Стеклянный купол
Алексей Гротов

© Алексей Гротов, 2025

ISBN 978-5-0067-4793-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Стеклянный Купол

(Она похожа на тень, случайно обретшую форму человека.

Ростом невысока, будто сознательно стремится быть ниже уровня чужих глаз. Фигура – хрупкая, почти воздушная, с острыми углами локтей и ключиц, проступающих сквозь ткань кофты. Кажется, ветер может унести, а мир – сломать.

Волосы – неопределенного мышиного оттенка, прямые и тонкие. Чаще всего стянуты в низкий, небрежный хвост у основания шеи, или рассыпаны по плечам узкой пеленой. Челка – обязательный элемент, полупрозрачная завеса, которую можно натянуть глубже на лоб, создавая дополнительный барьер между собой и миром.

Лицо – очень бледное, словно редко видящее настоящее солнце без фильтра капюшона или оконного стекла. Кожа тонкая, почти прозрачная на висках и веках, местами отмеченная легкой россыпью веснушек (которые она ненавидит) или единичной, едва заметной родинкой где-то у линии роста волос.

Глаза – самый яркий и самый печальный контраст. Большие, широко расставленные, цвета размытого летнего неба перед дождем – серо-голубые, или как влажный лесной мох – серо-зеленые. В них нет блеска ожидания или дерзости. Есть глубина, но не бездонная, а скорее замкнутая, как тихое озеро в чаще. И усталость. Синяки под глазами – перманентные, сиреневые тени, будто краски хронического недосыпа и внутренней тревоги. Взгляд часто нефокусированный, устремленный куда-то внутрь себя или в безопасную точку на полу; прямой зрительный контакт – испытание.

Черты лица – мягкие, неяркие, словно приглушенные. Нос аккуратный, прямой. Губы чаще сжаты в тонкую линию, редко окрашенную чем-то ярче прозрачного бальзама. Когда она улыбается (крайне редко и только самой себе или коту), это почти незаметное движение уголков губ – мимолетная тень радости.

Одежда – ее вторая кожа и щит. Преобладают серые, темно-синие, черные, хаки – цвета, растворяющиеся в толпе. Фасоны – свободные, мешковатые, скрывающие контуры тела: длинные рукава (даже летом), кофты с капюшонами, просторные джинсы или брюки, объемные худи. Ткани – мягкий хлопок, флис, плотный трикотаж, не столько для красоты, сколько для тактильного успокоения. Обувь – скромные кроссовки или замшевые ботинки, не привлекающие внимания. Никаких ярких акцентов, открытых зон, обтягивающих силуэтов. Каждый слой – буфер от внешнего мира.

Руки часто спрятаны в рукавах или карманах. Пальцы – тонкие, нервные, могут бессознательно теребить край кофты, мять ткань, прятаться в кулаки. Осанка – сутулая, плечи поданы вперед, будто защищая сердце, голова чуть втянута, как у птицы, ожидающей удара.

Она не «красива» в общепринятом, сияющем смысле. Она – тихая, блеклая, тщательно замаскированная. Ее внешность – зеркало внутреннего состояния: стремление к невидимости, потребность в защите, глубокая усталость от необходимости просто существовать в слишком громком и слишком ярком мире. Ее сила не во внешнем блеске, а в этой хрупкой, но упорной выносливости невидимки)

Меня зовут… неважно. Мне шестнадцать. Мир снаружи – огромный, громкий, цветной витраж. А я – внутри своего стеклянного купола. Тонкого, холодного, невидимого. Сквозь него все видно, но дотронуться нельзя. Нельзя вдохнуть полной грудью этот воздух, наполненный ими: уверенными, смелыми, легкими. Они смеются так громко, что у меня сжимается живот. Они легко заводят разговор с незнакомцами – у меня же перехватывает дыхание, если на меня просто посмотрят.

Все новое – это не приключение. Это землетрясение. Новый маршрут в школу? Предчувствие катастрофы. Незнакомая тропинка в парке? Ловушка. Даже новая песня по радио может ударить по нервам, как внезапный хлопок. Мозг кричит: «Опасность! Неизвестность! Беги! Спрячься!» А тело слушается: ладони леденеют, в горле встает колючий ком, сердце колотится, как пойманная птица о прутья клетки. И весь мир сужается до размеров этой клетки – до точки на полу, до узора на своих дрожащих руках.

Чувства… они не просто волны. Это цунами. Грусть накрывает с головой, тяжелая, как мокрая шерсть. Радость? Краткая вспышка, тут же омраченная страхом: «А вдруг сейчас что-то случится? Вдруг это кончится?» А злость… она страшнее всего. Потому что она горячая, неконтролируемая. Она пугает меня саму. Лучше загнать ее глубже, подальше, в самый темный угол, где она тихо шипит и разъедает изнутри. Проще сжать кулаки в карманах, впиться ногтями в ладони, пока боль не вернет хоть какую-то иллюзию контроля.

И паника… Она приходит незвано. Как сегодня утром. Замок на рюкзаке заело. Просто заело. Мелочь. Но вдруг – темнота по краям зрения. Звон в ушах. Воздух стал густым, как сироп, он не лезет в легкие. Сердце бешено колотилось, выпрыгнуть хочет. Ноги стали ватными. «Не сейчас, только не сейчас, прямо в коридоре, все увидят…» – мысль металась, как та самая птица. Я прижалась лбом к холодному металлу шкафчика, пытаясь сосчитать трещинки на краске. Раз. Два. Три. Вдох… выдох… Вдох короче, чем выдох… Так мама учила. Четверть… Половина… Почти весь воздух вышел… Еще раз. Трещинка номер четыре выглядела как река на карте.

Минута? Пять? Не знаю. Шум коридора вернулся, как включенный телевизор. Кто-то толкнул меня плечом, пробегая. Я вздрогнула, но уже не так, как раньше. Ком в горле медленно таял, оставляя послевкусие стыда и усталости. Бессилия. Замок щелкнул под дрожащими пальцами.

Иногда я смотрю на них – на тех, кто живет там, за моим стеклянным куполом. Они танцуют под дождем, кричат что-то через улицу, пробуют странную еду, влюбляются так открыто, что больно смотреть. И мне хочется… Хочется просто выйти. Высунуть руку и почувствовать, как настоящие капли дождя стекают по коже. Не бояться, что они обожгут или отравят. Просто почувствовать.

Но пока мой мир – это тихие комнаты, знакомые маршруты, наушники, заглушающие слишком резкие звуки, и постоянная, изматывающая работа: дышать, когда хочется затаиться; стоять, когда ноги просят бежать; молчать, когда внутри все кричит от страха перед огромным, пугающе новым миром.

Шестнадцать. Это должно быть начало. А иногда кажется, что я уже так устала. Но я все еще здесь. Дышу. Считаю трещинки. Жду, когда дрожь в руках утихнет. И надеюсь, что однажды стекло станет тоньше. Или я сильнее. Хотя бы на чуть-чуть.

10 июня. Четверг. 16:47

Обратную дорогу из школы я знаю как молитву: три квартала прямо, поворот у аптеки с синей вывеской, потом вдоль серого забора. Без сюрпризов. Без новизны. Дышать чуть легче.

Но сегодня тени уже длинные, солнце слепит в глаза. У аптеки я зажмурилась на секунду – и пропустила поворот. Очнулась у чужого подъезда. Знакомый маршрут распался. Сердце тут же глухо ударило о ребра: Не туда. Всё не так. Опасность.

Я прижалась спиной к холодной стене, пытаясь прогнать нарастающий звон в ушах. Куда идти? Что, если… И тут – шорох. Из-под ржавой скамейки. Темнота двинулась.

Я замерла. Кто? Что? Готовилась к рывку, к бегству. Но из тени вышло… оно. Не оно. Он.

Черный кот. Не просто черный – бархатный. Ночью в миниатюре. И огромные, спокойные желтые глаза, как два маленьких солнца. Он сел прямо передо мной, метров в двух, обвил хвостом лапы. И просто смотрел. Не ждал еды. Не мяукал. Не пугал. Просто был.

Я ждала, что он испугается моей дрожи, моих слишком широких глаз. Но он лишь медленно моргнул. Длинно, будто говоря: «Вижу тебя. И всё в порядке».

«П-привет,» – прошептала я, голос как рваная нить. Нелепо. Коты не понимают слов.

Он поднялся, потянулся с невозмутимой грацией, и… подошел. Не спеша. Не прыжком. Шаг. Еще шаг. Его шерсть в солнечном луче отливала синевой. Он подошел так близко, что я почувствовала легкое дуновение тепла от его тела. И ткнулся лбом мне в голень. Тихо. Твердо.

У меня перехватило дыхание, но не от страха. От неожиданности этой… тишины. Внутри. Гул тревоги, который не умолкал с утра, вдруг стих. Как будто он своим бархатным лбом прижал эту кричащую кнопку «ПАНИКА». Я осторожно, дрожащими пальцами, коснулась его головы между ушами. Шерсть оказалась невероятно мягкой, теплой, живой.

Он заурчал. Низко, глубоко, как крошечный моторчик. Звук вибрировал сквозь мои джинсы, прямо в кость. В ноги. В живот. Это урчание заполнило все пустоты, вытеснив дрожь. Я медленно опустилась на корточки, не отрывая руку от его головы. Он терся щекой о мою ладонь, полуприкрыв довольные глаза. Его дыхание было ровным. Спокойным.

Он не боится, – подумала я с изумлением. Не боится места. Не боится меня. Не боится этого неправильного поворота. Он просто был здесь. Сейчас. И его присутствие было… якорным. Твердым.

Мы сидели так, может, минуту. Может, пять. Мир сузился до полоски тротуара, теплого черного бока под моей ладонью и ритмичного урчания. Никто не смотрел на нас осуждающе. Никто не требовал слов. Никто не был новым или пугающим. Только кот и я. И тишина внутри меня – настоящая, а не та, что от оцепенения.

Потом он вдруг встал, еще раз потёрся о мою руку, оставив на коже ощущение шелка и тепла, и неторопливо пошел к подъезду. Оглянулся на пороге. Его желтые глаза встретились с моими. Еще одно медленное, осмысленное моргание.

До свидания, – подумала я. Спасибо.

Я встала. Ноги больше не были ватными. Дыхание ровное. Сердце тихое. Я нашла взглядом синюю вывеску аптеки – она была всего в десяти метрах. Оказалось, я свернула слишком рано, всего на один подъезд раньше. Не катастрофа. Не конец света. Просто маленькая ошибка, которая привела к… ему.

Я пошла домой обычным маршрутом. Но в кармане все еще ощущалась его мягкая шерсть, а в ушах – эхо урчания. Как будто кто-то мудрый и безмолвный сказал мне сегодня: «Смотри. Мир может быть и таким. Не только страшным. Но и тихим. Теплым. Вот так, бок о бок». И в моем стеклянном куполе, кажется, появилась едва заметная трещинка. Сквозь нее подул теплый ветерок.

12 июня. Суббота. 11:03.

Брат постучал в дверь костяшками пальцев, резко. «Собирайся. Через двадцать минут выезжаем в ТЦ. И… оденься нормально, а?» Голос был ровный, но последняя фраза – как заноза. «Нормально». Она повисла в воздухе комнаты, тяжелая и колючая, после того, как его шаги удалились по коридору.

Я стою перед зеркалом в шкафу. «Нормально». Что это? Его «нормально» – это девушки с его ленты в соцсетях: яркие майки, короткие шорты, улыбки, как вспышки. Солнечные. Легкие. Невидимые крылья уверенности за спиной.

Мое «нормально» – это серые джинсы. Плотные, не обтягивающие. Темно-синяя кофта с длинным-длинным рукавом. И капюшон. Обязательно капюшон. Он сейчас надет, обрамляя лицо, создавая ощущение кокона, хоть и из ткани. Защиты. Невидимой стены между мной и миром.

За окном – июньское пекло. Воздух над асфальтом дрожит. «Жарко,» – шепчет разум. «Сними капюшон. Закатай рукава. Хотя бы…» Но мысль обнажить кожу – плечи, руки – вызывает холодную волну тошноты. Это не стыд тела. Это… незащищенность. Как будто сняв слой одежды, я сниму и слой брони. Стану уязвимой мишенью для взглядов, для случайных прикосновений в толпе, для всего этого огромного, давящего пространства ТЦ.

«Надо же прятать,» – отвечаю я сама себе в зеркале. Голос тихий, но твердый. Плечи – потому что их линия кажется мне слишком хрупкой, слишком заметной. Руки – потому что на них могут смотреть. Потому что я чувствую каждую точку на коже, как будто она оголена, даже когда прикрыта. Капюшон – потому что он дает тень для лица, укромный уголок для взгляда, когда все вокруг слишком яркое, слишком резкое.

Я поправляю рукав, натягивая его почти до костяшек пальцев. Ткань грубоватая, знакомая. Надежная. Она не красивая, не модная. Она – щит.

Брат не поймет. Для него это «странно». «Ненормально». Он увидит только потную, закутанную сестру, которая портит своим видом его представление о правильном выходе «в свет». Он снова услышит шепот (реальный или воображаемый – какая разница?): «Что с ней? Больная что ли?» Или просто пожалеет меня, и это будет еще унизительнее.

Но альтернатива – надеть что-то «нормальное» по его меркам… Нет. Мысль об этом заставляет сердце биться чаще, ладони леденеть. Паника в раздевалке ТЦ? Обморок от перегрева и страха? Нет уж. Лучше его раздражение. Лучше неловкие взгляды незнакомцев. Лучше эта духота под капюшоном, чем ощущение, что я стою посне людского моря абсолютно голая, беззащитная, выставленная на всеобщее обозрение.

Я глубоко вдыхаю под тканью капюшона. Воздух теплый, спертый. Но мой. Я поправляю кофту, чтобы ни сантиметра кожи на шее не было видно. Мое «нормально» – это тихая война за выживание в большом шумном мире. Это броня из хлопка и полиэстера. И сегодня я не сниму ее, даже если солнце будет плавить асфальт, а его взгляд – жечь сильнее любого ультрафиолета. Потому что внутри этой брони – хоть какая-то безопасность. И это важнее, чем чье-то представление о «норме».

13 июня. Воскресенье. 07:48.

Сознание всплывает медленно, как что-то тяжелое и нежеланное со дна. Сквозь ресницы – щель штора. Солнечный луч, наглый, яркий, бьет прямо в зрачок. Я зажмуриваюсь сильнее.

«О боже мой. Снова утро. Снова я жива.»

Не благодарность. Констатация. Усталость. Такая глубокая, костная, как будто я не спала, а таскала мешки с цементом всю ночь. Каждая клеточка ноет. Голова – туманный шар из ваты и колючей проволоки. Дышать лень. Двигать рукой – подвиг.

За стеной – мир. Уже включился. Слышен смех из открытого окна где-то сверху – легкий, искренний, как щебет птицы. Как они так могут? Сразу? За окном чей-то велосипед проехал с веселым звонком. Кто-то громко, бодро зовет собаку: «Басик! Иди сюда, мальчик!»

Они все… заряжены. Как батарейки. Как будто проснулись с чувством, что мир – это гигантская конфета, которую нужно срочно облизать. Их утро благоухает кофе, амбициями и планами. Они строят графики. Бегут на пробежки. Пишут в сторис «Доброе утро, мир! #благодарность #люблюжизнь #успевайвсе».

Я лежу. Веки – свинцовые шторы. Дышу в подушку. Мой мир пахнет пылью и вчерашней тоской. Планы? Единственный план – пережить этот день. Не разбиться вдребезги о его острые углы. Не впасть в панику от слишком громкого звука за окном. Не расплакаться просто потому, что солнце светит слишком навязчиво.

«Разве это возможно?» – мысль ползет медленно, как улитка. Возможно ли – вот так, каждое утро, просыпаться и хотеть? Хотеть выйти навстречу этому шумному, яркому, требовательному миру? Чувствовать его не как угрозу, а как… приглашение? Возможно ли не чувствовать себя сломанной заводной игрушкой на фоне этих сверкающих, отлаженных механизмов счастья?

Они все такие… идеальные. Или делают вид? Их жизни в соцсетях – глянцевые открытки. Их улыбки на улице – безупречные, зубы как жемчуг. У них есть карьера. Любовь. Путешествия. Друзья, которые звонят просто так. Они знают, чего хотят. Идут и берут.

А я… Я не знаю, чего хочу. Кроме одного: чтобы все замолчало. Чтобы мир приглушил свет. Чтобы можно было просто быть, не оправдывая свое существование бодростью, успехами и сияющими глазами в семь утра. Моя «идеальность» – это остаться незамеченной. Не споткнуться. Не заплакать на людях. Не забыть дышать.

Солнечный луч ползет по стене. Он такой настойчивый. Жизнерадостный. Чужой. Он напоминает мне, что спектакль под названием «Нормальная Жизнь» уже начался. Актеры на местах. Декорации – сверкающие и манящие. А я – за кулисами. В темноте. В рваном халате и с головной болью. Смотрю на сцену и думаю: «Как они это выносят? Этот свет? Этот шум? Это постоянное действие? Разве это не выматывает их так же, как меня?»

Но нет. Кажется, их батарейки – вечные. А моя села еще вчера. Или позавчера. Или всегда была почти пустой.

Я натягиваю одеяло на голову, создавая пещеру. Темнота. Тишина. Свое пространство. Хотя бы на пять минут. Хотя бы на десять. Пока мир там, за окном, с его велосипедами, смехом и #благодарностью, не ворвется сюда со своим требованием: «Проснись! Будь как все! Будь идеальной! Будь… живой!»

Но я уже жива. И в этом – вся усталость мира. Я дышу. Значит, придется вставать. Значит, придется снова притворяться, что я не вижу фальши в этом всеобщем сиянии. Что их «идеальное» – не тонкий лак, скрывающий те же трещины, что и у меня. Просто… их трещины не кричат так громко изнутри. Или они лучше умеют их красить.

Я задерживаю дыхание под одеялом. Считаю секунды. Надеюсь, что когда выгляну, мир окажется чуть мягче. Чуть тише. Чуть менее ослепительно-идеальным. Хотя бы на сегодня.

13 июня. Воскресенье. 19:11.

Закат за окном – кроваво-оранжевый. Яростный. Как будто солнце тоже не хочет уходить, сопротивляется ночи. А мне все равно. Я сижу на полу, спина к кровати, колени прижаты к груди. Наушники – моя крепость. Музыка – стена. Грохочущая, рвущая тишину на клочья, как цепной пес, охраняющий покой.

Р-р-раз! Удар по барабанам – прямо в виски. Ви-и-и-ииии! Гитара, пронзительная, как крик раненого зверя. А потом… голос. Не пение. Вопль. Хриплый, надорванный, выплевывающий слова, как осколки стекла. Тяжелый рок. Жесткий. Безжалостный. Мой.

Мама только что ушла из комнаты. Сказала спокойно, будто объявляла прогноз погоды: «Записала тебя к специалисту. Завтра в три. Хороший психолог, Марья Ивановна рекомендовала…» Голос ее был ровным, но в глазах – это выражение. Смесь надежды, вины и ужасающей решимости. «Мы тебя исправим. Сделаем нормальной. Как всех».

Наушники я не снимала. Смотрела на ее губы, двигающиеся в тишине моей звуковой крепости. Потом она вздохнула, повернулась и ушла. Дверь закрылась с тихим щелчком. А я вжала регулятор громкости до упора.

И что мне теперь куда-то надо идти?

Мысль – тупая игла под ноготь. Завтра. Днем. В неизвестное место. К незнакомому человеку. Который будет смотреть. Спрашивать. Ковыряться в моих мыслях, как в открытой ране. «Как вы себя чувствуете?» «Что вас беспокоит?» Ха. Как будто словами можно описать этот постоянный гул тревоги под ребрами. Как будто можно объяснить, почему солнечный свет режет, а смех – обжигает. Почему капюшон – необходимость, а не причуда.

Почему они не могут просто оставить меня в покое?

Вот же он – покой. Прямо здесь. На полу, в луже собственной тени. Под вой гитар и хриплый рев вокала, который не поет, а выворачивает душу наизнанку. Они хотят меня «вылечить»? От чего? От того, что я вижу мир слишком ярким, слишком громким, слишком… лживым в своем притворном благополучии? От того, что их «нормально» для меня – пытка?

Лишь наушники. Лишь музыка. От них мне легче.

Потому что здесь, в этом хаосе звуков, есть порядок. Жесткий ритм. Предсказуемая агрессия. Гитара плачет за меня. Барабаны бьют в такт моему сердцу, когда оно рвется из груди от паники. А вокалист… он кричит. Кричит так, как я никогда не смогу. Выпускает всю ярость, весь страх, всю невыносимую тяжесть бытия в одном оглушительном рыке.

Там кричат для меня.

Каждый перекошенный звук, каждый сдавленный визг, каждый низкий, звериный рык – он мой. Это не просто музыка. Это переводчик. Он берет ту черную, липкую, бесформенную массу, что клокочет у меня внутри, и придает ей форму. Мощную. Громкую. Сильную. Пусть разрушительную – но сильную. Когда он орет в микрофон, срывая голос, я чувствую, как что-то во мне отзывается. Не тихо. Не стыдливо. А гулко, как удар грома. Это моя боль. Моя ярость. Мое неприятие этого глянцевого, фальшивого мира. Озвученное.

Я понимаю каждый крик.

Понимаю без слов. На уровне вибраций в костях. Этот крик – не безумие. Это правда. Самая нагота души, выплеснутая наружу без стыда. Он не прячется за улыбками, не говорит «все окей». Он признает: мир – больно. Жизнь – тяжело. Иногда – невыносимо. И это нормально – так чувствовать. Не нормально – притворяться, что все иначе.

А завтра… Завтра придется снять наушники. Выйти из крепости звука. Идти туда, где будут ждать «разговора». Где мои крики, мою музыку, мое единственное спасение назовут, наверное, «симптомом». Где попытаются впихнуть меня обратно в их тесную, душную коробку под названием «нормально».

Я прижимаю наушники ладонями сильнее, будто могу вдавить их в череп. Гитара воет соло – протяжное, мучительное, прекрасное. Вокалист завывает в последнем, отчаянном порыве. Барабаны бьют, как молот по наковальне.

Пока играет этот хаос – я дышу. Пока они кричат за меня – я не одна. Пока грохот заполняет вселенную – завтра не наступит. Еще нет.

14 июня. Понедельник. 15:17

Кабинет пахнет пылью и чужим спокойствием. Слишком тихо. Слишком чисто. Кресло слишком глубокое – я проваливаюсь, как в болото. Напротив – Он. Психолог. Улыбка аккуратная, как бумажный самолетик. Глаза внимательные, сканирующие. Ищущие поломку.

Он достает папку. Не цветные карандаши, не куклы. Черно-белые картинки. Пятна. Кляксы. Застывшие сны на бумаге. «Что вы здесь видите?» – голос мягкий, но настойчивый. Ловушка.

Первая картинка. Беспорядочные черные кляксы на сером. Как мой внутренний гул. Как тревога перед сном. «Туча,» – выдыхаю я. Безжизненно. Неправда. Я вижу разбитое стекло. Осколки моего купола. Но говорить это вслух? Нет. Пусть думает про тучу.

Вторая. Что-то струящееся, похожее на крылья или пламя. «Птица,» – лгу снова. Он кивает, записывает что-то аккуратным почерком. На самом деле, это крик. Тот самый, из моих наушников. Застывший, беззвучный, отчаянный. Черно-белый визг.

Он показывает еще. И еще. Я называю: «Дерево». «Цветок». «Маска». Всегда простое. Всегда безопасное. Всегда – неправда. Он пытается выловить что-то в моих глазах, в дрожи пальцев, спрятанных в рукава кофты (да, я в кофте, даже здесь, в душном кабинете). Ищет трещину, куда можно вставить свой инструмент «исправления».

Пытался выяснить, что не так.

Его взгляд говорит: «Где твой сломанный винтик? Покажи мне, и я починю». Он ждет истории про травму, про страх, про что-то конкретное, что можно объяснить, разложить по полочкам, дать таблетку или упражнение.

А всё же так.

Нет одной сломанной детали. Весь механизм другой. Я не сломана. Я просто… собрана иначе. Мой сенсорный мир – перегружен. Звуки режут, свет жжет, прикосновения обжигают, даже взгляды оставляют синяки. Мои эмоции – не ручейки, а цунами. Тишина для меня – не покой, а вакуум, где слышно, как стучит собственная кровь в висках. А этот их «нормальный» мир с его навязчивым блеском, громкостью и фальшивыми улыбками? Он для меня – агрессивная среда. Как кислота.

Просто я чуть другая.

Не больная. Не «ненормальная» в смысле испорченной. Инакая. Как операционная система, которая не совместима с популярным софтом «Радостная Социальная Жизнь 2.0». Как радиоприемник, настроенный на частоту, которую большинство не слышит – частоту тревоги, перегрузки, слишком острого восприятия каждой щели в этом несовершенном мире.

Он кладет последнюю карточку. Улыбается снова. Эта бумажная улыбка. «Спасибо. Мы продолжим на следующей неделе. Будет полезно поговорить глубже».

Я киваю. Механически. Глубже? В какую глубину? В ту, где живет мое нежелание быть разобранной на части? В ту, где звучит музыка, которую он назвал бы «агрессивной» и «деструктивной», не поняв, что это единственный язык, на котором моя душа может кричать?

Я встаю. Ноги ватные. На спине – холодный пот под слоем ткани. Он протягивает визитку. «Запишитесь на прием у секретаря».

«Запишусь,» – говорю я. Голос звучит чужим, плоским. Я беру визитку. Не смотрю на нее. Она – пропуск в еще одну попытку впихнуть меня в прокрустово ложе «нормальности».

Выхожу в коридор. Шум, запахи, люди – все обрушивается с новой силой. Я натягиваю капюшон глубже, как щит. Чуть другая. Это не оправдание. Это факт. Как цвет глаз. Как отпечатки пальцев. И никакие черно-белые картинки не изменят того, что я вижу мир в слишком резком, слишком болезненном, слишком реальном цвете. Они хотят найти «что не так». А «не так» – только их попытка заставить меня видеть иначе. Или притворяться. А я устала притворяться. Даже перед человеком с аккуратной улыбкой и папкой черно-белых иллюзий.

15 июня. Вторник. 02:47.

Проснулась от резкого толчка где-то под ребрами. Не звук. Не свет. Чувство. Как будто в темноте комнаты кто-то выдохнул ледяное облако. Сердце колотится, ладони липкие. Остаток сна – расплывчатый, но жуткий: черно-белые картинки оживали, сползали со стола психолога, обвиваясь вокруг ног, как холодные щупальца. А его глаза… все те же, сканирующие, ищущие.

И в голове – мысль, чужая и навязчивая: «А мне… нравится этот психолог?»

Это бред. Сразу. Однозначно. Невозможно. Он же – часть системы. Часть этого плана «починить», «нормализовать». Его аккуратная улыбка, его папка с кляксами-ловушками… Нет. Нет и нет.

Но чувство не уходит. Как заноза. Тихое, назойливое: «Он слушал. По-настоящему. Не перебивал. Не говорил „не драматизируй“ или „возьми себя в руки“. Его глаза… не осуждали.»

Я ворочаюсь. Простыни свинцовые. Комната – коробка, сжимающаяся. Воздуха не хватает. Мысли о следующем сеансе, о его вопросе «поговорим глубже?» – как клубок змей в животе.

Тайком

Движения отработаны до автоматизма. Тихий скрип балконной двери. Холод ночного металла под ладонями. Знакомое, шершавое дерево за балконом – старый друг. Спуск вниз, цепляясь за сучья, ступая босыми ногами на прохладную землю. Раньше часто так ходила гулять. Когда мир днем становился невыносим, а ночь манила пустотой и тишиной.

Улица спит. Фонари отбрасывают длинные, искаженные тени. Воздух влажный, пахнет сырой травой и далеким дождем. Я иду к детской площадке за домом. К качелям. Старым, скрипучим, с облупившейся краской.

Сажусь. Металл ледяной сквозь тонкую ткань пижамных штанов. Наушники – спасение. Музыка включается сама собой: тот же тяжелый рок, но сейчас он звучит не как боевой клич, а как… эхо. Приглушенный грохот, фон для ночи. Барабаны отбивают ритм моего все еще бешеного сердца. Гитара плачет тише.

И тут – движение в кустах. Шорох. Я вздрагиваю, хватаюсь за цепи качелей. Увидела кота. Силэт на фоне темного газона.

Тот самый? Сердце екнуло с надеждой. Этот черный, бархатный якорь спокойствия…

Нет. Вроде бы другой. Поменьше. Шерсть не такая густая, больше коричневых вкраплений в черном. И глаза… не огромные желтые солнца, а зеленые, узковатые. Он вышел не спеша, сел метрах в пяти, уставился на меня без особого интереса.

Но он был здесь. В моей ночи. В моем смятении. И слова потекли сами. Тихо. Шепотом, перекрываемым музыкой в наушниках. Но я знала, что говорю. Говорила с ним.

«Он… психолог… Он показывал мне пятна. Черно-белые. Хотел узнать, что не так.» Пауза. Кот медленно лизал лапу. «А я… врала. Говорила про тучи и птиц. А видела… осколки. И крики.» Еще пауза. Голос дрогнул. «Мама записала. Не спросила. Просто… решила. Как будто я вещь сломаная.»

Кот перестал лизаться. Поднял голову. Зеленые глаза блеснули в свете фонаря.

«Он не… не отмахнулся. Когда я про замок говорила? Про панику? В коридоре?» Я сжала цепи качелей так, что металл врезался в ладони. «Сказал… что это реально. Страшно. И что есть способы… не то чтобы перестать. Но… дышать легче. Может.»

Тишина. Только далекий лай собаки и приглушенный вой гитар в ушах. Кот встал, потянулся, сделал пару шагов в мою сторону. Не так близко, как тот, черный. Но ближе.

«А я ненавижу, что они решили за меня!» – вырвалось вдруг громче, с хрипотцой. «Ненавижу, что мама смотрит так… как будто я инопланетянин! Как будто ей стыдно!» Голос сорвался. Ком в горле. Я уткнулась лбом в холодную цепь. «Но… он увидел. Не отмахнулся. И это… страшнее. Потому что если он увидел… значит, я… не невидимка? Не просто пустое место?»

Кот сел снова. Смотрел. Молчал. Как исповедник. Как немой свидетель моей ночной растерянности.

«Я не хочу, чтобы меня „чинили“,» – прошептала я уже почти беззвучно. «Но… хочу ли я, чтобы кто-то понял? Хотя бы чуть-чуть? Без осуждения? Без „возьми себя в руки“?» Я подняла голову. Кот был все там же. Зеленые глаза светились в темноте. «Это бред, правда? Надеяться? Доверять?»

Он встал, повернулся и медленно пошел прочь, растворившись в тени кустов сирени. Не оглянулся. Не моргнул. Просто ушел.

Я осталась одна. На скрипучих качелях. С музыкой, которая уже не заглушала, а лишь подчеркивала тишину ночи. И с этим странным, колючим, новым чувством внутри. Чувством, что трещина в стеклянном куполе сегодня стала чуть шире. Не от крика. Не от паники. А от тихого вопроса в темноте, обращенного к зеленоглазому коту: «А что, если…?» И от страшной, пугающей мысли, что этот человек в аккуратном кабинете, с его черно-белыми картинками… может быть, он просто… другой проводник? Не в мир «нормальных». А в мир, где моя «инаковость» – не приговор, а просто… исходные данные. С которыми можно научиться дышать.

15 июня. Среда. 18:03.

Пластиковый пакет врезается в пальцы. Туго набитый, тяжелый. Ненужный поход в магазин. Мать настояла. Опять. «Молоко закончилось, хлеб… Да и тебе полезно выйти!» Полезно. Как глоток кипятка. Как удар током в толпе. Я шла, глядя на тротуар под ногами, считая трещины на асфальте. Каждый шаг – через силу. Каждый взгляд встречного – маленький ожог.

Кассы самообслуживания – спасение интровертов? Единственная искра света в этом аду. Никаких «Здравствуйте», «Спасибо», «Сдачи не надо». Никаких вымученных улыбок. Только холодный экран, писк сканера, монотонный голос робота: «Поместите товар в зону упаковки». Без глаз. Без ожиданий. Без необходимости выдавливать из себя звуки. Я могла бы поцеловать этого бездушного робота. Хоть что-то для них делают. Для нас. Для тех, чья кожа содрана до мяса от простого «здравствуй» незнакомца.

Вышла. Воздух был тяжелый, влажный, пахнущий грозой. Тучи клубились на горизонте, сине-черные, как синяки. Я торопилась. Шаг быстрее. Дом ближе. Внезапный дождь.

Не капли. Не начало. Ливень. Обрушился сразу, стеной холодной воды, хлесткой и неумолимой. Люди на улице вскрикнули, засуетились. Зонты, куртки над головами, смешки, кто-то бежал к подъездам, к навесам. Хаос движений, звуков, криков: «Быстрее!» «Промокнем!»

Я остановилась

Посреди тротуара. Под этим ледяным потоком. Вода хлестала по капюшону, стекала за шиворот, прилипала джинсы к ногам. Пакет с молоком и хлебом тянул руку вниз. Все куда-то бегут. Прячутся. Спасаются от неба.

Я же подняла голову наверх.

Лицо – навстречу потоку. Капли били в лоб, в щеки, в губы. Холодные. Острые. Настоящие. Они смывали пыль тротуара, запах магазина, остатки чужих взглядов. Я открыла рот, ловя капли. Вода смешалась со слезами. Я не плакала специально. Просто… они потекли. Теплые – по холодной коже. Соленые – по пресной дождевой воде.

Небо плачет со мной.

Мысль пронзила, как молния. Не ругает. Не наказывает за мою «странность». Плачет. Так же безутешно. Так же яростно. Так же… без причины, которую можно объяснить словами. Оно просто льет свою тяжелую, холодную боль на землю. Как я лью свою – внутрь, в тишину, в наушники, в черно-белые картинки души.

Я стою. Мокрая до нитки. Дрожу. Но не от холода. От этого жуткого, нелепого родства. От понимания, что где-то там, в бесконечной серой мгле, кто-то (что-то?) чувствует так же. Переполнено. Перегружено. Не может сдержать. И обрушивает всю свою невыносимость на мир, не спрашивая разрешения. Не думая, кто промокнет, а кто спрячется.

За что я такая?

Вопрос не к миру. К себе. К генам? К звездам? К случайному сбою в великом чертеже? Почему я не могу быть как они – смеяться под дождем, бежать под зонтом, легко болтать с кассиром? Почему мой внутренний мир – это вечная гроза, где каждый звук – гром, каждый взгляд – молния, а тишина – лишь затишье перед новым ураганом чувств? За что мне эта гиперчувствительность, этот содранный нерв, эта невидимая броня, которая и защищает, и душит?

Дождь хлещет сильнее. Я закрываю глаза. Вода течет по лицу ручьями. Слезы? Дождь? Неважно. Пакет тяжелеет. Пора идти. Но я стою еще секунду. Минуту. Дышу этим влажным, чистым, жестоким воздухом. Чувствую каждую каплю на коже как доказательство: я жива. Очень больно. Очень громко. Очень… слишком. Но жива.

Небо плачет со мной. И в этом – нет утешения. Только горькое, мокрое, ледяное признание. Я такая. Не сломаная. Не испорченная. Такая. С небом внутри. Вечно на грани ливня

16 июня. Четверг. 21:15.

Экран ноутбука слепит в темноте комнаты. Холодный, мертвенный свет. На нем – новый аккаунт. Пустой. Как только что выпавший снег, по которому еще не ступала нога. Или как свежая могила. Смотря как посмотреть.

Я отказываюсь понимать людей. Их шумные сборища. Их легкий смех, который для меня – скрежет металла. Их потребность постоянно говорить, делиться, выставлять напоказ куски своей жизни, как товар на витрине. Зачем? Как они не чувствуют, что каждое слово, каждый пост, каждый лайк – это крошечное саморазоблачение? Уязвимость?

Завести социальные сети? Сама мысль вызывала тошноту. Для «общения» и «социализации»? Звучало как медицинская процедура. Омерзительная. Унизительная. Даже само слово – «социализация». Оно шипит, как змея. Оно пахнет принуждением. «Вставь себя в прокрустово ложе, букашка. Будь удобной. Будь видимой. Будь как все».

Мать меня не понимает. Видит только «проблему». Мою непохожесть – как дефект, который надо исправить. «Все твои ровесники там! Ты должна учиться! Это же просто!» – ее глаза полны той же надежды и страха, что и при упоминании психолога. Она верит в волшебную силу лайков и комментариев. Как будто виртуальное «привет» может исцелить душу, перегруженную реальностью.

Но психолог посоветовал. Тот самый, с черно-белыми картинками и тихими, неосуждающими глазами. Он сказал: «Не как обязательство. Не как гонку за друзьями. Как… окно. Ты можешь просто смотреть. Найти тех, кто чувствует мир так же остро. Кто прячется в своих капюшонах. Кому тоже больно от солнца». Он не настаивал. Но его слова… они засели. Как заноза. И мать настаивает. Ее настойчивость – это штурмовая атака. И вот я – новый пользователь соцсети.

Пустота профиля давит. И что мне искать? Куда тыкать этот цифровой щуп? Мир там кажется еще более фальшивым, чем здесь. Глянцевые улыбки. Фильтры, скрывающие синяки под глазами. Хештеги счастья, которыми прикрывают отчаяние.

По совету психолога – людей с схожими интересами. Горькая усмешка дергает уголок губ. Мои интересы? Выживать в этом мире. Каждый день. Каждый час. Не паниковать в толпе. Не расплакаться от резкого звука. Найти тихий уголок в шумном пространстве. Дышать, когда грудь сдавлена невидимыми тисками. Как это вбить в строку поиска? `#выживаю #паника #мнеслишкомгромко #спасите`? Это вызовет не понимание, а насмешки или жалость. Еще хуже.

Я вглядываюсь в пустоту ленты. Она пугающе безликая. Готовая поглотить. Может, попробовать выживать в виртуальной вселенной?

Мысль кажется абсурдной. Но… Может, это легче? Здесь нет реальных запахов, которые бьют в нос. Нет случайных прикосновений в толпе, от которых вздрагиваешь. Нет необходимости смотреть в глаза. Можно быть анонимом. Тенью за аватаркой – черной, как тот кот, или просто серым пятном. Можно уйти одним кликом. Заблокировать. Выключить. Создать свою тишину.

Легче ли кричать в пустоту цифрового пространства, чем шептать коту под дождем? Легче ли найти того, кто услышит твой немой крик за пикселями, чем в лицо?

Я медленно печатаю в поиске. Не `#выживание`. Не `#тревожность`. Слишком прямо. Слишком… кричаще. Я ввожу то, что прячется за капюшоном в моменты редкого спокойствия: `#тяжелыйрок`, `#альтернатива`, `#постхардкор`, `#текстыкаккрик`. Музыка. Моя крепость. Мой язык.

И лента оживает. Не людьми. Звуками. Обложками альбомов в мрачных тонах. Видео с концертов, где вокалист корчится в немом крике под вой гитар. Постами со строчками песен, которые режут как бритва: «Тишина звенит громче любого крика», «Мой разум – поле боя, а я лишь зритель», «Накрой меня этим капюшоном, спрячь от солнца».

Я не добавляю друзей. Не ставлю лайки. Не комментирую. Я просто смотрю. Как советовал психолог. Как смотрю на мир из-под капюшона – издалека, через щель. И в этой виртуальной вселенной из звука и боли, я вижу отголоски. Не зеркальное отражение, но… эхо. Эхо моего внутреннего шторма. Эхо моей немоты. Эхо моей попытки просто выжить.

Легче ли? Не знаю. Но экран светится. Музыка льется из колонок ноутбука – знакомый хаос, знакомый крик. А я сижу в своей темной комнате, уткнувшись подбородком в колени, и смотрю на этот новый цифровой фронт своей вечной войны за существование. Пользователь. Без имени. Без лица. Без желания «социализироваться». Просто еще одна тень в сети, ищущая родственные души не в улыбках, а в обложках альбомов и строчках, выжженных болью. Первый шаг в виртуальный окоп. Посмотрим, будет ли там хоть чуть безопаснее.

17 июня. Пятница. 02:58.

Темнота за окном густая, как смоль. Только мерцание экрана режет ее, холодное и назойливое. Я не пошла гулять. Дерево за балконом шелестит листьями напрасно. Соцсети поглотили меня как болото. Не липкое, топкое, а… глубокое. Темное. С редкими островками света, которые манили, как болотные огоньки. Я тонула в них часами, не чувствуя времени.

Прокрутка. Бесконечная. Черные аватары. Мрачные цитаты из песен. Фотографии концертов, где лица искажены немым криком под вспышками. Я искала эхо. Отголоски своего шторма. И находила. Тени, мелькающие в комментариях: «Тот самый трек, когда кажется, что гитара выворачивает душу – мое ежедневное состояние», «Иногда тишина режет хуже грома», «Капюшон – лучший друг».

А потом… оказалось, не я одна такая в этом мире.

Его пост всплыл случайно. Не про музыку. Про… трещину. Буквально. Фотография старой бетонной стены. Глубокая, неровная щель, уходящая в темноту. Подпись: «Иногда чувствую себя вот так. Как будто внутри – эта трещина. И через нее сочится весь шум мира. Не знаю, как ее заделать. Просто смотрю на нее. И знаю, что она есть».

Простота. И отсутствие пафоса. Отсутствие хештегов типа `#депрессия` или `#тревожность`. Просто… факт. Как констатация погоды. Это молодой человек. 19 лет. Аватарка – темный силуэт на фоне окна, лицо не разобрать. Никаких селфи с улыбками. Никаких фейерверков счастья.

Я замерла. Пальцы зависли над клавиатурой. Что-то внутри сжалось, потом резко расправилось, как пружина. Он не так сильно, как я, не доверяю людям? Судя по тому, что он это выложил… наверное. Но в его словах – та же осторожность. Та же неуверенность в том, что его поймут. Но всё же. Он выложил. Рискнул. Оставил свою трещину на всеобщее обозрение, пусть и под маской анонимности.

Я нажала «комментировать». Сердце колотилось, как тогда в дождь. Написала первое, что пришло в голову, без дум о последствиях: «У меня тоже есть такая трещина. Иногда кажется, что через нее вытекаю я сама». Отправила. И сразу же схватилась за мышку, чтобы удалить. Глупо. Наивно. Слишком откровенно.

Но не успела. Под постом всплыло уведомление: «1 новый ответ».

Он ответил. Быстро. «Вытекаешь? Да. Знакомо. А иногда – наоборот, через нее все врывается. Слишком громко. Слишком ярко. И нечем закрыть».

Диалог. Настоящий. Не про погоду. Не про музыку даже. Про трещину. Про то, что никто из «нормальных» вокруг, кажется, не видит. Про этот постоянный риск – или раствориться, или быть разорванным изнутри потоком мира.

Мы пишем. Короткими, отрывистыми фразами. Как будто боимся спугнуть.

Он: «Меня зовут Макс. Учусь на программиста. Код – это тишина. А люди… шумят».

Я: «Аня. Школа. Шумят даже стены иногда».

Он: «Стены! Да! Особенно в ТЦ. Агрессивная акустика».

Я: «Кассы самообслуживания – единственное спасение».

Он: «О, да! Герои нашего времени. Роботы-интроверты».

Мы не льем душу. Не делимся глубокими травмами. Просто… киваем друг другу через эту цифровую пропасть. «Да, я вижу твою трещину. У меня такая же». «Да, я знаю, как режет свет после темноты». «Да, капюшон – не прихоть, а necessity».

Он не так не доверяет людям? Возможно. Он написал первым пост. Он ответил. Но в его словах – та же осторожная оглядка. Он не лезет в личные сообщения. Не спрашивает «где учишься» или «как выглядишь». Не требует фото. Он просто… есть. На другом конце этой трещины. Со своей болью, похожей на мою. Со своим способом выживать – через код, через музыку, через молчаливое понимание, что мир слишком громкий.

Я смотрю на время в углу экрана. 03:17. За окном – ни звука. В комнате – только мерцание монитора и тиканье старых часов. Но внутри… тишина. Не пугающая вакуумная тишина. А тишина понимания. Тишина после того, как тебя услышали. Не перебивая. Не давая советов. Не говоря «возьми себя в руки». Просто – услышали. И кивнули: «Да, и у меня так».

Я не одна. Оказывается, вообще не одна. Есть хотя бы один Макс. 19 лет. Программист. С трещиной, через которую сочится шум мира. И его существование где-то там, в этой виртуальной вселенной, делает мою реальную трещину… не такой уж одинокой. Не такой уж моей личной аномалией.

Я не удаляю переписку. Не выхожу из аккаунта. Просто сворачиваю окно. Экран гаснет. В комнате – темнота. Но она уже не кажется такой враждебной. Где-то там, за сотни километров, сидит такой же ночной наблюдатель. Смотрит в свой экран. И, может быть, тоже чувствует этот странный, хрупкий мостик через общую трещину. Пока – только из слов. Пока – только в сети. Но… это что-то. Больше, чем было вчера.

17 июня. Пятница. 13:07.

Голова – ватная, тяжелая. Мысли плывут медленно, как в густом сиропе. Из-за таблеток спала слишком много. Эти маленькие белые кружочки, которые мама аккуратно кладет на край тумбочки вечером («От тревоги, доченька, чтобы лучше спалось»), действуют как снотворное для души. Просыпаешься разбитой. Пустой. Словно вывернутой наизнанку и оставленной сушиться на ветру.

Солнце лезет в щель между шторами назойливо, полосами пыльного света. Я лежу, уставившись в потолок. В ушах – тихий звон после долгой тишины. Тело одеревенелое, непослушное.

Рука сама потянулась к телефону. Экран вспыхнул, слепя. Соцсеть. Переписка. Его ник – «Silent_Max». Вчерашние слова, наши ночные признания в существовании трещин, висят в воздухе цифрового пространства. Тихие. Надежные.

Написала тому парню. Пальцы скользнули по стеклу, будто не мои. Простые слова. Туманные, как мое состояние:

> Привет. Как ты? Я… как варенье. Размазанная. После таблеток. Спала сто лет.

Спросить, как он. Казалось бы, вежливость. Банальность. Но не в нашем случае. Не между двумя людьми, нашедшими друг друга по признаку общей «неисправности». Это был щуп. Брошенный в темную воду: «Ты еще там? На том конце трещины? Или я опять одна?»

И написала как я, зачем? Отправила и сразу сжалась внутри. Не знаю. Выставила слабость. Показала эту «размазанность», эту беспомощность после химического сна. Зачем? Риск? Доверие? Или просто… потому что в этом анонимном цифровом пространстве, с человеком, который тоже знает цену капюшону и тишине, можно не притворяться? Можно быть вареньем. Можно быть разбитой. Можно не искать оправданий.

Наверное, так нужно было. Просто. Без анализа. Выпустить пар. Крикнуть в цифровую пустоту: «Эй, я тут! И мне хреново!» Зная, что возможно, вероятно, там есть кто-то, кто не отвернется. Кто не скажет: «Соберись!» или «Это же просто таблетки!».

Телефон завибрировал в руке. Ответ. Быстрый.

> Привет, Аня. Варенье – хорошее состояние, сладкое и никуда не торопится. Я – как старый компьютер. Глючу, но работаю. Трещина сегодня особенно звенит. Но терпимо. А сто лет сна… иногда это роскошь. Главное – проснуться.

Я перечитала. Раз. Два. В углах губ дрогнуло что-то, похожее на начало улыбки. «Глючу, но работаю». Точно. «Трещина звенит». Да. Он не испугался. Не сбежал. Не попытался развеселить глупой картинкой. Он… принял. Мою «размазанность». Мои таблетки. Мою странную аналогию. И ответил своей. На нашем общем языке трещин, глюков и поиска тишины в шумном коде жизни.

> Проснулась, – отправила я. – Мир слишком яркий. И громкий. Даже в тишине.

Его ответ пришел почти сразу:

> Знаю. Надень капюшон. Виртуальный или настоящий. И дыши. Не торопись. Мы же два призрака в сети. Нам спешить некуда.

Два призрака в сети. Точнее не скажешь. Невесомые. Безликие. Связанные только общими трещинами в душах и пикселями на экране. И в этом – странное утешение. Спешить некуда. Никаких ожиданий. Никаких обязательств «нормального» общения. Просто… быть. Размазанным вареньем. Глючащим компьютером. Здесь и сейчас.

Я отложила телефон. Солнечная полоса на полу казалась уже не такой агрессивной. Голова все еще была тяжелой, но тревожный гул под ребрами чуть стих. Замененный на тихое, осторожное чувство: я не кричала в пустоту. Кто-то откликнулся. Не испугался моей «размазанности». Нашел для нее слова. И даже назвал это… роскошью.

Может, виртуальная вселенная и правда не так страшна? По крайней мере, когда находишь там своего со-призрака. Того, кто понимает цену тишине и необходимость капюшона. Даже если этот капюшон сейчас – просто строчки на светящемся экране. И трещина, которая звенит… она теперь чуть меньше моя личная. Чуть больше – наша.

Мама осторожно постучала, заглянула с тарелкой: «Ты вчера ягод просила… Пирожок с вишней, домашний». Поставила на стол. Улыбнулась с надеждой. Я кивнула. «Спасибо». Это было про пирожок. И, в каком-то странном смысле, про таблетки. И про то, что где-то там есть парень по имени Макс, который считает сто лет сна роскошью. И не осуждает тебя за то, что ты – варенье.

18 июня. Суббота. 14:23.

Солнечный зайчик пляшет на обоях. Ярко. Назойливо. Как будто издевается. Я сижу на кровати, сжимая в кулаке край одеяла. Ткань мокрая от слез? От пота? Не знаю. Не важно. Важны слова. Те, что врезались в мозг, как ржавые гвозди.

«Аня, я… не могу больше».

Голос матери был плоским. Без вины. Без злости. Просто… констатация. Как объявление о поломке лифта.

«Я не хочу больше с этим возиться. С твоими… состояниями. Твоими страхами. Вечно на цыпочках ходить».

Она не смотрела в глаза. Смотрела куда-то в сторону, на свой еще почти незаметный живот. На будущее. На идеальное.

«Я сняла тебе комнату. В студенческом общежитии. Недалеко. Удобно. Там тебе… будет спокойнее. Своя территория».

Своя территория.

Камера. Одиночная. В шумном муравейнике чужих жизней, смехов, музыки через стену, хлопанья дверей. Бетонные стены. Запах дешевой еды из коридора. Постоянное ощущение, что за тобой наблюдают. Или вот-вот ворвутся.

Мне нужна была её поддержка.

Хотя бы тень. Хотя бы попытка понять. Хотя бы «мы справимся», даже если это ложь. Вместо этого – выселение. Официальное. Окончательное.

А что теперь?

Теперь – четыре стены общаги вместо родной комнаты, где знакомая каждая трещинка на потолке. Теперь – полное одиночество. Не добровольное. А навязанное. Как приговор.

Мать беременна.

Это висит в воздухе. Не сказано, но очевидно. Ее рука инстинктивно лежит на еще плоском животе. Ее глаза светятся, когда говорит с Ним. С новым мужем. Строителем их «идеальной семьи».

Ждет ребёнка.

Нового. Чистого. Без трещин. Без стеклянного купола. Без паники в супермаркетах и ночных побегов к качелям. Ребенка, который будет смеяться громко, бегать по лужам, обнимать незнакомых родственников – все то, что я никогда не могла.

А я в их идеальной семье лишняя.

Не просто лишняя. Помеха. Напоминание о прошлом. О неудаче. О дочери, которая не вписалась в шаблон. Которая требует усилий. Которая «не нормальная».

Даже старший брат не против…

Его молчание – самое страшное. Он зашел, пока мать говорила. Услышал. Посмотрел на меня. Не с осуждением. Не с жалостью. С… равнодушием. Как на мебель, которую выносят на помойку. Кивнул матери: «Логично. Ей же надо взрослеть, социализироваться». И ушел. К своим победам. К своей блестящей жизни. Гордость семьи одобрил изгнание букашки.

Я встаю. Ноги ватные. Подхожу к окну. За стеклом – мир. Тот самый, слишком яркий, слишком громкий. Но сейчас он кажется… чужим до боли. Как будто меня уже вычеркнули из списка жильцов. Не только из квартиры. Из жизни.

Слез больше нет. Есть пустота. Холодная и бездонная. Как трещина, о которой писала Максу. Только теперь эта трещина прошла через весь мой мир, разделив «до» и «после». И в «после» – только я. И четыре стены казенной комнаты.

Телефон лежит на кровати. Молчит. Но я беру его. Открываю переписку с Максом. Вчерашние слова о варенье и глюках кажутся из другой жизни. Нелепыми. Наивными.

Пальцы дрожат, но печатают. Без дум. Без плана. Просто крик в цифровую пустоту, последняя попытка ухватиться за что-то:

> Меня выселяют. В общагу. Мать сказала – не хочу больше возиться с тобой. Она ждет нового ребенка. Идеального. Я лишняя. Даже брат… не против. Я одна.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.