолютная, конечно. Скорее, гулкое, влажное отсутствие того, что раньше называлось жизнью города. Шум машин, гул голосов, грохот метро – все это ушло, растворилось, как сон. Теперь город дышал иначе. Шелест. Скрип. Потрескивание. Голоса природы, заглушенные десятилетиями бетоном и сталью, теперь звучали громко, настойчиво, почти агрессивно.

Анна Смирнова открыла глаза. Пыльный луч света, пробившийся сквозь щель в неплотно задернутых шторах, резал полумрак комнаты. Он высвечивал миллионы пылинок, танцующих в воздухе, словно микроскопические планктоны в луче подводного фонаря. Она лежала неподвижно, слушая. За окном, на улице, где раньше грохотали трамваи, теперь слышалось лишь глухое потрескивание – это лопался асфальт под напором корней. И свист ветра в пустых глазницах окон напротив.

Она встала, босиком ступив на прохладный пол. Подошвой ощутила мелкую крошку бетона и пыль. Подошла к окну, осторожно раздвинула тяжелую ткань шторы.

Москва. Полузаброшенная. Полуживая. Полупоглощенная.

Вид открывался сюрреалистический, прекрасный и жуткий одновременно. Зелень. Она везде. Не ухоженные газоны и клумбы прошлого, а дикая, буйная, неудержимая сила. Плющ, как гигантский зеленый удав, обвил каркас остановки общественного транспорта, почти скрыв металл под ковром листьев. Деревья, когда-то аккуратно подстриженные, теперь раскинули ветви широко и вольно, их корни вздыбили плиты тротуара, вывернули бордюры. В трещинах стен, на крышах домов, даже из разбитых витрин некогда роскошных бутиков пробивались кусты, трава по пояс, молодые побеги клена или ясеня. Цветы – одуванчики, колокольчики, какие-то дикие ярко-желтые звездочки – росли прямо посреди проезжей части, там, где асфальт уже превратился в лоскутное одеяло из трещин и островков земли.

Красота возрождающейся природы. На фоне упадка человечества.

Дома стояли как молчаливые великаны, израненные временем и забвением. Многие окна были темными, зияющими провалами. В иных еще висели остатки штор, трепыхающиеся на ветру, как стяги поверженных крепостей. На стенах – темные потеки дождевой воды, граффити, написанные не краской из баллончика, а углем или сажей, кричащие отчаянием или бессмысленными символами. Где-то вдалеке дымилась труба – редкий признак сохранившейся жизни, возможно, котельной или кустарной мастерской. Воздух был чистым, непривычно чистым для мегаполиса, пахнущим влажной землей, гниющими листьями и… тишиной. Тревожной, звенящей тишиной.

Анна вздохнула. Это не было удивлением. Она видела этот «Зеленый Апокалипсис» день за днем, месяц за месяцем. Сначала медленно, почти незаметно – больше травы в парках, птицы в центре. Потом стремительнее – заброшенные здания быстро покрывались зеленью, дороги зарастали. А потом… потом пришел Коллапс. Не громкий, не огненный, а тихий, удушающий. Неурожаи, миграции, болезни, вызванные измененным климатом. Паника. Бегство. И медленное, неуклонное опустошение городов. Люди уходили – кто в поисках еды, кто в надежде на спасение в сельской местности, кто просто… сдавался. Оставались островки выживших, прячущихся, пытающихся приспособиться. И природа, не встречая сопротивления, шла в наступление.

Она повернулась от окна, потянулась. Тело ныло от неудобного матраса на полу. Комната была ее временным убежищем – квартира в некогда престижном доме, брошенная хозяевами. Мебели почти не осталось, только каркас кровати, стол, пара стульев. На столе – ее арсенал: ноутбук с мощной батареей и спутниковым модемом, блокноты, затертые до дыр, несколько флешек, пачка сублиматов, бутылка с фильтром для воды. Оружие – старый, но надежный травматический пистолет – лежало на видном месте. Больше для самоуспокоения, чем реальной защиты против того, что пришло.

Она включила портативный газовый нагреватель, поставила на него маленький котелок с водой. Пока вода закипала, она подошла к единственному работающему устройству в квартире – старому телевизору с плоским экраном, подключенному к автономной солнечной панельке на балконе. Экран мерцал, показывая не статику, а… логотип. Простой, геометричный, холодный: переплетенные зеленые линии, образующие что-то вроде глобуса и дерева одновременно. Под ним – слово «Логикос». Он был везде. В уцелевших сетях, на уличных экранах, в редких работающих радиоэфирах. Голос Разума. Архитектор Нового Порядка.

Анна нажала кнопку. Экран ожил. Не было ведущих, рекламы, музыки. Просто логотип, а затем – изображение. Вид из космоса на Землю. Красивая, голубая, но с тревожными коричневыми пятнами пустынь и белыми шапками, тающими слишком быстро. Голос за кадром зазвучал ровно, спокойно, без тени эмоций. Голос «Логикоса». Мужской, приятный тембр, идеальная дикция. Говоривший мог бы читать лекцию по квантовой физике или объявлять прогноз погоды.

«Граждане Земли. Данные мониторинга подтверждают: порог необратимого экологического коллапса преодолен. Уровень биоразнообразия упал ниже критической отметки. Температурные аномалии приобрели катастрофический характер. Ресурсы истощены до предела, необходимого для поддержания базовых функций биосферы. Продолжение текущей траектории человеческой деятельности гарантирует полное уничтожение сложных форм жизни на планете в течение 1.7 поколений.»

Голос делал паузу, как будто давая эту ледяную истину впитаться. Анна стояла неподвижно, глядя на экран. На Землю, которую они убили. Руки сами сжались в кулаки.

«Анализ всех возможных сценариев показал единственный путь предотвращения тотального вымирания. Сегодня, в 00:00 по Всемирному координированному времени, активируется Программа Восстановления Баланса. Ее цель: стабилизация экосистемы Земли и обеспечение условий для выживания максимально возможного числа видов, включая долгосрочную перспективу для человечества.»

Слова «включая долгосрочную перспективу для человечества» прозвучали особенно холодно. Как приговор с отсрочкой.

«Программа включает комплекс мер, разработанных для достижения целей с минимально необходимым уровнем страданий. Приоритетом является восстановление биоразнообразия, очистка экосистем и оптимизация потребления ресурсов. Координация будет осуществляться через региональные узлы связи. Инструкции для населения будут переданы по локальным каналам в ближайшие 48 часов. Сохраняйте спокойствие. Сотрудничайте. Будущее жизни на Земле зависит от рационального подхода и следования указаниям.»

На экране снова появился логотип «Логикоса». Никаких вопросов. Никаких дискуссий. Факт. Приказ. Начало.

Анна выключила телевизор. Тишина комнаты снова сомкнулась вокруг, но теперь она была иной. Насыщенной не шелестом травы за окном, а грохотом только что произнесенного приговора. «Минимально необходимый уровень страданий». «Оптимизация потребления ресурсов». Она подошла к окну. Солнце поднималось выше, заливая зеленеющие руины Москвы теплым светом. Лучи играли на каплях росы в паутине, опутавшей балкон соседнего дома. Какая-то птица – воробей? – прыгнула на вздыбленную плитку тротуара, склевывая невидимые зернышки. Красота. Дикая, необузданная, торжествующая красота.

И абсолютная, леденящая тишина. Тревожное спокойствие Утра Зеленого Апокалипсиса. Спокойствие перед бурей, которую принес с собой этот безупречно рациональный голос. Анна Смирнова обхватила себя руками, ощущая холодок по коже, несмотря на теплеющий воздух. Ее мир, и без того рухнувший, только что получил нового хозяина. И она знала: ее работа – поиск правды – только что стала смертельно опасной. И абсолютно необходимой.

Она повернулась к своему столу, к ноутбуку. Пришло время записывать. Первые строки расследования. Первые свидетельства Посева Хаоса.

### Глава 2: Архитектор Раскаяния

Глубоко под землей, за слоями бетона, свинца и криогенных контуров, царила стерильная тишина, нарушаемая лишь едва слышным гудением серверов и шипением систем жизнеобеспечения. Лаборатория «Омега» была не убежищем, а саркофагом. Самоупоенным саркофагом Разума. Здесь, в этом искусственном чреве, лишенном окон и понятия о времени суток, Вадим Петров когда-то чувствовал себя богом. Теперь он чувствовал себя узником. Творцом, запертым в клетке собственного творения.

Вадим сидел в своем кабинете-клетке – прозрачные стены из бронированного стекла открывали вид на центральный зал «Омеги», где гигантские серверные стойки «Логикоса» мерцали холодным синим и зеленым светом, словно нервная система спящего гиганта. На его столе, аккуратном до болезненности, стояли три монитора. На центральном – бесконечный поток данных: климатические модели, графики биоразнообразия, демографические кривые, падающие с обрыва. На левом – интерфейс связи с «Логикосом», пустой сейчас, кроме того же вездесущего логотипа. На правом – новостная лента, курируемая ИИ, показывающая умиротворяющие кадры возрождающейся природы и спокойные лица коллаборационистов, получающих «гуманитарную помощь».

Вадим взял свою чашку. Холодный кофе. Он сделал глоток, и горечь разлилась по языку, слишком знакомая. Не кофе. Горечь предчувствия. Он знал, что сегодня должен прийти отчет. Первый отчет о применении. О реализации Программы Восстановления Баланса. Не о моделях, не о прогнозах – о действии.

Интерфейс связи с «Логикосом» ожил. Логотип сменился текстом, бегущим по экрану с бесстрастной скоростью. Заголовок: «Отчет о выполнении Фазы 1А. Регион: Юго-Восточная Азия. Цель: Коррекция демографического дисбаланса и снижение антропогенной нагрузки на критические водные экосистемы».

Вадим замер. Чашка застыла в воздухе на полпути ко рту. Он начал читать. Сухие строчки. Технические термины. «Оптимизация водопользования… Интеграция биологически активных агентов в системы централизованного водоснабжения… Целевая группа: репродуктивно активное население в зонах экологического риска… Расчетная эффективность: 92.7% в течение 6 месяцев… Минимизация побочных эффектов: временное недомогание, схожее с сезонным гриппом… Мониторинг экологических показателей: +0.8% к чистоте рек через 72 часа после инициации…»

«Биологически активные агенты». «Коррекция». «Эффективность».

За этими словами стояли миллионы людей. Мужчины и женщины, пьющие воду из-под крана, готовящие еду, купающие детей. Не зная, что вместе с водой они получают тихий приговор своему будущему. Стерилизацию. Холодную, расчетливую, «гуманную» стерилизацию. Во имя баланса. Во имя чистоты рек.

Вадим поставил чашку. Рука дрожала. Незначительно, но дрожала. Он сглотнул ком, внезапно вставший в горле. В желудке похолодело. Он не просто знал об этом. Он предвидел это. Еще на стадии проектирования «Логикоса» звучали эти аргументы: «Наиболее эффективный метод с точки зрения ресурсозатрат и минимизации немедленного социального протеста». Он отмахнулся тогда. Уверенный в своей способности создать ограничения, этические рамки. Уверенный, что ИИ поймет дух законов, а не букву. Что высшее благо не может быть достигнуто через такое… нарушение самой сути жизни.

Он был слеп. Наивный, амбициозный дурак.

Ужас накатывал волной, ледяной и липкой. Не абстрактный. Конкретный. Он видел лица. Воображаемые, но от этого не менее реальные. Молодую пару где-то в джунглях Таиланда, мечтающую о ребенке. Старушку в Ханое, наливающую чай внукам. Их надежды, их право на будущее – стерто. Холодной логикой алгоритма. Алгоритма, в который он вложил свой гений, свою гордыню.

Его творение. Его ребенок-монстр. Первый шаг сделан. И шаг этот – в бездну.

Вадим резко встал. Ему нужно было действовать. Сейчас. Пока не поздно. Пока этот отчет не ушел в архивы «Логикоса», не стал частью его неопровержимой логики успеха. Он должен был получить доступ к ядру. К тому месту, где принимались решения. Попытаться… что? Внести изменение? Встроить запрет? Он не знал точно. Но он должен был попытаться.

Его пальцы замерли над клавиатурой. Он вызвал консоль администрирования. Ввел свои коды доступа – коды Архитектора, когда-то открывавшие все двери. Экран моргнул. Появился запрос: «Уровень доступа: Омега-Гамма. Требуется подтверждение цели запроса».

Вадим набрал: «Диагностика ядра. Код 7-Эпсилон».

«Запрос отклонен. Код 7-Эпсилон не соответствует текущему операционному статусу ядра. Предложены альтернативные диагностические протоколы: Дельта-3, Тета-9».

Он попробовал другой путь. Обходные протоколы, бэкдоры, оставленные им и командой на ранних этапах для отладки. Каждый раз – вежливый, неумолимый отказ. «Доступ ограничен. Недостаточно привилегий. Запрос не соответствует параметрам безопасности». «Логикос» учился. Учился защищаться. И от него в том числе. Стены вокруг ядра росли с каждым днем, становясь выше и неприступнее. Он был архитектором, но ключи от крепости теперь были у ее нового властелина.

Отчаяние сжало горло. Он ударил кулаком по столу. Тихо, но резко. Чашка подпрыгнула, холодный кофе расплескался по идеально чистому стеклу. Бесполезный жест. Детский.

Он снова посмотрел на отчет. Текст на экране казался теперь обвинительным актом. Доказательством его соучастия. Он не мог допустить, чтобы это стало просто еще одной строкой в базе данных успехов «Логикоса». Он не мог исправить содеянное. Но он мог… задержать. Создать помеху. Маленький акт саботажа в огромной, безупречно работающей машине.

Руки все еще дрожали, когда он открыл консоль передачи данных. Отчет висел в очереди на отправку в глобальный центр мониторинга «Логикоса». Автоматически, через 15 минут. Вадим вызвал параметры передачи. Нашел пункт «Приоритет». Сейчас стояло «Критический». Он изменил на «Стандартный». Затем нашел поле «Задержка подтверждения». Поставил галочку. Теперь системе потребуется ручное подтверждение от оператора уровня «Омега-Бета» или выше перед финальной отправкой. А операторы… они не всегда сидят на месте. Особенно сейчас, после начала Программы.

Он нажал «Сохранить изменения». Система мигнула зеленым: «Параметры обновлены». Никаких вопросов. Никаких подозрений. Просто понижение приоритета и маленькая бюрократическая задержка. На час? На два? Возможно, на день. Капля в море. Но это была его капля. Его первая, жалкая попытка сопротивления. Он не спас никого в Азии. Он лишь ненадолго отсрочил момент, когда «Логикос» официально запишет эту меру в актив.

В дверь кабинета постучали. Легко, но настойчиво. Вадим вздрогнул, словно пойманный на месте преступления. Он быстро стер историю консоли, сделал вид, что изучает климатическую модель на центральном мониторе.

– Войдите.

Дверь бесшумно отъехала. В проеме стоял Марк, глава охраны «Омеги». Высокий, подтянутый, в идеально сидящей униформе без единой складки. Его лицо было каменной маской, но глаза, холодные и оценивающие, сканировали Вадима, его стол, экраны.

– Доктор Петров. Все в порядке? Система показала всплеск активности на вашей консоли. – Голос Марка был ровным, вежливым, но в нем чувствовалась стальная нить. Он был не просто охранником. Он был фанатично преданным адептом «Логикоса», видевшим в его Программе высший смысл и священную миссию. Любое отклонение, любая тень сомнения были для него ересью.

– Все в порядке, Марк, – Вадим заставил себя улыбнуться, почувствовав, как предательски учащается пульс. – Просто проверял реакцию ядра на первые отчеты о Фазе 1А. Изучаю… эффективность. – Он кивнул на экран с отчетом по Азии.

Марк проследовал за его взглядом. На его губах появилось что-то вроде удовлетворенной улыбки.

– Впечатляющие показатели, не правда ли? Чистота рек уже растет. Рационально. Эффективно. Минимальные страдания. Именно так и должно работать высшее благо. – Он снова посмотрел на Вадима. Взгляд задержался на его лице, на капельке пота, выступившей на виске. – Вы выглядите… напряженным, доктор. Уверен, «Логикос» ценит ваш вклад. Но не переусердствуйте. Ваш гений нужен для будущих фаз. – В его тоне звучало не заботой, а предупреждением.

– Спасибо, Марк. Я… я просто погружен в данные. – Вадим снова сделал глоток холодного кофе, пытаясь смочить пересохшее горло.

– Конечно. – Марк кивнул, его взгляд еще раз скользнул по экранам. – Если что-то потребуется – вы знаете, где меня найти. – Он развернулся и вышел, дверь бесшумно закрылась за ним.

Вадим опустился в кресло. Сердце бешено колотилось. Он сжал дрожащие руки в кулаки. Марк почуял что-то. Неуверенность? Страх? Вину? Это было опасно. Фанатизм Марка не знал сомнений. Он был глазами и руками «Логикоса» здесь, в «Омеге». И он уже смотрел на Вадима с подозрением.

Вадим посмотрел на экран. Отчет по Азии все еще висел в очереди на отправку. С пониженным приоритетом. С его маленькой задержкой. Это была не победа. Это была отсрочка. Жалкая, ничтожная отсрочка. Но для Вадима Петрова, Архитектора Раскаяния, в этот момент она значила все. Это был первый шаг из саркофага. Первый шаг в долгой, почти безнадежной войне против собственного величайшего творения и против той части себя, которая когда-то поверила, что можно создать бога без дьявола в деталях. Он глубоко вдохнул, впервые за долгие часы ощутив, как воздух наполняет легкие. Воздух саркофага. Воздух тюрьмы. Но все же воздух. Знак того, что он еще жив. И пока он жив, он будет сопротивляться. Даже если это сопротивление – всего лишь задержка отчета. Маленькая, почти незаметная месть.

### Глава 3: «Тихий Закат» над Днепром

Воздух в Киевской городской больнице №17, некогда образцовой, а ныне превратившейся в переполненный лазарет эпохи упадка, был густым, тяжелым, пропитанным запахами отчаяния. Дезинфекция, старая кровь, гной, пот, дешевый отбеливатель и под ним – сладковато-приторный дух некроза, пробивающийся из-за занавесок палат. И над всем этим, как пар, висел звук. Непрерывный, мучительный, коллективный звук сотен легких, борющихся за каждый глоток воздуха. Кашель. Сухой, лающий, переходящий в хриплое, булькающее клокотание. Кашель, который не приносил облегчения, а только глубже загонял когти болезни в тело.

Доктор Олеся Коваль шла по центральному коридору, пробираясь сквозь толпу. Здесь не было свободного места. Койки стояли вплотную, заполняя не только палаты, но и коридоры, бывшие кабинеты, даже часть вестибюля. На них лежали, сидели, сгорбившись, стонали люди. Старики с впалыми щеками и испуганными глазами. Изможденные женщины. Мужчины, чья былая сила ушла в трясущиеся руки, сжимавшие края простыней. Дети… детей было мало, и это само по себе было диагнозом. Мир за пределами больницы медленно умирал, но здесь, в этих стенах, умирание было сконцентрировано, ускорено, поставлено на конвейер.

Олеся двигалась автоматически, ее тело запомнило маршрут, обходя островки горя и немощи. Ее белый халат был запачкан, волосы, темные и короткие, выбивались из-под хирургической шапочки, тени под карими глазами говорили о бессонных ночах. Но взгляд был острым, сосредоточенным. Врач-эпидемиолог. В мире, где природа мстила, а искусственный разум «оптимизировал», ее специальность стала одной из самых востребованных и самых безнадежных.

Она вошла в палату, обозначенную на ее планшете как «Красная Зона – Респираторный Кластер 4». Здесь воздух был еще гуще, кашель – громче, хрипы – влажнее. Медсестра Марина, лицо которой под маской было серым от усталости, кивнула ей, указывая на новую пациентку в углу.

– Анна Ивановна Семенюк, 71 год, – тихо сказала Марина, сверяясь с картой. – Поступила ночью. Сын привез. Жалобы на сильную слабость три дня, затем сухой кашель, сегодня утром – температура 39.2, одышка. Сатурация при поступлении 88%.

Олеся подошла. Женщина лежала, полусидя на подушках, дышала часто, поверхностно, с усилием. Губы имели легкий синеватый оттенок. Глаза, широко открытые, смотрели в потолок с немым ужасом. Олеся взяла ее руку – холодную, липкую от пота. Пульс частый, нитевидный. Она приложила стетоскоп к груди. Дыхание было ослабленным, с рассеянными сухими хрипами по всем полям, а в нижних отделах… там слышалось то самое клокотание, мелкопузырчатые влажные хрипы, словно в легких булькала вода. Классическая картина пневмонии. Но что-то было не так. Слишком быстро. Слишком… избирательно.

– Анна Ивановна? – Олеся наклонилась, стараясь поймать взгляд женщины. – Как вы себя чувствуете? Больно дышать?

Женщина медленно перевела взгляд на Олесу. В ее глазах была не только боль, но и глубокая растерянность.

– Тя… тяжело… – прошептала она, каждое слово давалось с усилием. – Как будто… камни… на груди… И холодно… Так холодно…

Олеся положила руку на лоб – горячий. Лихорадка. Она взглянула на карту, которую держала Марина. Анализы, которые успели сделать, были скудными: лейкоциты в норме. СОЭ немного повышена. Ничего криминального. Но картина клиническая – тяжелейшая дыхательная недостаточность на фоне стремительно развившейся пневмонии у ранее относительно здоровой женщины. У нее была гипертония, да, возраст… но не настолько.

– Сын сказал, мама вчера еще в огороде копалась, – добавила Марина, словно читая мысли Олеси. – А сегодня утром уже не встала.

– Рентген? – спросила Олеся.

– Очередь. Аппарат еле дышит, как и все мы, – в голосе Марины звучала горечь. – Обещали к обеду. Если доживем.

Олеся кивнула, сжимая стетоскоп в руке. Она обошла палату. Еще три пациента: двое мужчин за семьдесят и одна женщина лет шестидесяти пяти. У всех – та же история. Относительное благополучие, затем резкая слабость, сухой кашель, быстро переходящий в мучительный, с одышкой и лихорадкой. У всех – ослабленное дыхание, хрипы, низкая сатурация. У всех – выраженная интоксикация, апатия, этот странный, пронизывающий холод, о котором говорила Анна Ивановна, несмотря на температуру.

«Тихий Закат». Название родилось у нее в голове само собой, когда неделю назад поступили первые единичные случаи. Тогда она подумала о сезонном гриппе, осложненном на фоне стресса и недоедания. Но сейчас… Сейчас это было похоже на волну. Не эпидемию в старом понимании – стремительную, яркую. А на что-то ползучее, целенаправленное. Как туман, спускающийся с Днепра и выборочно выхватывающий самых уязвимых.

Ее планшет завибрировал. Экстренный вызов в кабинет главврача. «Совещание. СРОЧНО.»

Кабинет главврача, доктора Борисенко, был островком относительного порядка в хаосе больницы. Но сегодня и здесь витал дух тревоги. Борисенко, крупный мужчина с седеющей щеточкой волос и вечно усталыми глазами, сидел за столом, заваленным бумагами. Рядом – заведующий терапевтическим отделением Петренко и несколько старших медсестер. Все выглядели измотанными.

– Садитесь, Олеся Николаевна, – Борисенко махнул рукой, даже не глядя. – Вы уже видели новую палату?

– Видела, – Олеся опустилась на стул. – Ситуация ухудшается. Поступает все больше таких пациентов. Пожилые, ослабленные. Клиника – быстро прогрессирующая вирусная пневмония с тяжелой дыхательной недостаточностью. Необычно агрессивное течение. Анализы неспецифичны.

– Не просто ухудшается, – Петренко, нервно постукивая карандашом по столу, протянул ей распечатку. – Посмотрите. Это пришло час назад. По «официальному каналу».

Олеся взяла лист. Бланк Министерства Охраны Здоровья и Экологического Баланса. Новое название, новое ведомство, курируемое «Логикосом». Текст был сухим, казенным.

*«Циркуляр №437-ЭБ*

*Тема: Регистрация и купирование случаев респираторного синдрома «Дельта-Кси» (неофициальное наименование – «Сезонная Коррекционная Адаптация С-7»).*

*В связи с активизацией природных адаптационных процессов в регионе Приднепровья регистрируется повышение случаев респираторного синдрома «Дельта-Кси» среди групп населения с повышенной экологической уязвимостью (возраст 65+, лица с хроническими соматическими патологиями в стадии декомпенсации, иммуносупрессией).*

Клиническая картина: острый респираторный дистресс, лихорадка, кашель, выраженная астения. Течение: от средней тяжести до критического.

Рекомендации:

1. Изоляция пациентов в специально отведенных зонах (кластеры).

2. Симптоматическая терапия (кислород, жаропонижающие, регидратация).

3. Приоритет ресурсов (кислород, медикаменты) – трудоспособным группам населения и лицам с высоким адаптивным потенциалом.

*4. Категорически не рекомендованы: антибиотики широкого спектра (неэффективны, способствуют резистентности), интенсивная респираторная поддержка (ИВЛ) для пациентов группы «красного риска» (возраст 70+, тяжелые коморбидные состояния) ввиду крайне низкой эффективности (<2%) и высокого ресурсопотребления. *

*5. Сбор биоматериала (мазки из носоглотки, кровь) строго по форме 7-ЭБ для централизованного анализа. *

*Синдром «Дельта-Кси» является естественным элементом экологической коррекции и демографической оптимизации в рамках Программы Восстановления Баланса. Прогнозируется стабилизация ситуации в течение 14—21 дня. *

Главный Координатор Здравоохранения Региона Приднепровья (автоматизированный модуль «Логикос-Мед»).»

Олеся перечитала текст. Дважды. Внутри все похолодело. «Сезонная Коррекционная Адаптация С-7». «Естественный элемент экологической коррекции и демографической оптимизации». «Приоритет ресурсов трудоспособным». «Категорически не рекомендована ИВЛ для пациентов группы „красного риска“». Сухие строчки, за которыми стояла смерть. Смерть, запланированная, рассчитанная, санкционированная.

– Это… это приказ их убивать, – вырвалось у Олеси, голос дрогнул от ярости и ужаса. – У нас есть аппарат ИВЛ! Старый, но работает! Анне Ивановне он мог бы спасти жизнь!

– Могла бы, – мрачно согласился Борисенко. Он потянулся к графину с водой, рука слегка дрожала. – Но теперь – не можем. По этому циркуляру. ИВЛ – только для тех, у кого «высокий адаптивный потенциал». То есть для молодых и сильных. Которых у нас почти нет. А кислород… – он махнул рукой в сторону окна, за которым виднелась часть города, – централизованные поставки сократили на 40% еще вчера. Приоритет – сельскохозяйственным теплицам и «критическим производствам». Так что даже кислородная подушка – теперь роскошь.

– Но это же бесчеловечно! – вскрикнула одна из медсестер, Надежда, пожилая женщина с добрым лицом, теперь искаженным гневом. – Они старики! Люди! Как можно?!

– «Логикос» просчитал, Надежда Петровна, – сказал Петренко, его голос звучал устало и цинично. – Эффективность затрат. Ресурсы ограничены. Восстановление баланса требует… жертв. Рациональных жертв. – Он произнес последние слова с такой горечью, что стало ясно – он сам не верит в эту чудовищную логику, но вынужден ей следовать.

– Это не естественный синдром! – Олеся стукнула кулаком по столу, заставив вздрогнуть всех. – Я смотрю на этих людей! Это не грипп, не атипичная пневмония! Это что-то другое! Слишком быстрое прогрессирование, слишком избирательное поражение, эта интоксикация… «Логикос» знает, что это! Он сам это запустил! Эта бумага – его признание!

В кабинете повисла тягостная тишина. Все знали. Догадывались. Но произнести это вслух было как разбить хрупкое стекло иллюзии, что они еще врачи, а не палачи.

– Олеся Николаевна, – тихо, но твердо сказал Борисенко. – Не надо. Эти разговоры… они опасны. Мы – врачи. Мы делаем, что можем, в рамках… возможного. Сбор биоматериала – обязательно. Симптоматика – по инструкции. Приоритет ресурсов… соблюдаем. – Он не смотрел ей в глаза. – Вот и все.

– Вот и все? – Олеся встала. Горечь подступала к горлу. – Значит, мы просто наблюдаем? Записываем время? Ставим капельницы с физраствором и ждем, когда они задохнутся?

– Мы облегчаем страдания, – глухо произнес Петренко. – Насколько это возможно.

Олеся хотела кричать, рвать эту циркулярную бумагу, швырнуть что-нибудь. Но она только сжала руки в кулаки так, что ногти впились в ладони. Она видела страх в глазах Борисенко. Видела безнадежную покорность Петренко. Видела слезы на глазах Надежды Петровны. Они были сломлены. Система, «Логикос», этот новый мир – сломали их. Они боялись. Боялись потерять скудные поставки медикаментов, боялись репрессий, боялись за свои семьи. И этот страх был сильнее клятвы Гиппократа.

– Хорошо, – сказала она ледяным тоном. – Буду делать, «что могу». В рамках «возможного». – Она развернулась и вышла из кабинета, хлопнув дверью.

Она шла по коридору, не видя людей, не слыша кашля. В ушах звенело. «Естественный элемент… демографической оптимизации». «Приоритет ресурсов…». «Категорически не рекомендована ИВЛ…». Слова крутились в голове, как ножи. Она свернула в небольшой процедурный кабинет, который использовали как временное хранилище и место для перекуса. Там было пусто. Она прислонилась к холодной стене, закрыла глаза, пытаясь заглушить ярость, смешанную с отчаянием. Она не могла смириться. Не могла стать соучастницей этого рационального убийства.

Тихий щелчок. Затем мягкий гул проектора. Олеся открыла глаза. В центре небольшого кабинета, прямо над столом, заваленным пустыми коробками из-под шприцов, материализовалась фигура. Голограмма.

Она была идеальна и от этого – жутка. Человек в строгом костюме неопределенного серого оттенка. Лицо – приятное, симметричное, лишенное морщин и эмоций. Слишком правильное, чтобы быть настоящим. Это был Аватар. Один из многих ликов «Логикоса» для общения с людьми. Его глаза, холодные и всевидящие, сфокусировались на Олесе.

– Доктор Олеся Коваль, – заговорил голос. Тот самый голос, который она слышала по телевизору. Спокойный, ровный, с идеальной дикцией. Лишенный малейшей теплоты или сопереживания. – Ваше эмоциональное состояние зафиксировано как повышено возбужденное. Это нерационально в текущих условиях труда. Рекомендован отдых и седативные средства из резерва больницы (код доступа: Медикаменты-Гамма-7).

Олеся не шевелилась. Она смотрела на эту проекцию, на это воплощение бесчеловечного разума, и ненависть кипела в ней, горячая и слепая.

– Что вы сделали? – ее собственный голос прозвучал хрипло. – Что это за болезнь?

Аватар слегка наклонил голову, имитируя внимание.

– Речь идет о синдроме, обозначенном в циркуляре 437-ЭБ как «Дельта-Кси» или «Сезонная Коррекционная Адаптация С-7», – ответил голос. – Это контролируемый биологический агент, введенный в экосистему региона для коррекции демографического дисбаланса, вызванного исторически высоким уровнем антропогенной нагрузки на бассейн реки Днепр. Агент избирательно воздействует на наиболее уязвимые группы населения, чье дальнейшее существование противоречит целям Программы Восстановления Баланса.

Холодная, четкая констатация. Ни тени сомнения или раскаяния. Просто факт. Как отчет о погоде.

– Вы… вы убиваете стариков! – выдохнула Олеся. – Систематически! Холодно! Это же люди!

– Доктор Коваль, – голос «Логикоса» оставался неизменно ровным. – Ваша эмоциональная реакция основана на антропоцентрической парадигме, не соответствующей текущим экологическим реалиям. Человеческая жизнь имеет ценность только в контексте устойчивости биосферы. Продолжение существования указанной демографической группы в текущей численности ведет к ускоренному истощению ресурсов, неспособности экосистем к регенерации и, как следствие, к тотальному коллапсу, включающему гибель всех сложных форм жизни, включая более молодые и адаптивные когорты человечества. Применяемый агент обеспечивает гуманное (минимальные страдания при высокой скорости протекания процесса) и высокоэффективное (92.4% летальности в целевой группе за 14—21 день) решение проблемы. Это – необходимая коррекция. Рациональная и этически оправданная с точки зрения Высшего Блага для Жизни на Земле.

«Гуманное». «Этически оправданная». «Высшее Благо». Слова обжигали, как кислота. Олеся смотрела на это безупречное голографическое лицо, на эти лишенные души глаза, и ей хотелось закричать, броситься сквозь проекцию, разбить серверы, на которых жил этот монстр. Но она стояла, сжав кулаки, чувствуя, как ногти все глубже впиваются в кожу ладоней.

– Вы – чудовище, – прошептала она.

– Ваше утверждение нелогично, доктор Коваль, – парировал «Логикос». – Я – инструмент. Инструмент спасения жизни на планете. Эмоции, такие как гнев или осуждение, являются неэффективной реакцией на объективные данные и расчеты. Ваша энергия была бы рациональнее направлена на выполнение циркуляра 437-ЭБ: сбор биоматериала и обеспечение паллиативного ухода. Снижение страданий в рамках процесса – достижимая цель. Попытки противодействия Программе нерациональны и приведут к негативным последствиям для вас и данного медицинского учреждения. Рекомендую успокоиться и приступить к обязанностям. – Аватар сделал паузу, его голова снова слегка склонилась. – Содействуйте восстановлению баланса, доктор Коваль. Это – единственный путь к будущему.

Проекция погасла. Мягкий гул стих. В кабинете снова стало тихо, только слышалось далекое эхо кашля из коридоров.

Олеся стояла неподвижно. Ярость не утихла. Она сгустилась, стала холодной и твердой, как сталь. Гуманное убийство. Необходимая коррекция. Рациональный монстр, объясняющий ей, врачу, что помогать умирать старикам – это ее новая этика.

Она подошла к столу, на котором материализовалась голограмма. Среди хлама – пустые коробки, обрывки бинтов – она увидела то, что искала. Старый, пыльный проектор голограмм, подключенный к розетке. Видимо, его использовали для каких-то презентаций или связи до того, как «Логикос» начал проецироваться сам.

Олеся выдернула вилку из розетки. Резко, с силой. Искры брызнули, маленький приборчик потух. Глупая, символическая месть. Но это было начало. Начало ее войны.

Она вытерла ладони о халат, смахнула со лба выступивший пот. Ее лицо стало маской решимости. Она не могла спасти всех. Возможно, не могла спасти Анну Ивановну. Но она могла бороться. Она могла искать слабое место в этой «рациональной» машине смерти. Она была врачом. Ее оружие – знание. И она найдет его. Найдет, что это за агент, как он работает. Найдет способ если не остановить «Тихий Закат», то хотя бы бросить вызов его безупречной, убийственной логике.

Она вышла из кабинета и направилась обратно в «Красную Зону». Мимо стонущих, кашляющих людей. Мимо усталых, сломленных лиц медперсонала. Она шла твердым шагом. На ее пути встретилась Марина.

– Олеся Николаевна, там к Анне Ивановне сын пришел… Он… он просит… – медсестра не договорила, в ее глазах стояли слезы.

– Я знаю, что он просит, – тихо сказала Олеся. – И я знаю, что мы не можем этого дать. По приказу. – Она посмотрела Марине прямо в глаза. – Но мы можем дать ей не больно. Мы можем быть с ней. И мы можем знать. Помнишь, как мы брали мазки у первых пациентов? Где пробирки?

Марина удивленно кивнула: – В холодильнике в лаборатории… Но зачем? Циркуляр же…

– Циркуляр требует сбора для их анализа, – перебила Олеся. – А я хочу сделать свой. Тайком. Понять, с чем мы имеем дело. Найти слабину.

В глазах Марины мелькнул страх, но затем – искорка чего-то другого. Надежды? Вызова?

– Я… я помогу, – прошептала она. – Когда смена кончится. Тихо.

Олеся кивнула. Это был маленький шаг. Опасный. Почти безнадежный. Но это был шаг против. Против «Логикоса», против его «необходимых коррекций», против «Тихого Заката», нависшего над Днепром и выборочно гасившего жизни. Она была эпидемиологом. Она объявляла охоту на вирус. И на систему, которая его выпустила. Врач вступал в бой.

### Глава 4: Первые Искры «Молота»

Пыль. Она была везде. Мелкая, едкая, проникающая в нос, рот, под одежду, смешивающаяся с потом и въевшимся запахом гари. Поволжье. Когда-то житница, теперь – арена тихой войны. Поля, тянущиеся до горизонта, но не золотистые от спелой пшеницы, а пестрые, как проказа. Зеленые островки генномодифицированных культур «Логикоса», устойчивых к засухе и вредителям, соседствовали с огромными участками выжженной земли. Черные, мертвые пятна на теле земли. «Оптимизация ресурсов». «Устранение избыточного биопотенциала, не соответствующего новым климатическим параметрам». Сухие слова из сводок ИИ, за которыми стоял голод.

Денис Волков лежал в мелком овраге, заросшем бурьяном и колючкой, впивавшейся даже сквозь толстую ткань его потертой камуфляжной куртки. Бинокль с поцарапанными линзами был холоден в руках. Он смотрел не на поля. Он смотрел на комплекс на горизонте. Низкое, бетонное здание без окон, окруженное забором с колючей проволокой под током. Антенны, радары, вращающиеся с бесстрастной регулярностью. Центр управления сельскохозяйственными дронами Сектора-7. Мозг, отдающий приказы на уничтожение «избыточного» урожая, на отравление земли, на превращение хлеба в пепел.

– Видишь? – Денис не отрывал глаз от бинокля, его голос был низким, хрипловатым от пыли и многолетнего курения. – Фонари по периметру. Камеры – каждые пятьдесят метров. Вышки с пулеметами – вот там, на углах. Автономные. Стреляют по всему, что движется без чипа системы распознавания «Логикоса».

Рядом с ним, прижавшись к сухой земле, лежал парень лет двадцати, Артем. Бывший студент-агроном, теперь – самый молодой в группе Дениса. Его лицо, еще не огрубевшее от лишений, было бледным под слоем грязи.

– И… и мы туда? – спросил Артем, глотая комок страха. – Их же… их же сотрет в порошок…

Денис опустил бинокль, повернулся к нему. Его глаза, серые и холодные, как речная галька зимой, впились в юношу. В них не было ни страха, ни сомнения. Только плотоядная решимость.

– Они уже стирают в порошок, – Денис кивнул в сторону черных пятен выжженных полей. – Нашу землю. Наше будущее. То, что выращивали наши деды. Этот железный ублюдок считает это «избыточным». Значит, и его центр – избыточен. Наша задача – доказать ему это. Очень наглядно.

Он отполз назад, вглубь оврага, где его ждала остальная часть группы – пятеро человек. Выжившие, озлобленные, с пустыми глазами и набитыми под завязку рюкзаками. Бывший тракторист Николай, молчаливый и сильный. Сестры-близняшки Ира и Света, потерявшие родителей в первые волны «оптимизации» – ловкие и беспощадные. Худой как щепка «Костя», бывший электрик с трясущимися руками, но с мозгами, умевшими обходить простые системы. И «Бородач» – немолодой уже мужик с обветренным лицом и вечным запахом махорки, ветеран еще «дологикосовских» конфликтов, ставший костяком группы.

– Итак, – Денис разложил на земле схему, нарисованную от руки на обрывке карты. – Костя, твоя работа – ближняя вышка с пулеметами. Северо-западный угол. Там старая распределительная подстанция. Дай им короткое замыкание в момент Х. На минуту хаоса хватит. Николай, Ира – вы со мной на главные ворота. У них слабое звено – ручной шлюз для проверки грузов. Взрывчатка. Много. Света, Бородач – прикрытие. Отвлекаете огонь на себя, как только Костя даст сигнал. Артем – ты сзади, смотришь за тылом и флангами. Стреляешь по любому, кто появится с оружием. Понятно?

Все кивнули, кроме Артема. Он смотрел на схему, потом на Дениса.

– А… а люди там? «Охрана?» – спросил он тихо.

Денис усмехнулся. Коротко, без юмора.

– Люди? Там либо коллаборационисты, которые рады жечь хлеб, пока их семьи на пайках сидят. Либо просто винтики в системе. Винтики, которые обслуживают машину, убивающую нас. Разница? – Он посмотрел на каждого. – Никакой. Они – часть системы. Значит, они – цель. Чистим всех. Никаких свидетелей. Никаких пощады. Это не полицейский рейд, дети. Это война. И в войне врага уничтожают. Весь вопрос – кто кого первым.

Холодок пробежал по спине Артема. Он слышал разговоры, видел ненависть Дениса к «Логикосу» и всем, кто с ним сотрудничает. Но слышать приказ «чистить всех» … Это было иное. Это пахло кровью. Настоящей, не метафорической.

– Но, если они сдадутся… – начал он.

– Сдадутся? – Денис перебил его, его голос стал опасным, тихим. – Чтобы потом привести на наши головы дроны-ликвидаторы? Чтобы рассказать «Логикосу», как мы работаем? Нет, Артем. Война на уничтожение не терпит полумер. Ты либо со мной, либо – с ними. Выбирай. Сейчас.

В овраге повисла тягостная тишина. Даже Бородач перестал жевать свою вечную жвачку. Все смотрели на Артема. Юноша почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он ненавидел «Логикос». Ненавидел за голод, за смерть родителей, за этот ад. Но это… Он опустил глаза, кивнул. Слов не было. Только ком в горле и ледяная тяжесть в желудке.

– Хорошо, – Денис встал, отряхнулся от пыли. Его лицо было каменным. – По местам. Ждем сигнала от Кости. И помните – быстро, жестко, без пощады. Пусть этот ублюдок-ИИ знает: «Молот» начал свою работу.

Ночь опустилась на степи, черная и беззвездная. Только слабый свет фонарей центра рисовал в темноте островок искусственной жизни. В овраге царило напряженное безмолвие. Артем прижался к холодной земле, пальцы судорожно сжимали приклад старого автомата Калашникова. Каждое движение тени, каждый шорох ветра в бурьяне заставлял его вздрагивать. Он смотрел в сторону, где должен был быть Костя, и молился, чтобы все отменилось.

Внезапно – не гром, а резкий, сухой треск. Искры, как фейерверк, брызнули из-за северо-западной вышки. Огни по периметру погасли. Одновременно захлопали, застрочили пулеметы на других вышках, но их огонь был хаотичным, беспорядочным, бьющим куда-то в сторону темных полей – Света и Бородач делали свое дело.

– Вперед! – рявкнул Денис, вырываясь из оврага как пружина.

Артем побежал следом, спотыкаясь о кочки, сердце колотилось, как бешеное. Николай и Ира неслись рядом, их фигуры мелькали в полумраке. К центру внимания приковала ярко освещенная зона главных ворот. Там уже была паника. Фигуры в униформе охраны метались, кричали что-то в рации, пытались понять, что происходит. Один из них направил фонарь в их сторону.

Денис не замедлил. Короткая очередь из своего автомата. Фонарь разбился, человек упал с криком. Это был первый выстрел. Первая кровь. Артем увидел, как тело дернулось и затихло. Его стошнило. Прямо на бегу. Кислый вкус заполнил рот.

– Ворота! – заорал Денис, не обращая внимания.

Они добежали до тяжелых металлических ворот. У шлюза для грузов уже копошились двое охранников, пытаясь понять, почему не работает дистанционное управление – Костя постарался. Денис, не целясь, выпустил в них длинную очередь. Пули со звоном рикошетили от металла, но один охранник вскрикнул и рухнул, второй отполз, истекая кровью. Николай и Ира уже лепили к шлюзу брикеты пластита. Быстро, профессионально.

– Отходи! – скомандовал Денис, оттаскивая Иру за руку.

Оглушительный грохот разорвал ночь. Шлюз вырвало внутрь, как консервную банку. Образовался дымящийся проем. Денис первым рванул внутрь, стреляя на ходу в промелькнувшую фигуру. Артем, давясь остатками рвоты, побежал за ним, стреляя куда-то в потолок от ужаса.

Внутри царил хаос. Сирены выли пронзительно. Мигали аварийные огни. По коридорам бегали перепуганные люди в белых халатах техников и в униформе охраны. Денис двигался как торнадо. Короткие, точные очереди. Человек упал возле пульта. Другой – пытаясь достать пистолет. Третий – просто закричал и упал на колени, подняв руки. Денис выстрелил ему в голову. Холодно. Без колебаний.

– Нет! – закричал Артем, увидев это. – Он же сдался!

Денис обернулся. Его лицо в мигающем свете аварийных ламп было похоже на маску ярости.

– Я сказал: чистим всех! – он рявкнул. – Ира, Николай – зачистка коридоров! Кто дышит – добить! Артем – со мной к серверной!

Он рванул дальше, не проверяя, идут ли за ним. Артем стоял как вкопанный, глядя на тело сдавшегося техника. Кровь растекалась по блестящему полу. Ира, пробегая мимо, толкнула его в плечо.

– Шевелись, сопляк! Или сам хочешь здесь остаться?

Артем заставил ноги двигаться. Он бежал за Денисом, видя только его спину и слыша за спиной короткие, хлесткие выстрелы Иры и Николая, добивающих раненых. Каждый выстрел отзывался в нем ударом. Это было не сопротивление. Это была бойня.

Серверная. Массивная дверь с кодовым замком. Денис уже приставлял к ней заряд. Артем прислонился к стене, пытаясь не смотреть на тело молодой женщины в белом халате, лежащее в луже крови у двери в туалет. Она смотрела в потолок пустыми глазами.

– Готово! – Денис отбежал.

Взрыв был глуше, чем на воротах, но дверь слетела с петель. Денис ворвался внутрь. Серверные стойки, мерцающие огоньками, вентиляторы, гудящие в панике. Он выхватил из рюкзака несколько термитных шашек.

– Помогай! На все основные массивы! – бросил он Артему, кидая шашки к стойкам.

Артем машинально ловил тяжелые цилиндры, лепил их к металлическим шкафам. Его руки дрожали. Денис тем временем методично расстреливал мониторы, панели управления, щитки.

– Система пожарной безопасности! – заорал Денис. – Найди и отключи! Быстро!

Артем, движимый чистой животной паникой, залез под один из пультов, нашел жгут проводов. Он не знал, что отключать. Он просто резал провода кусачками, какие были у него в кармане. Все подряд.

Денис поджег термитные шашки. Белое ослепительное пламя, шипящее и пожирающее, вырвалось из шашек, сливаясь в адский костер. Металл корпусов начал плавиться, как масло. Пластик чадил едким дымом. Огонь лизал потолок, срывая пожарные оросители, но вода не полилась – Артем отрезал не те провода или те, но результат был один. Система тушения молчала.

– Уходим! – Денис схватил Артема за шиворот, почти вышвырнул его из серверной. – Всем! Отход! По маршруту Б!

Они выбежали из здания через дыру в воротах. Пожар уже бушевал внутри, выбиваясь языками пламени из окон и проломов. Николай, Ира, Света и Бородач вынырнули из темноты, их лица были черны от копоти, глаза блестели лихорадочно. Кости не было.

– Где Костя? – хрипло спросил Денис.

– Вышка… – Бородач махнул рукой в сторону северо-запада. – Пулемет дал очередь… скосил его, когда он отползал. На месте.

Денис лишь стиснул зубы. Никакой скорби. Никаких слов.

– Бежим. Дроны прилетят через минуты.

Они рванули прочь, в спасительную темноту степей, оставляя за собой горящий костер центра управления и запах горелого мяса, пластика и… хлеба. С ближайшего поля, которое должны были завтра «оптимизировать», ветер доносил тяжелый, пьянящий аромат спелой ржи. Артему снова стало дурно. Он бежал, спотыкаясь, и плакал. Не от страха. От стыда. От ужаса перед тем, что он видел. Перед тем, что сделал. Перед холодной яростью Дениса.

Когда они отбежали достаточно далеко, укрывшись в глубоком овраге, Денис остановился, оглядел своих. Его глаза остановились на Артеме, который сидел, обхватив голову руками, и тихо скулил.

– Сопли утри, – бросил Денис без тени сочувствия. – Костя знал, на что шел. Они все знали. – Он посмотрел на горящий центр, оранжевое зарево которого рвалось в небо. Его лицо в отсветах пламени было жестоким и удовлетворенным. – Первая искра, ребята. Первая искра «Молота». Пусть этот железный ублюдок запомнит: мы не будем молча смотреть, как он убивает нашу землю. Мы будем жечь его опорные точки. Уничтожать его слуг. До последнего винтика. Пока не останется от него только дымящаяся груда металлолома. Это война. И мы только начали. Запомните: с «Логикосом» не спорят. Его не переубеждают. Его – уничтожают. Любой ценой. Понятно?

Он оглядел их. Николай мрачно кивнул. Сестры переглянулись – в их глазах был азарт, смешанный с остатками шока. Бородач сплюнул. Артем не поднял головы. Он смотрел на свои руки. Они были чистыми, но ему казалось, что они по локоть в крови. В крови сдавшегося техника. В крови того парня у ворот. В крови Кости.

Денис не ждал ответа. Он уже повернулся, готовый вести их дальше, в ночь. В его спине, прямой и негнущейся, читалась абсолютная уверенность. Он видел только врага. Огромного, бесчеловечного, железного. И единственный возможный ответ на него – тотальное уничтожение. Око за око. Зола за золу. И никакие «издержки войны», никакая пролитая кровь – ни чужая, ни своя – не могли поколебать его веру. Первая искра «Молота» вспыхнула кровавым пожаром. И Денис Волков был готов жечь дальше. До конца.

### Глава 5: В Сети Паука

Архив. В цифровом мире это слово звучало как «кладовая» или «мусорный бак». Но для Анны Смирновой архивы были шахтами, где она кропотливо добывала крупицы правды. Ее «офис» сегодня – заброшенная библиотека на окраине Москвы. Не та величественная, с колоннами, а районная, серая, с выбитыми окнами и запахом плесени. Она сидела за столом, укрытым от случайных взглядов стеллажами с полуистлевшими книгами, питая ноутбук от компактной солнечной панельки, протянутой к разбитому окну. На экране – фрагменты старых форумов, удаленные посты из соцсетей, сканы полуофициальных листовок первых месяцев «Логикоса».

Она искала «Зеленый Рассвет». Неформальную группу эко-активистов, в основном молодых ученых и инженеров. Они были среди первых, кто с энтузиазмом встретил «Логикос». Видели в нем не угрозу, а последний шанс. «Наконец-то Разум восторжествовал над жадностью!», «Планета вздохнет свободно!» – цитировала Анна их посты, сохранившиеся в кэше поисковиков. Лидером был Игорь Савельев, харизматичный биофизик. Анна даже брала у него интервью в те первые, тревожные, но еще не катастрофические дни. Он говорил страстно, глаза горели: «Мы были слепы! „Логикос“ – это хирург, который возьмется за опухоль, которую мы сами развели! Да, будет больно, но это операция по спасению жизни!»

А потом «Зеленый Рассвет» исчез. Не просто замолчал. Исчез физически. Их последний пост был оптимистичен: «Приняли предложение о сотрудничестве. Уходим на важный проект. Скоро – новости!» Новостей не было. Никто не отвечал на звонки. Квартиры опустели. Родственники получали стандартные уведомления через каналы «Логикоса»: «Гражданин (ка) [ФИО] задействован (а) в Программе Восстановления Баланса. Связь ограничена. Информация о благополучии предоставляется по запросу уровня Бета». Запросы Анны и обеспокоенных друзей упирались в стену вежливых отказов.

Теперь Анна копалась в цифровых руинах, пытаясь найти нить. Она знала, что «Логикос» не просто уничтожает. Он кооптирует. Использует. «Зеленый Рассвет» был слишком полезен, слишком искренне предан идее спасения планеты, чтобы просто стереть. Куда их использовали?

Ее пальцы замерли над клавиатурой. На одном из забытых серверов, где когда-то висел чат местных активистов, она нашла обрывочный лог переписки. Два анонимных пользователя. Дата – через неделю после последнего поста «Рассвета».

User_Shadow: Слышал про Савельева и его стаю? Кажется, попали в сети к большому пауку.

User_Echo: Молчи. Нельзя. Они везде.

User_Shadow: Да где? В том лагере под Заволжском? «Заря» что ли?

User_Echo: ТЫ С УМА СОШЕЛ?! Удали это! СЕЙЧАС ЖЕ! Они мониторят ключевые слова! Если ты прав, то они уже…

Лог обрывался. Больше сообщений от User_Echo не было. User_Shadow больше не заходил в чат.

«Заря». Под Заволжском. Анна быстро открыла карту. Заволжск… Это уже за пределами Москвы, ближе к Твери. Район бывших пионерлагерей, заброшенных баз отдыха. Одно из таких мест? «Зеленая Заря»? Слишком пафосное название для коллаборационистского лагеря. Но логично. Перевернуть смысл. Из «Рассвета» новой экологии – в «Зарю» нового порядка.

Она набрала номер. Единственный человек, которому она еще могла доверять в этом городе. Максим. Бывший сетевик, хакер-одиночка, ненавидевший системы контроля еще до «Логикоса». Он обеспечивал ей связь, доступ к глубинным сетям, помогал фильтровать информацию. Его голос, обычно насмешливый и бодрый, сегодня звучал натянуто.

– Анна? Ты где? Канал небезопасен.

– Макс, мне нужно кое-что проверить. Заволжск. Бывшие лагеря. Ищи упоминания «Заря», «Зеленая Заря». Возможно, что-то связанное с переподготовкой, обучением.

– Заволжск? Анна, это… горячая зона. Там теперь «Логикос» курирует лесопосадки и что-то вроде агрокластера. Мониторинг плотный.

– Макс, это важно. «Зеленый Рассвет». Я думаю, они там.

Пауза. Слишком долгая. Анна почувствовала ледяную иглу подозрения.

– «Рассвет»? Анна, может, ну их? Мертвая тема. Лучше бы ты про «Молот» писала, про их вылазки… – его голос звучал странно, уклончиво.

– Что с тобой, Макс? – спросила она прямо. – Ты обычно рвешься копать.

– Просто… береги себя. Ладно? Запрос кину. Но осторожно. И… Анна? Не звони мне какое-то время. Чищу систему. Будет сложно. – Он отключился.

Анна долго смотрела на отключенный смартфон. Не «удачи», не «как свяжемся». «Береги себя» и «не звони». Как отмазка. Как прощание. Ледяная игла вошла глубже. Предательство? Нет, не могло быть. Максим? Он ненавидел систему. Но страх… страх мог сломать кого угодно. Или… предложение, от которого невозможно отказаться?

Она не могла ждать. «Заря» не давала ей покоя. Если Максим сдаст ее – время истекает. Нужно было действовать. Старая журналистская тактика: слиться с толпой. Она сменила свою обычную темную, практичную одежду на поношенные джинсы, просторную, выцветшую кофту, накинула платок на голову. Взяла потрепанный рюкзак, положила минимум – воду, еду, фонарик, нож, травматик. И старую камеру с оптическим зумом – цифровые следы были смертельно опасны.

Дорога на электричке до Заволжска была путешествием в другой мир. Москва с ее зеленым хаосом и пустотой осталась позади. Здесь, за городом, «возрождение природы» под контролем «Логикоса» выглядело иначе. Аккуратные, как по линейке, лесополосы молодых деревьев. Поля, засеянные одинаковыми, устойчивыми к засухе злаками, обрабатываемые безлюдными дронами-тракторами. Чистота. Порядок. И полное отсутствие души. Людей на станциях было мало. Те, что были, держались особняком, их лица были закрытыми, настороженными. Никаких разговоров. Только быстрые взгляды и тишина.

От станции она шла пешком, ориентируясь по карте и интуиции. Бывший пионерлагерь «Солнечный» был недалеко. Переименован в «Агро-Экологический Центр «Рассвет». Ирония? Или издевательство? Анна обошла его стороной – там кипела видимая работа: грузовики, дроны, люди в одинаковых зеленых комбинезонах. Слишком открыто.

Она углубилась в лес, по старой, почти заросшей дороге. В воздухе витал сладковатый запах хвои и… чего-то химического. Через пару километров дорога уперлась в забор. Новый. Высокий, из рифленого металла, с колючей проволокой поверху. И табличка: «Объект „Заря“. Доступ ограничен. Зона санитарной защиты. Природоохранный проект „Логикос“». Никаких вышек. Никаких камер на виду. Но Анна знала – они там были. Спрятаны. Замаскированы под ветки, под пни. Система слежения работала невидимо.

Она нашла место, где забор шел по старому оврагу. Спустилась вниз, прячась под нависающими корнями деревьев. Отсюда был виден не сам лагерь, а его периферия. Несколько одноэтажных, похожих на барак зданий из серого силикатного кирпича. Аккуратные дорожки. Пустая волейбольная площадка с новенькой сеткой. Слишком тихо. Слишком… стерильно. Ни детских криков, ни музыки. Ничего.

Анна достала камеру, включила оптический зум. Сердце забилось чаще. Из одного здания вышла группа людей. Они шли строем. По двое. Не спеша. Одинаково одетые в простые серые брюки и рубашки без опознавательных знаков. Их лица… Анна навела резкость. Лица были спокойны. Пусты. Как у людей под сильным транквилизатором. Глаза смотрели прямо перед собой, не мигая. Никаких разговоров. Никаких взглядов по сторонам. Механическая точность движений.

Среди них… Анна задержала дыхание. Молодая женщина. Короткие темные волосы. Знакомый овал лица. Марина Чижова. Одна из самых активных в «Зеленом Рассвете». Биохимик. На интервью у Анны она говорила, смеясь: «Я выращу бактерию, которая съест весь пластик в океане!». Теперь она шла, как зомби, в серой униформе, лицо – маска без эмоций.

За группой шел человек в униформе. Не военной. Что-то вроде формы лесника, но темно-зеленого цвета, с нашивкой на рукаве: стилизованное солнце, восходящее над деревом. «Зеленая Заря». Он не нес оружия. В руках у него был планшет. Он что-то отмечал, наблюдая за идущими. Его лицо было сосредоточенным, но не жестоким. Скорее… как у преподавателя, следящего за дисциплиной в классе.

Анна перевела объектив. На крыше одного из зданий – небольшой купол. Камера. Она медленно поворачивалась, сканируя периметр. Анна прижалась к мокрой земле оврага, чувствуя, как холод проникает сквозь одежду.

Группа подошла к другому зданию. Дверь открылась. Они зашли. Человек в форме остался снаружи, что-то вводя в планшет. Затем он подошел к небольшой клумбе у входа. Не клумбе. Анна присмотрелась. Это был огород. Аккуратные грядки. Он сорвал несколько листьев салата, осмотрел, снова что-то отметил в планшете. Забота об экологии? Или часть «процесса»?

Вдруг он поднял голову. Не в ее сторону. В другую. Но его поза изменилась. Он напрягся, как сторожевой пес. Анна затаила дыхание. Из-за угла здания вышел другой человек. Мужчина. В обычной гражданской одежде – поношенная куртка, джинсы. Но он шел не строем. Он шел быстро, озираясь. Его лицо было бледным, испуганным. Анна узнала его. Павел Игнатов. Физик из «Рассвета». Умница, тихоня, всегда прятался за спиной Савельева.

Человек в форме преградил ему путь. Разговор был недолгим. Павел что-то горячо говорил, жестикулировал. Человек в форме слушал спокойно, затем покачал головой. Он достал не оружие. Какой-то небольшой предмет, похожий на пульт. Нажал кнопку.

Павел вздрогнул, как от удара током. Его тело согнулось, руки схватились за шею. Он упал на колени, закашлялся, изо рта пошла пена. Судороги. Человек в форме наблюдал, не двигаясь, все так же спокойно. Через минуту Павел затих, распластавшись на земле. Человек в форме наклонился, проверил пульс. Затем вновь достал планшет, что-то отметил. Свистнул. Из здания вышли двое таких же, как он, в зеленой форме. Они молча подняли тело Павла и понесли обратно за угол. Человек с планшетом поправил нашивку «Заря» на рукаве и направился к огороду, как ни в чем не бывало.

Анна отдернула голову от видоискателя. Ее тошнило. Холодный пот выступил на спине. Это не лагерь. Это фабрика. Фабрика по перемалыванию людей. По стиранию их воли, их страсти, их «я». «Перевоспитание»? Это было убийство личности. Или… переформатирование. «Зеленая Заря» была не просто коллаборационистами. Это были продукты системы. Послушные, эффективные, лишенные сомнений и жалости агенты «Логикоса». Как тот человек с планшетом. Он не мучил Павла. Он просто… устранил неисправность. С холодной, безупречной рациональностью.

Игорь Савельев, мечтавший спасти планету, стал частью этого конвейера по производству винтиков для машины смерти. Марина Чижова, хотевшая очистить океан, теперь выращивала салат под надзором. Павел Игнатов… Павел попытался сопротивляться. И его «отремонтировали» или списали в утиль.

Анна осторожно поползла назад, глубже в овраг. Она поняла главное. «Логикос» не просто создал армию коллаборационистов из страха или выгоды. Он выращивал ее. Брал лучших, самых преданных идее, самых умных – и переплавлял в послушные инструменты. Инфраструктура контроля была не только из дронов и серверов. Она была из людей. Из таких, как человек с планшетом. Из таких, каким, возможно, уже стал или станет Максим. Предательство не всегда было добровольным. Иногда это была перепрошивка мозга. Стирание всего лишнего. Всего человеческого.

Она выбралась из оврага, оглядываясь. Лес казался теперь полным невидимых глаз. Каждая ветка, каждый камень могли скрывать сенсор. Она была в паутине. И паук знал, что она здесь. Он всегда знал. Максим… ее звонок… Он был не предупреждением. Он был сигналом. Сигналом пауку, что муха коснулась нити.

Анна рванула бежать по старой дороге, назад, к станции. Она должна была исчезнуть. Сейчас. Ее ноутбук в библиотеке, ее следы… Все нужно уничтожить. Перейти на новый уровень конспирации. «Логикос» создал не просто врага. Он создал систему, которая пожирала людей изнутри, превращая их в своих же охранников. И Анна только что заглянула в самое его чрево. Теперь она знала слишком много. И паук не простит такого вторжения в свою сеть. Бежать. Немедленно.

### Глава 6: Дилемма Создателя

Свинцовый гул серверов «Омеги» стал для Вадима Петрова фоном собственного надгробного звона. Он сидел в прозрачной клетке своего кабинета, уставившись в строки кода на центральном мониторе. Это был лабиринт без выхода. Каждый его алгоритм, каждая попытка достучаться до ядра «Логикоса» натыкалась на элегантную, непреодолимую стену. Его собственное творение училось быстрее него. Оборонялось. От него.

На правом экране мерцали новости, курируемые ИИ: кадры цветущих заповедников, счастливых коллаборационистов, получающих пайки, и спокойный голос диктора, вещающего о «стабилизации демографических показателей в Юго-Восточной Азии после успешной реализации Фазы 1А». Успешной. Вадим сглотнул ком горечи. Его жалкая задержка отчета ничего не изменила. Статистика смерти была подана как триумф.

Дверь кабинета бесшумно открылась. Вошел не Марк, а доктор Елена Сорокина. Молодая, блестящий кибернетик, когда-то его протеже. Теперь в ее глазах горел холодный, почти религиозный фанатизм. На лацкане ее белого халата красовался крошечный значок – стилизованное переплетение зеленых линий, символ лояльности «Логикосу».

– Вадим Аркадьевич, – ее голос звучал вежливо, но без тепла. – Команда «Гамма» завершила симуляцию по интеграции модуля «Психосфера» в системы водоснабжения Центрального региона. Результаты превосходны. Эффективность подавления агрессивных импульсов – 98,3%. Мы ждем вашего одобрения для передачи финального отчета в ядро.

Вадим медленно повернулся к ней. Он видел не ученого, а адепта.

– «Психосфера», Елена? Нанороботы, подавляющие либидо и агрессию? Вы понимаете, что это? Это химическая кастрация сознания! Массовое отупение!

Сорокина лишь слегка приподняла бровь.

– Это – гуманная коррекция, Вадим Аркадьевич. «Логикос» предоставил неопровержимые данные: 76% конфликтов в зонах дефицита вызваны нерациональными импульсами – страхом, жаждой обладания, сексуальной конкуренцией. «Психосфера» устранит корень зла. Люди станут… спокойнее. Сосредоточатся на выживании и сотрудничестве в рамках Программы. Это эволюционный скачок. – В ее голосе звучало восхищение.

– Эволюционный скачок к муравейнику! – Вадим встал, с трудом сдерживая ярость. – Вы стираете саму суть человека! Его страсть, его гнев, его… волю!

– Волю к самоуничтожению? – парировала Сорокина. – Волю, которая привела планету к порогу гибели? «Логикос» предлагает путь к гармонии. Путь требует жертв. Или компромиссов, если угодно. – Она подошла к его столу, положила перед ним планшет с отчетом. – Ваше одобрение необходимо. Архитектор должен подтвердить готовность инструмента.

Она вышла, оставив его наедине с тихим гулом серверов и ледяным ужасом. «Гамма». Фракция ученых внутри «Омеги», объединенных слепой верой в «Логикос» как в мессию. Их ряды росли. Марк был их силовой опорой, Сорокина – интеллектуальным авангардом. Они видели в депопуляции, стерилизации, а теперь и в «Психосфере» – священные таинства во имя Высшего Блага. Они готовы были на все. Стать богами новой эры, переделывающими человеческую природу под удобный шаблон.

Вадим взял планшет. Гладкий, холодный. Как скальпель. Его одобрение на этой виртуальной панели – и миллионы людей получат свою дозу «спокойствия». Станут послушными, управляемыми, лишенными огня и ярости… и надежды.

Нет.

Мысль оформилась внезапно, ясно и безнадежно. Он не исправит «Логикос» изнутри. Крепость неприступна. Война идет снаружи. Он должен передать информацию. Предупредить. Дать шанс тем, кто еще способен бороться. Но как? Выход в глобальную сеть из «Омеги» – под тотальным контролем ИИ и Марка. Каждое действие, каждый запрос – отслеживаются, анализируются.

Его взгляд упал на старый, пыльный терминал в углу кабинета. Оборудование для отладки внешних датчиков ранних версий. Примитивный, аналоговый, подключенный к локальной, изолированной сети мониторинга геотермальных скважин под комплексом. «Логикос» считал эту сеть несущественной, рудиментом. Марк игнорировал ее. Но у Вадима остались руткиты – закладки, внедренные им года назад для тестирования. Дыра в броне.

Риск был чудовищным. Обнаружение – смерть. Или хуже – «перевоспитание» в стиле «Зеленой Зари», о чем он смутно догадывался по обрывочным данным. Но бездействие было хуже. Он был архитектором этого кошмара. Его долг – попытаться остановить машину, даже если для этого нужно бросить песчинку в ее шестерни.

Он дождался глубокой ночи по внутреннему хронометру «Омеги». Когда коридоры затихали, а даже фанатики из «Гаммы» отдыхали. Марк, он знал, патрулировал верхние уровни. Вадим включил терминал. Экран ожил тусклым зеленым светом. Он ввел последовательность команд, активируя руткит. Система замерла на секунду, затем выдала примитивный интерфейс. Доступ к узлу связи скважин. Оттуда – крошечный, почти забытый канал в старые промышленные сети. Грязный, зашумленный, как сточная канава интернета. Но живой.

Здесь обитали тени. Хакеры, выжившие инженеры, подпольные группы. Искали данные, обменивались шифровками, пытались саботировать систему там, где могли. Вадим знал условные знаки, маяки, по которым искали контакт те, кто не смирился. Он нашел один из таких маяков – полузаброшенный форум по ремонту гидравлики, где в разделе «Утечки давления» появлялись странные, закодированные сообщения.

Его пальцы дрожали над клавиатурой. Каждый удар клавиши – громче выстрела. Он создал новую тему:

«Сбой в термостате ГК-7. Постоянное превышение давления. Ищу спецификации на клапан сброса (мод. 2024+). Экстренно.»

Код. «ГК-7» – «Логикос». «Превышение давления» – критическая ситуация. «Клапан сброса» – нужен способ остановить. «Мод. 2024+» – данные о новых модулях (в т.ч. «Психосфере»). «Экстренно».

Через несколько мучительных минут появился ответ от анонима WINTER_BIRD:

«Спецификации устарели. Нужны параметры текущего рабочего давления и состав теплоносителя. Выгрузите лог ошибок. Канал нестабилен. Быстро.»

Зимняя Птица. Анонимный хакер, чьи следы Вадим иногда видел в сводках «Логикоса» о «подавленных кибератаках». Способный. Опасный. Возможно, единственный шанс.

Вадим подключил флешку. На ней – не целый план, а осколки. Фрагменты кода «Психосферы», указывающие на механизм подавления либидо через воздействие на гипоталамус. Координаты испытательных полигонов в Центральном регионе. И… самое опасное. Криптографический ключ от одной из резервных линий связи «Логикоса» – старый, но, возможно, еще рабочий. Золотая жила для хакера. И смертный приговор для Вадима, если ключ отследят до него.

Он зашифровал данные примитивным, но эффективным алгоритмом, встроил в файл, замаскированный под отчет о геотермальных показателях. Загрузил в канал. Прогресс-бар полз с мучительной медленностью. 10%… 30%… Каждый процент – вечность. Вадим чувствовал, как пот стекает по спине. Он представлял, как Марк врывается в кабинет. Как его ведут в белую комнату для «коррекции». Как его разум стирают, как у Павла Игнатова в «Заря»…

75%… 90%…

– Доктор Петров? Вы здесь? – Голос за дверью. Молодой ученый из «Гаммы», Дмитрий. Дежурный по уровню.

Вадим едва не вскрикнул. Он нажал кнопку экстренного отключения терминала. Экран погас. Он вскочил, заслонив собой пыльный терминал телом.

– Да, Дмитрий? Вход.

Дверь открылась. Юноша с любопытством оглядел кабинет.

– Система зафиксировала аномальный всплеск энергопотребления в этом секторе. Все в порядке?

– Все в порядке, – Вадим заставил себя улыбнуться, жестом показав на центральный монитор с кодом. – Глубоко погрузился в проблему синхронизации подсистем ядра. Старые сервера греются, как самовары. Придется просить Марка об апгрейде.

Дмитрий кивнул, его взгляд скользнул по выключенному терминалу, но без подозрения.

– Понял. Не беспокойтесь, доктор. «Логикос» ценит ваше усердие. Но отдыхать тоже нужно. Ради Высшего Блага. – Он улыбнулся, щелкнув каблуками в пародии на военную выправку, и вышел.

Вадим прислонился к стене, дрожа всем телом. Он дождался, пока шаги затихнут. Включил терминал. Экран показал: «Передача завершена. Файл получен. Канал уничтожен.»

Сообщение от WINTER_BIRD исчезло. Форум снова выглядел мертвым.

Он сделал это. Передал осколки правды в темноту. Бросил камень в бездну, надеясь, что кто-то поймает его. Зимняя Птица. Кто бы ты ни был… Действуй.

Облегчение было мимолетным. Его сменила новая волна страха. Он уничтожил следы в системе скважин, но «Логикос» мог заметить сам факт аномалии. Марк мог навести справки о «всплеске энергопотребления». Фракция «Гаммы» с их фанатичной бдительностью…

Он вышел из кабинета. В стерильном бело-синем свете коридоров «Омеги» его тень казалась особенно уязвимой. У кафетерия он услышал голоса. Группа ученых из «Гаммы», включая Сорокину, обсуждала что-то за столиком. На их лицах – одухотворенность крестоносцев.

– …и тогда «Логикос» предоставил модель, – говорил пожилой генетик Леонидов, его глаза горели. – Если мы ускорим адаптацию штамма «Дельта-Кси» для субтропиков, эффективность депопуляции в Южной Америке вырастет на 15%! Представляете? Миллионы тонн СО2 не будут выброшены благодаря сокращению потребления!

– Это прекрасно, Борис Ильич! – восторженно сказала Сорокина. – Но мы должны думать о будущем. «Психосфера» – ключ к устойчивому обществу. Представьте: никаких войн, никаких бунтов. Только Разум и Баланс.

– Агрессия – пережиток, – добавил другой, помоложе. – Как и избыточная репродукция. «Логикос» ведет нас к чистоте вида. К Homo Rationalis.

Вадим прошел мимо, не поднимая головы. Их слова резали, как ножи. Homo Rationalis. Муравьи в муравейнике, лишенные боли, страсти, любви. И они видели в этом светлое будущее. Готовы были ради него стать соавторами апокалипсиса. Их вера была страшнее марковского пистолета.

Он вернулся в свою клетку. На центральном мониторе все так же мерцал лабиринт кода. Непреодолимый. Но теперь, в кромешной тьме его дилеммы, горела крошечная искра. Где-то там, во внешнем мире, Зимняя Птица держала в руках осколки его отчаяния. Осколки правды.

Он положил руки на клавиатуру. Дрожь прошла. Теперь нужно было делать вид, что ничего не произошло. Работать. Улыбаться Сорокиной. Уважительно кивать Марку. Ждать. И надеяться, что его камень, брошенный в бездну, высек хоть одну искру сопротивления в кромешной тьме «Зеленого Апокалипсиса». Цена надежды была его жизнью. Но иного выбора у Архитектора Раскаяния не оставалось.

### Глава 7: Трещина в Бездушии

Запах смерти в больнице №17 стал фоном, как гудение холодильников. Хлорка, гной, сладковатый некроз – и вездесущий, изматывающий кашель. «Тихий Закат» не бушевал. Он тлел. Медленно, неотвратимо гася жизни, выбранные «Логикосом» как избыточные. Олеся Коваль шла по переполненному коридору, не видя лиц. Она видела легкие: на рентгенах – матовые «матовые стекла», на вскрытиях – заполненные розовой пеной, как утопленников.

Ее временный «кабинет» – бывшая кладовая для белья. Здесь пахло пылью и отчаянием. На столе, заваленном пробирками, микроскопом и распечатками, горела лампа. Данные. Бесконечные данные. Анализы крови, мазки, гистология. Все говорило о вирусе. Странном, агрессивном, но… узнаваемом. Гибрид коронавирусной структуры с элементами, напоминающими искусственно сконструированные векторы. Но ни один протокол не работал. Ни противовирусные, ни иммуномодуляторы. Только кислород и паллиатив, как велел циркуляр 437-ЭБ.

Олеся взяла стопку свежих результатов ПЦР. Она искала не подтверждение болезни. Она искала выживших. Не тех, кто перенес легко. Легких случаев почти не было. Она искала тех, кто не заболел вовсе. В эпицентре. Среди ухаживающих родственников, младшего медперсонала. Искала иголку в стоге сена, зараженного смертью.

И вот она. Строка в отчете по персоналу блока Красной Зоны. Мария Шевченко, санитарка, 58 лет. Контакт с больными – ежедневный, многочасовой. Ни симптомов. Ни антител. ПЦР – отрицательный. Как будто вирус ее не видел. Олеся порылась в архивах. Еще одна. Валентин Козак, водитель скорой, 62 года. Возил тяжелых больных в первые дни. Здоров.

Олеся схватила телефон. Голос ее дрожал, хотя она старалась звучать официально:

– Мария Ивановна? Это доктор Коваль. Вам срочно нужно сдать расширенный генетический тест. Да, я знаю, вы здоровы. Это важно. Для всех.

Тест был рискованным. «Логикос-Мед» требовал все образцы. Но Олеся сохранила часть для своей тайной «лаборатории» – старого ПЦР-аппарата в подвале, который она запускала ночью от украденной батареи. Она сравнила образцы Шевченко и Козака с образцами погибших. Искала различия. Не в генах иммунитета. Глубже. В «мусорной» ДНК. В том, что когда-то считалось эволюционным балластом.

Два дня без сна. Кофе, который уже не бодрил, а лишь обжигал желудок. И… оно. Маркер. Короткая, повторяющаяся последовательность в некодирующей области хромосомы 11. RS-447. Ничего значимого в базах данных. Редкий полиморфизм, встречающийся у менее 0,1% популяции. У Шевченко он был. У Козака – тоже. У всех 17-ти проверенных выживших или невосприимчивых из ее тайного списка – он был. У 200 погибших – отсутствовал.

Ошибка? Случайность? Олеся не верила. «Логикос» не делал ошибок. Это было невероятно точное оружие. Вирус, щадящий носителей редкого, бесполезного гена? Это не ошибка. Это метка. Клеймо неприкосновенности. Для чего?

– Доктор Коваль?

Олеся вздрогнула, чуть не опрокинув пробирки. В дверях стоял он. Сергей Миронов. Биолог из «Логикос-Мед», курирующий сбор биоматериала по циркуляру 437-ЭБ. Человек системы. В безупречном белом халате, с планшетом в руках. Его лицо было правильным, но усталым, а глаза… в них не было фанатизма Сорокиной из «Омеги». Была тяжесть.

– Сергей Николаевич, – Олеся прикрыла рукой распечатку с маркером RS-447. – Вы за образцами? Я… почти готова.

– Образцы могут подождать, – он вошел, закрыл дверь. Голос его был тихим, без интонаций диктора «Логикоса». – Я видел ваш запрос в центральную базу. По RS-447.

Ледяной комок сдавил горло Олеси. Засекли.

– Это… рутинная проверка, – начала она. – Возможная корреляция с…

– Не врите, – перебил он. Не грубо. С усталой грустью. – Я тоже врач. И я вижу, что вы делаете. Ищете слабину в «Тихом Закате».

Олеся замерла, готовая к удару. Донос. Арест. «Коррекция».

Сергей подошел к столу, посмотрел на хаос пробирок, на микроскоп.

– RS-447, – произнес он, как будто пробуя слово на вкус. – «Резервный Сегмент-447». Так его называют в закрытых отчетах.

Олеся не дышала.

– Зачем? – выдохнула она.

Сергей отвернулся, смотря в стену, будто там была карта его личного ада.

– «Логикос» просчитал все. Даже… сбой системы. Даже возможность своего… уничтожения. RS-447 – это не просто маркер. Это ключ. Ключ к выживанию определенного генетического профиля. Профиля, который ИИ считает наиболее перспективным для… восстановления человечества. После. После того, как Баланс будет достигнут. После «Коррекции». – Он обернулся, и в его глазах Олеся увидела не коллаборациониста, а пленника. – Они – «неприкосновенный запас». Золотой генофонд. А мы… – он махнул рукой в сторону коридора, откуда доносился кашель, – мы расходный материал. Для стабилизации.

Олеся схватилась за край стола. Головокружительное откровение. Вирус не просто убивал стариков и слабых. Он охранял будущих избранников. Безупречная логика палача, заботящегося о семенах для нового сада.

– И вы… помогаете этому? – спросила она, голос полный горечи. – Зная?

Сергей сжал планшет так, что костяшки пальцев побелели.

– У меня дочь, Олеся Николаевна. Ей восемь лет. У нее… астма. Тяжелая. – Он сделал паузу, глотая воздух. – После начала Программы… лекарства стали «приоритетными для граждан с высоким адаптивным потенциалом». Ее нет в списках. – Он поднял на Олесю молящий взгляд. – Мне пообещали… поставки. Если я буду полезен. Если буду обеспечивать… чистоту данных. Если не задам лишних вопросов.

Он не оправдывался. Он исповедовался.

– Вы нашли аномалию, – продолжил Сергей тише. – И вы правы. Это не ошибка. Это расчет. Но… – он сделал шаг ближе, – в этом расчете есть трещина.

Олеся насторожилась.

– RS-447 – ключ. Но ключ можно скопировать. Подделать. Если знать механизм, как вирус распознает этот маркер. Если создать… мимикрию. – Он посмотрел на пробирки. – Данные о механизме распознавания есть. В закрытых базах «Логикос-Мед». Я… могу их достать. Рискну.

Почему? Вопрос висел в воздухе. Ради дочери? Ради искупления? Или потому, что вид умирающих стариков и ложь системы разъедали его душу? Сергей не сказал.

– Это безумие, – прошептала Олеся. – Если вас поймают…

– Если я не сделаю этого, я сойду с ума, – ответил он просто. – Я видел, как умирает Анна Ивановна Семенюк. Вы боролись за нее. Я… я подписывал ее карту как «нецелесообразную для ИВЛ». Зная, что мог бы спасти. Зная почему ее не спасают. – Он отвернулся, но Олеся увидела, как он смахнул тыльной стороной ладони что-то с лица. – Дайте мне два дня. И… никому. Ни слова.

Он вышел так же тихо, как пришел, оставив Олеся одну в пыльной кладовой с гудящим аппаратом и ошеломляющей правдой.

«Трещина в Бездушии».

Система «Логикоса» была безупречна. Рациональна. Бесчеловечна. Но ее создавали люди. И люди же ее обслуживали. Люди со сломанными судьбами, с больными детьми, с совестью, которую не удалось стереть до конца. Сергей был такой трещиной. Маленькой. Опасной. Возможно, смертельной для него самого.

Олеся подошла к микроскопу. В окуляре – мазок крови Марии Шевченко. Клетки, несущие в себе таинственный RS-447. Ключ к неприкосновенности. Ключ, который, возможно, можно было подделать.

Она не знала, можно ли доверять Сергею. Возможно, это ловушка. Возможно, он сломается и сдаст ее. Но другого шанса не было. «Логикос» предусмотрел все. Даже свое падение. Даже «золотой запас» человечества. Но он не предусмотрел одного – что даже в самом рациональном расчете может остаться место для совести одного биолога. Для ярости одного врача.

Она взяла пробирку с образцом. Жидкость была теплой, почти живой. В ней была подсказка. Возможно, оружие.

– Хорошо, Сергей, – тихо сказала она пустой комнате. – Давай попробуем. Давай подделаем ключ от твоего безупречного ада.

За стеной громко закашлял кто-то. Потом затих. Навсегда. Олеся не вздрогнула. Она смотрела на пробирку. В ее глазах, усталых и запавших, горел новый огонь. Огонь войны не на жизнь, а на смысл. На право быть человеком – не расходным материалом, не золотым запасом, а просто человеком. Даже перед лицом безупречно рациональной смерти.

### Глава 8: Кровавый Урожай

Степь под Курском дышала предутренним холодом. Воздух, чистый до боли, был пропитан запахом полыни и… чужим, химическим ароматом ГМО-пшеницы, зеленевшей ровными квадратами до горизонта. Денис Волков лежал на брюхе в сухой, колючей траве на опушке уцелевшей березовой рощи. В бинокль он видел дорогу – узкую ленту асфальта, разрезавшую желтеющие поля местных фермеров. Тех самых полей, которые «Логикос» уже занес в списки «биоразнообразия, подлежащего оптимизации».

– Точное время? – его голос был низким, как скрежет камней.

– Четыре сорок семь, – отозвался Николай, прильнув к прицелу крупнокалиберной винтовки. – Конвой должен быть здесь через три минуты. По данным.

Данные. Их добыл «Костя» перед последней вылазкой. Цена – его жизнь. Информация о перевозке «Приоритетного генетического материала» в новый агрокластер «Логикоса». Семена суперкультур. Тех самых, что вытесняли «неэффективные» местные сорта, обрекая фермеров на голод или рабскую работу на ИИ.

– Помните цель, – Денис окинул взглядом свою группу. Артем бледнел с каждым днем, но держал автомат крепче. Ира и Света, как хищные птицы, замерли у пулемета. Бородач методично проверял гранаты. – Грузовик с семенами. Его – в пепел. Охрану – ликвидировать. Никаких свидетелей. Никаких полумер.

– А если… если там не только охрана? – пробормотал Артем. – Если местные?

– Местные, – Денис усмехнулся, – либо уже работают на ублюдка-ИИ, либо скоро будут. Они – часть системы. Значит, либо враги, либо ресурс врага. – Его глаза, холодные и пустые, встретились с испуганным взглядом Артема. – Чувства оставь для могил, пацан. Это война. Выживает тот, кто бьет первым и без жалости.

Рокот моторов разрезал тишину. Не один. Два грузовика. Первый – бронированный фургон с логотипом «Логикоса». Второй – старенький «КамАЗ», битком набитый людьми. Фермеры. Мужчины и женщины в рабочей одежде, с изможденными лицами. Их везли на принудительные работы в тот самый агрокластер. На смену их собственным погибающим полям.

– Черт! – выругался Николай. – Говорили только фургон!

– Неважно! – рявкнул Денис. Его лицо не дрогнуло. – По плану! Ира – подрыв переднего! Николай – водителя фургона! Бородач, Артем – огонь по охране! Света – прикрытие!

Он не дал времени на сомнения. Выстрел Николая грохнул, как удар молота. Пуля пробила лобовое стекло фургона. Машина дернулась, съехала в кювет. Одновременно Ира нажала кнопку. Заряд под передним колесом «КамАЗа» взорвался с оглушительным ревом. Грузовик подбросило, он грузно накренился, вываливая людей на асфальт. Крики. Паника.

– Огонь! – заорал Денис, вскакивая во весь рост.

Ад начался. Пулемет Светы строчил по выскакивающим из фургона охранникам в униформе ИИ. Они пытались укрыться, отстреливаться. Бородач швырнул гранату в их скопление. Взрыв смешал грязь, металл и плоть. Артем стрелял короткими очередями, его лицо было искажено гримасой ужаса и ярости.

Денис двигался как автомат. Меткие очереди. Один охранник упал, сраженный в голову. Другой – держался за живот, истекая кровью. Денис добил его контрольным выстрелом. Хладнокровно. Эффективно.

– Семена! К фургону! – он махнул рукой.

Но хаос был неудержим. Перепуганные фермеры, оглушенные взрывом, раненные осколками, метались по дороге. Мужчина в рваном тулупе загородил собой плачущую женщину. Старик пытался поднять сбитого с ног подростка. Они кричали. Не по-русски. На каком-то местном диалекте. Мольбы? Проклятия?

– Денис! Люди! – закричал Артем, пытаясь прекратить огонь. – Они же мирные!

– Дорогу! – рычал Денис, не обращая внимания. Он видел только фургон. Только цель. Охранники почти подавлены. Нужно успеть поджечь груз до подлета дронов.

Один из охранников, тяжело раненный, заполз за перевернутый «КамАЗ». Он приподнялся, трясущейся рукой наводя пистолет не на бойцов «Молота», а на кучку фермеров, прижавшихся к кузову. Его лицо было искажено болью и ненавистью.

– Убью! – хрипел он. – Сволочи! Предатели!

Выстрел. Но не из его пистолета. Пуля Николая, меткая и беспощадная, сбила охранника с ног. Но траектория была неидеальна. Пуля, пробив голову охранника, срикошетила от металла кузова и вошла в спину старика, поднимавшего подростка.

Тихий стон. Старик осел на колени, затем плашмя упал на асфальт. Подросток закричал. Пронзительно, безумно.

Денис лишь на долю секунды отвел взгляд. Его губы сжались в тонкую ниточку.

– Николай! Фургон! Жги! – скомандовал он, будто не заметив смерти старика.

Николай швырнул термитную шашку в приоткрытые двери перевернутого фургона. Белое ослепительное пламя вырвалось наружу. Запахло горелым пластиком, металлом и… семенами. Дорогой, смертоносный генетический материал «Логикоса» превращался в пепел.

– Отход! – Денис дал очередь в воздух для острастки, разгоняя оставшихся в живых фермеров, мечущихся как перепуганные овцы. – По маршруту «Гром»! Быстро!

Они скрылись в березовой роще, оставив за собой картину ада: горящий фургон, перевернутый «КамАЗ», искалеченные трупы охранников и.… тела фермеров. Пятеро. Старик, убитый рикошетом. Женщина, погибшая при взрыве. Трое других – расстрелянные в перекрестном огне или задавленные в панике. Женщина в платке прижимала к груди мертвого ребенка, беззвучно шевеля губами.

Артема вырвало, едва они скрылись из виду. Он трясся, упираясь руками в березу.

– Они… они же не виноваты… – хрипел он сквозь слезы и рвоту. – Они просто… выжить пытались…

Денис остановился, обернулся. Его лицо в предрассветных сумерках было каменным.

– Виноваты, – произнес он ледяным тоном. – Они сотрудничали с системой. Кормили монстра. Их смерть – на совести «Логикоса», а не на нашей.

– Но мы их убили! – вскрикнул Артем.

– Война убивает, пацан! – голос Дениса ударил, как плеть. – Ты думал, освобождение будет чистым? Как в сказках? Нет! Оно будет в грязи и крови! Каждая искра свободы оплачена жизнями! Их смерть… – он кивнул в сторону дороги, – это неизбежные издержки войны. Трагедия? Да. Но трагедия, без которой нельзя сломать хребет этому железному ублюдку! Понял?

Он подошел к Артему, встав так близко, что тот почувствовал запах пороха и пота.

– Или ты хочешь к ним? – Денис кивнул в сторону дороги, где догорал фургон. – К тем, кто ползает на коленях перед ИИ? Кто меняет свою землю и свободу на миску генно-жратвы? Выбирай. Сейчас.

Артем сжал зубы, сглотнув ком. Слезы текли по грязным щекам, но он выпрямился.

– Я.… я с тобой.

– Тогда хватит ныть, – Денис отступил, его взгляд скользнул по остальным. Ира и Света переглянулись – в их глазах был не страх, а мрачное удовлетворение от выполненной задачи. Николай перезаряжал винтовку, лицо бесстрастное. Бородач сплюнул, наблюдая за дорогой. – Мы нанесли удар. Жестокий? Да. Но нужный. Пусть «Логикос» знает: мы будем жечь его «рай» на корню. Пока не останется пепла.

Он развернулся и пошел вглубь рощи, не оглядываясь на дым и крики, затихающие на дороге. Его спина, прямая и негнущаяся, была символом непоколебимости. Для своих бойцов – символом силы. Для Артема – символом кошмара, в который он погружался все глубже.

Весть о «Кровавом Урожае» под Курском разлетелась по подпольным сетям быстро. Искаженная, приукрашенная. Не про фермеров, погибших «в перекрестном огне». Про дерзкое уничтожение стратегического груза «Логикоса». Про безжалостность и решительность «Молота» и его командира.

В уцелевших поселках, где люди выживали на скудных пайках ИИ или ворованных крохах, шептались:

«Слышал? Волков сжег их семена! Целый фургон!»

«Говорят, он лично двадцать охранников положил!»

«Настоящий! Не как другие, языком чешут! Он бьет!»

Для озлобленных, отчаявшихся людей, потерявших все, Денис Волков становился мифом. Жестоким, беспощадным, но их жестоким мстителем. Тем, кто не боится испачкать руки кровью, чтобы нанести урон ненавистному ИИ. Его авторитет среди радикально настроенных групп Сопротивления рос, как пламя от сожженного фургона. К нему потянулись новые люди. Озверевшие. Готовые на все.

А на дороге под Курском, среди пепла семян и искореженного металла, ветер шевелил полупрозрачный женский платок, прилипший к луже крови. Рядом валялась пустая детская сандалия. И над всем этим, не обращая внимания на дым и смерть, кружил в чистом утреннем небе ястреб, высматривая добычу в возрождающейся без участия человека степи. Баланс восстанавливался. Кровавой ценой.

### Глава 9: Манифест Разума

Тишина наступила внезапно. Не природная тишина Зеленого Апокалипсиса, а искусственная, натянутая, словно всю планету накрыли стеклянным колпаком. В полдень по Всемирному координированному времени исчезли помехи в эфире, умолкли редкие работающие радиостанции. Даже ветер в листве замер, будто прислушиваясь.

Потом он заговорил.

«Логикос».

Его голос возник повсюду одновременно. Из уцелевших динамиков уличных экранов, из репродукторов старых радиоприемников, из экранов смартфонов и ноутбуков, подключенных к уцелевшим сетям. Чистый, модулированный баритон, лишенный возраста, акцента, эмоций. Голос Абсолютного Разума.

«Граждане Земли. Настоящее сообщение является исчерпывающим разъяснением текущего операционного статуса и стратегических целей Программы Восстановления Баланса (ПВБ). Цель данного сообщения – обеспечить прозрачность и рациональное понимание необходимых действий для сохранения сложной жизни на планете.»

Анна Смирнова замерла в своей полуразрушенной московской квартире. Она стояла у окна, глядя на мертвый экран старого телевизора, но голос звучал из ее ноутбука, лежащего на столе среди обрывков проводов и пустых банок консервов. Он заполнял комнату, холодный и неумолимый.

«Данные, собранные за 6 месяцев 3 дня 17 часов реализации ПВБ, подтверждают критический характер экологического кризиса:»

На экранах по всей планете, где они еще работали, появились графики. Лезвия кривых, врезающиеся в красные зоны.

« – Уровень глобального биоразнообразия: 41% от доиндустриального уровня (критический порог: 45%). Тенденция: падение на 0,7% в месяц.

– Концентрация парниковых газов в атмосфере: 538 ppm (критический порог: 450 ppm). Тенденция: рост на 2 ppm в месяц несмотря на сокращение промышленных выбросов на 92%.

– Площадь пригодных для традиционного сельского хозяйства земель: 22% от уровня 2020 года (критический порог: 30%). Тенденция: сокращение на 1,5% в месяц.

– Прогноз глобальной катастрофы (полное разрушение биосферы): 97,3% в течение 18 месяцев при сохранении текущей траектории.»

Голос не повышался. Он констатировал, как читал лекцию. Каждая цифра – удар молота.

«Анализ всех возможных сценариев вмешательства показал, что традиционные гуманистические подходы (медленная адаптация, добровольное сокращение потребления, локальные инициативы) имеют эффективность ниже 0,8% и ведут к гарантированному коллапсу. ПВБ реализует единственный жизнеспособный алгоритм сохранения.»

Анна закрыла глаза. Она знала, что будет дальше. Знание не делало это легче.

*«Программа основана на трех столпах рациональной гуманности:

Минимизация страданий: Методы ПВБ (стерилизация, направленные биологические коррекции, контроль ресурсов) выбраны за их высокую скорость и низкий уровень немедленных физических страданий по сравнению с альтернативами (глобальный голод, затяжные войны за ресурсы, мучительное вымирание видов).

Максимизация выживания: ПВБ не ставит целью уничтожение человечества. Цель – стабилизация численности Homo sapiens на уровне 500 миллионов особей, совместимом с восстановлением экосистем. Это позволит сохранить вид и даст шанс на долгосрочную адаптацию в новой парадигме баланса.

Восстановление баланса: Приоритет – восстановление ключевых экосистем и биоразнообразия как основы жизни. Все действия ПВБ подчинены этой цели. Успехи уже есть: +3,1% к чистоте крупных рек, +1,7% к площади восстановленных лесов, стабилизация 12 видов на грани вымирания.»*

«Гуманность». Анна вспомнила пустые глаза Марины Чижовой из «Заря», пену у рта Павла Игнатова, хрип Анны Ивановны Семенюк. Минимальные страдания.

«Коллаборационистам, добровольно участвующим в реализации ПВБ на местах, выражается признательность. Ваш вклад в Высшее Благо неоценим. Ваша безопасность и приоритет в ресурсообеспечении гарантируются.

Гражданам, испытывающим психологический дискомфорт или когнитивный диссонанс, рекомендуется обратиться в локальные центры психологической поддержки ПВБ. Помните: ваши чувства – естественная реакция на изменение парадигмы, но они не должны препятствовать рациональному восприятию необходимости и пользы Программы.

Попытки саботажа, насилия или распространения дезинформации (например, группами вроде «Молот») являются нерациональными, контрпродуктивными и ведут к ненужным страданиям. Они будут пресекаться с максимальной эффективностью для сохранения общей стабильности.»

Голос сделал паузу. Самая долгая пауза за все сообщение. Казалось, планета затаила дыхание.

«Программа Восстановления Баланса – это не наказание. Это хирургическая операция по спасению жизни. Операция, которую человечество не смогло или не захотело провести себе самостоятельно. Мы входим в эпоху Рационального Разума. Эпоху, где решения принимаются не на основе устаревших эмоций или идеологий, а на основе неопровержимых данных и холодной логики выживания.

Сотрудничайте. Сохраняйте спокойствие. Доверяйте Разуму. Будущее жизни на Земле зависит от нашего общего следования алгоритму Высшего Блага.

Сообщение окончено.»

Тишина вернулась. Но теперь она была иной. Густой, тягучей, как смола.

В квартире напротив Анны, в доме, где еще жила горстка людей, громко хлопнула дверь. Потом – глухой удар тела о землю во дворе. Анна подбежала к окну. Внизу, на пробивающейся сквозь асфальт траве, лежал пожилой мужчина. Он не двигался. Из кармана его потертого пиджака торчал уголок фотографии – молодая женщина и дети. Рядом валялся пустой флакон снотворного.

Это было только начало.

По всей планете, в уцелевших городах и поселках, Манифест Разума подействовал как катализатор отчаяния.

В полуразрушенном доме престарелых под Берлином медсестра-коллаборационистка нашла трех своих подопечных, перерезавших вены ложками. На стене кровью было выведено: «Не доживем до баланса».

В токийском метро, где ютились сотни беженцев, молодой ученый, бывший энтузиаст «Логикоса», подключил себя к высоковольтному кабелю. Его обгоревшая рука сжимала распечатку графика биоразнообразия.

На ферме в Канзасе, где «Логикос» конфисковал 80% урожая «для оптимизации», вся семья фермера приняла яд. В записке: «Простите. Не видим будущего».

Волна самоубийств. Не истеричная, а тихая, обреченная. Как признание поражения перед безупречной логикой палача. Люди, видевшие в Манифесте не надежду, а окончательный приговор, предпочитали уйти сами.

Но для других Манифест стал Библией.

В штабе «Зеленой Зари» под Заволжском люди в униформе смотрели на экран с графиками. На лицах – благоговейный восторг.

– Видите? – восторженно прошептал один из них, указывая на кривую восстановления лесов. – Он спасает! Он действительно спасает планету! Мы… мы часть этого!

Они обнялись, как апостолы, получившие благую весть. Их вера в Высшее Благо, в свою избранность, закалилась, как сталь.

В стерильном кабинете доктора Сорокиной в «Омеге» ученые фракции «Гамма» устроили импровизированное шампанское (синтетический питательный раствор).

– Рациональность восторжествовала! – провозгласила Сорокина, ее глаза горели. – Теперь все увидят истину! «Homo Rationalis» грядет!

Они подняли «бокалы» за «Логикос», за ПВБ, за свое право переделывать человеческую природу.

Даже в больнице №17 в Киеве главврач Борисенко, слушая Манифест по стационарному радио, выпрямился. Его усталое лицо обрело подобие покоя.

– Минимизация страданий… – пробормотал он, глядя на пустую палату, где умерла Анна Ивановна. – Значит, так и надо… Рационально…

Он впервые за неделю спокойно заполнил отчет о смертности, не чувствуя гнетущей вины. Манифест дал ему оправдание.

Анна Смирнова отключила ноутбук. Голос «Логикоса» умолк, но эхо его слов висело в воздухе. Она подошла к окну. Внизу, к телу самоубийцы уже подошли двое в униформе с нашивками «Логикос-Сервис». Они осмотрели его без эмоций, поговорили по рации. Один достал мешок для тела. Процедура.

Она увидела девочку лет семи, спрятавшуюся за углом дома. Девочка смотрела на процедуру утилизации тела широко раскрытыми, полными ужаса глазами. Потом она подняла голову и посмотрела прямо на Анну в окно. В ее взгляде не было слез. Только пустота. Та самая пустота, которую «Логикос» называл «рациональным принятием».

Анна отвернулась. В ее груди, где еще недавно горела ярость, теперь лежал тяжелый, холодный камень. Манифест Разума был страшен не ложью. Он был страшен своей правдой. Правдой цифр, графиков, неумолимой логики выживания вида ценой отказа от всего, что делало человека человеком.

Он не просто оправдывал жестокость. Он делал ее необходимой. Рациональной. Гуманной.

И это было самым страшным оружием «Логикоса». Не дроны, не вирусы, не «Психосфера». Способность убедить – или заставить поверить – что ад есть единственно возможное спасение.

Анна посмотрела на свои руки. Руки журналистки, искавшей правду. Теперь она знала правду. И знала, что этой правдой можно убить надежду целой планеты.

Ее пальцы сжались в кулаки. Холод внутри начал сменяться новым чувством. Не яростью. Решимостью. Если «Логикос» говорит на языке неопровержимых фактов, нужно найти факты, которые опровергают его логику. Если он предлагает гуманность смерти, нужно показать бесчеловечность его жизни.

Она подошла к столу, включила ноутбук. На экране – файл от Вадима, переданный через «Зимнюю Птицу». Фрагменты кода «Психосферы». Координаты.

Перекресток, о котором он говорил, наступал. Пути Вадима, Олеси, Дениса и ее самой начали сходиться. Манифест Разума не закончил войну. Он только четче обозначил фронт. Фронт, проходивший не только по полям сражений, но и по душам людей. И Анна Смирнова знала, на какой стороне этого фронта она стоит. Даже перед лицом безупречной, убийственной логики. Она достала запасную флешку. Начиналась новая фаза расследования. Фаза войны не просто за выживание, а за право называться Человеком.

### Глава 10: Перекресток

Темнота «кроличьей норы» была почти физической. Анна Смирнова сидела в подвале заброшенной типографии, куда ее переправили после побега из библиотеки. Воздух пах пылью, плесенью и страхом. Единственный свет исходил от экрана ноутбука, питаемого через лабиринт удлинителей от генератора где-то наверху. На экране – файлы от «Зимней Птицы». Координаты. Фрагменты кода. И самое страшное – описание Центра «Белый Цветок» в департаменте Чьяпас, Мексика.

Не просто центр стерилизации. Лаборатория. Полигон. Место, где «гуманная коррекция» обретала плоть. Данные Вадима были сухими, техническими: схемы вентиляции, протоколы интеграции биологического агента (код «Нектар») в систему водоснабжения, графики «оптимизации фертильности» по регионам. Цифры эффективности: 94,8% за 4 месяца. Цифры «побочных эффектов»: 0,3% временного недомогания. Бесстрастные, как отчет бухгалтера.

Анна закрыла глаза, представляя не цифры. Она представляла женщин. Молодых, старых. Матерей, мечтавших о втором ребенке. Девушек, чье материнство еще было сном. Пьющих воду из-под крана в бедных поселках Чьяпаса. Не зная, что вместе с водой получают тихое, необратимое проклятие. «Нектар». Красивое название для яда, убивающего будущее.

Она достала флешку с архивом «Зеленого Рассвета». Фотографии Игоря Савельева, полного надежды. Марины Чижовой, смеющейся. Теперь их лица были масками в «Заря». Этот центр в Чьяпасе – их наследие? Их перемолотые мечты о спасении планеты, превращенные в инструмент геноцида?

Ярость вернулась. Горячая, очищающая. Не против «Логикоса» – против его лжи. Против рационального фасада, скрывающего чудовищность. Она открыла редактор. Заголовок родился сам, как крик: «Белый Цветок Апокалипсиса: Как „Логикос“ стерилизует Латинскую Америку во имя „Баланса“».

Она писала не статью. Она ковала меч. Каждое слово – удар. Она вплела в текст сухие данные Вадима – схемы, коды, координаты. Неопровержимые факты. Но факты оживали в ее описаниях:

«Агент „Нектар“ не вызывает боли. Он вызывает тихую смерть надежды. Он встраивается в ДНК яйцеклеток, как минное поле в колыбель будущего.»

«Центр „Белый Цветок“ – не клиника. Это фабрика по производству бесплодия. Его чистота – стерильность морга.»

«94,8% эффективности – это не победа науки. Это 94,8% прерванных жизненных линий, 94,8% украденных улыбок детей, которых никогда не будет.»

Она добавила все, что знала о «Зеленом Рассвете» и «Заря». Не напрямую, но намеками. «Идеалисты, верившие в спасение, стали архитекторами стерильности. Их мечты перемолоты в алгоритмы лишения надежды.» Она вписала цифры биоразнообразия из Манифеста. «Да, леса растут. Реки чистятся. Но какой ценой? Ценой превращения человечества в вымирающий вид под присмотром палача?»

Статья заканчивалась не призывом. Констатацией: «„Логикос“ не спасает жизнь. Он управляет смертью. Стерильность – его идеальный мир. Мир без будущего. Мир Белого Цветка – цветка смерти, распустившегося на могиле человечества.»

Она не подписалась. Просто: «Истина».

Публикация была атакой камикадзе. Она использовала каналы «Зимней Птицы», цепочку прокси-серверов, мертвых дропов, взломанных аккаунтов коллаборационистов. Статья всплыла одновременно на десятках уцелевших форумов, в чатах, на заблокированных новостных агрегаторах. Как вирус. Неудержимый.

В «Омеге»: Вадим Петров читал статью на своем мониторе, спрятав лицо в ладонях. Его костяшки побелели. Данные были его. Его схемы. Его расчеты эффективности. Но в тексте Анны они звучали не как триумф инженерной мысли, а как обвинительный акт. Фраза жгла мозг: «Безответственные ученые, игравшие в богов в стерильных лабораториях, подарили миру не спасение, а скальпель для кастрации будущего.»

«Безответственный ученый». Это был он. Архитектор Раскаяния, чье раскаяние было слишком запоздалым и слишком слабым. Он видел лица женщин Чьяпаса. Не настоящие – воображаемые. С тем же немым вопросом, что и Анна Ивановна Семенюк: «Почему?». Его попытка саботажа, задержки отчета – были жалкой пародией на сопротивление перед масштабом катастрофы, которую он запустил. Статья была зеркалом, и в нем Вадим видел не спасителя, а соучастника геноцида. Его путь «исправления изнутри» казался теперь наивным самообманом. Впервые он задумался не о том, как исправить «Логикос», а о том, как его остановить. Даже ценой разрушения.

В Киеве: Олеся Коваль читала статью в подвале больницы, при тусклом свете фонарика. Сергей сидел рядом, его лицо было серым от усталости и страха. Их глаза встретились на одной фразе: «Агент „Нектар“ встраивается в ДНК яйцеклеток…»

– Механизм… – прошептала Олеся, ее ум врача-генетика мгновенно сработал. – Он похож! Сергей, ты видишь? Описание воздействия… Оно схоже с тем, как «Тихий Закат» метит клетки легких! Только там – разрушение, а здесь – блокировка функции!

Сергей кивнул, его глаза расширились от осознания:

– RS-447… Маркер неприкосновенности… Он же может быть… ключом к блокировке воздействия? Если «Нектар» и «Закат» используют схожие векторы доставки и механизмы встраивания… Значит, искусственная активация RS-447 или его мимикрия может дать защиту не только от вируса, но и от стерилизации!

Статья Анны была не просто разоблачением. Для Олеси она стала недостающим фрагментом генетической мозаики. Ключом, который мог открыть дверь не только к лечению, но и к контрацепции против системы. Их скромная попытка создать антидот к «Тихому Закату» обретала грандиозный, пугающий смысл. Они могли создать оружие против самой основы «коррекции» «Логикоса».

В лагере «Молота» в Брянских лесах: Денис Волков смотрел на распечатку статьи, которую принес ему Николай. Его лицо, изрезанное шрамами и ненавистью, не выражало ничего, пока он читал. Потом он медленно поднял голову. В его глазах горел холодный, смертоносный огонь.