Точка зрения
Виктор Квашин

Дизайнер обложки Владимир Квашин

© Виктор Квашин, 2025

© Владимир Квашин, дизайн обложки, 2025

ISBN 978-5-0067-4859-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Из юности

Моё первое море

Любовь с первого взгляда! Это бывает между мужчиной и женщиной.

У меня это случилось с Морем.

Я влюбился в него сразу, как только приехал поступать в Туапсинский морской гидрометеорологический техникум. Нет, я и раньше видел море, в пионерском лагере, в Анапе. Но, то было в детстве. И море там было «детское», воробью по колено.

А тут было Море! Бескрайнее, глубокое, со скалистыми мысами и настоящими штормами, с портовыми кранами и океанскими кораблями, с дальнобойными прожекторами и пограничниками на ночных пляжах. Оно остро пахло йодом, оно меняло цвет по нескольку раз в день, оно бывало зеркальным при штиле и почти чёрным с белыми гребнями при шторме.

Мне нравились шлепки волн о причальную стенку, скрипы кранцев и швартовых концов, нравилось наблюдать, как ловят с причала огромную кефаль. Я любил бродить по «дикому» валунному пляжу, где отдыхающих было поменьше, разглядывать в воде крабиков и раков-отшельников. И как эти курортники могут целыми днями валяться на лежаках, когда вокруг столько интересного?

Туапсинский порт не имеет природной бухты. Портовая акватория отгорожена от жестоких юго-западных штормов бетонными молами. Когда случается шторм, волны с разгона бьются о мол, и вода с брызгами поднимается стеной. Говорили, что такие всплески иногда достигают высоты двухсот метров. Я часами с восторгом любовался стихией. Каждой осенью при особо сильном шторме волнам удавалось сбросить с мола пару бетонных блоков, каждый весом в двести тонн. И тогда два стотонных плавучих крана неделю трудились над восстановлением рукотворной ограды от всесильного Моря.

Техникум стоял на горе. На большой перемене мы покупали пирожки с повидлом по пять копеек, и шли на обрыв смотреть на море. Здесь часто случаются смерчи. Из-под чёрной тучи появляется ещё более чёрный конус и тянется трубой вниз, к воде. На поверхности моря возникает встречный конус, более пологий. Они тянутся друг к другу, соединяются, и смерч обретает жизнь. Он уже самостоятельно гуляет по морю, изгибаясь и меняя направление. Иногда одновременно ходят два-три смерча. Незабываемое, захватывающее зрелище!

Техникум наш не зря назывался «морским». Здесь готовили океанологов, и учили хорошо. Разнообразные практические знания, полученные в техникуме, пригождались мне всю жизнь. И в первую очередь, морская практика.

Специально для морских практических занятий имелось собственное судно с гордым названием «Океанограф», переделанное из МЧС. МЧС – «малый черноморский сейнер» для прибрежного лова, настолько малый, что на других морях такое судно просто не способно работать. На сейнере построили большую надстройку для гидрологической лаборатории, а чтобы осадка судна не увеличилась, с днища изъяли часть балласта. В результате пострадала остойчивость, и наш «Океанограф» качался даже у причала при полном штиле.

На практику мы выходили по пятнадцать человек, больше не позволял регистр. Как только «Океанограф» миновал ворота порта, все пятнадцать выстраивались вдоль подветренного борта и мечтали только о возвращении на берег. Капитан страшно ругался, потому что на один борт всем сразу нельзя, возникал опасный крен. Но мы мало что понимали, поскольку укачивались до потери сознания. Потом я работал на всяких судах, в разных морях, но так больше нигде не укачивался.

Но было интересно. Когда ручной лебёдкой вывирывали батометры с двухсотметровой глубины, вода в них была холодной и остро пахла сероводородом. Потом делали анализ добытых проб и выясняли, что ниже двухсот метров в Чёрном море жизнь невозможна, а вода, несмотря на горько-солёный вкус, имеет значительно меньшую солёность, чем в океане.

Но самым увлекательным предметом для меня было «морское дело». Преподавал нам отставной морской офицер Сергей Фёдорович Чекрыгин, очень толково преподавал. Изучали судовождение, основы штурманского дела, теорию и устройство судна: форштевень, бимс, бушприт, клотик, бизань, бом-брам-стеньга, курс, галс, бейдевинд! Учились вязать морские узлы, которых, оказывается, около двух тысяч видов – шкотовый, беседочный, штык, выбленочный… Разве возможно это не полюбить?! На «Океанографе» учились стоять на руле, брать секстаном углы. У меня это всё получалось, и с тех пор судовождение на долгие годы стало любимым делом.

Имелись в техникуме и шлюпки – настоящие морские ЯЛ-6. Нас учили ходить на вёслах и под парусом. Устраивались даже соревнования. До сих пор помню ощущение слаженного гребка без всплеска и стремительного хода шлюпки. Много раз впоследствии пригодилось умение управляться с вёслами.

На третьем курсе, осенью 1969 года, в семнадцать лет я нашёл себе первую морскую работу. Не то чтобы я очень уж хотел – денег не хватало. На судоремонтном заводе требовался матрос на плавкран, и я пошёл. Может из-за того, что работа была временной, всего на три месяца, в отделе кадров паспорт у меня не спросили, поверили на слово, что мне уже восемнадцать.

Плавкран работал каждый день, кроме воскресенья. Я же выходил на вахту раз в три дня с четырнадцати часов до восьми утра. У матроса много работы. Но самым сложным для меня делом поначалу была швартовка. В судоремонтном заводе ремонтировали танкера типа «Казбек», водоизмещением десять тысяч тонн. Плавкран перевозил различные грузы с причала на ремонтируемые суда и обратно. Пустой танкер возвышается над водой на десять-пятнадцать метров. Палуба плавкрана не выше двух метров. Чтобы подать швартовый конец, сначала надо забросить на палубу выброску – тонкий шнур длиной метров тридцать с тяжёлой грушей на конце.

Вот я размахиваюсь, швыряю выброску, и она летит куда ей угодно, только не на палубу судна. Пока её выберешь из воды, пока соберёшь в бухту, плавкран уже проносит по инерции или ветром мимо нужного места. Капитан заново начинает манёвр. Я снова изо всех сил кидаю – и снова промах! С танкера матерятся промёрзшие на ветру матросы, или кричат «салага!», и это самое обидное.

Когда же плавкран отходит, с танкера просто сбрасывают стальные швартовы в воду. И я в неуклюжей телогрейке, сапогах и брезентовой робе пыхчу до седьмого пота, выбирая промокшими рукавицами на палубу трос, который норовит стянуть меня в море. А плавкран уже идёт к новому месту швартовки.

Команда плавкрана состояла в основном из пожилых людей. Меня никогда не ругали. Учили, показывали, но работу за меня не делали. Это была моя первая настоящая рабочая школа. Я до сих пор благодарен тем людям.

Мне было стыдно, и я стал тренироваться. И довольно скоро постиг науку. Гордость распирала, когда под дружное «Ах!» выброска влетала точно в швартовый клюз. И в последующем, на всех судах, где приходилось работать, моя выброска была самой меткой.

Кран работал круглосуточно. Спать не приходилось. Досыпал на занятиях. Зато, когда вахта выпадала на воскресенье, была благодать! Плавкран ставили посреди порта на якоря, заводили с носа конец на бочку, и на вахте оставался один матрос.

Я приходил утром на док, кричал, свистел, сменяемый матрос приплывал на большой неповоротливой железной шлюпке и шёл домой. А я садился в шлюпку и не спеша грёб к плавкрану, поднимал ручной лебёдкой шлюпку на борт и становился хозяином громадного плавучего стального сооружения.

В рубке была маленькая японская рация – чудо по тем временам. Я обязан был дежурить около неё. Но, поскольку диспетчер обычно за кран не беспокоился, можно было спуститься в каюту и немного поспать, или пойти на камбуз и сварить себе еду.

Питались своими харчами. Я обычно брал на вахту концентрат «суп вермишелевый с мясом». Варил густую супо-кашу сразу из двух пакетов и никуда не торопясь наслаждался приёмом пищи.

Учил уроки, смотрел на море, обычно ласковое и нежное, на рыб, плавающих у борта. Ночью кран скрипел и постанывал, и было иногда немного жутковато. Город горел огнями, отражался в воде, небо сияло тысячами звёзд.

Несмотря на то, что это был всего лишь портовый плавкран, свои первые и может быть, самые сильные впечатления от шторма я получил именно на нём.

Однажды октябрьским воскресным утром заболтались мы со сменяемым матросом на пустом доке. Он домой не спешил, мне тем более спешить было некуда. Октябрь по туапсинскому климату – еще курортный сезон, тепло. Ветер подул с берега. Мне ещё и лучше – попутный, легче грести будет.

От дока до крана метров семьсот. Пока я догрёб на неуклюжей железной посудине, сваренной умельцами судоремонтного завода, ветер усилился до штормового. Нужно было обойти плавкран с подветренной стороны, чтобы пришвартоваться под шлюпбалкой. Мимо борта пролетел как на яхте. Пока разворачивался, отнесло. Приналёг на вёсла – несёт, ещё навалился – несёт! А несёт на бетонную стену мола пятиметровой высоты.

Мол не обойти, на него не забраться. Под ним волновая толчея. Ясно стало, что первым ударом утопит лодку, второй волной размажет по стенке меня. Моё отсутствие обнаружат лишь в понедельник. На помощь позвать некого – порт пустой. Моё спасение было только в моих руках. На отдых нельзя выделить ни секунды…

Не знаю, сколько это продолжалось. Помню только сверхнапряжение. Выгреб! Выбрался на стальную палубу, набросил конец на кнехт и выключился.

Проснулся через несколько часов. Шторм! Шлюпку швыряет за кормой, она наполовину наполнена водой, и швартовый конец держится на одной пряди – перетёрся. Застропил, вывирал, установил на кильблоки, слил воду и пошёл в каюту досыпать.

Утро было тихое. Пришла на катере команда. Я никому ничего не сказал. Только через несколько дней боцман отругал меня за то, что я вовремя не поднимаю шлюпку.

– Знаешь, что будет, если конец перетрётся? – спросил он.

«Знаю!» – подумал я, но вслух ничего не сказал.

Более серьёзный шторм достался мне в двадцатых числах ноября, также в воскресенье. Утром по радио дали предупреждение: ожидается ветер до двадцати пяти метров в секунду. Диспетчер просил присматривать за концами. Поводов для беспокойства не было: два якоря с кормы и двадцатимиллиметровый стальной конец дуплинем с носа на бочку, которая намертво стоит на «мёртвом» пятитонном якоре-присоске.

Однако ветер крепчал. На небольшой, в общем-то, акватории порта поднялась полутораметровая волна. Кран стало качать. Парусность крановой конструкции огромна, и я стал сомневаться, что конец, заведённый на бочку, выдержит. Чувствовалось, что ветер уже значительно сильнее двадцати метров в секунду. Трос звенел и потрескивал. Если он лопнет, кран развернёт на якорях, и он «соберёт» сейнера, спрятавшиеся за его кормой в волновой тени. Я вызвал диспетчера и доложил обстановку.

К двум часам дня прибыл на буксире капитан, его вызвали из дома. Стали мы с ним готовить запасной грузовой строп от крана для заводки на бочку. Это жёсткий стальной трос диаметром пятьдесят миллиметров, очень тяжёлый и упругий. Позже подвезли еще несколько человек из команды, кого нашли.

Работа была адская, без перерыва. Ураганный ветер нёс морские брызги и дождь горизонтальной стеной. Обыкновенные капли воды секли будто градом. Несколько дней после у меня болело лицо. Устоять на палубе было нелегко. Пару раз меня буквально стаскивало ветром за борт, на котором не было ограждения. Другие моряки успевали помочь. К двум часам ночи удалось с помощью того же буксира завести этого стального монстра на бочку.

Ну, дело сделали. Забились все в рубку. Ноги от усталости не держат. Капитан доложил диспетчеру. И тут диспетчер даёт указание пересадить матроса, то есть меня, на буксир, на котором, оказывается, нет матроса.

Волна в порту к тому времени разыгралась, наверное, высотой метров до трёх. Маленький портовый буксир то поднимало выше нашей палубы, то он проваливался, казалось, под днище. Подгадал волну, перепрыгнул удачно. И мигом укачался до рвоты. Но этого никто не заметил – не до меня было.

Что творилось в порту! Мелкие суда срывало с якорей и било о причалы. Пустые танкера, стоящие кормой к причальной стенке завода, порывами ветра водило так, что капроновые швартовы диаметром до ста миллиметров лопались как нитки, новые не успевали заводить на причал.

Мы занимались тем, что брали на буксир первое попавшееся небольшое судно, которое было по силам, выводили за ворота порта и бросали: выгребайся, как можешь. В порту их ждала гибель, а в открытом море они могли бороться и почти все уцелели, и лишь некоторые были выброшены на песчаный берег в устье речки Туапсинки. Так работали до утра.

К утру стало потише. Меня отпустили на берег. Я шёл, качаясь, по городу и не узнавал его. Деревья вырваны с корнем, на улицах шифер с крыш и битое стекло. В техникуме с лабораторного корпуса сорвало крышу вместе со стропилами. На занятия я, конечно, не пошёл, отсыпался.

Позже выяснилось, что этот шторм наделал бед на всём побережье. Азовское море в восточной части вышло из берегов, его уровень поднялся на три метра, затопило много населённых пунктов. В Туапсе скорость ветра достигала пятидесяти пяти метров в секунду! Наш плавкран, который мы так героически спасали, передвинуло по порту вместе с якорями и бочкой на полсотни метров.

На плавкране я проработал всего три месяца. Но именно здесь я узнал морскую стихию, познал настоящий морской труд и почувствовал романтику моря.

Чёрное море первым испытало меня на прочность.

2011 г.

Идеальный каспийский шторм

Что-то сегодня раскачало!

Душно. Наш «кубарь» – четырёхместная каюта не имеет вентиляции. Тут даже иллюминатора нет, только дверь. Когда переделывали старый СРТ-450 под гидрологическое судно, об этом почему-то не подумали.

Да ещё Джон дымит без перерыва. Джон – ветеран, ему всё можно. Он старше нас, практикантов, на целых два года, а на этом судне уже пуд солёной воды выпил. Потому он и ведёт себя как бывалый.

Джон оригинал. И работает, и спит он в одной одежде – брезентовой робе на голое тело, которую стирает, когда уж сильно запачкается, в соляре, и сушит на солнышке или прямо на себе. Джон уважает литературу. Он единственный среди всех нас читает. Правда, библиотека небогатая, всего одна книга – 22-й том собраний сочинений В. И. Ленина. Вот его Джон и читает постоянно и сосредоточенно. Я тоже пробовал приобщиться – не пошло как-то.

Вообще, Джон нормальный парень. Законы морского братства для него святы. Работает как зверь, не угонишься за ним. Но, когда не работает, всегда лежит на своей нижней койке. И курит. А курит он «Партагас» или «Лигерос», жутко вонючие и фантастически крепкие кубинские сигареты. Курит постоянно, по две пачки в сутки. Но, каким-то образом к концу рейса сигареты у него не кончаются. Наверно потому, что у него никто не «стреляет».

Моя койка верхняя, вдоль борта. И весь этот лигеросно-солярный коктейль я пью полными лёгкими. Подташнивает. Но на палубу в такой шторм не выйти. Каюты экспедиционного состава расположены в бывшем трюме, выход через тамбучину на открытую палубу. А там волны сейчас гуляют.

Пытаюсь уснуть. Судно идёт то носом на волну, то вдруг становится бортом, и тогда волны лупят в борт, как кувалдой, а качка пытается выбросить меня из койки. И кто придумал кровати расположить вдоль борта?

– Рыскает на курсе, – бурчит Джон, не отрываясь от чтения, – Генка на вахте. Понаберут салабонов…

Матроса Генку я знаю. Он ненамного старше меня. Сачок. Чуть устал – сразу замену просит. Я сколько раз его подменял. Мне нравится стоять на руле. Судно меня слушается. Капитан даже хвалил.

Судно пошло ровнее. Я, кажется, задремал. Необычайно резкий крен на левый борт, меня вышвыривает из койки, я становлюсь ногами на дверь, и затем, схожу по ней на палубу каюты. Удивительный кульбит, нарочно ни за что не повторил бы! В каюте всё, что не было закреплено, слетело на палубу. Даже графин умудрился вылететь из гнезда.

– Гидрологу Квашину подняться на мостик! – команда из динамика.

– Давно пора, – говорит Джон. – Иди, Витёк, замени салагу. Мы хоть поспим спокойно.

Одеваюсь: брезентовые штаны, дерматиновая зюйдвестка, матросские ботинки-«гады». Выбираюсь в тамбучину, подгадываю момент между волнами, проскакиваю в надстройку. На мостике капитан и вахтенный помощник.

– Можешь на руле подменить? – спрашивает капитан.

Он не имеет права мне приказывать, я в экспедиционном отряде.

– Разрешите принять вахту, – говорю я вместо ответа.

На самом деле меня распирает от гордости – сам капитан меня просит!

Принимаю в буквальном смысле – из рук в руки рукояти тяжёлого, большого, мне по грудь, рулевого колеса. И сразу начинается работа. Руль как живой, бьётся, рвется из рук в разные стороны. На нашем старом «Экваторе» передача штурвала штуртросовая. Это значит, что вращение рулевого колеса передаётся на перо руля с помощью стальных тросов, проходящих под палубой по системе блоков. Это вам не гидравлика! Тут весь напор воды, всю мощь волны ощущаешь буквально своими ладонями.

– Держи строго против волны.

– Есть, держать против волны.

Против волны не самое сложное. Главное, не дать судну увалиться под ветер. Штормуем – просто удерживаем судно в положении, когда меньше всего качает. Двигатель надрывается, когда нос врезается во встречную гору воды. Над баком поднимается белая стена, несется навстречу и разбивается о надстройку, полностью закрывая видимость. Судно ползёт наверх, наверх, переваливается через пенный гребень, заваливается на нос и начинает скользить вниз по наклонной плоскости. Корму задирает в воздух, оголённый винт бешено вращается, корпус трясётся… и бак снова врезается в волну.

Шторм всё усиливается. Поверхность моря уже кипит, брызги летят навстречу сплошной стеной. Сбрасываю куртку – жарко!

На мостик поднимается стармех, что-то говорит в полголоса капитану.

– Внимание экипажу! – говорит по громкой капитан. – Судно будет совершать поворот. Возможен сильный крен. Всем закрепиться! Повторяю: всем приготовиться к крену судна!

Поворачивается ко мне:

– По моей команде положишь лево на борт. Понял? По моей команде!

Он долго, как мне кажется, вглядывается в залитый белой пеной иллюминатор, выгадывает, потом очень спокойно произносит:

– Лево на борт.

Я бешено кручу штурвал. Чтобы полностью переложить руль, нужно сделать двенадцать полных оборотов.

– Руль лево на борту!

– Хорошо. Держи.

Судно сначала нехотя, потом всё быстрее начинает крутиться влево. Корпус боком скользит по наклонной плоскости, выворачиваясь по волне.

– Одерживай! – командует капитан.

Перекладываю руль немного на правый борт. Волна поднимает корму, винт и руль зависают в воздухе. Корпус трясётся, как в лихорадке, вибрация бьёт по ногам. Летим вниз, всё увеличивая скорость. Зарываемся на полкорпуса в воду. Следующая волна наносит удар по корме. Штурвал вырывается из рук и, вращаясь с бешеной скоростью, перекладывается до упора. Судно разворачивает бортом к волне и кладёт на правый борт.

Именно кладёт! Я удерживаюсь на ногах только потому, что держусь за штурвал. Краем глаза замечаю над собой ноги капитана, который на чём-то там висит. Моё внимание приковано к мачте: её верхняя часть лежит на волне. Лежит, лежит… бесконечно долго лежит, и не собирается подниматься. Наконец, как в замедленном кино, мачта отрывается от воды, судно начинает выправляться, затем всё быстрее… и ложится на противоположный борт. И лежит. Но не так уже долго.

Начинаю без команды орудовать рулём. Судно, порыскав, принимает направление по волне.

– Держи пока так, – невозмутимо говорит капитан и удаляется в штурманскую. Через некоторое время он немного изменяет курс.

Вахтенный помощник пробирается ко мне, смотрит на кренометр. Я тоже смотрю. Отметка максимального крена застыла на 55 градусах – на десять градусов дальше красной полоски, отмечающей критический крен для нашего судна.

– Ни фига себе! – только и произносит помощник.

Мне не до эмоций. Я взмок, выкручивая штурвал налево и направо. Идти по волне гораздо труднее, чем любым другим курсом.

На главной палубе появляются матросы во главе с боцманом. При крене оторвались закреплённые у борта гидрологические груза – трехсоткилограммовые чугунные «чушки». И теперь они с грохотом перекатываются от борта к борту, круша всё на своём пути.

– Иди, помоги, – говорит мне капитан.

На кренящейся и уходящей из-под ног палубе мы вчетвером бросаемся на словно живые чугуняки, пытаемся удержать, но очередной крен швыряет их в противоположную сторону, и тут уж сам берегись, чтоб не покалечило. Наконец, угадываем момент и накрепко закрепляем груза к фальшборту.

Вымокшие насквозь, вваливаемся на камбуз.

– Петровна, организуй нам чайку, – просит боцман.

– Какой чаёк! Ты глянь, что у меня делается! – кричит возмущенная повариха, откидывая со лба мокрые волосы. – Кто там сегодня на руле? Он у меня до конца рейса нормальной пищи не получит!

Заглядываю в окошко раздачи. Около камбузной плиты на кафельной палубе горкой лежит каша, растекается компот из сухофруктов, и во всем этом месиве сплошь осколки битых тарелок.

Часа через полтора показался высокий берег – остров Жилой. Курс ещё изменили, чтобы зайти с подветренной стороны, подошли под берег и отдали якорь.

Оказалось, что в тот день высота волны в нашем районе достигала шести с половиной метров – максимальная для того года на всём Каспийском море. Да и вообще волны выше шести метров для Каспия редкость. Каспийские моряки говорили, что это самое коварное море. Не уверен теперь, так ли это – «каждый кулик свое болото…», но то, что на Каспии штормовая погода наблюдается около трехсот дней в году – это данные официальные.

Я ввалился в кубрик мокрый и усталый, скинул робу.

– Джон, дай закурить.

Джон оторвал взгляд от книги, кивнул на пачку.

– Какое сегодня число?

Я опешил.

– Семнадцатое, кажется…

– Отметь себе в мозгу эту дату, Витёк: семнадцатое июля 1970 года, – наставительно произнес Джон. – Придёт время – вспомнишь.

Вот я и припомнил.

2011 г.

Горячий песок Огурчинского

Лето 1970 года. Старый СРТ водоизмещением 450 тонн, переделанный под научно-исследовательское судно с гордым названием «Экватор», крейсерским ходом в девять узлов бороздит зеркальные воды Каспия. Горячий воздух туркменских пустынь искажает горизонт. Жара!

Я, семнадцатилетний практикант, вполне довольный, что меня взяли в настоящий рейс гидрологом, глазею по сторонам. Горячая палуба подрагивает под ногами от вращения плохо отцентрованного вала. В тени рубки трое полуголых матросов пыхтят, пытаясь совладать с жестким стальным тросом, на котором они плетут гашу. Рядом с бортом то и дело появляются любопытные блестящие головы нерп. И как им не жарко в тридцатиградусной воде?

– Всем свободным от вахт и работ собраться в кают-компании! – звучит из динамика.

Наверно учёба, или политзанятия…

– Рейсовое задание изменяется, – говорит пожилой капитан. – Две недели назад на Огурчинский высадили бригаду для ремонта автоматической радиометстанции. Высадили на три дня, из-за штормов до сих пор не забрали. Поскольку мы тут рядом, нам приказано их эвакуировать. Вечером подойдём, рано утром заберём и будем убегать – прогноз плохой. Старпом, подберите людей. Боцман, подготовьте шлюпку. Всё.

– Желающие по пляжу прогуляться есть? – спрашивает старпом.

– Я! – почти кричу я.

Он будто не слышит, отбирает матросов.

– У меня нога болит, – говорит один из них.

– Я хочу! Меня возьмите! – умоляю я.

Старпом критически оглядывает меня с ног до головы.

– Грести умеешь?

– Да! У нас практика была, и соревнования. На ялах-шестерках. Я загребным был…

– Ладно, ты тоже пойдёшь.

Класс! Удача! Приключение! Любопытство разбирает меня. Пока капитан в кают-компании, поднимаюсь на мостик.

– Можно карту посмотреть?

– Смотри.

Посреди белого пространства с изолиниями и цифрами глубин – длинная жёлтая изогнутая колбаса – остров Огурчинский. И точно: «огурец». Поверхность – песок, ракушка, кое-где кустарник. Максимальная высота над уровнем моря – два-три метра. Здорово! Я на таком берегу никогда не был.

В сумерках стали на якорь. Уснуть не могу, долго пытаюсь рассмотреть в бинокль плоский берег.

– Ничего ты там не увидишь, – говорит вахтенный помощник.

– Почему?

– А там ничего и нет. Не так давно это было морским дном. Уровень моря опустился, отмель над водой оказалась. Завтра сам увидишь.

В шесть часов боцман поднял команду. Мы, пять человек «десанта», садимся в шлюпку. Изнуряющая духота к утру спала, на веслах работается легко. Ткнулись носом в песок, вытащили шлюпку не берег. Идем по песку неизвестно куда под меркнущими звездами. Начинает светать. На мне только брюки. Рубашку и матросские ботинки-«гады» оставил в шлюпке. Нежный прохладный песок приятно охлаждает босые ступни. Двухкилометровая прогулка налегке доставляет удовольствие.

На голом песчаном бугре домик, антенны, приборы. Два инженера-робинзона не ожидали нашего появления. Обрадовались. Начинают лихорадочно собираться.

– Наконец-то! А мы уже дней десять без харчей.

Вещей оказывается неожиданно много: кроме ящиков с приборами ещё какие-то тюки, мешки. Наконец, всё упаковано.

– Давайте к столу, ребята, – приглашают хозяева. – У нас кролик вареный, без соли, правда.

Мы воротим носы – кролик без соли не привлекает после сытной судовой пищи.

– Ну, как хотите. А мы ещё не завтракали.

Выходим в двенадцать часов. Солнце почти в зените, палит неимоверно. Кажется, что кожа сейчас задымится. Мне досталась огромная матрасовка набитая разнокалиберным барахлом, страшно неудобная, постоянно сползающая со спины. Но главное – ноги! Песок раскалился до состояния сковородки. Не знаю, сколько там было градусов, но терпеть было невозможно. Закапываю ступни поглубже, чтобы хоть чуть отдохнуть – бесполезно, на глубине та же температура. Пока я, страдая, пытался как-то себе помочь, отстал от остальных. Груз сползает со спины, ноги горят, ещё и битая ракушка режет ступни.

Это была пытка! Я вообще с детства не плачу, а тут, признаюсь – было. Не помню, как до шлюпки доковылял. Груз сбросил, и скорее в воду. Полегчало.

А наутро встать не смог – на ступнях настоящие волдыри от ожога. И страдал я ещё неделю.

Славное приключение получилось. И урок добрый.

2010 г.

Каторга для путаны

Юность моя прошла в небольшом курортном и портовом городе Туапсе. Родители отправили меня в техникум и были уверены, что их послушный мальчик будет прилежно получать образование.

Пятнадцатилетние пацаны, оторвавшись от надзора родителей, мы «зажигали» по полной. Денег, конечно, катастрофически не хватало. Мои «кореша», выросшие на черноморском курорте, вся жизнь которого была построена на обслуживании отдыхающих и обработке иностранных судов, были парнями разбитными. Они легко знакомились на улицах с девушками, и даже говорили, что у них что-то там получалось, они могли запросто попросить у иностранца закурить, они знали все порядки портового города, в общем, «были в теме». Они и предложили лёгкий выход из финансовой пропасти.

Мы стали заниматься фарцовкой. Дел-то всего: купить у иностранного моряка товар и продать отдыхающим втридорога. Конечно, «фарцовка» – это громко сказано. Мы выпрашивали у иностранцев жвачку, сигареты, цветные шариковые ручки (всё это было тогда страшным дефицитом) и затем предлагали курортникам.

Мне, приехавшему из кубанской станицы, где все заработки давались тяжёлым физическим трудом, и где бабушек, торговавших на базаре пучками укропа и семечками, называли позорным словом «спекулянтки», этот промысел давался трудно. Как, зная три слова по-английски, подойти к греческому или итальянскому моряку? А если удалось что-то купить, как предложить товар советскому человеку? А вдруг он поднимет скандал, или просто позовёт милицию? Не часто, но иногда у меня получалось. И тогда «навар» временно тушил мою совесть. Выручка за одну сделку могла достигать десяти рублей! А в те времена на рубль можно было купить бутылку вина или два дня полноценно питаться в студенческой столовой.

Наш «бизнес» неизбежно пересекался с местным криминалом. На набережной, недалеко от порта было кафе «Радуга», предназначенное специально для иностранцев. Там вечно «паслись» настоящие взрослые фарцовщики и валютные проститутки, называемые романтическим словом «путаны». Несмотря на явную конкуренцию, у них существовал свой кодекс чести, они выручали друг друга в трудных ситуациях, предупреждали о планируемых облавах «оперов». Мы не были для них серьёзными соперниками, наверно поэтому нас приняли в путано-фарцовочное сообщество.

Путаны были компанейскими девчонками. Правда, все они были старше нас, но с ними было легко. Мне особенно нравилась высокая, стройная, с рыжими волосами Галюха. У неё были лучистые зелёные глаза, и она зажигательно смеялась. Галюха всем нашим нравилась. Когда мы оказывались «на мели», а это случалось часто, мы тащились к «Радуге» и как бы невзначай встречали Галюху. Она мигом «раскалывала» нас.

– Что, мальчики, снова кризис?

Это капиталистическое слово увязывалось в нашем сознании с проблемами западных стран, но никак не подходило для обозначения нашего положения. Но мы с умным видом кивали и поддакивали. Галюха заливисто смеялась и вела нас к «своему» столику в кафе. Поила, кормила, и никогда не заикалась о наших долгах. Своя в доску была Галюха!

Со временем я то ли повзрослел, то ли поумнел, но нашел честную работу, хоть и трудную, и с «делами» завязал.

Прошло три года. Я уже работал в гидрографическом отряде Каспийской флотилии. Летом 1971 года наше судно зашло в портпункт Бекдаш на туркменском побережье Каспия. Не на каждой карте отыщешь этот посёлок на краю пустыни у самого залива Кара-Богаз-Гол. Чуть южнее находится, пожалуй, единственный в мире морской водопад. Вода в заливе так быстро испаряется, что его уровень постоянно ниже уровня моря, из которого морская вода стекает водопадом. Из-за испарения берега залива состоят целиком из морской соли.

Два десятка парней вырвались на берег в поисках приключений. Но – неудача! Старые бараки на голом песке, жара неимоверная, в магазине вино только одного сорта, туркменское, с осадком песка в бутылке на два пальца. Пришлось пить такое. К концу дня всё равно «захорошело».

Вечером, видимо в честь прихода судна, в посёлке устроили танцы. На асфальтированном пятаке диаметром десять метров топтались несколько школьниц, да в стороне стояли кучкой пожилые, как нам казалось, женщины. Скука! Мы сидели в сторонке, пили противное вино.

– Мальчики, сигареткой не угостите? – подошла какая-то из местных.

Кто-то протянул пачку, дал прикурить. Огонь зажженной спички осветил рыжие волосы, знакомый профиль.

– Галюха, ты, что ли?

– Витёк?

– Галюха! Вот это встреча! Ты что тут делаешь?

– А я здесь на местном курорте. Отдыхаю! – захохотала своим восхитительным смехом Галюха.

– Ну, ты нашла место, где отдыхать, – принял я за чистую монету её ответ.

– А здесь загар лучше пристаёт. И соли целебные, – снова отшутилась она.

Выпили. Пошли танцевать. При свете единственного фонаря я разглядывал Галюху. Нет, не любовался, любоваться было нечем. Почти дочерна загорелое лицо, частые морщинки, кожа грубая, с трещинками, волосы по-прежнему рыжие, но реже стали, кожу на голове видно. Только глаза такие же зелёные, как прежде. А руки! Какие ужасные, корявые у неё руки!

– Что, постарела? – как всегда «расколола» меня Галюха. – Тут не забалуешь…

– Так почему ты здесь? Что тебя занесло в эту дыру?

– Жизнь, Витёк, жизнь… Ошибка резидента! – опять захохотала она.

– Давай ещё выпьем?

– Нет, мне нельзя.

– Тогда пойдём на мой пароход.

– Извини, Витёк, не могу. Мне пора. Утром на работу.

– А что за работа?

– Честно? Мешки солью затариваем и на машины грузим. Да ничего, поживём ещё! – и снова заливистый смех.

Я проводил её по вязкому песку до барака. Отдал пачку сигарет – всё что было.

– Счастливо тебе, Витёк! Будешь в Туапсе, привет нашим передавай, кого увидишь…

Я пообещал, хотя возвращаться в Туапсе не собирался.

Какое-то смутно-тревожное впечатление оставила эта встреча. На первой же вахте я поделился со штурманом.

– А ты что, не знал? – искренне удивился он. – Здесь же всесоюзная ссылка б… дей! Правда, гениально придумано? Пять лет на этом «курорте», и потом за неё даже русский рубля не даст, не то, что иностранец.

Действительно, гениально. И правильно, и поделом им, путанам. Но Галюху мне почему-то было жалко…

2011 г.

Как рыба судно спасла

Спасатель «Гелиос» стоял в боевом дежурстве уже дней двадцать. Сход личного состава на берег был запрещён. Команда дурела от скуки. Во избежание самовольных отлучек в ближайший магазин или недозволенного допуска на судно лиц женского пола, трап был убран, а судно вытянуто на якоре и кормовых швартовых так, что до причала метров десять. Стоять в прямой видимости городских прелестей – тоска!

Капитан развлекал команду ежедневными учебными тревогами, которые всё больше вызывали раздражение команды. Боцману уже с трудом удавалось придумать, что бы ещё на судне покрасить. Хуже нет для команды, чем вынужденное безделье.

На спасатели подбирались люди деятельные, энергичные, любящие риск, трудную работу ради успеха. Все были профессионалами в своем деле, у каждого за плечами не одна спасательная операция. Вот и просиживали часами в кают-компании, резались в домино или нарды и вспоминали:

– А помнишь, того чудика вылавливали в Охотском море?

– А тогда, когда «Суздаль» тушили…

Мечтали, чтобы что-нибудь случилось. В экипаже даже бытовала кощунственная поговорка: чужое горе – наша радость. Кроме настоящего дела, спасение аварийного судна сулило экипажу ещё и солидную премию.

И вдруг – тревога! Боевая тревога всегда бывает вдруг. Пока выбирали якорь, старпом – командир аварийной группы обрисовал ситуацию. Оказалось, пассажирский катер сел на мель недалеко от поселка Большой Камень. Ну, разве это авария! Но, хоть какое-то развлечение.

Пока старый спасатель «добежал» до места аварии, прошло больше часа. За это время обстановка усложнилась. Катеру удалось самостоятельно сняться с мели и отойти на глубокое место. Но отрылась течь, мощности откачивающих насосов не хватало и теперь судно тонуло.

Когда мы пришвартовались к терпящему бедствие судну, его главная палуба была вровень с водой. Чудом успели. Хорошо, что шторма не было. Пассажиров и экипаж упрашивать не пришлось – мигом на нашем борту оказались. Ну, а мы, аварийная группа – туда, на спасаемый объект.

Честно говоря, ощущения тревожные – судно вот-вот под воду уйдёт, а мы в амуниции, с «железом» – топоры, ломы, фонари, тросы и погружные насосы по девяносто килограмм весом. Но для того и шли мы в спасатели. Глаза боятся, а руки сами действуют – не зря нас старпом тренировками мучил. Насосы запустили, вода в помещениях на убыль пошла.

Часа через два осушили, пойолы вскрыли, а днище – что решето, всё в мелких пробоинах. Небольшие отверстия клиньями забили, на те, что покрупнее, цементные ящики поставили. Пока мы возились, старпом в одном месте что-то интересное на днище нашел. Ковырялся, ковырялся – вдруг фонтан как даст, в самый подволок! А старпом стоит мокрый с ног до головы, улыбается и рыбу в руке держит.

Оказалось, крупного бычка присосало к пробоине, и он своим телом сдерживал поступление воды всё это время. Геройский бычок, хоть и не по своей воле. Не случись этого, пришлось бы нам пассажиров катера из воды вылавливать.

2010 г.

Хроника одного пожара

Недавно в новостях показали новый быстроходный катер МЧС. Бросилось в глаза название: «Сергей Тельнов».

А я ведь его знал! Вернее, видел.

Ясным морозным утром на палубе лежат два полуобнаженных тела. Над ними колдуют медики. Очень крупные, сильные мужские тела – не могу отвести от них взгляд. Женщина врач берёт огромный шприц и вводит толстую иглу в грудь. Жутко!

Рядом курят пожарники. Слышны обрывки фраз: «Тельнов… Не его дежурство, он поздравить приехал, а тут тревога…»

Вид мёртвого тела, необычные обстоятельства и фамилия отпечатались в сознании. Таким я видел его во второй раз.

А первый раз я видел звено пожарных, входящее в очаг пожара. Теперь двое из них на палубе…

Мысль написать рассказ пришла сразу: героический сюжет!

Забрался в интернет, отыскал интервью с вдовой Сергея Тельнова. Удивился неточностям. Мало того, что названо не то судно, на котором погиб пожарный. Далее там сказано: «Сергей Тельнов вместе с командиром 4-й пожарной части Александром Новолодским обследовали горящий трюм и без спецснаряжения попали в небольшое помещение, насыщенное окисью углерода. Тельнов успел сделать несколько шагов – упал, ударился и потерял сознание. На помощь товарищу кинулся Новолодский, но газ быстро сразил и его…». Но ведь я своими глазами видел, что пожарники были в полном снаряжении! Конечно, женщина могла и напутать, но, возможно, искажение правды намеренное, чтобы скрыть истинных виновных.

Нет, теперь рассказ я писать не буду – никаких «художеств»! Я напишу правду. Свидетелей тому событию было много. Но, вероятно, лишь у меня есть документальные, хоть и не полные, зато правдивые записи.

В ту пору я работал матросом на спасательном судне «Гелиос» Аварийно-спасательного отряда Дальневосточного пароходства во Владивостоке. И вёл дневник – просто записывал для себя, поскольку работа была необычная, связанная с риском и приключениями. Отыскал я эту записную книжку. Ниже курсивом привожу подлинные записи в хронологическом порядке, а современные комментарии – обычным шрифтом.

«31 декабря 1984 г. Понедельник. 14.30. Вот это Новый год!

Вчера в 18 часов снялись на рейд. В 21 час тревога! Пожар на плавбазе «Суздаль». Горит гофтара (картонные коробки) во втором трюме. В 10 вечера пришвартовались к «Суздалю», стоящему на рейде. Там уже спасатели «Суворовец» и другие, подошёл наш «Старательный». Мы в КИПах – к месту пожара. (КИП-8 – кислородный изолирующий прибор, обязательное оборудование всех пожарных того времени: на голове противогаз, за спиной железная коробка с лёгочным мешком, воздушным фильтром и кислородным баллоном).

Начальства – не протолкнёшься! Руководителей тьма, многие выпивши. Прибыла группа следователей. Капитан и стармех плавбазы кидаются в дым без КИПов с криками «За мной!», хватаются за сердце, дышат кислородом.

Я четыре раза ходил в задымлённые помещения. Обследовали, сверлили дырки в палубе, заливали туда воду, пустили углекислоту, затем пар. В пятом часу нас, промокших и промёрзших, израсходовавших все КИПы, отпустили в прорабскую, где в тепле мы сразу уснули.

Тем временем плавбазу пришвартовали к причалу рыбпорта. Там полно пожарных машин и ещё начальство. В 8 часов мы вернулись на своё судно, которое стало к тому же причалу и прямо в робе упали спать. В 12 часов подъём, обед. Получили новые КИПы.

Командование по тушению взяли на себя военные пожарники. Пожарные разгерметизировали трюм. Было всё вроде уже потушено, но вдруг вспыхнуло с ещё большей силой и вроде даже перекинулось на смежные помещения.

В 12.30 команда по плавбазе: «Женщинам покинуть судно!» Потянулись по трапу женщины с чемоданами в шубах, и просто кто в чём. Вынесли на носилках и погрузили в «скорую помощь» капитана плавбазы с сердечным приступом. Теперь на «Суздале» уже другой капитан. Сейчас уходит на горящее судно наша аварийная партия, которая будет работать до 00 часов. С ноля пойдёт вторая партия, в которой я. В 00 часов наступит Новый год!

18.00. Пришла на ужин первая аварийная партия. Те помещения, в которых мы работали ночью, уже выгорели. Очаг пожара локализовали и сдерживают. Похоже, что дело идёт к концу. Воды налили слишком много, и есть опасность переворачивания судна. Вчера была страшная неразбериха в командовании. Начальства слишком много, каждый командует своё, никто толком ничего не знает. Сегодня обстановка немного понятнее. Но ясно одно: если бы было меньше командиров, а лучше один, как наш старпом, мы потушили бы всё ещё вчера.

(Старпом Алышев Пётр Филиппович был смелым человеком, очень толковым организатором и всегда берёг людей. Позже он организовал аварийную группу (прототип современного отряда МЧС) во Владивостокской базе тралового флота и пригласил в неё меня. Я отработал там восемь лет. Но это уже другой рассказ.)

Усложняет обстановку ещё и то, что к горящему трюму примыкают топливные танки, в которых уже высокая температура. Спасательные суда охлаждают борта в районе танков, от бортов идёт пар.

1 января 1985 года. 13.30. Только что вернулись с аварийного судна, на которое ушли вчера в 23.30. Работали в трюме по очистке выгоревших помещений, тушили мелкие очаги пожара, затем герметизировали шахту твиндека второго трюма, откуда поступал дым. Все здорово отравились, особенно я и второй помощник Володя Кришталь. Голова болела до самого утра так, как никогда в жизни. К утру загерметизировали всё так, что не просачивался ни один дымок. Ночью мы работали очень спокойно, так как был всего один руководитель – новый капитан «Суздаля», и кроме нас никого не было.

С 8 до 10 часов дали нам отдохнуть. В это время собиралось начальство, чтобы решить, что делать дальше. В 10 часов прибыл пожарный полковник со свитой, выпил чашечку кофе, поданную услужливым адъютантом, – и это на виду у измученных людей. И скомандовал: «Вперёд!» – героическая команда! (Я отчетливо это помню. Было тихое морозное утро. Мы стояли на главной палубе, курили. На палубу вынесли кресло. Начальник уселся, ему поднесли кофе в маленькой чашке. Он был сердит, видимо, оторвали от праздничного стола. Попил, не спеша, и отдал приказ. Почему-то помнится, что погоны были генеральские. Но записано: «полковник»).

Пошли в разведку два офицера и рядовой в полном обмундировании и в КИПах. Через пять минут оттуда вывалился к нам на руки (мы были в верхнем твиндеке второго трюма, где и работали всю ночь) один офицер в полубессознательном состоянии и сообщил, что те двое без сознания в узком люке.

Что тут началось! Срочно отправили туда ещё звено КИПистов. У нас не оказалось годных КИПов, все израсходовали ночью (как оказалось, к нашему счастью). Пошло звено военных. Они вытащили одного пострадавшего, но остался один из них без сознания. Послали звено с «Суворовца». Вернули с большим трудом их старпома, отважного мужика. Ему сделали укол, реанимационные процедуры – откачали. И началось: туда трое, оттуда двое. Тысячи команд от всевозможного начальства! Из наших ходили старпом и артельщик. Старпом вывел напарника в крайнем состоянии всего через 7 минут.

Спасение растянулось почти на час. Вскрыли первый трюм, провентилировали, и с великим трудом подняли лебёдкой последних, бьющихся в страшных конвульсиях. Приехали машины реанимации и скорой помощи. Результат: два трупа прямо на палубе, несмотря на инъекции в сердце – один офицер и один с «Суворовца». Человек 4—5 увезли в реанимацию. Кроме того, начался пожар в первом трюме. Мы начали тушить, но нас сменили после 13 часов работы. Вот так мы встретили Новый год!

17.30. Поспать дали только час. Вызвали к следователю давать показания. Следователь говорит, что третий из спасённых при смерти. Только что увезли на скорой старпома с «Суворовца» – резко ухудшилось состояние. Сейчас во внутренние помещения «Суздаля» никого не пускают, разбираются.

2 января. 12.10. Отмолотили 12 часов на «Суздале». Ночь прошла относительно спокойно. Выгружали из первого трюма пустые бочки и бумажные мешки. Всю ночь. В КИПах. В сплошном пару и дыму. Несколько человек отравились, у нескольких отказали КИПы, но всех удалось вовремя вытащить наверх.

Опускали нас в трюм в люльке лебёдкой. Потом люльку поднимали, и спускали грузовую сетку, грузили её, выбирали наверх, затем спускали люльку и забирали людей. Однажды выключилось электропитание лебёдки, когда у группы со «Старательного» заканчивался кислород. Пришлось выводить их другой группе по скобтрапам через второй трюм и через вторую надстройку. Я изрядно отравился – до сих пор ужасно болит голова. Но, в общем, всё благополучно.

Утром, около 10 часов прибыл «штаб спасательной операции», в том числе тот вчерашний полковник – виновник смерти людей. Ему уже пора сидеть в камере, а он ходит со своей свитой и руководит. Он зам. начальника краевого управления пожарной охраны. Они решили заливать очаг пеной – гениально! Наш старпом предлагал сделать это в первый час пожара.

Стали известны результаты вскрытия одного из погибших – опухоль мозга. Что же там за газ такой? Вот почему у нас у всех так болят головы.

18.00. Только что пришёл старпом и объявил, что трюм залили пеной. Пожар потушен, остались мелкие очаги. Победа! Но какой ценой! Погибшие, столько подорвавших здоровье людей. Идиоты! Почему не применить пену в первые же часы пожара? Обидно! А ведь это начальство получит самые большие благодарности и премии.

3 января. 4 часа утра. Вот и всё. Пожар потушен.

Вчера в 21 час старпом объявил, что ночью будет работа, идут добровольцы. Вызвались всего пятеро: 3-й помощник Кришталь Володя, матрос Ярослав Клунник, 3-й электромеханик Володя Летвиненко, 2-й радист Олег Минин и я. Маловато для аварийной партии. Пришлось старпому остальных назначать приказом.

Пошли в 2 часа. Была ещё группа со «Старательного». Я пошёл в первой партии с двумя со «Старательного». Спустили нас во второй твиндек второго трюма, где и был основной пожар. Стыдно сказать, какой там был пожар. Сгорела бумажная тара в левой половине трюма. В правой же лежат соштабелёванные картонки, даже не обгоревшие. В переднем левом углу сгорела изоляция и деревянная обшивка на переборках. Пожар, который можно было потушить за два часа. Ремонта там, в трюме, на 3—4 дня. Больше поломали и насверлили в соседних помещениях во время «героического» тушения.

И ради этого двое погибли, трое в тяжёлом состоянии, десятки людей отравились. У большинства из нас головные боли и боль в груди под сердцем. Инфаркт у бывшего капитана плавбазы. Сколько нервов, сил, техники, материалов! И всё из-за тупоголовых… (остальные эпитеты опускаю) руководителей!

Хорошая была практика. Интересно было наблюдать за людьми в такой обстановке. Кто трусит, кто мародёрничает, кто – лишь бы отработать, а кто-то честно пашет. Все проявляются, как в хорошем проявителе. Думаю, старпом умышленно придумал отбор «добровольцев» именно в качестве «проявителя». Он ведь знал, что уже нет почти никакой опасности.

12.30. Документы на спасение подписаны. Нам обещают премию по два оклада. Это хорошо бы! Пришёл приказ из отдела кадров: меня срочно переводят на спасатель «Старательный», теперь он будет находиться в постоянной готовности к любой аварийной ситуации».

Тогда долго обсуждали гибель людей. Помню, что чаще вспоминали Тельнова. Говорили, что его любили в пожарной части, что был он настоящим другом, что в случае опасности всегда шёл первым. Что в тот день он не дежурил, пришёл поздравить друзей с наступающим Новым годом, а по тревоге взял своё снаряжение и вместе со всеми сел в пожарную машину…

И вот что подумалось. Кто теперь припомнит имя того полковника, который без всякой необходимости послал людей в загазованное углекислотой помещение?

А Сергея Тельнова помнят! Он посмертно награждён орденом Красной Звезды, его имя носят пожарная часть, в которой он служил, и новейшее спасательное судно. Сергею Тельнову сооружён единственный в Приморском крае памятник пожарному.

И своим отцом гордятся две дочери.

2011 г.

Деткам-пятилеткам

Рак-отшельник путешественник

Рак-отшельник и морская звезда

Жил был маленький рак-отшельник под большим камнем среди зарослей водорослей. Ему страшно было покидать своё убежище. Ведь он крепко-накрепко запомнил, как мама-рачиха внушала ему и его братьям и сёстрам, тогда ещё икринкам:

– Никому не доверяйте, ни с кем не дружите, всего опасайтесь, никуда не удаляйтесь!

Она повторяла это много-много раз, пока икринки были прикреплены у неё под брюшком. И теперь, живя под камнем, маленький рак-отшельник хоть и был закрыт в своём уютном домике-ракушке, а всё равно опасался всяческих врагов и неожиданностей.

Но до сих пор было всё спокойно, никто на него не нападал. И стало рачку-отшельнику скучно. Сколько же можно так сидеть под камнем, ничего не видя и не зная, что там, снаружи.

Вдруг рачок заметил движение. Необыкновенное цветное существо очень медленно двигалось по дну в его сторону. У этого зверя было пять длинных лап, а на каждой лапе очень-очень много маленьких ножек с присосками.

Рачок сразу спрятался в раковину и прикрыл вход клешнёй. Но ничего страшного пока не происходило. Рачку надоело ждать, и он выставил наружу сначала один глаз на стебельке, потом второй. Повращал глазами туда-сюда – вроде бы не опасно. Этот пятилапый зверь двигался тихонько по дну мимо камня. И тогда маленький рак-отшельник решился. Он выставил из ракушки всю свою переднюю часть и помахал неведомому зверю длинными усами:

– Эй, кто ты, зверь о пяти лапах?

Неведомое существо остановилось.

– Ах, рак-отшельник! Что же ты сидишь там, под камнем? Выходи, познакомимся. Я – морская звезда.

– Ой, как здорово – морская звезда! Я никогда не встречался с морскими звёздами! Если честно, я почти ни с кем в море ещё не встречался, – грустно сказал рачок-отшельник.

– Вот и давай подружим с тобой! – сказала морская звезда и двинулась к раку-отшельнику.

Как обрадовался рачок-отшельник! Наконец, он не один, наконец, есть с кем поговорить. Ведь морская звезда постоянно передвигается и, наверно, многое знает.

– Да, давай дружить, морская звезда! Скажи, пожалуйста, а что там, вдалеке от моего камня, за теми густыми водорослями?

– О, мой маленький друг, там – великое и бесконечное Море! Представляешь, я хожу по дну уже не один год, а конца этому морю не предвидится.

– А там, далеко, есть ещё раки-отшельники?

– Конечно, там не только раки-отшельники, там и рыбы, и крабы, и моллюски, и ужасный зверь осьминог… но тебе уже нечего бояться, мой вкусненький дружок, ведь ты теперь со мной.

При этом морская звезда обняла своими многочисленными ножками раковину рачка и подтянула прямо к своему рту, который выдвинулся наружу и прямо-таки облепил рачка-отшельника.

– Дружок, так хочется тебя поцеловать!

– Эй! Ты, оказывается, обманщица! – вскрикнул рачок и больно ущипнул звезду своей большой клешнёй.

– Фу, какой невежа! Не умеешь ты дружить, – сказала морская звезда и сделала вид, что обиделась и поползла прочь.

«А ведь мама верно говорила, что нельзя в море незнакомым доверять», – подумал рачок и заполз поглубже под камень.

Рак-отшельник и камбала

Сидел рачок-отшельник под камнем и думал. А мысли всё время возвращались к воспоминаниям о встрече с коварной морской звездой. «Вот ведь как получается: хоть она меня чуть не съела, зато я столько интересного от неё узнал! Это надо же – Морю нет конца! Вот бы так же как звезда ходить и ходить по дну из года в год, сколько интересного можно увидеть!»

Так думал маленький рак-отшельник, и чем больше он размышлял, тем больше ему хотелось посмотреть бескрайнее Море. И однажды он решился. Вылез из-под камня, пробрался сквозь заросли водорослей и оказался на краю песчаного дна. Песочек мелкий-мелкий, белый-белый и волночками весь покрыт – красотища!

Осмотрелся рак-отшельник – никого не видно. Эх, будь что будет! И пошёл по песочному дну – только след за ним ровненький остаётся. Обернулся – красота: водоросли на краю песчаного дна колышутся, за ними камни просматриваются, вода сине-зелёная, чистая, прозрачная. Здорово!

Очень такое зрелище нравится рачку-отшельнику! И туда он повернётся, и в другую сторону посмотрит… Вдруг, прямо перед ним – клешнёй дотянуться можно – два круглых глаза из-под песка поднялись и вращаются. Потом прямо в песке рот открылся и говорит:

– И сколько ты по мне топтаться собираешься? Всю добычу мне распугал!

– Ой, простите, я же не знал, что Вы здесь, подо мной… а Вы кто?

– Как же ты морских обитателей не знаешь? Я – камбала.

– А почему же Вы под песком сидите?

– Мне так хорошо: меня хищники не замечают, зато я добычу вижу.

– А давайте с Вами дружить, уважаемая камбала!

Камбала повертела глазами, подумала, потом сказала:

– Дружить – это хорошо. Но как же мы с тобой дружить будем? Ты ползаешь по дну, раковину на спине таскаешь, я плаваю или в песок, зарывшись, лежу. Вряд ли у нас дружба получится, слишком мы разные.

– Тогда хоть расскажите мне о Море и о его обитателях, – попросил рачок-отшельник. – Я ведь совсем ничего не знаю.

– Ишь ты – «о Море»! Море – оно без конца и края. Сколько не плыви, никогда всё Море не проплывёшь! А жителей в море так много, что если я стану тебе их перечислять, то останусь голодной.

– Ну, хотя бы о самых страшных расскажите.

– Для меня акула – очень страшная рыба. Но таких как ты акулы не едят, не станут они зубы о ракушку ломать. А для тебя самый ужасный, пожалуй, осьминог. Этот зверь абсолютно незаметный, словно камень на дне, плавает очень быстро, а щупальца у него имеют волшебные свойства – если к кому прикоснутся, тот уже не вырвется, каким бы сильным не был. Ну, и клюв у осьминога такой мощный, что твоя ракушка только хрустнет! Так что, осьминога остерегайся. А сейчас сойди с моей спины в сторонку, да побыстрее. Вон, в нашу сторону полихета плывёт. Ах, как я люблю полихет!

Не успел рачок как следует отползти, как вдруг песок вихрем поднялся вверх, камбала взвилась от дна, распахнула рот, да и проглотила несчастную полихету.

Улёгся песок на дно, огляделся рак-отшельник: где же камбала? Нет камбалы, словно испарилась! «Ну что это за дружба, если друг так прячется? Наверно она права: слишком мы разные», – подумал рачок-отшельник и двинулся по песку дальше, на другой край песчаного дна, где колыхались водоросли совсем иного внешнего вида, чем в том месте, где рачок жил сначала.

Рак-отшельник и креветка

Рачок очутился в зарослях зелёных водорослей. Таких он ещё не видел. В том месте, где он родился, произрастали водоросли бурого цвета. Рачок любовался медленным колыханием зелёных стеблей, как вдруг один стебелёк отделился и подплыл к нему. Рачок рассмотрел у него усики, ножки и даже глазки на стебельках, почти как у самого рачка-отшельника.

– Здравствуйте, – сказало существо, – меня зовут креветка, я живу в этих зарослях всю свою жизнь и никуда не уплываю, потому что так наставляла меня мама-креветка. А Вы, как я вижу, путешествуете и, наверное, посмотрели всё Море. Расскажите мне о нём, пожалуйста!

Рачку-отшельнику стало приятно, что его назвали путешественником.

– Здравствуйте, уважаемая креветка, – сказал он. – Меня зовут рак-отшельник. Что я могу утверждать наверняка, так это то, что Море – бескрайне! Ни у кого не хватит жизни, чтобы проплыть его всё! Но, по правде говоря, я и сам узнал это от других. Путешествую я совсем недавно и ещё недостаточно изучил обитателей нашего водного мира. Ещё могу подсказать вам, что самый опасный обитатель морского дна называется осьминог. Но я его ещё не встречал. К счастью.

– О, Вы так много знаете! Давайте же будем дружить, дорогой рак-отшельник! Вам не кажется, что мы чем-то похожи?

Креветка подплыла совсем близко, и рачок подумал: «Какая неосторожная! А если бы я был хищником, ведь я мог бы её проглотить! Но с другой стороны, если подумать, надо же как-то заводить друзей. Я ведь тоже доверяю этой креветочке».

Они рассматривали друг друга. Действительно, у обоих было много похожего: почти одинаковая головогрудь, покрытая панцирем, такие же длинные усы, глаза на стебельках, у креветочки были даже клешни, но очень маленькие. Рачку-отшельнику показалось, что у него с креветкой одинаковое количество ножек. Чтобы их посчитать, рачок даже вылез на короткое время из своей раковины. Он осмотрел свою заднюю часть и произнёс:

– А хвост у Вас просто прелестный, гораздо красивее моего!

Креветка от радости так дёрнула своим хвостиком, что сразу оказалась далеко в зарослях.

– Ой, простите, это я от неожиданности. Нельзя же так хвалить скромную креветку… – и рачку показалось, что усики у креветки покраснели.

– А не хотите ли немного прогуляться? – спросил рачок.

– Мама мне запрещала, но мне так хочется путешествовать!

– Мы тут недалеко, по песочку пройдёмся и сразу вернёмся. Поверьте, я уже пересекал это пространство и не встретил ничего опасного.

И они пошли.

Рак-отшельник шёл несколько впереди, то и дело показывал клешнёй:

– Посмотрите налево, там изящная отдельно растущая красная водоросль.

– Обратите внимание направо. Какая крупная раковина брюхоногого моллюска! А ведь в ней некогда кто-то проживал. Если я дорасту, займу когда-нибудь эту раковину.

– А вон, видите, из песка глаза виднеются? Это камбала, помните, я Вам рассказывал…

Они пересекли почти всё пространство, покрытое белым песком. Креветка была в восторге от захватывающей красоты подводного мира.

– Посмотрите, видите, там небольшая скала, а под ней нечто вроде грота, – сказал рак-отшельник. – Давайте укроемся в нём и в безопасности обсудим, что мы видели, а после двинемся дальше.

Креветка и не думала спорить с умнейшим и отважным путешественником. Конечно, она последовала за ним. Рак, как ему свойственно, нёс свой домик по дну, а креветочка плыла несколько над ним, то отставая, то немного опережая. У креветок способ плавания такой – скачками, причём, хвостом вперёд. Перед скалой креветка ускорила своё плавание и первой оказалась у входа в грот. И вдруг!..

Это произошло так неожиданно и так стремительно, что креветочка даже хвостом хлопнуть не успела. Из грота стремительно вылетело нечто длинное, схватило креветку и утащило в грот.

Рачок с испугу бросился в первое попавшееся убежище – что-то вроде норы, и спрятался в раковину, закрыв вход клешнёй.

Ему было очень страшно! Но он всё-таки приоткрыл клешню и выставил глаз на стебельке. В нише, куда утащили его спутницу, переливалась всеми цветами некая масса… Ужасное зрелище!

Рак-отшельник и бычок

– Тьфу! – сказал некто и рачок полетел кубарем и оказался на песке. У него было такое ощущение, будто его выплюнули. Но раздумывать было некогда, рачок снова ринулся в ту же нору – нельзя же оставаться на открытом месте, когда рядом такое чудовище! Но нора вдруг захлопнулась, по бокам от неё показались два огромных глаза и рачок понял, что это огромная голова!

– Не бойся, – сказала голова, – я ракушки не ем. Но больше в рот ко мне не забирайся!

– Простите меня, – прошептал рак-отшельник. – я так от страха поступил. Вы видели ЭТО?

– Ещё бы! Я потому и замер с открытым ртом, несмотря на то, что ты в него забрался. Нельзя было шевелиться, чтобы ОН не заметил.

– А если бы заметил?

– Тогда ты уже не разговаривал бы со мной. Я был бы там же, где твоя несчастная спутница.

– Ох, зачем я позвал её путешествовать! Мне так жаль… Но скажите же, кто ЭТОТ жуткий в пещере?

– Ах, так ты до сих пор не понял? Это же сам ОСЬМИНОГ!

– Какой ужас! – воскликнул рачок-отшельник и спрятался в домик.

Так он сидел, укрывшись в ракушке, довольно долго и переживал случившееся. Но сколько же можно сидеть неподвижно! Рачок выставил глаза. Ничего не изменилось, кроме того, что этот глазастый снова открыл свою пасть.

– Скажите, пожалуйста, а как Вас зовут? – спросил рачок.

– Здравствуйте! С этого надо было начинать. Я – бычок!

– Так вы – рыба?

– Конечно.

– И Вы вот так тут сидите постоянно?

– Ну, бывает, плаваю немного, для разминки. А в основном, мне лежать на дне нравится.

– Я тоже подолгу на одном месте бываю, – сказал рак-отшельник. – Мы ведь похожи, правда? Давайте дружить, уважаемый бычок?

– Ну, какие мы с тобой друзья? И не похожи мы вовсе. Я – рыба, ты рак, какая уж тут похожесть. Я сижу ведь не просто так, я охочусь. А ты мне пищу распугиваешь. А охочусь я знаешь как? Ого-го! Пастью хлоп – и проглотил! Понял? Тебе вряд ли такое зрелище понравится. Шёл бы ты дальше путешествовать.

Ничего не оставалось рачку-отшельнику, как покинуть это несчастливое место.

Рак-отшельник меняет квартиру

И поплёлся рак-отшельник по дну в одиночестве, волоча свою раковину-домик. Он решил как можно дальше уйти от несчастного места, где обитает страшный-престрашный осьминог.

Рачок пробрался сквозь густой лес морской травы, снова пересёк песчаное пространство, по которому ползали многочисленные и разнообразные морские звёзды, перебрался через гряду камней, покрытых разными животными. Теперь он не пытался знакомиться с другими обитателями моря, потому что опасался их, и потому, что у него совсем не было настроения.

Иногда он находил пищу и съедал её, забравшись в укромное местечко. А затем двигался дальше, почти не останавливаясь. В море было то светло, то становилось темно, но это не останавливало рачка-отшельника.

Но вот, однажды он увидел необыкновенную раковину, которая привлекла его внимание. Он осторожно подкрался, постучал клешнёй.

– Эй, есть кто-нибудь дома?

Ему не ответили. Тогда рачок осторожно заглянул внутрь и увидел, что в раковине совершенно никого нет. А раковина была хороша и внутри, и снаружи и так нравилась рачку, что он не мог отвести взгляд.

«Ах, вот бы у меня была такая! – подумал рачок. – Но она велика мне…»

Делать было нечего. Рачок ещё раз полюбовался находкой и пошёл своей дорогой.

И вдруг пришла умная мысль: «А почему бы не попробовать переселиться в эту прелестную раковину? Ну, хотя бы примерить».

Он со всех ног побежал обратно, опасаясь, что кто-нибудь более сильный уже присвоил замечательный домик. Но раковина лежала на прежнем месте и никого вокруг не наблюдалось. Рачок быстро вынул своё беззащитное тело из старой тесной раковинки и надел на себя просторный, комфортный домик. Да, жилище было несколько свободным, его было трудно удерживать на теле. Но снимать такую красоту рак-отшельник уже не хотел. Он подтащил свой новый дом в укрытие под нависающим камнем и решил тут переждать и подумать, а заодно и отдохнуть.

Теперь он целыми днями и ночами находился на месте и никуда не желал двигаться. А между тем, тело его наливалось силой, панцирь становился тесным и неудобным настолько, что хотелось его скинуть, чтобы не мешал.

И однажды такое случилось само собой. Одежда рачка лопнула вдруг вдоль брюшка по всей длине, и раку оставалось только вытащить из неё своё тело.

Ой, какая стала мягкая, нежная кожа! Его тело чувствовало движение воды и даже щекотное прикосновение собственных усиков.

– Меня же теперь любой может съесть! – испугался рак, забился в новое жилище и прикрыл вход клешнёй, которая тоже была мягкой.

Так он сидел, не двигаясь несколько дней, и однажды почувствовал, что его кожа уже не так чувствительна. Он осторожно постучал клешнёй по раковине. Раздался звонкий звук – клешня была твёрдой! Твёрдой была и вся головогрудь, и все ноги. О, как это обрадовало рака-отшельника! Теперь было уже вовсе не страшно.

Он решил хоть немного прогуляться. И вдруг отметил, что идти ему нетрудно, а раковина сидит на теле удобно, в самый раз!

– Вот это да – я вырос как раз до размера нового дома! Ура! Теперь снова можно путешествовать!

Рак отшельник и краб

Рак-отшельник давно заметил, что если идти в сторону наклона дна, то становится всё темнее и темнее, а если подниматься по склону, то всё светлее. Вниз он ходил довольно далеко. Там холодно и почти никто не живёт. Теперь рак решил достичь самой светлой части моря. Он пошёл по склону дна вверх.

Шёл он уверенно, потому что уже имел жизненный опыт. К тому же, он стал значительно крупнее и сильнее, да и домик у него теперь не каждому по зубам. Рак-отшельник настолько осмелел, что однажды просто переполз через морскую звезду, попавшуюся на пути. Звезда от такой наглости чуть не поперхнулась поедаемым моллюском. Рак-отшельник чувствовал себя героем!

Но нельзя же идти без остановки, даже ракам иногда нужен отдых. Рак-отшельник нашёл укромное местечко, прикрылся клешнёй и уснул. Но одним глазом всё-таки посматривал в щелочку.

Неожиданно снаружи потемнело. Кто-то очень большой закрыл свет, нависая над домиком рака-отшельника. Через некоторое время раздался голос:

– Ну, меня-то тебе не стоит опасаться, дружище. Мы как-никак родственники. Да покажись ты наконец!

Рак выглянул, сказал: «Здравствуйте» и принялся разглядывать непонятное и очень большое существо. Ну, да, кое-что схожее у них было. В первую очередь обращали на себя очень большие клешни. «Интересно, – подумал рак-отшельник, – такой клешнёй он сможет раздавить мой дом?» Потом, похожими были ноги. Головогрудь была широкая и уплощённая, покрытая крепким панцирем. Конечно, такому зверю ракушка для укрытия не понадобится. Да и не отыскать раковину таких размеров! А вот глаза на стебельках были очень похожими, можно сказать, родные рачьи глаза!

– Так Вы – рак? – спросил рак-отшельник.

– Ну, молодец, догадался. Конечно, я ракообразный, но зовут меня краб. Не стесняйся, вылезай, поболтаем. Тут, знаешь, и поговорить по душам не с кем, ты не заметил?

– Заметил, – вздохнул рак-отшельник, но полностью вылезать из раковины не стал. Кто знает, что на уме у этого краба?

Краб оказался добродушным здоровяком и хорошим собеседником. Они о многом переговорили, в том числе о судьбах ракообразных. Рак-отшельник вспомнил креветку, погибшую в щупальцах осьминога.

– Да, осьминоги – они такие. Я бы сказал, к ракообразным они безжалостны, – промолвил краб.

– Вы, наверно столько всего повидали ужасного за свою жизнь? – спросил рак-отшельник.

– Да уж, за двадцать лет всякого навидался!

– Двадцать лет! Вам удалось прожить целых двадцать лет? А я всего год живу, – сказал рак-отшельник. – Я Вам завидую.

– Да, знаешь, повезло мне, надо сказать. Избежал всех зубов, клешней и щупалец.

– Конечно, избежать щупалец осьминога – самое большое везение, правда?

– Да, в море для ракообразных нет ужаснее зверя, чем осьминог, но есть в мире гораздо более страшный зверь.

– Неужели страшнее осьминога? Кто же это? Я даже не слыхал о таком. Где же он обитает и как его зовут?

– Обитает он ТАМ, – краб показал наверх, в сторону блестящей поверхности воды, – там, куда никто из нас добровольно попасть не может. Он – всесилен! Он выхватывает и уносит к себе в Верхний мир всех морских обитателей, даже огромных зубастых акул.

– И даже ужасных осьминогов?

– О, этим осьминогам иногда достаётся от него – всех повытаскивает из самых глубоких нор. Мне их иногда даже жалко становится.

– Да как же его зовут?

– Никто не знает. Он ведь с нами не разговаривает – вылавливает и уносит. И никто никогда не возвращается.

– А что он делает с теми, кого поймает?

– Я же говорю, никто не возвращается в море. Говорят, он всех съедает. Но это лишь предположение. Ещё выражаются иначе: кого он поймал, тот увидит конец света.

– Как же избежать такой участи?

– А никак не избежишь. Если он решил тобой пообедать, то только чудо может тебя спасти. Так что, просто не думай о нём, а живи своей жизнью в удовольствие.

Рак-отшельник и мальчик

После этого разговора рак-отшельник долго переживал. Но тот, из Верхнего мира не появлялся, и рак успокоился.

Он исследовал новые места морского дна и всё ближе подбирался к тому месту, где заканчивалась вода и начинался иной мир. Тут волны с поверхности иногда достигали дна, колыхали водоросли, поднимали песок, мутили воду так, что песчинки застревали в жабрах. Но чаще море было спокойным, и рак-отшельник пытался рассмотреть сквозь прозрачную поверхность тот самый Верхний мир. Он видел то синее, то зелёное, но что это конкретно, догадаться было трудно.

Однажды в светлый и тихий день вода прогрелась настолько, что раку стало даже жарко. И тут с поверхности раздались необычные ритмичные звуки, послышались странные неведомые голоса. В воду вошли гигантские светлые колонны и стали переступать по дну. Рачок догадался, что это Он, тот самый из Верхнего мира, неведомый и самый страшный для всего живого в море. Бежать было поздно, да и говорил же краб, что убегать и прятаться бесполезно. Рачок сжался в своей ракушке, затаился, замер. «Пусть подумает, что ракушка пустая. Может, мне повезёт, и я поживу ещё немного».

И тут его подняло и выдернуло из воды на яркий свет, настолько яркий, что рачок вообще ничего не мог видеть.

– Мама, смотри, кого я нашёл! Смотри, какая красивая ракушка, а внутри кто-то есть!

– Молодец, сынок. Это рак-отшельник.

– Папа, мама, давайте возьмём его! Мы посадим его в аквариум, и я буду его кормить. Ну, пожалуйста!

– Ладно, посади его в банку. Дома определим ему место, у нас где-то хранится аквариум из-под рыбок.

В банке была плохая вода, она быстро пропала на жаре, и рак стал задыхаться. Если бы он не догадался выставить головогрудь на поверхность, то, пожалуй, умер бы. Хорошо, что воды в банке было немного.

Долго тряслась банка с водой, но наконец, её вынули из машины, принесли в дом. Рачка вместе с его домиком-ракушкой пересадили в круглый стеклянный аквариум, налили морской воды, которую привезли в бутылке с моря.

Стало легче дышать. Рачок понял, что пока его не съели и стал осматриваться в поисках укрытия. Но укрытий не наблюдалось. Тогда он попытался найти выход и сбежать. Но и это не удавалось. Под ногами было твёрдое прозрачное дно и такие же стены. Сквозь них было видно, как передвигались чудовища Верхнего мира. Их было несколько. Подошёл тот, который поймал рака-отшельника, опустил в воду руку, покатал по дну рака-отшельника, насыпал ему какой-то пищи, которой рак никогда раньше не пробовал.

Пища оказалась вкусной. «Может, мне действительно повезло?» – подумал рак и принялся за еду. Если честно, с этими переживаниями он здорово проголодался. Наверно, он так много никогда не ел. Но пищи было намного больше, чем рак мог съесть. «Какое изобилие! – подумал рак. – Кажется тут, в Верхнем мире не так уж плохо, как считают морские жители».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.