# WW II Война, раздел Польши

Георгий Комиссаров

1 сентября 1939 года, полпредство СССР, Берлин

В шесть утра меня разбудил товарищ Астахов. Он коротко сказал: «Это произошло».

Война началась! Германия напала на Польшу.

Я тут же направился в германский МИД за официальными разъяснениями.

Купив по дороге газету, я узнал, что это не война, а «контрнаступление»! Сегодня утром на рассвете Гитлер напал на Польшу в ответ на «захват поляками радиостанции в Глайвице».

«По приказу Фюрера и Верховного Главнокомандующего вермахт выступил на защиту рейха. .... войска германской армии сегодня рано утром провели контрнаступление по всей германо-польской границе…" – так говорилось в первом военном коммюнике новой мировой войны, выпущенном 1 сентября 1939 года.

Все персонажи являются вымышленными, и любое совпадение с реально живущими или жившими людьми случайно.

Фото для обложки взяты из док.фильма "Вторая Мировая. День за днём".

## Вступление

29 июня 1941 год, Берлин

Начавшись 22 июня, вот уже восьмой день шла самая кровопролитная война в истории…

Что это самая ужасная трагедия человечества и народа СССР, пока… кроме меня… ещё никто не знал и представить себе не мог.

Я, спецпосланник НКИД СССР Козырев Сергей Владленович, волей высших сил, имел дар предвидеть события и всеми силами старался предотвратить эту страшную войну. Но у меня ничего не вышло… И сейчас я оказался в самом логове врага – в столице Третьего рейха.

Будучи, как и все наши, запертым в советском полпредстве, мне всё же удалось подкупить эсэсовца Хейнемана и он в очередной раз помог мне выбраться на волю…

И я снова тайно встретился с временным поверенным в делах САСШ в Третьем рейхе Леландом Беррнадом Моррисом.

Он меня порадовал тем известием, что на Германию и её союзников оказывается нажим всеми нейтральными странами в деле обмена советских граждан, оказавшихся на территории Рейха и оккупированных стран, на немцев, что были в это время в СССР по формуле «всех на всех».

После встречи с американцем, я прибыл в условленное время и место, где меня и ждал эсэсовец.

После дежурных шуток насчёт моей «девушки», Хейнеман предложил провести оставшееся время воскресного дня вместе. Я охотно согласился, так как рассчитывал на помощь эсэсовца и в будущем.

Времени было у нас много, и мы решили выехать на кольцевую автостраду. Остановились в лесу и, немного погуляв, вернулись в город, ведя всё время непринуждённую беседу.

Хейнеман предложил куда-нибудь зайти перекусить. Остановив машину у ресторана на углу Курфюрстендам, напротив Гедехнискирхе, мы прошли в просторный зал сквозь блестящие вращающиеся двери и стали подбирать подходящий столик. Вдруг раздался возглас:

– Эй, Хейнеман! Иди сюда.

За большим столом сидело шестеро офицеров-эсэсовцев. Стол был уставлен пивными кружками.

Видимо, компания сидела долго, так как на краю стола возвышалась целая стопка картонных кружочков, которые подставляют под кружки и по которым официант в конце трапезы подсчитывает количество выпитого пива. Несомненно, эта компания хорошо знала Хейнемана.

Эсэсовцы махали ему, приглашая за их столик.

– Что же делать? Не очень-то будет приятно, если обнаружится, что вместе с Хейнеманом по Берлину разгуливает интернированный советский гражданин, – пронеслось у меня в голове.

Но тут я услышал торопливый шепот Хейнемана:

– Я вас представлю как родственника жены из Мюнхена. Вы работаете на военном заводе и потому не распространяетесь о делах. Вас зовут Курт Хюскер. Будьте осторожны. Пойдемте…

Я согласно кивнул.

Мы подошли к столику, где эсэсовцы – кто поднявшись во весь рост, а кто только едва привстав со стула – приветствовали нас возгласами «Хайль Гитлер!»

Хейнеман ответил им зычным голосом, а я пробормотал невнятно.

После того как Хейнеман представил меня, мы расселись и заказали всем по кружке пива.

Разговор шел, конечно, о военных действиях на советско-германском фронте, о ночных налетах на Берлин, которые возобновила английская авиация. Эсэсовцы говорили об ожесточенных боях на советско-германском фронте, о сопротивлении, оказываемом советскими войсками, таком ожесточенном, какого немцы еще ни разу не встречали за всю войну.

Я не сомневался, что моё знание языка, закрепленное за время учёбы и работы в Германии, меня не подведет и был благодарен Хейнеману за его выдумку насчет военного завода в Мюнхене. Это давало мне повод больше отмалчиваться. Во всяком случае, никто из эсэсовцев не заподозрил, что я не тот, за кого себя выдаю.

Один из эсэсовцев произнес короткую речь во славу Великогермании, фюрера и немецкого оружия, закончив ее словами:

– За победу…

Все встали.

И осушая кружку, я думал о нашей неминуемой победе над гитлеровскими захватчиками, вероломно напавшими на мою Родину. И, ставя кружку на стол, сказал:

– За нашу Победу!

Хейнеман посмотрел на часы. Нам было пора ехать. Но эсэсовцы никак не хотели нас отпускать.

Нам нужно было до начала комендантского часа вернуться и пришлось выжать из маленького «опеля» все, чтобы побыстрее добраться до полпредства.

Бережков уже ждал нас. Было видно, что он нервничает.

Войдя, я пожал ему плечо, и он понял, что моя вылазка и на этот раз прошла успешно. Мы без помех вернулись в посольство.

Когда довольный Хейнеман удалился, Бережков протянул мне машинописные листки, пояснив:

– Это дневное сообщение Совинформбюро за 29 июня.

Я с интересом его прочёл. В нём говорилось:

«Наступление танковых частей передового эшелона противника на Минском и Слуцком направлениях остановлено действиями наших войск. Танковые части противника несут большие потери.

На Минском и Барановичском направлениях идут ожесточённые бои с пехотными соединениями противника, которые стремятся соединиться с передовым эшелоном танков.

Упорным сопротивлением и контратаками на этих направлениях наши войска задерживают продвижение основных сил противника, нанося им большое поражение.

На Луцком направлении продолжаются крупные танковые бои, в ходе которых наша авиация нанесла ряд сокрушительных ударов по танкам противника. Результаты боя уточняются.

На всём протяжении советско-финляндской госграницы противник проводил усиленную наземную разведку, сопровождаемую артиллерийским огнём. Все попытки разведчиков противника проникнуть на нашу территорию отбиты.

На остальных участках фронта наши войска прочно удерживают госграницу.

По дополнительным данным, 27 июня в Рижском заливе потоплена подводная лодка противника.

* * *

Наши боевые лётчики отважно дерутся с противником, постоянно помня о взаимной помощи и выручке в бою. Лётчик-орденоносец капитан Гейбо, выручая товарища, вступил в бой с двумя фашистскими самолётами, прикрыл выход товарища из боя и заставил противника отступить. Во главе небольшой

группы истребителей он атаковал18 немецких бомбардировщиков и обратил их в бегство. Возвращавшийся после удачного бомбометания по немецким танкам капитан-орденоносец Тихий был атакован истребителями противника и обстрелян зенитками.

Самолёт сильно пострадал, стрелок -радист был тяжело ранен. На помощь пришёл сосед, смело ринувшийся на врага.

Стрелок-радист метким огнём уничтожил два фашистских «Мессершмитта».

* * *

Героически сражается N-ская кавалерийская дивизия. Слава о ней гремит по всемуучастку фронта. Внезапным ударом крупные силы немцев захватили пограничное село П. Это было рано утром. В четыре часа вечера к селу подошёл кавалерийский полк. Бой начался на подступах к селу.

Сломив сопротивление, красные кавалеристы ворвались на улицы селения. Завязалась ожесточённая схватка. Немцы отступили, неся большие потери.

* * *

Младший сержант Бельский и красноармеец Иванов пошли в разведку в расположение фашистского полка. Их окружили два вражеских взвода под командой офицера.

Смелые разведчики не растерялись. Сразив меткими выстрелами офицера и нескольких солдат, разведчики прорвали окружение и скрылись в лесу. Через час они доставили штабу данные о местопребывании и численности врага.

* * *

На нашу сторону перелетел немецкий самолёт «Ю-88» 1-й группы 54 эскадры. Бортмеханик этого самолёта ефрейтор Пауль Гофбауер в своём обращении к обманутым Гитлером лётчикам и солдатам немецкой армии говорит: «Братья!

Поверните штыки против Гитлера и фашизма. Переходите в Советскую Россию. Я нахожусь сейчас в Советской России и вижу, что с пленными немцами здесь обращаются хорошо, гуманно, по-человечески. Лётчики! Не бросайте бомб на мирные русские города. Перелетайте на своих самолётах в Советскую Россию и вместе со всеми культурными людьми помогайте уничтожать кровавый фашизм».

* * *

Многие пленные немецкие солдаты на допросах рассказывают, что их сняли с гарнизонов, расположенных в оккупированных областях Франции, посадили в поезда, не сказав, куда их направляют. Только столкнувшись с красноармейцами, они поняли, что началась война с Советским Союзом. Военнопленные сообщают, что их гнали в бой под угрозой расстрела из пулемётов в спину.

* * *

В Голландии изо дня в день растут симпатии к советскому народу и сочувствие

его отечественной войне против германского фашизма. Многие голландцы говорят:

«Русские устояли перед лицом великого нашествия монголов; русские разбили великого завоевателя, шведского короля Карла XII; они изгнали Наполеона. Русский народ с присущей ему силой и отвагой уничтожит любых захватчиков».

Дочитав до конца сообщение Совинформбюро, я направился к Деканозову, доложить о результатах своей вылазки за стены полпредства.

Моя информация его порадовала. Он… кажется… стал наконец понимать всю трагедию нашего положения. Если даже отбросить брехню гебельсовской пропаганды, то всё равно картина была далека от той, что рисовалась у каждого советского гражданина в его воображении неделю назад. Было ясно, что через месяц Красная Армия победоносно не вступит в Берлин. А значит нужно было крепко думать, как нам выбираться отсюда.

Но пока иного выхода, как твёрдо стоять на обмене «всех на всех», – не было.

Позабавил всех мой рассказ, как я в Берлине среди эсэсовцев выпил «За нашу Победу!».

Импровизированное совещание в кабинете у Деканозова прервал товарищ Тупиков, который всех нас приглашал в главный зал полпредства, для прослушивания вечерней сводки Совинформбюро.

Ровно в 00-00 часов по Москве раздался ровный и безэмоциональный голос Левитана. Все уже научились разбираться в его интонациях и поняли, что и в этот раз ничего радостного не будет.

Далее он сообщил:

«Сегодня 29 июня 1941 года финско-немецкие войска перешли в наступление по всему фронту от Баренцева моря до Финского залива, стремясь прорвать наши укрепления по линии госграницы.

Неоднократные атаки финско-немецких войск были отбиты нашими войсками.

В результате боёв за день противник, оставив в целом ряде пунктов сотни убитых и преследуемый огнём нашей артиллерии, отошёл к своим укреплениям.

На Вильненско-Двинском направлении попытки подвижных частей противника воздействовать на фланги и тыл наших войск, отходящих в результате боёв в районе Шауляй, Кейданы, Поневеж, Каунас на новые позиции, успеха не имели.

Энергичными контратаками наших войск подвижным частям противника нанесён значительный ущерб как в личном составе, так и особенно в материальной части.

На Минском направлении усилиями наших наземных войск и авиации дальнейшее продвижение прорвавшихся мото-мех-частей противника остановлено.

Отрезанные нашими войсками от своих баз и пехоты мото-мех-части противника, находясь под непрерывным огнём нашей авиации, поставлены в исключительно тяжёлое положение.

Отходящие от госграницы наши пехотные части прикрытия ведут ожесточённые бои и сдерживают продвижение моторизованных и пехотных войск противника на линии

Лида – Волковыск.

На Луцком направлении сражение крупных механизированных масс продолжается.

Несмотря на ввод противником на этом направлении свежих танковых частей, все его попытки прорваться на Новоград-Волынском и Шепетовском направлениях отбиты.

Рядом последовательных и непрерывных ударов наших танковых войск и авиации большая часть танковых и моторизованных войск противника разгромлена.

По словам пленных, одна танковая дивизия противника в бою под городом Лида полностью уничтожена.

На протяжении 29 июня наша авиация вела успешные воздушные бои с авиацией противника, непрерывно бомбардировала его прорвавшиеся танковые части и моторизованную пехоту и мощным ударом с воздуха способствовала нашим войскам, особенно на Луцком направлении».

Этим сообщением Левитан закончил самую интересную часть и перешёл к агитационной, как все её уже стали называть.

В ней он сообщил:

«Гитлер и его генералы, привыкшие к лёгким победам па протяжении всей второй империалистической войны, сообщают по радио, что за семь дней войны они захватили или уничтожили более 2 000 советских танков, 600 орудий, уничтожили более 4 000 советских самолётов и взяли в плен более 400 000 красноармейцев.

При этом за тот же период немцы потеряли будто бы всего лишь 150 самолётов, а сколько потеряли танков, орудий и пленными – об этом германское радио умалчивает.

Нам даже неловко опровергать эту явную ложь и хвастливую брехню.

На самом деле положение рисуется в совершенно другом свете.

Немцы сосредоточили на советской границе более 170 дивизий. Из них по крайней мере третья часть представляет танковые и моторизованные дивизии.

Воспользовавшись тем, что советские войска не были подведены к границам,

немцы, не объявляя войны, воровским образом напали на наши пограничные части, и в первый день войны хвалёные немецкие войска воевали против наших пограничников, не имевших ни танков, ни артиллерии.

К концу первого дня войны и весь второй день войны только передовые части наших регулярных войск имели возможность принимать участие в боях, и только на третий, а кое-где на четвёртый день войны наши регулярные войска успели войти в соприкосновение с противником. Именно ввиду этого удалось немцам занять Белосток, Гродно, Брест, Вильно, Каунас» – сказал с грустью Левитан.

В зале пронёсся стон отчаяния… До этого никто и предположить не мог, что наши войска оставили не только приграничные города, но и столицу Советской Литвы – Каунас!

Товарищ Тупиков нанося на свою карту положение на фронте, всё время повторял, что города хоть и в глубоком тылу прорвавшихся мото-мех-частей вермахта, продолжают оборону и скоро будут «деблокированы». А тут такое заявление …

Но ровный голос Левитана продолжал:

«Немцы преследовали цель в несколько дней сорвать развёртывание наших войск и молниеносным ударом в недельный срок занять Киев и Смоленск. Однако, как видно из хода событий, немцам не удалось добиться своей цели: наши войска всё же сумели развернуться, и так называемый молниеносный удар на Киев, Смоленск оказался сорванным.

В результате упорных и ожесточённых боёв – за период в 7-8 дней немцы потеряли не менее 2 500 танков, около 1 500 самолётов, более 30 000 пленными.

За тот же период мы потеряли: 850 самолётов, до 900 танков, до 15 000 пропавшими без вести и пленными.

Такова картина действительного положения на фронте, которую мы с полным основанием противопоставляем хвастливым сообщениям германского радио.

Итоги первых 8 дней войны позволяют сделать следующие выводы: молниеносная победа, на которую рассчитывало немецкое командование, провалилась; взаимодействие германских фронтов сорвано; наступательный

дух немецкой армии подорван; а советские войска, несмотря на их позднее развёртывание, продолжают защищать советскую землю, нанося врагу жестокие и изнуряющие его удары», – более бодро завершил Левитан сообщение Совинформбюро.

Но несмотря на его оптимизм в конце, народ в зале полпредства СССР в Третьем рейхе был … мягко говоря… растерян.

Тупиков явно не решался снимать красные флажки с городов, которые советский диктор только что объявил занятыми немцами.

Внимание на себя перетянул местный комсорг товарищ Гольдберг. Он зычным, но с комиссарскими нотками голосом выкрикнул:

«Да здравствует непобедимая Красная Армия! Урааа!»

Ему неровно ответили… В основном его окружение, такие же чернявые комсомольцы…

Но он не отчаялся и снова прокричал:

«Да здравствует великий Сталин! Урааа!»

В этот раз… хоть так же нестройно… но ответили ему почти все. И даже Деканозов, стоявший с несколько подавленным видом, буркнул что-то себе под нос и скривил рот в улыбке, которая видимо должна была продемонстрировать его ликование.

Я лично его понимал. Если верить слухам, у него в Каунасе были какие то родственники… Не то тёща, не то сестра жены…

Мне было хорошо известно, что советская партноменклатура и не только… воспользовалась присоединением Прибалтики и западной Украины с Беларусью, направив туда своих родственников на ответственные посты или просто на жительство.

Вернее, под таким благовидным предлогом они вполне законно улучшили их и попутно своё материальное положение, так как в бывших капиталистических регионах было всё гораздо дешевле и обильнее… чем на другой территории СССР.

А то, что там и в мирный период было неспокойно я тоже знал. Поэтому совершенно не завидовал таким вот переселенцам, оказавшимся теперь ещё и в оккупации…

Не желая обсуждать услышанное, я быстро покинул зал, и отправился спать к себе в закуток…

Засыпая, я вспомнил, как в своё время и сам жадно читал и воспринимал любую информацию, что появлялась с началом войны между Германией и Польшей…

## Глава 1

1 сентября 1939 года, Берлин

В шесть утра меня разбудил товарищ Астахов. Он коротко сказал: «Это произошло».

Я был очень сонный, – но меня просто пронзило. Я пробормотал: «Спасибо» – и вскочил с кровати.

Война началась! Германия напала на Польшу.

Не успел я сделать утренний моцион, как тот же Астахов огорошил меня новостью, что завтра на место полпреда сюда прибудет товарищ Шкварцев.

Для меня это не было неожиданностью… кроме самого момента…

Так ещё в середине апреля этого 1939 года полпред СССР в Германии товарищ Мерекалов был вызван в Москву на совещание и в Берлин уже не вернулся. Несколько месяцев нашу миссию тут возглавляет поверенный в делах товарищ Астахов.

Во время недавних переговоров в Москве, Риббентроп заявил, что отсутствие советского посла в Берлине не отвечает духу новых советско-германских отношений.

В результате этого была срочно подобрана кандидатура нового полпреда. Александр Шкварцев, как по мне, был личностью интересной, представительной, но для дипломатической работы не совсем подходящей.

Родился он в 1900 году в Рыбинске.

В 1930 году защитил диссертацию на соискание учёной степени кандидата технических наук на тему «Использование угаров в английском прядении в смеси с хлопком». Работает доцентом Московского текстильного института. Был там секретарём парторганизации. Имеет воинское звание батальонного комиссара. С августа текущего1939 года находится в резерве народного комиссариата иностранных дел СССР.

Пришёл в Наркоминдел по путёвке райкома партии.

Это назначение свидетельствовало о том, что после чистки в рядах советских дипломатов не осталось сколько-нибудь квалифицированных специалистов.

И вот сразу после переговоров с Риббентропом, 24 августа Шкварцев был вызван на приём к Сталину.

На должность посла в Берлин было два кандидата: Бородулин – директор Текстильного института и Шкварцев – секретаря парткома там же.

Сталин попросил Молотова познакомить его с этими лицами.

Он поставил один вопрос: – Какой сейчас самый невралгический пункт в политике?. Шкварцев ответил, не задумываясь: «Литва».

– Так что же мы думаем: вот он и есть посол, а Бородулин – торгпред!, – воскликнул тогда Вождь.

Это всё промелькнуло у меня в голове, на секунду затмив самую главную новость – Война!

А сейчас я направлялся в германский МИД за официальными разъяснениями.

Купив по дороге газету, я узнал, что это не война, а «контрнаступление»! Сегодня утром на рассвете Гитлер напал на Польшу в ответ на «захват поляками радиостанции в Глайвице». Всё случилось, как и рассказал мне мой друг Вальтер Шелленберг.

Это был… с моей точки зрения… вопиющий, ничем не оправданный, не спровоцированный акт агрессии. Но Гитлер и верховное командование вермахта называют его «контрнаступлением».

«По приказу Фюрера и Верховного Главнокомандующего вермахт выступил на защиту рейха. В соответствии с инструкциями по контролю над польской агрессией войска германской армии сегодня рано утром провели контратаку по всей германо-польской границе. Одновременно эскадрильи военно-воздушных сил взлетели, чтобы атаковать военные объекты в Польше. Военно-морской флот выступил на защиту Балтийского моря», – таким было первое военное коммюнике второй мировой войны, выпущенное 1 сентября 1939 года.

Германское информационное бюро распространило сообщение под общим заголовком «Поляки совершили нападение на радиостанцию в Глайвице». В нём говорилось:

«Бреслау. 31 августа. Сегодня около 8 часов вечера поляки атаковали и захватили радиостанцию в Глайвице. Силой ворвавшись в здание радиостанции, они успели обратиться с воззванием на польском и частично немецком языке. Однако через несколько минут их разгромила полиция, вызванная радиослушателями. Полиция была вынуждена применить оружие. Среди захватчиков есть убитые».

«Оппельн. 31 августа. Поступили новые сообщения о событиях в Глайвице. Нападение на радиостанцию было, очевидно, сигналом к общему наступлению польских партизан на германскую территорию. Почти одновременно с этим, как удалось установить, польские партизаны перешли германскую границу ещё в двух местах. Это также были хорошо вооружённые отряды, по-видимому, поддерживавшиеся польскими регулярными частями. Подразделения полиции безопасности, охраняющие государственную границу, вступили в бой с захватчиками. Ожесточённые бои продолжаются»

Было серое утро с нависшими облаками. Из громкоговорителей раздавался хриплый, возбужденный голос Гитлера: «Прошлой ночью польские солдаты регулярной армии впервые открыли огонь на своей собственной территории. Снова я надел мундир, который был для меня самой лучшей и любимой одеждой. Я сниму его только после победы…»

Тем не менее… когда я ехал в германский МИД на лицах берлинских прохожих читалось безразличие.

Напротив отеля «Адлон» утренняя смена рабочих трудилась на строительстве нового здания «ИГ Фарбен» так, словно ничего не произошло.

Никто не покупал экстренные выпуски газет, заголовки которых выкрикивали мальчишки-газетчики.

По оси с востока на запад люфтваффе устанавливают пять больших зенитных орудий, чтобы обеспечить защиту Гитлеру, когда в десять утра он выступит с обращением к рейхстагу.

Риббентроп принял меня незамедлительно и вручил «Меморандум о решении польского вопроса совместно с СССР»

Затем министр иностранных дел Германии информировал о нижеследующем:

– Английский посол, герр фон Козырёфф, как вам известно, выразил фюреру пожелание относительно мирного разрешения польского вопроса и улучшения германоанглийских отношений.

– Фюрер заявил ему, что польская проблема должна быть разрешена так или иначе. Что касается улучшения отношений между Германией и Англией, то он также этого желает, но при абсолютном соблюдении предпосылки, что это не

затронет германо-советского соглашения, являющегося безусловным и представляющего поворотный пункт германской внешней политики на долгий срок.

– Кроме того, германская сторона не допустит, чтобы был затронут германо-итальянский союз.

– После этого разговора Хендерсон отбыл в Лондон, откуда он привез ответ английского правительства, согласно которому Англия надеется на возможность разрешения польской проблемы путем непосредственных германо-польских переговоров.

– Этот ответ в настоящее время подлежит обсуждению, причем германская сторона будет держать правительство СССР в курсе результатов этого обсуждения…

– Всеми вопросами, касающимися Востока, Германия во всяком случае будет заниматься совместно с СССР и не примет участия ни в каких международных конференциях без СССР.

В заключение Риббентроп подчеркнул твердую решимость фюрера в короткий срок так или иначе разрешить польский вопрос.

– Германская армия выступила в поход, – воскликнул Риббентроп.

Затем он пригласил меня на заседание Рейхстага.

По дороге на заседание рейхстага, созванного, как обычно повелось… после пожара… в Кролл-Опера-Хаус в Тиргартене я заметил, что повсюду установлены зенитные батареи.

В своей речи, Гитлер заявил о многочисленных инцидентах, произошедших на приграничной территории, в качестве оправдания «оборонительных действий» вермахта:

«Я более не вижу готовности со стороны польского правительства вести с нами серьёзные переговоры… Этой ночью произошёл инцидент, прошлой ночью целых четырнадцать, из которых три были очень серьёзными. Поэтому я решил говорить с Польшей на том же языке, на каком Польша разговаривала с нами в последние месяцы. Сегодня ночью регулярные польские войска впервые обстреляли нашу территорию. С 5:45 утра мы отвечали на их огонь… Я буду продолжать эту борьбу, неважно против кого, до тех пор, пока не будет обеспечена безопасность Рейха и его права…»

Когда я слушал речь Гитлера, мне казалось, что в его голосе проскальзывает какая-то странная напряженность, будто он озадачен тем затруднительным положением, в которое сам себя поставил, и ощущает безрассудство своего шага.

Так или иначе, говорил он неубедительно, и оваций в рейхстаге было гораздо меньше, чем по другим, менее значительным поводам.

Должно быть у Путлица – моего друга из мида, сложилось такое же мнение. Он шепнул: «Похоже на лебединую песню».

Действительно. Гитлер был явно растерян, когда сообщал рейхстагу, что Италия не станет вступать в войну, потому что «в этой борьбе мы не собираемся просить помощи со стороны. Мы справимся с этой задачей сами». А ведь параграф 3 военного договора держав Оси предусматривает немедленную и автоматическую поддержку Италии «всеми ее военными средствами на суше, в море и в воздухе». Как насчет этого? Прозвучала безнадежность и в его словах относительно вчерашней речи Молотова в связи с ратификацией Россией германо-советского договора: «Я могу только подписаться под каждым словом в речи комиссара иностранных дел Молотова».

После рейхстага я отправился в Рейхсканцелярию.

Первым кого я там встретил был начальник штаба Верховного главнокомандования вермахта – Кейтель.

Он сообщил мне, что на рассвете авиакрылья люфтваффе нанесли удар по железнодорожным узлам, мобилизационным центрам, военным и гражданским аэродромам Польши.

– Официального объявления войны не последовало – накануне Гитлер категорически отклонил наше предложение поступить сообразно законам и обычаям войны…, – задумчиво он добавил.

Там я получил и последние сводки:

«В 4:30 утра 1 сентября 1939 года германские ВВС нанесли массированный удар по польским аэродромам, в 4:45 учебный артиллерийский корабль броненосец «Шлезвиг-Гольштейн» открыл огонь по военно-транзитному складу на польской военно-морской базе Вестерплатте под Данцигом.

В 4:45 немецкие войска согласно плану «Вайс» без объявления войны начали наступление по всей германо-польской границе, а также с территории Моравии и Словакии. Линия фронта составила около 1600 км.

В Данциге завязались упорные бои за здание «Польской почты» на площади Яна Гевелия.

Альберт Форстер, объявленный «главой Вольного города Данцига» постановлением Сената ещё 23 августа 1939 года, выступил с заявлением о присоединении Данцига к рейху.

Комиссар Лиги Наций Карл Якоб Буркхардт и его комиссия покинули Данциг. Немцы арестовали в Данциге первых 250 поляков, которых разместили в созданном концлагере Штуттгоф.

В 4:40 1-й дивизион пикирующих бомбардировщиков имени Макса Иммельмана из 76-го полка люфтваффе под командованием капитана Вальтера Зигеля начал бомбардировку Велюня. Через полчаса бомбы упали на Хойниц, Старогард и Быдгощ. В результате бомбового удара по Велюню город уничтожен на 75 %.

Примерно в 7:00 в районе Олькуша польский лётчик подбил первый немецкий самолёт.

Тем временем люфтваффе нанесли авиаудар по Варшаве, но налёт отразили польские истребители.

Немецкие самолёты нанесли удары по Гдыне, Пуцку и Хелю. Массированным бомбардировкам подверглись Верхняя Силезия, Ченстохова, Краков и расположенный в глубине страны Гродно».

Геринг хвастливо заявил, что немецкая авиация уничтожила большую часть польских самолётов на аэродромах, создав тем самым условия для стремительного продвижения сухопутных войск.

– Польские ВВС прекратили существование, – кричал он.

– После этого немецкая авиация может быть использована для достижения других намеченных целей. Авиаудары сделали невозможным организованное завершение мобилизации польских вооружённых сил и крупные оперативные переброски сил по железной дороге и серьёзно нарушили управление и связь польской армии, – резонно он заметил.

Однако Кейтель сказал, что по другим источникам, польское командование сохранило авиацию от первого удара люфтваффе, перебросив её 31 августа на полевые аэродромы.

И хотя немецкая авиация завоевала полное господство в воздухе, польские лётчики уже сбили более 30 немецких самолётов.

На стене в одном из залов канцелярии висела огромная карта с текущей обстановкой и планируемыми действиями. Отчего то на английском языке.

Карта боевых действий вермахта в Польше

Доктор Дитрих – заведующий отдела информации, – пояснил, что это его задумка. Что-бы иностранным журналистам было легче, пресс-конференцию для которых он готовил.

Германия к этому времени имела численность вооруженных сил – вермахта – 4,6 млн чел.

На их вооружении находилось 26 тыс. орудий и миномётов, 3,2 тыс. танков, 4 тыс. самолётов, более 100 кораблей.

Польша имела около 1 млн военнослужащих, 4,3 тыс. орудий, 220 лёгких танков и 650 танкеток, 824 самолёта.

Согласно карты, на севере вторжение осуществлялось группой армий Бока, имевшей в своём составе две армии.

3-я армия под командованием Кюхлера наносила удар из Восточной Пруссии на юг, а 4-я армия под командованием Клюге – на восток через Польский коридор, чтобы соединиться с войсками 3-й армии и завершить охват правого фланга поляков.

Состоящая из трёх армий группа Рундштедта двигалась на восток и северо-восток через Силезию.

Польские войска были равномерно распределены на широком фронте, не имели устойчивой противотанковой обороны на главных рубежах и достаточных резервов для контрударов по прорвавшимся войскам противника.

Под Мокрой в бой с 4-й немецкой танковой дивизией из состава 10-й армии вступила Волынская кавалерийская бригада.

Даже совершенно невоенному человеку было ясно, что сейчас кавалеристы ведут явно неравный бой с бронетанковыми частями, поддержанными артиллерией и авиацией.

Однако Кейтель на мой скепсис, ответил, что уже в ходе этого сражения они сумели уничтожить около 50 танков и несколько самоходных орудий.

Сейчас эта потрёпанная польская конная бригада отступает под ударами люфтваффе на вторую линию обороны.

Однако немецкие войска сумели обойти её и нанесли удар в тыл польским позициям.

– Равнинная Польша, не располагающая какими-либо серьёзными естественными преградами, к тому же при мягкой и сухой осенней погоде, представляла сейчас собой хороший плацдарм для использования танков. Авангарды немецких танковых соединений легко прошли сквозь польские позиции, – пояснил Кейтель стремительное продвижение немецких частей.

– Прервалась связь между польским Генштабом и действующей армией, – подключился к нашему разговору только что появившийся руководитель германской военной разведки «Абвер» – адмирал Канарис.

– Стала невозможной дальнейшая мобилизация, которая началась ещё 30 августа, – добавил он радостно.

Затем он озабоченно продолжил:

– Вероятно, завтра выступят Франция и Британия, и вот она, Вторая мировая война!

Первая в жизни берлинцев воздушная тревога была в семь вечера 1 сентября 1939 года.

Я был в германском МИДе и писал текст для моего доклада в Москву. Вдруг свет погас, все немецкие служащие схватили свои противогазы и, ничуть не испугавшись, устремились в убежище.

Мне противогаз никто не предложил, но дежурные настояли, чтобы я тоже отправился в подвал.

В темноте и неразберихе я выскочил и спустился в импровизированное бомбоубежище, где нашел крохотное помещение, в котором горела свеча.

Там и нацарапал свои заметки. Никаких самолетов не было.

– Но завтра, после вступления в войну Британии и Франции, все может измениться, – подумалось мне. – Во всяком случае, я тогда окажусь в весьма затруднительном положении, так как надеюсь, что они разбомбят этот город ко всем чертям, а что будет со мной? Мерзкий вой сирен, беготня в подвал с противогазом – если он у вас есть, кромешная темнота ночью – насколько хватит человеческих нервов?, – задавался я мысленно вопросами.

Любопытная деталь из жизни Берлина в первый день войны: все кафе, рестораны, пивные были полны народу.

Мне показалось, что люди не очень-то встревожены после воздушной тревоги.

Находясь в приёмной Риббентропа, я узнал, что британский и французский послы потребовали немедленной совместной встречи с ним. Риббентроп отказался увидеться с ними обоими одновременно и назначил встречу с британским послом на 9.30, а с французским послом на 10 часов вечера.

Риббентроп попросил меня как и раньше быть свидетелем.

Хендерсон с ходу заявил:

– Своей акцией немецкое правительство создало ситуацию, при которой правительства Соединенного Королевства и Франции должны выполнить свои обязательства и поддержать Польшу. Следовательно, если правительство Его Величества не получит от германского правительства удовлетворительных заверений, что германское правительство прекратило всякие агрессивные действия и готово вывести войска с польской территории, то правительство Его Величества без промедления выполнит свои обязательства по отношению к Польше.

Я переводил Риббентропу английскую ноту, которую Хендерсон принес с собой. Риббентроп вел себя так, будто не понимал по-английски. Он оставался абсолютно спокойным. И снова, казалось, у него не было полномочий дать ответ, и он ограничился уверением, что передаст это сообщение Гитлеру.

Сразу же вслед за Хендерсоном появился французский посол – Кулондр и вручил почти такую же ноту на французском языке.

Ее я тоже перевел, так как Риббентроп вдруг оказался неспособным понимать и по-французски.

Как и британский посол, Кулондр потребовал немедленного ответа, на что Риббентроп мог лишь ответить, что доложит об этом деле Гитлеру.

Затем из германского МИДа я отправился в наше полпредство.

Прошел, спотыкаясь, полмили по Кайзердамм и наконец увидел такси.

Но из темноты выскочил другой прохожий и нырнул в него первым. В результате мы взяли его на двоих. Пассажир был пьян, таксист еще пьянее, и оба ругали затемнение и войну.

Изоляция от внешнего мира, которую ощущаешь в такую ночь, еще более усилится, потому что вечером вышел декрет, запрещающий слушать зарубежные радиостанции. – Кто-то боится правды? – возмущались берлинцы. – Ничего удивительного, – думал я.

Странно, что ни один польский бомбардировщик не прорвался сегодня ночью. Не получится ли так же с британскими и французскими?

Вот наша первая ночь со светомаскировкой. Город полностью затемнен. Привыкаешь к этому быстро. Продвигаешься по улицам на ощупь в кромешной тьме, и довольно скоро глаза к ней приспосабливаются. Начинаешь различать побеленный бордюрный камень.

## Глава 2

Утро 2 сентября принесло новые новости…

Уже два дня идет германское наступление на Польшу, а Британия и Франция до сих пор не сдержали свои обещания.

– Неужели Чемберлен и Бонне пытаются от них отвертеться?, – задавались все вопросами.

Гитлер, как написали немецкие газеты, сообщил Рузвельту телеграммой, что не будет бомбить открытые города, если этого не будут делать другие. Сегодня ночью налетов не было. Где же поляки?

По британскому и французскому радио передали «Приказ о всеобщей мобилизации в Англии» и «Мобилизации во Франции».

Я снова поспешил в министерство иностранных дел Третьего рейха.

Не успел я войти к Риббентропу, как за мной следом вбежал итальянский посол Аттолико.

– Муссолини предлагает и Великобритании, и Франции потребовать от Германии и Польши немедленно заключить перемирие», – выкрикнул он на одном дыхании.

Затем он пояснил нам, что предложение Муссолини состоит в том, что фронты должны стабилизироваться на имеющихся позициях, а затем должна быть созвана международная конференция для рассмотрения германо-польских вопросов и других требований по пересмотру границ.

Риббентроп задал ему единственный вопрос:

– Были ли ноты, врученные вчера Англией и Францией, ультиматумами или нет?

– Если были, то не может даже ставиться вопрос об обсуждении итальянского предложения, – добавил он.

И тут Аттолико, человек не первой молодости, шустро выбегает из кабинета Риббентропа и устремляется вниз по ступенькам лестницы, чтобы проконсультироваться с Хендерсоном и Кулондром.

По-моему, ноты, о которых шла речь, были ультиматумами, и я не верил, в эту затею.

Однако, к моему удивлению, всего через полчаса после своего ухода, Аттолико прибежал обратно таким же запыхавшимся, каким прибегал раньше.

– Нет, эти ноты были не ультиматумами, а предупреждениями, – выпалил он.

– Очевидно, западные державы тоже прибегли к лавированию, как делал это Гитлер в прошлом году и опять лишь несколько дней тому назад, – подумал я.

Риббентроп же отправился доложить это Гитлеру.

А я поехал встречать прибывших сегодня из Москвы товарищей: Шкварцева на должность полпреда, Пуркаева на должность военного атташе, Кобулова на должность советника и моего знакомого Володю Павлова на должность первого секретаря нашего посольства.

С последним я познакомился во время московских переговоров с Риббентропом.

Володя был из семьи инженера-путейца. Ему было 24 года отроду.

В мае этого 1939 года он благополучно окончил Московский энергетический институт и намеревался в нём заняться научной работой.

Однако буквально через несколько дней после защиты диплома молодого инженера-теплотехника вызвали в Центральный комитет партии.

И как он мне ещё в Москве поведал, там двое сотрудников приняли у него своеобразный экзамен на предмет владения иностранными языками, и, удовлетворенные результатом, отправили его к Молотову, который только заступил на пост наркома иностранных дел и обновлял аппарат наркомата. Вскоре Молотов назначил Володю Павлова своим помощником. Вот так мы с ним познакомились во время исторического события – заключения советско-германского пакта.

Про Пуркаева я знал мало. Только то, что он профессиональный военный. При нём было человек десять военных разного ранга и родов войск.

Кобулов же прибыл на должность официального резидента НКВД и был приближённым к нынешнему главе НКВД – Берия.

После приземления и дежурных приветствий началась официальная часть.

Новый полпред CССР в Германии Шкварцев принял раппорт и сейчас обходил строй почетного караула в берлинском аэропорту Темпельхоф.

Всё это торжество запечатлевали полдюжины фотографов и немецкая съёмочная группа.

Затем мы отправились в наше полпредство. А через час по прибытии, было сообщено из Министерства иностранных дел Германии, что вручение верительной грамоты Гитлеру от нового советского посла будет совершено завтра 3 сентября в 10 утра.

Оставив новичков обживаться, я во второй половине дня снова был у Риббентропа.

Аттолико опять пришел повидаться с ним, и у меня появились надежды.

Однако я так и не смог точно выяснить у Риббентропа, как реагировал Гитлер на итальянское предложение?

И к вечеру все из радиосообщения БиБиСи узнали, что британское правительство настаивает на освобождении польской территории, оккупированной германскими войсками.

В 8 часов вечера меня вызвали в Канцелярию, где подавленный Аттолико сообщил Гитлеру, что британское правительство не примет предложения Муссолини, пока не будет освобождена территория Польши.

Он добавил также, что французское правительство явно долго колебалось, соглашаться или нет с итальянским предложением, но, наконец, заняло позицию Великобритании.

С этой новостью я отправился в наше полпредство, чтобы послать отчёт в Москву.

На следующий день 11 часов 50 минут за нами заехали две немецкие машины с чиновником протокольного отдела Халем и военным, фамилия которого мне была неизвестна.

Они пригласили нас к Гитлеру. В первой машине находился, кроме меня и товарища Шкварцева, сопровождающий Халем.

Во второй машине ехали товарищ Пуркаев и товарищ Павлов в сопровождении военного чиновника.

По дороге, как и вчера, на улицах движения как автомобильного, так и пешеходного было мало.

У резиденции Гитлера нас встретила редкая толпа народа, кричавшая «хайль!» и приветствовавшая нас по-фашистски поднятой рукой.

Когда мы подъехали, ворота раскрылись, и мы увидели выстроенный почетный караул.

Начальник караула отдал рапорт Шкварцеву. Мы прошли перед фронтом караула и вошли в резиденцию.

В резиденции нас встретил шеф-протокола Дернберг и другие видные как военные, так и штатские чиновники, включая Риббентропа, Кейтеля, Ламерса и Дитриха.

Затем нас пригласили в приемную, где Гитлер встретил нас в сопровождении Геринга.

Гитлер и Шкварцев обменялись рукопожатиями: после этого были представлены товарищи Пуркаев и Павлов.

Со мной Гитлер так же поздоровался за руку и перекинулся несколькими фразами.

После этого Шкварцев вручил ему отзывную на товарища Мерекалова и свою верительную грамоты.

Затем прочитал свою речь, составленную в Москве и утвержденную Молотовым.

В ней он сказал:

«Господин рейхсканцлер,

Вручая Вам верительные грамоты, которыми Президиум Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик аккредитует меня при Вас в качестве Чрезвычайного и Полномочного Посла, считаю долгом заявить Вам, что народы Советского Союза с глубоким удовлетворением встретили то улучшение отношений между Советским Союзом и Германией, которое нашло свое торжественное выражение в ратификации советско-германского пакта о ненападении, подписанного в Москве 23 августа и ратифицированного Верховным Советом Союза Советских Социалистических Республик на заседании 31 августа сего года.

Вместе с торгово-кредитным соглашением между Советским Союзом и Германией, подписанным в Берлине 19 августа сего года, советско-германский договор о ненападении кладет прочную основу для дружественного и плодотворного сотрудничества двух великих европейских государств в экономической и политической областях, суживает поле возможных военных столкновений в Европе и, отвечая интересам всех народов, служит делу всеобщего мира.

В этом смысле советско-германский договор о ненападении знаменует исторический поворот в международных отношениях и открывает собою самые широкие положительные перспективы.

Приступая к выполнению своих обязанностей Чрезвычайного и Полномочного Посла Союза Советских Социалистических Республик в Германии в столь знаменательный момент, я позволяю себе выразить надежду, что в Вашем лице, господин рейхсканцлер, а также со стороны Вашего правительства, я встречу должное доверие и активную поддержку, необходимые для успешного выполнения ответственной задачи, возложенной на меня правительством Союза Советских Социалистических Республик».

На эту речь Гитлер ответил следующей речью:

«Немецкий народ счастлив, что заключен советско-германский договор о ненападении. Этот договор послужит делу содружества обоих народов как в политической, так и в экономической областях».

Затем Гитлер пригласил нас присесть.

Сидели в гостиной обстановке. При беседе кроме Гитлера, Риббентропа, Геринга и переводчика присутствовали и другие высшие чины.

Гитлер сказал, что еще раз он выражает радость немецкого народа по поводу заключения советско-германского договора о ненападении.

И заверяет, что взятые обязательства Германия выполнит.

В ответ на это Шкварцевым было заявлено, что наше правительство выполнит также свои обязательства.

Гитлер, продолжая беседу, сказал, что Германия находится в тяжелой борьбе. Но из этой борьбы, спровоцированной великими державами, Германия выйдет победительницей. Польша будет разгромлена.

«Если Англия и Франция объявят нам войну, то мы спокойны, так как наши западные границы надежно укреплены. Наши вооружения находятся на таком высоком уровне, на котором они никогда не были» – добавил он.

Шкварцевым на это было сказано, что данное заявление будет передано главе правительства товарищу Молотову.

Затем Гитлер сказал, что он не может подробно рассказать нам много о ходе войны, так как военные действия начались только два дня назад. Но при этом он подчеркнул, что германские войска наступают.

На это Шкварцевым было сказано, что об этом мы знаем из центральных газет, и он спросил у Гитлера, не имеет ли он сообщить что-нибудь в дополнение к опубликованному в газетах?

После легкого замешательства и взгляда на меня, Гитлер сказал, что все сообщения о военных действиях печатаются в газетах полностью, соответствуют действительности, и добавил, что «в результате войны будет ликвидировано положение, существующее с 1920 года по Версальскому договору. При этой ревизии Россия и Германия установят границы, существовавшие до войны».

Тогда Шкварцевым было заявлено, что все сказанное им будет передано главе советского правительства товарищу Молотову.

На этом их протокольная беседа, продолжавшаяся 15 минут, закончилась.

В сопровождении лиц, встречавших нас, мы поехали назад в полпредство.

По прибытии в полпредство товарищ Иванов сообщил, что в 12 часов 20 минут позвонили из Москвы агенту ТАСС товарищу Филиппову и сообщили о том, что Англия объявила войну Германии.

В разговоре Гитлер не упомянул и не рассказал об этом.

Немедленно все немецкие газеты 3 сентября опубликовали сообщение о прибытии посла и сотрудников посольства СССР.

Германские газеты поместили на видном месте официальное сообщение, в котором говорилось, что «Гитлер в присутствии Риббентропа принял нового советского полпреда СССР в Берлине Шкварцева, а также военного атташе СССР Пуркаева».

«После вручения верительных грамот между Гитлером и советским полпредом состоялась продолжительная беседа» и вместе с тем… газеты без всякого основания в описании встречи называли военного атташе представительства товарища Пуркаева – военным уполномоченным СССР.

А иностранные корреспонденты и дипломаты в беседе со мною говорили, что расценивают военную группу военного атташе посольства как специальную военную делегацию.

Так же обратило на себя внимание желание Гитлера ускорить этот прием, что видно из того факта, что предварительного традиционного приема посла у Риббентропа не было и сразу же принимал Гитлер.

Германский МИД объяснил это особенностью военного положения в настоящее время.

В газете «Франкфуртер цайтунг» в передовице, озаглавленной «Гитлер и Молотов», я прочитал следующие: «Необходимость установить новый порядок в большом пространстве Восточной Европы и устранить там в будущем опасность конфликтов стала задачей, к которой Германия и Советская Россия подходят с общих точек зрения».

– На такое высказывание в газете прошу обратить Ваше внимание, – посоветовал я новому полпреду.

По его глазам я понял, что он ничего из этого не вынес.

Вскоре также обнаружилось, что Шкварцев не умеет формулировать свои мысли на бумаге.

У Володи Павлова появилась ещё одна обязанность – вести его дневник, то есть записывать его беседы с иностранными дипломатами.

Всё это было бы полбеды. Хуже было то, что он не имел ни малейшего представления о том, как следует вести разговор с иностранцами. Порой он говорил им всякие глупости.

Поняв, что вся тяжесть ведения дел в Германии по прежнему на мне, я отправился прямиком в Рейхсканцелярию.

Там я встретил ближайшего помощника Риббентропа – Шмидта. Он был тоже скрытым антифашистом и поведал мне как происходило вручение ультиматумов Англии и Франции.

Оказалось, что этой ночью позвонили из британского посольства и сказали, что английский посол Хендерсон получил из Лондона указания передать в 9 часов утра сообщение от британского правительства и просит Риббентропа принять его в министерстве иностранных дел в это время.

Было ясно, что это сообщение не может содержать ничего приятного и что это может быть настоящий ультиматум.

Поэтому Риббентроп не проявил никакого желания принять утром британского посла.

«На самом деле Вы вполне могли бы принять британского посла вместо меня, – сказал он Шмидту. – Просто спросите англичан, устроит ли их это, и скажите, что министр иностранных дел не может принять их в 9 часов».

Англичане согласились, и Шмидт получил указания Риббентропа принять Хендерсона наутро.

Ровно в 9 часов Шмидт стоял в кабинете Риббентропа, готовый принять Хендерсона.

– О приходе посла объявили, когда часы били девять. Он вошел с очень серьезным видом, они обменялись рукопожатиями, но сесть тот отказался и остался торжественно стоять посередине комнаты, – сообщил мне Шмидт важную деталь исторического момента.

Далее Хендерсон сказал с большим волнением:

«Я сожалею, что в соответствии с указаниями моего правительства должен вручить Вам ультиматум для правительства Германии», – а затем, все так же стоя, зачитал британский ультиматум:

«Более двадцати четырех часов истекло с того момента, когда был потребован немедленный ответ на предупреждение 1 сентября, и с тех пор атаки на Польшу лишь стали более интенсивными. Если правительство Его Величества не получит удовлетворительных заверений о прекращении всех агрессивных действий против Польши и о выводе немецких войск из этой страны к 11 часам по британскому летнему времени, то с этого времени Великобритания и Германия будут находиться в состоянии войны».

Закончив чтение, Хендерсон передал Шмидту ультиматум и попрощался со словами: «Мне искренне жаль, что я должен вручить такой документ именно Вам, так как Вы всегда старались помочь как можно лучше».

Шмидт также выразил свои сожаления и добавил несколько теплых слов, что «всегда питал величайшее уважение к британскому послу».

Затем Шмидт понес ультиматум в Канцелярию, где все ждали его в большом беспокойстве.

Большинство членов гитлеровского кабинета и высокопоставленных членов нацистской партии собрались в комнате, примыкавшей к кабинету Гитлера.

Создалось нечто вроде давки, и Шмидт, по его словам, с трудом проталкивался к двери кабинета Гитлера.

– Какие новости? – спрашивали его отовсюду. Но Шмидт мог лишь ответить: «Ультиматум».

Когда он вошел в следующую комнату, то увидел, что Гитлер сидит за своим письменным столом, а Риббентроп стоит у окна.

Оба выжидающе смотрели на него. Он остановился на некотором расстоянии от стола Гитлера и стал медленно переводить ультиматум правительства Великобритании. Когда он закончил, воцарилась полная тишина.

Гитлер сидел неподвижно, глядя прямо перед собой. Он был вначале растерян, затем впал в ярость.

Кричал всякие проклятия, сбросил всё со стола. Затем упал на пол и стал грызть край ковра. Окружение никак на это не реагировало уже привыкнув к таким его приступам.

Затем Гитлер… как всегда… успокоился и сел на своё место.

Он просто сидел спокойно и неподвижно.

После паузы, которая показалась вечностью, он повернулся к Риббентропу, все так же стоявшему у окна. «Что теперь?» – спросил у него Гитлер с таким видом, словно давал понять, что назначенный им министр иностранных дел неправильно информировал его о возможной реакции Англии.

Риббентроп спокойно ответил: «Полагаю, через час французы вручат нам подобный ультиматум».

Так как обязанности Шмидта на этом заканчивались, он удалился.

Выслушав его рассказ, я направился прямиком в приёмную Гитлера.

Там по-прежнему были большинство членов его кабинета и высокопоставленных членов партии.

Не успел я со всеми поздороваться, как вбежал взлохмаченный пресс-секретарь Гитлера – доктор Дитрих.

Столпившимся вокруг него в приемной он сказал: «Англичане только что передали, что Англия и Германия находятся в состоянии войны».

В приемной после этого известия установилась глубокая тишина.

Геринг повернулся ко мне и сказал: «Если мы проиграем эту войну, то пусть Бог смилостивится над нами!»

Геббельс стоял в углу удрученный и отрешенный. Все в комнате выглядели очень озабоченными.

Как я тут же узнал, французский посол Кулондр вручил Риббентропу идентичный ультиматум, срок которого истекал в 5 часов дня.

Узнав это, я покинул Канцелярию.

На улицах Берлина сейчас же появились экстренные выпуски газет. Их раздали мальчишки-газетчики, выкрикивая их заголовки:

«БРИТАНСКИЙ УЛЬТИМАТУМ ОТВЕРГНУТ», «АНГЛИЯ ОБЪЯВЛЯЕТ СЕБЯ В СОСТОЯНИИ ВОЙНЫ С ГЕРМАНИЕЙ», «БРИТАНСКАЯ НОТА ТРЕБУЕТ ВЫВОДА НАШИХ ВОЙСК НА ВОСТОКЕ», «СЕГОДНЯ ФЮРЕР ОТПРАВЛЯЕТСЯ НА ФРОНТ».

Я купил газету. Заголовок над официальным сообщением гласил:

«ГЕРМАНСКИЙ МЕМОРАНДУМ ДОКАЗЫВАЕТ ВИНУ АНГЛИИ».

Я стоял на Вильгельмплац, когда громкоговорители известили, что Англия объявила войну Германии.

Около двухсот пятидесяти человек берлинцев стояли спокойно и внимательно слушали это роковое сообщение.

Когда оно закончилось, я не услышал ропота в толпе. Люди просто замерли на месте. Как оглушенные.

Они пока не способны были осознать, что Гитлер вверг их в новую войну. Для них еще не было подготовлено официальное разъяснение, хотя к концу дня таким объяснением стало просто «вероломство Альбиона», как это было в 1914 году.

В «Майн кампф» Гитлер утверждает, что величайшей ошибкой кайзера было воевать с Англией и что Германия никогда не должна повторять эту ошибку.

Был чудесный сентябрьский день, сияло солнце, дул легкий ветерок – такие дни берлинцы любят проводить в окрестных лесах или на озерах.

Я бродил по улицам.

На лицах людей удивление, подавленность. До сегодняшнего дня они занимались в основном своими обычными делами.

Были карточки на продовольствие и на мыло, трудно было достать бензин, а по ночам пробираться в темноте.

Но война на востоке казалась им чем-то далеким – две лунные ночи, над Берлином ни одного польского самолета, несущего разрушение.

И газеты сообщают, что германские войска наступают по всему фронту, а польская авиация уничтожена.

Вчера вечером я слышал, как немцы рассуждали, что «польская заварушка» продлится не больше нескольких недель, от силы – месяцев.

Мало кто до этого верил, что Великобритания и Франция вступят в войну.

Риббентроп был уверен, что они этого не сделают, и уверял в этом фюрера, а тот верил ему.

Британцы и французы уже приучены. Еще один Мюнхен, почему бы и нет? Вчера, когда казалось, будто Лондон и Париж колеблются, все, включая обитателей Вильгельмштрассе, были настроены оптимистично. Почему бы и нет?

Мне вдруг вспомнилось… как я читал…, что в 1914 году в первый день прошлой войны в Берлине царило сильнейшее возбуждение.

Сегодня – ничего подобного, никаких «ура», никаких оваций, бросания цветов, никакой военной лихорадки и истерии.

Нет даже ненависти к британцам и французам, несмотря на многочисленные обращения Гитлера к народу, партии, Восточной армии, Западной армии, в которых «английские поджигатели войны и еврейские капиталисты» обвинялись в развязывании войны.

Когда я проходил сейчас мимо французского и британского посольств, тротуары перед ними оставались безлюдны. Перед каждым прогуливалось по одному полицейскому.

Я шёл на ланч во внутреннем дворике «Адлона», чтобы выпить с сотрудниками британского посольства.

Похоже, их совершенно не волновало происходящее. Они болтали о собаках и подобной чепухе.

Что-то непонятное происходит с французами, на сегодня у них нет согласованности с британцами.

Ультиматум от Кулондра поступил только в пять вечера, когда Британия уже шесть часов находилась в состоянии войны.

Однако французы объяснили мне, что это произошло из-за плохой связи между Парижем и Берлином.

Тем временем обсуждалась новость, что «Верховное командование вермахта ставит в известность о том, что на западном фронте Германия не начнет стрелять по французам первой».

Я не удивился, когда меня в «Адлоне» разыскал посыльный и вызвал в Рейхсканцелярию.

Там с удивлением узнал, что Гитлер приказал запаковать его чемоданы и погрузить их в машину, чтобы выехать на Восток, на фронт.

Я был призван для прощания и застал там, во временно затемненном жилом помещении, Гитлера, взрывавшегося по пустякам.

Подъехали машины, он коротко попрощался со своими остающимися придворными и со мною.

Никто на улице не обратил внимания на это историческое событие – Гитлер уезжал на им же инсценированную войну!

Конечно, Геббельс мог бы организовать ликование масс в любом объеме, но, видать, и ему было не до того и не по себе.

Там меня нашёл Риббентроп, который попросил напомнить Сталину, что «он должен сделать выводы из секретного дополнительного протокола и двинуть Красную Армию против польских вооруженных сил, находящихся в сфере советских интересов».

Я заверил его, что тут же сообщу в Москву его предложение.

Напоследок он пригласил и меня отправиться с ними к секретному месту в Восточный Главный штаб немецкой армии.

Оказалось, что Главный штаб находится сейчас в Померании, недалеко от польской границы.

Верховное главнокомандование вооруженных сил размещалось в трех поездах: так называемом поезде «Фюрер», поезде Главного штаба вермахта и поезде «Генрих» для штатских, которые работали в Главном штабе. В их число входили: Гиммлер (отсюда и «Генрих»), Риббентроп и Ламмерс.

Я сказал ему, что спрошу разрешения у Москвы.

На этом мы с ним распрощались.

Затем я снова в темноте направился в советское полпредство, чтобы отправить шифровку в Москву.

Третья ночь со светомаскировкой. Никаких бомбежек, хотя я и ожидал британцев и французов.

Газеты продолжают восхвалять декрет, запрещающий слушать зарубежные радиостанции! Чего они боятся?

***

Москва, Кремль

Шло совещание, посвящённое вопросам Коминтерна. На нём, кроме самого Сталина, присутствовали Молотов, Жданов и председатель Коминтерна – Димитров.

После заключения советско-германского пакта о ненападении в августе текущего 1939 года и начала новой мировой войны Исполком Коминтерна стал срочно готовить директивный материал для компартий с оценкой новой ситуации в мире и задач коммунистов.

Димитров от имени руководства ИККИ попросил в связи с этим Сталина принять его для беседы.

– Таким образом, предлагаю удовлетворить ходатайство командиров испанской республиканской армии, прибывших в СССР, о приеме их в Военную Академию, – обратился Сталин к присутствующим.

Те согласно закивали.

– Выписки с решением послать товарищам Ворошилову и Мануильскому, – добавил Жданов, что вёл протокол.

В этот раз согласно кивнул Сталин, который по своей привычке тихо прохаживался по кабинету.

– Теперь к вопросу ИККИ, – предложил Димитров.

Сталин затянулся трубкой и ответил:

– Предлагаю открыть кредит ИККИ в счет сметы 1939 года в размере 300 тыс. золотых рублей и два миллиона червонных рублей.

Димитров скривился.

– Подтяните пояса, – усмехнувшись сказал ему Молотов.

А Жданов добавил:

– У нас война на носу…

Димитров не выдержал и ответил на их выпад:

– Это тоже на войну… в тылу фашистов…

Сталин глухо кашлянул и пререкания затихли…

– Выписки послать Андрееву, Димитрову, Молотову, Звереву, – монотонно сказал Жданов.

Генсек согласился и продолжил:

– А теперь, товарищи, по вопросу о характере начавшейся мировой войны и задачах компартий.

Все согласно закивали, а Сталин, пыхнув трубкой, перешёл к сути:

– Война эта, товарищи, идет между двумя группами капиталистических стран – бедные и богатые в отношении колоний, сырья, и так далее…за передел мира, за господство над миром!

– Ми… не прочь, чтобы они подрались хорошенько и ослабили друг друга.

– Неплохо, если руками Германии было бы расшатано положение богатейших капиталистических стран, в особенности Англии, – при этом Вождь взмахнул трубкой.

Сидящие за длинным столом участники совещания одобрительно загудели.

Сталин тем временем продолжил:

– Гитлер, сам этого не понимая и не желая, расшатывает, подрывает капиталистическую систему.

– Позиция коммунистов у власти иная, чем коммунистов в оппозиции.

– Ми хозяева у себя дома.

– Коммунисты в капиталистических странах в оппозиции, там буржуазия хозяин.

– Ми можем маневрировать, подталкивать одну сторону против другой, чтобы лучше разодрались.

– Пакт о ненападении в некоторой степени помогает Германии.

– Следующий момент – это подталкивать другую сторону.

– Коммунисты капиталистических стран должны выступать решительно против своих правительств, против войны.

– До войны противопоставление фашизму демократического режима было совершенно правильно.

– Во время войны между империалистическими державами это уже неправильно.

– Деление капиталистических государств на Фашистские и демократические потеряло прежний смысл.

– Война вызвала коренной перелом, – указал Сталин.

Димитров, воспользовавшись паузой, пока Вождь делал очередную затяжку трубки, спросил:

– Товарищ Сталин, а как же народный фронт?

Генсек с удовольствием выпустил дым в потолок, ответил ему:

– Единый народный фронт, товарищ Димитров… вчерашнего дня – был для облегчения положения рабов при капиталистическом режиме.

– В условиях империалистической войны поставлен вопрос об уничтожении рабства!, – повысил Сталин голос.

– Стоять сегодня на позиции вчерашнего дня … единый народный фронт, единство нации – значит скатываться на позиции буржуазии, товарищ Димитров.

– Этот лозунг снимается, – взмахнул трубкой Вождь.

– А как быть с Польшей?, – спросил Жданов, будучи не в курсе тайного протокола к пакту.

Сталин, немного поколебавшись, ответил и ему:

– Польское государство, товарищ Жданов, раньше… в истории… было национальное государство. Поэтому революционеры защищали его против раздела и порабощения.

– Теперь это тоже Фашистское государство – угнетает украинцев, белорусов и так далее…

– Уничтожение этого государства в нынешних условиях означало бы одним буржуазным фашистским государством меньше!, – указал Вождь.

А затем хитро ухмыльнувшись, спросил:

– Что плохого было бы, если бы в результате разгрома Польши ми распространили бы социалистическую систему на новые территории и население?

Все присутствующие весело зашумели, поддерживая Генсека.

Сталин, пыхнув трубкой, продолжил:

– Ми предпочитали соглашение с так называемыми демократическими странами и поэтому вели переговоры.

– Но англичане и французы хотели нас иметь в батраках и притом за это ничего не платить!, – снова взмахнул Вождь трубкой.

– Ми, конечно, не пошли бы в батраки, – добавил он, усмехнувшись в свои пышные усы.

Димитров, снова воспользовавшись паузой, спросил:

– Товарищ Сталин, а что мы должны сказать рабочим?

Сталин задумался на минуту, а затем ответил:

– Надо сказать рабочему классу, товарищ Димитров, то, что эта война идет за господство над миром.

– Воюют хозяева капиталистических стран за свои империалистические интересы.

– Эта война ничего не даст рабочим, трудящимся, кроме страданий и лишений.

– Рабочие капиталистических стран должны выступить решительно против войны и ее виновников.

– Разоблачайте нейтралитет, буржуазный нейтралитет стран, которые, выступая за нейтралитет у себя, поддерживают войну в других странах в целях наживы.

– Необходимо, товарищ Димитров, заготовить и опубликовать тезисы Президиума ИККИ, – указал Вождь.

Димитров согласно кивнул и ответил на это:

– Товарищ Сталин, ИККИ уже подготовил краткую директиву компартиям по вопросу об отношении к начавшейся войне.

– На заседании Президиума ИККИ был обсужден вопрос «О позиции и тактике компартий в условиях империалистической войны», а в постановлении обращается внимание на необходимость «систематической помощи компартиям по исправлению допущенных ошибок и установлению правильной позиции и тактики компартий в обстановке войны…»

Сталин согласно кивал, при этом не торопясь делая неглубокие затяжки, а Димитров продолжал:

– Для обоснования и пропаганды новых установок, мною, товарищ Сталин, была подготовлена статья «Война и рабочий класс». Текст статьи я хочу представить вам, товарищ Сталин, и прошу Вас дать замечания, – с этим он протянул ему листки машинописного текста.

Вождь взял их и отправился к своему столу, где на некоторое время углубился в чтение, отложив трубку.

После взяв красный карандаш, он сделал несколько поправок.

Затем Сталин встал из-за своего стола и с листками статьи подошёл к Димитрову.

– Вот так будет правильно, – сказал он, протягивая их автору.

Димитров, не разглядывая правки взял статью и поместил в папку.

А Вождь добавил:

– Полезная работа… Пусть опубликуют в журнале «Коммунистический Интернационал».

Гости с одобрением зашумели.

На этом заседание было закончено… и все, кроме хозяина кабинета, вышли.

Не успела закрыться за ними дверь, как позвонил Поскрёбышев и спросил разрешения занести Вождю срочную телеграмму из Берлина.

Получив согласие, тот через минуту положил на стол Сталина папку с грифом «Совершенно секретно» и надписью «Козырев».

Отпустив секретаря, Генсек углубился в чтение короткого текста шифровки.

В донесении Козырев сообщал, что Риббентроп попросил напомнить, что Сталин должен сделать выводы из секретного дополнительного протокола и двинуть Красную Армию против польских вооруженных сил, находящихся в сфере советских интересов.

Так же Козырев сообщал, что он получил приглашение Риббентропа отправиться с ним к некоему секретному месту в Восточный Главный штаб немецкой армии.

Козырев писал, что Главный штаб находится где-то в Померании, недалеко от польской границы.

Само Верховное главнокомандование германских вооруженных сил размещалось в трех поездах: так называемом поезде «Фюрер», поезде Главного штаба вермахта и поезде «Генрих» для штатских, которые работали в Главном штабе. В их число входили: Гиммлер (отсюда и «Генрих»), Риббентроп и Ламмерс.

Прочитав это, Сталин задумался…

Очень неправдоподобно звучали успехи немцев… Не верилось Сталину, что польская армия… пусть и не такая современная… так быстро будет разгромлена.

Приняв решение, Вождь быстро написал ответ…

## Глава 3

На удивление, я хорошо выспался в нашем полпредстве в Берлине. И никаких налетов авиации, несмотря на вступление в войну британцев и французов.

Не может быть, в конце концов, что в этой новой войне они не собираются бомбить крупные города, столицы, мирное население, находящихся в домах женщин и детей! Люди здесь уже вздохнули свободнее. Первые две ночи им не спалось.

Несмотря на то, что ночью пришёл ответ из Москвы на мою телеграмму, меня никто не будил, так как в приписке к ней прямо на это указывалось – «Козырева не будить!».

Прочитав её, я понял причину. Сталин взял курс на максимальное затягивание выполнения тайного протокола, который шёл к пакту.

Как всегда осторожный, Сталин не желал допускать, чтобы его вовлекли в какие-либо чересчур поспешные действия.

Теперь он будет вести себя тихо и наблюдать за продвижением армий Гитлера. Даже сейчас… когда германские войска, преследуя отступающие польские части, через Вислу вторгались в советскую сферу влияния, Сталин, несмотря на настойчивое требования Риббентропа вступить в Польшу, отказывался это сделать.

Я лично и сам понимал, что несоблюдение согласованного разграничения сфер взаимных интересов все равно не предотвратит предусмотренного раздела Польши.

Для такого бездействия, как мне виделось, имелись ещё три причины: первая – Сталин считался с мировой общественностью, которую он не хотел снова неприятно поразить.

Вторая – видимо он решил начать действовать только тогда, когда ему представится удобный предлог для вступления в Польшу, и третья – тот факт, что Сталин и его окружение переоценивали силу военного сопротивления Польши и рассчитывали на более длительную кампанию.

Так же Сталин не дал своего согласия на то, что бы я отправился в Ставку Гитлера. Он напротив… поручил мне… негласно… узнать подлинное состояние дел на польском фронте.

– Интересно, как он себе это представляет?, – пронеслось у меня в голове.

– Видимо ему доложили, что я не вылезаю из канцелярии Гитлера и Сталин решил, что я уже тоже «фюрер»…

Но задание получено и его нужно было выполнять. Я конечно же хорошо понимал, что подобные поручения получили и другие сотрудники полпредства и даже разведчики-нелегалы. Которые лучше меня с ним справятся.

Однако и проигнорировать я его не мог. Для выполнения такого поручения Вождя, я решил обратиться не к верхушке, а к низам вермахта. Справедливо полагая, что так мне будет проще объяснить полученные сведения.

А данные из штабов вермахта, что я регулярно получаю от разного рода антифашистов, я передавал по каналу «Смена», который не был официально со мною связан. Все, кто до этого знали, что я и «Смена» – это одно лицо, были «на том свете».

У меня был приятель обер-фельдфебель Винцер. Мы с ним регулярно… когда я бывал в Берлине… по субботам пили шнапс… за мой счёт… в одном из берлинских гаштетов. Он про меня знал, что я немецкий дипломат и поэтому часто в разъездах…

Конечно, сейчас так могло статься, что и Винцер уже в Польше, но весточку с предложением выпить, я всё же ему отправил.

События тем временем развивались своим адским чередом… Ночью передали из Нью-Йорка о потоплении «Атении» с 1400 пассажирами на борту, среди них было 240 американцев.

Англичане заявили, что это сделала германская подводная лодка. Немцы упорно отрицают, но германской прессе и радио категорически запрещено упоминать инцидент до завтрашнего дня.

Персонал французского и британского посольств отбыл сегодня двумя большими пульмановскими составами.

Я их провожал на берлинском вокзале и был слегка шокирован удивительным фактом: идет смертоубийство, а все дипломатические церемонии соблюдаются враждующими сторонами до мелочей!

Тем временем война начинает всё больше задевать обычных граждан. Вечером был обнародован закон об увеличении подоходного налога на целых пятьдесят процентов, а также о значительном увеличении акцизов на табак и пиво. Кроме того, был принят декрет о замораживании цен и заработной платы.

Надо было видеть лица немцев, когда сегодня поздно вечером пришло сообщение о том, что британцы в первый раз бомбили Куксхафен и Вильгельмсхафен! Война пришла в их дом, и, кажется, никому это не нравится.

Что-то странное с этим западным фронтом.

На Вильгельмштрассе в германском МИДе меня сегодня заверили, что там не произведено ни единого выстрела.

Правда, один чиновник из министерства пропаганды сказал мне, хотя я не очень ему доверяю, что германские войска обращаются по радио к французским солдатам, стоящим на границе: «Мы не будем стрелять, если вы не будете».

Тот же источник сообщил, что транспарант с аналогичным содержанием свисает с аэростата.

Сегодня германская радиовещательная компания вела свой первый репортаж с фронта, и он показался мне достаточно достоверным.

Пала крепость Грауденц, и немцы прорвались через Данцигский коридор. После неторопливого старта они, похоже, собираются продвигаться чертовски быстро. На юге окружен Краков.

Позже сообщи, что он захвачен, – второй по величине город Польши. Верховное командование вермахта сообщает также, что пал город Кильце. Разыскивая его на карте, я с удивлением обнаружил, что он расположен восточнее Лодзи и Кракова, чуть южнее Варшавы.

Никто и не подозревал, что германские войска продвинулись так далеко. Всего за неделю немцы прорвались гораздо дальше своих границ 1914 года.

Это становится похоже на разгром поляков.

Вечером я узнал, что немецкий лайнер «Бремен» после стремительного броска из Нью-Йорка успешно прорвал британскую блокаду и пришел в наш Мурманск.

Американский журналист и мой друг ещё по Испании – Джо Барнес пришел в час ночи ко мне в номер, чтобы все обсудить.

Мы оба сошлись во мнении, что Британия и Франция не станут проливать много крови на западном фронте, а будут держать прочную блокаду и ждать, пока силы Германии не иссякнут. Правда… за это время Польша будет разгромлена.

– Серж, сегодня было много разговоров о мире! Есть мнение, что после победы Германии над Польшей Гитлер предложит Западу мир, – убеждал меня Джо.

– Ты только представь себе… Серж… Только неделя прошла с начала «контрнаступления», а вечером я узнал от одного армейского знакомого, что немцы стоят уже в двадцати милях от Варшавы, – говорил он с удивлением, – то ли негодовал, то ли восхищался вермахтом.

На другой день вышел новый декрет устанавливает смертную казнь любому, кто «угрожает военной мощи германского народа».

Такое определение дает шефу гестапо Гиммлеру множество вариантов для трактовки.

Второй декрет принуждает рабочих соглашаться на другую работу даже в том случае, если за нее меньше платят.

Германское верховное командование таки объявило, что сегодня в семнадцать часов пятнадцать минут немецкие войска подошли к Варшаве.

Сразу после него традиционно прозвучали нацистские песни: «Германия превыше всего» и «Хорст Вессель».

Даже наши военные атташе ошеломлены этими новостями.

Однако, вечером на улицах Берлина не слышно бурного ликования. В метро по дороге на радиостудию я отметил странное безразличие людей к таким грандиозным новостям.

Польша терпит поражение, а на западном фронте до сих пор ни одного выстрела! Так утверждают в канцелярии Гитлера.

В четыре утра вторая с начала войны воздушная тревога, но я ничего не слышал, нормально заснув впервые за целую вечность.

Пока нет никаких известий о взятии германской армией Варшавы, и я начинаю подозревать, что вчерашнее сообщение было преждевременным.

Пришёл ответ от моего знакомого обер-фельдфебеля… К моему счастью он ответил на мою весточку готовностью пропустить рюмку другую.

И вот мы сидим за столом гаштета и после третьей наша беседа превратилась в монолог Винцера.

Коснувшись темы войны, он сказал, что уже и раньше легко можно было заметить, что идет подготовка к войне.

Однако большинство в их среде… в обычном пехотном полку… предполагало, что события примут уже знакомый им оборот: сначала широкая кампания в прессе и по радио, потом резкие дипломатические ноты, затем наглые угрозы и под конец вермахт вторгается в Польшу.

Винцеру было ясно, что предстоят какие-то события, потому что были призваны резервисты, прошедшие службу.

Все казармы были переполнены, даже на чердаках и в гимнастических залах были расставлены походные койки – по две и три, одна над другой.

Резервисты, по словам Винцера, два дня упражнялись в отдании чести, парадном шаге и «равнении в строю», два дня обучались ползанию на четвереньках и по-пластунски, а два последних дня недели мы с ними бешено маршировали в полевых условиях.

В воскресенье они драили комнаты, уборные и коридоры, а вечером шли в солдатский клуб и становились снова старыми служаками.

Однажды утром ротный фельдфебель появился перед строем, сохраняя весьма серьезное выражение лица. – Он держал под мышкой красный скоросшиватель с широкой желтой полосой по диагонали. Секретный служебный документ командования!, – пояснил мне Винцер.

То был так называемый календарный план мобилизационного развертывания, и нам зачитали фамилии тех солдат и унтер-офицеров, которые должны были образовать новое подразделение действующей армии. Оно состояло, по словам Винцера, примерно на одну треть из кадрового состава, на треть – из резервистов и на одну треть – из молодых солдат. Предусматривалось, что их перебросят к польской границе.

Остальные, к числу которых принадлежал и Винцер, должны были остаться в гарнизоне и обучать вновь поступающих резервистов.

– Я был крайне разочарован, – довольно искренне сказал он.

Взвод Винцера принял лейтенант запаса, какой-то учитель или банковский служащий с претензией на армейскую выправку, – как едко подметил мой товарищ.

Уже это одно его раздражало. Но наибольшую досаду вызывало у Винцера то, что он снова должен был оставаться дома.

– Я, Серж, не участвовал в занятии Рейнской зоны, не был также в Австрии и Чехословакии. А теперь, может произойти что-либо посерьезнее и, возможно, придется воевать, когда можно будет действительно проявить свои «солдатские» качества, – как раз теперь я снова должен остаться, – сокрушался Винцер.

Он даже изложил по этому поводу свою жалобу командиру роты. Тот его высмеял, сказав ему строго: – Во-первых, солдату надлежит исполнять приказы. Во-вторых, нужны хорошие командиры взводов, чтобы укомплектовать полноценные подразделения запаса.

В-третьих, Винцер находящийся в резерве, кандидат на офицерское звание, а в Польше, вероятно, предстоят потери в офицерских кадрах, таким образом, у Винцера все еще впереди, – ободрил его командир.

Начальник моего приятеля оказался прав. Но Вицер же был тогда твердо убежден, что вынужден отказаться от последней возможности участвовать в деле и получить орден, какой «легионеры» привезли домой из Испании, либо Железный крест, который носили еще при кайзере и который был Гитлером вновь учрежден в предвидении войны. Но прежде чем выпроводить Винцера, его командир привел ему четвертый аргумент, сказав, что кроме этого, у него есть для Винцера особое задание. При этом он выразил надежду, что Винцер его хорошо выполнит. Ему нужно было обратится к майору Вальдштейну. Все остальное Винцер узнал от него.

Майор Вальдштейн являлся начальником военно-призывного пункта.

Это был, по словам моего приятеля, спокойный пожилой офицер с широким шрамом на подбородке – памятная отметка, полученная им в первой мировой войне.

После недолгих разъяснений он вручил Винцеру красную папку с желтой полосой по диагонали. – Секретный служебный документ командования!, – важно шепнул мне Винцер.

Это был план мобилизационного развертывания трех транспортных рот. Место формирования – ресторан «Шутценхауз» в Берлине.

И вот… кроме красной папки, большого танцевального зала в «Шютценхаузе» и нескольких столов и стульев, мой приятель больше ничем не располагал, во всяком случае, ничем таким, из чего можно было бы создать транспортную роту, как это ему было предписано.

В этом месте повествования я с интересом посмотрел на Винцера, впервые заподозрив его в родстве с бароном Мюнхаузеном.

Однако он спокойно продолжил свой рассказ…

С его слов, такое плачевное положение круто изменилось на следующее утро. Дело в том, что несколькими днями ранее были разосланы повестки о явке на призывной пункт.

И вот со всех сторон прикатили мужчины, в большинстве ветераны первой мировой войны.

Они прикатили в буквальном смысле слова: каждый второй прибыл на грузовике – своем или своей фирмы. Эти средства транспорта были тайно заранее освидетельствованы и зарегистрированы.

Винцеру нужно было только в плане мобилизационного развертывания отметить галкой фамилию прибывшего резервиста, а экспертная комиссия из таких же водителей-призывников определяла состояние машины, которую покупал или арендовал вермахт в лице Винцера.

Солдаты получили пистолеты или карабины, обмундирование и приступили к строевым занятиям. Три транспортные роты были подготовлены.

Так закончился первый день.

На второй день все машины в ускоренном порядке закрасили в обычные армейские маскировочные цвета и заправили горючим.

Люди получили сухой паек, боеприпасы и индивидуальные пакеты, о которых, как сказал Винцер, они чуть не забыли.

Но военно-призывной пункт предусмотрел все до последней детали. Были припасены и защитные накидки и лозантиновые таблетки на случай химической войны.

На третий день они прорабатывали с тремя транспортными ротами движение колонны на марше, остановки по техническим причинам, рассредоточение и укрытие во время воздушного нападения.

На четвертый день машины двинулись к польской границе.

– С какой охотой я поехал бы вместе с ними!, – воскликнул мой приятель.

–Правда, – поправился он, – еще со времени первой мировой войны с «обозом» были связаны не совсем приятные представления, и молодые солдаты, транспортников и солдат тыловых служб не считали вполне полноценными вояками.

Тем не менее, как сказал Винцер, – «он предпочел бы вместо с этой «компанией» отправиться в поход в Польшу, нежели на родине снова обучать рекрутов».

– Никто из нас и не подозревал, каким ошибочным было наше отношение к солдатам транспортных частей и службы снабжения. Впоследствии многие предпочли бы лежать на передовой в окопе, в укрытии и не поменялись бы с водителем, который должен был под артиллерийским огнем доставлять боеприпасы или продовольствие через партизанский район, – с гордостью добавил мой приятель.

Винцер признался, что поглядывал свысока на писарей в военно-призывном пункте и называли их презрительно «чернильными писаками».

Теперь же, когда он на собственном опыте познакомился с планом мобилизации, после того как он получил представление о работе на военно-призывном пункте и видел, как все гладко прошло, то стал испытывать уважение к деятельности этого аппарата, испытывал уважение даже к красной папке с желтой полосой по диагонали, ко всякому секретному служебному документу командования.

Ведь подобно тому, как он практически на пустом месте укомплектовал три роты, во всех гарнизонах формировались многие сотни новых подразделений.

Мобилизация была результатом планирования на Бендлерштрассе, планирования в прежнем министерстве рейхсвера.

Там было основательно подготовлено все то, что после 1933 года осуществлялось в еще большем масштабе.

После выполнения особого этого задания, которым командир пытался Винцера утешить, мой приятель занялся выполнением других его поручений. Дни шли за днями, – продолжил Винцер свой рассказ. Прибывали новые рекруты и новые резервисты. В короткий срок запасники становились кадровыми солдатами.

Но, как сказал мой приятель, старые солдаты, не были удовлетворены. Обучение не соответствовало их понятиям. Все делалось «на скорую руку». Численность вермахта импонировала им, он был превосходно вооружен.

Но с численностью и вооружением, по мнению Винцера, должно было сочетаться солидное обучение, а это, по его мнению, было невозможно при такой лихорадочной спешке.

Винцер не задумывался над достоинствами или недостатками их методов муштры. Его и других старослужащих раздражало то, что солдаты уже не столь молодцевато отдают честь, не столь точно выполняют команду «кругом марш» и не так быстро ползут на четвереньках по открытой местности, как тому были обучены «ветераны».

В служебные обязанности Вицера по роте по-прежнему входил инструктаж на курсах офицеров запаса.

Там, по восторженным словам моего приятеля, даже обучались три барона: фон Цитцевиц, фон Платен и фон Путкаммер. Они тоже желали последовать примеру своих «славных предков», – хотя уже не скакали на коне, а разъезжали в офицерском вездеходе, чванные и заносчивые, – как с некоторой злобой добавил Винцер.

В одном отношении с тех кайзеровских пор ничего не изменилось: этих господ мало интересовала «будничная служба», которая неизбежна в технических войсках. Они желали «командовать», ведь для этого они, по их мнению, были рождены.

И подобно своим предкам, они усердно поглощали шампанское. Не проходило вечера, – рассказывал Винцер, – чтобы в офицерском казино не пировали, и не было таких утренних занятий, на которых господа не пытались бы выспаться. – Честно говоря, Серж, мне доставляло огромное удовольствие заставлять их бодрствовать, – весело сказал мой приятель.

И вот 1 сентября произошло «польское» нападение на радиостанцию в Глейвице, и Гитлер закричал по радио:

– С сегодняшнего утра мы открываем огонь!

Многолетняя шумная геббельсовская пропаганда привела к тому, что нападение Германии на Польшу было достаточно популярным среди населения и вермахта.

Теперь наконец должны были претвориться в жизнь «законные германские претензии» на Польский коридор и Вольный город Данциг.

Так все более подогревались воинственные настроения, они достигли высшей точки в последние недели перед нападением.

В этом месте рассказа Винцера, для поддержания реноме работника из ведомства Риббентропа, я сказал:

– К тому же, дорогой Винцер, герр Гитлер вздумал совершить внешнеполитический тактический ход.

И поведал ему, как в июне этого 1939 года между Берлином и Римом был заключен договор, согласно которому Германия уступила Италии Южный Тироль.

При этом двумстам пятидесяти тысячам жителей Южного Тироля было предложено избрать подданство рейха и зарегистрироваться для переселения в Германию. Следовательно, на этот раз можно было попасть «домой в рейх» ценой отказа от прежнего местожительства.

– В Германии, правда, мало кто сочувствовал этой затее, в Австрии многие были озлоблены, а тирольцы считали, что их продали, – добавил Винцер.

– Но Геббельс использовал подходящий случай для того, чтобы, ссылаясь на этот пример, разглагольствовать о «справедливости» фюрера, его готовности к компромиссу и стремлении к соглашению, – продолжил я.

– Его аргументы подкупили не только меня одного, – согласился Винцер. – Я и многие… убеждены: тот, кто делает уступки во имя мира, вправе добиваться от другой стороны выполнения его законных требований, тем более что это были последние требования, какие намерен был выдвигать Гитлер, как он сам заверял, – пояснил мой приятель.

– Соответственно, все считают эту войну справедливой, а сопротивление поляков бессмысленным, – продолжил я мысль, подогревая Винцера к дальнейшим откровениям.

– Верно, Серж, – согласился но. – История с Чехословакией снова отодвинулась на второй план. С нетерпением мы теперь ждём известий о победах и ликуем по поводу каждого успеха вермахта.

Затем Винцер припомнил, что по мере того как усиливалась пропаганда против Польши, ослаблялась антисоветская пропаганда.

– Неожиданно нам пришлось читать и слышать и не только умеренные, а порой даже благожелательные сообщения о Советском Союзе и его правительстве, – с удивлением говорил мой приятель.

– Тем не менее, Серж, мы смущенно переглядывались в полку, когда радио и газеты известили, что в Москве был подписан пакт о ненападении между Германией и Советским Союзом. – Все же Геббельсу удалось с помощью «пропаганды шепотом» сделать пакт популярным. – В конце концов мы признали просто гениальным вступление в союз с великой державой на востоке – ведь такая политика напоминала об отношении Бисмарка к России, – повторил Винцер явно чужие слова.

– Заключению пакта предшествовали неоднократные старания Советского правительства договориться с польским правительством, – проявил я свою осведомлённость. – Советский Союз взял бы на себя защиту своего западного соседа, но Варшава положилась на бумажные гарантии англичан и французов, – добавил я.

– Тем самым судьба Польши была решена…, – кивнул согласно Винцер и продолжил:

– Война против Польши длится всего восемь дней… а уже полный разгром…

– Германия сумела возможность использовать стратегическое преимущество, выгодное географическое положение.

– Вермахт не только атаковал с фронта вдоль западной границы Польши, но вторгся также на польскую территорию с юга, из Словакии и с севера, со стороны Восточной Пруссии, – с азартом рассказывал Винцер.

Все эти восемь дней они, оставшиеся в гарнизоне, следили за событиями со смешанным чувством.

При всем восторге по поводу известий о победах их мучила мысль, что они не у дел.

– Жители сочувственно поглядывают на нас. Ведь у многих из них родные были «там», и это нас окончательно убедило в том, что пас постигла огромная неудача, раз мы непричастны к «великому часу» Германии, – с огорчением сказал Винцер.

Он поведал мне, что бомбардировочная эскадрилья «Гинденбург» ежедневно совершала из Боденхагена вылеты на Варшаву и другие польские города, сбрасывала бомбы … на польских женщин и детей, а вечером отмечала в Кольберге свои «успехи». Эти «чистюли», как Винцер и его сослуживцы их презрительно называли, были теперь героями дня.

Они рассказывали о заградительном огне польских зениток, повествовали о боях с польскими истребителями, и казалось просто чудом, что они неизменно собирались вечером в полном составе.

– Теперь то, Серж, мы уже знаем, что польский генеральный штаб не сумел вовремя модернизировать вооружение своей армии. Польские истребители устарели, зенитная артиллерия в еще меньшей степени соответствовала новейшему уровню военной техники, – добавил презрительно Винцер.

Прибывающие солдаты армейских частей, по словам моего приятеля, рассказывали ему о таких случаях, когда польская кавалерия предпринимала атаки с поднятыми пиками против немецких танковых соединений.

Оказалось… как стало известно от пленных… польским кавалеристам даже на войсковых учениях внушали, что германское вооружение – это блеф и что значительная часть германских танков изготовлена из картона и дерева.

В первые дни войны в полку Винцера – и в других гарнизонах, очевидно, происходило то же самое – накапливались стопки писем и посылок для солдат.

В спешке они не сообщали своим родственникам и друзьям номер полевой почты.

Теперь надо было переправить почтовые отправления в воинскую часть в Польшу.

– Мы, Серж, завидовали обер-фельдфебелю, которому это поручили, – с сожалением сказал Винцер.

Когда он вчера вернулся, все сослуживцы окружили его плотной толпой и затаив дыхание слушали его рассказы.

С его слов, они узнали, что тот… после долгих поисков нашел таки нужную часть, выгрузил почту и поехал обратно, но не в пустом вагоне.

В чулане хрюкали три жирные свиньи для кухни отдела комплектования Винцера, а для себя лично он прихватил радиоприемник и ковер.

Сослуживцы с удивлением спрашивали его:

– Скажи, пожалуйста, так просто это все можно забирать?

– Конечно, а как вы думали? Вы и представления не имеете, какое только бесхозное имущество там валяется и пропадает. Ведь просто жалко становится!

– Но должны же где-то быть хозяева, поляки?

– Там, где я побывал, нет никого. Ни одного человека. Все ушли в леса. Или погибли. Скот бродит по улицам. Я каждый день варил себе по курице. Если бы это не была Польша, я сказал бы, что наши там живут, как «бог во Франции».

Но Винцер и другие все продолжали допытываться:

– Так безо всякого можно было взять радиоприемник и ковер?

– Ребята, что вы тут болтаете? Вы что же, никогда не слыхали о военных трофеях?

И вот теперь… со слов Винцера – они… «вояки на дому», теперь спорят в их гарнизоне насчет того, можно или нельзя брать «трофеи»?

Из рассказа обер-фельдфебеля они узнали, что и в их воинской части имеются потери.

Называли имена товарищей, которые всего несколько недель назад лежали рядом с нами на пляже у озера в предместье Берлина. Странное чувство охватывало их при мысли, что они уже никогда не вернутся!

Нелегко было командиру роты, – признался Винцер, – сообщить о случившемся ближайшим родственникам погибших.

– Так теперь они узнают из письма, что их отец или сын пал «геройской смертью за фюрера и народ», отдал свою жизнь во имя «славы и величая родины», – с грустью сказал мой собутыльник.

Я, видя, что разговор повернул не туда бодро сказал:

– Война с Польшей быстро закончится. «Великая Германия» ещё больше разбухнет. Она поглотит Польский коридор, Данциг и другие области Польши и прикарманит польские земли до самого Буга в виде «генерал-губернаторства». Военный трофей! Гитлер примет в Варшаве грандиозный парад, а вы будете пьянствовали у себя в гарнизоне, веря, что одержана большая победа!

Винцер бодро закивал…

Больше уже не было разговоров о скромных трофеях – свиньях, радиоприемниках и коврах.

Закончив нашу с ним пьянку далеко за полночь, я снова в полной тьме стал пробираться в полпредство, где должен был подготовить отчёт.

В полпредстве, несмотря на глубокую ночь, ещё не спали…

Там я рассказал товарищам Шкварцеву – полпреду, Пуркаеву – военному атташе, Кобулову – представителю НКВД о моей встрече с обер-фельдфебелем Винцером.

– Кроме этого, товарищи, тот… вернувшийся с фронта… рассказывал им ещё , что видел страшно изуродованные тела немцев, убитых поляками. Еще он описывал, как немцы окружают мирных поляков – мужчин, женщин и детей, ведут их в здание для короткого военно-полевого суда, потом выводят к стене на заднем дворе, где с ними расправляются немецкие расстрельные команды, – добавил я с недоумением.

На что наш военный атташе сказал казённо, что это позволительно, что так поступают с партизанами…

– Но мне это не нравится, – уточнил он. – Даже если эти люди были снайперами. И, судя по тому, что рассказывает этот фельдфебель, я сомневаюсь, что полевой суд прилагает большие усилия, чтобы отличить партизана от того, кто виноват только в том, что он поляк, – добавил он уже более человечно.

На этом мы разошлись спать…

На следующий день Геринг выступал по радио с местного завода по производству боеприпасов.

Он предупредил немцев, что война может быть длительной. Угрожал Британии и Франции страшным возмездием, если они начнут бомбить Германию.

Заявил, что семьдесят германских дивизий, находящихся сейчас в Польше, в течение недели освободятся для продолжения службы «где угодно».

Ясно, что война в Польше практически завершена. Большинство дипломатов и корреспондентов нейтральных стран в подавленном состоянии.

Британия и Франция не сделали на западном фронте ничего, чтобы ослабить чудовищное давление на Польшу.

– Похоже, что в лице Гитлера мы имеем нового Наполеона, который может ураганом пронестись по Европе и завоевать ее, – подумалось мне с тревогой.

Затем вышло сообщение Германского информационного бюро, которое тут же повторил в своём служебном выпуске наш ТАСС – «О продвижении германских войск на восточном театре военных действий».

В нём говорилось:

«Германское информационное бюро сообщает, что ввиду того, что продвигающиеся германские войска не встречают на восточном театре военных действий почти никакого сопротивления, германская восточная граница находится в полной безопасности.

В связи с этим главнокомандующий германской армией генерал Браухич сообщил Гитлеру, что в дальнейшем нет необходимости на протяжении германской восточной границы прибегать к военным действиям. Только в Силезии к северу от реки Одер, по техническим причинам, должно быть сохранено теперешнее состояние.

В ответ на это Гитлер приказал с 9 сентября ноль часов перенести восточную границу Германии до районов военных действий, за исключением района Силезии к северу от реки Одер».

Не успел я осознать услышанное, как пришла короткая шифровка из Москвы.

Как только я её расшифровал, как позвонили от Риббентропа, с предложением прибыть к нему.

По договорённости со Сталиным, все контакты с ним поддерживал я.

Мне было ясно, что Риббентроп покинул ставку Гитлера с одной только целью…

Я не ошибся…

Как только я вошёл в его кабинет, тот подбежал мне на встречу и после приветствий, приняв официальный вид, стал зачитывать документ с названием: «Памятная записка о расширении военных операций в Польше».

– Мы, разумеется, герр фон Козырёф, согласны с советским правительством в том, что расширение наших военных операций не затронет действительности

заключенного в Москве уговора.

– Мы должны и будем бить польскую армию там, где мы на нее натолкнемся. – Это, однако, ни в чем не изменит московского соглашения.

– Военные действия развиваются еще быстрее, чем мы предполагали.

– По всем признакам, польская армия находится более или менее в состоянии разложения. При таких обстоятельствах мы считаем, герр фон Козырёфф, что следовало бы в спешном порядке возобновить обмен мнений о военных намерениях советского правительства.

Когда он закончил, я ответил ему по памяти текстом телеграммы от Сталина:

– Уважаемый имперский министр, товарищ Сталин сообщил только что, что Красной Армии для ее подготовки требуется еще две-три недели.

Риббентроп коротко кивнул… не то мне, не то своим мысля и перешёл к другой теме, а именно о необходимости переправки сотрудников германских консульств и членов их семей из Польши в СССР.

Через посредство шведского и нидерландского правительств, взявшей на себя защиту германских интересов в Польше, польское правительство обеспечивает беспрепятственный выезд германских подданных на территорию СССР.

Я про себя решил, что для этого как раз кстати такая задержка с выступлением Красной Армии фактически на стороне вермахта, поэтому Риббентроп так спокойно и отнёсся к новой отсрочке.

***

Подмосковье, Кунцево, ближняя дача Сталина

Несмотря на позднюю ночь всё Политбюро было в полном составе и заслушивало доклад Ворошилова о ходе польской компании.

Он был составлен на основе данных, что были предоставлены нашему главному военному атташе в Германии – товарищу Пуркаеву, немецким генеральным штабом. И которые в короткий срок прошли проверку на соответствие тем данным, что приходили и из советских источников.

– Как сообщают наши немецкие друзья, завершив сосредоточение и развертывание вермахта по плану "Вайс", Германия, уверенная в невмешательстве Англии и Франции, напала на Польшу.

– В 4.30 утра 1 сентября германские ВВС нанесли массированный удар по польским аэродромам, в 4.45 учебный артиллерийский корабль – бывший броненосец – "Шлезвиг-Гольштейн" открыл огонь по Вестерплятте, одновременно сухопутные войска Германии перешли границу Польши, стремясь осуществить стратегический замысел операции "Вайс".

– К 5 сентября германские войска на северном участке заняли "польский коридор", частично разгромив соединения польской армии "Поможе".

– Войска польской армии "Модлин" с 4 сентября стали отходить на юг под непрерывными ударами 3-й германской армии, – при этом маршал подошёл к установленной на держателях карте и стал там показывать обстановку, продолжая доклад.

– Для создания ударной группировки на левом крыле 3-й армии началась перегруппировка подвижных соединений группы армий "Север".

– Войска 4-й армии продвигались вдоль Вислы на Варшаву, а 3-я армия уже 6 сентября захватила плацдарм на реке Нарев, поставив под угрозу окружения польские войска в районе Варшавы.

– На юге польские части получили 2 сентября приказ отойти на главную оборонительную позицию по рекам Варта и Видавка, но от чего то не торопились его выполнить, – пожал плечами Ворошилов.

Сталин, ходивший до этого по кабинету, подошёл к карте и с интересом её разглядывал.

– Пока на фронте продолжались упорные бои, части германского 16-го танкового корпуса через обнаруженную брешь между войсками армий "Лодзь" и "Краков" устремились в тыл обороняющихся, – провёл указкой по карте маршал.

– Однако, товарищи, подобный успех оказался неожиданным и для германского командования, которое приказало на 3 сентября остановить наступление.

– Все это, товарищи, говорит о том, что вермахт еще не овладел приемами использования "танковых клиньев", – с нотками ехидства заметил Ворошилов.

Сталин на это отреагировал репликой:

– Главное, Клемэнт, что бы ми могли такие удары парировать…

Маршал закряхтел, но не ответив Генсеку, продолжил доклад:

– Ещё вечером 2 сентября армия "Лодзь" начала отход на главную линию обороны, обнажая фланг армии "Краков", командование которой было более озабочено ситуацией на польско-словацкой границе, где германская 14-я армия успешно продвигалась в глубь польской обороны, что также вынудило поляков начать отход.

– В свою очередь, товарищи, отвод армии "Краков" обнажил весь южный фронт польской обороны, но в Варшаве рассчитывали, что резервная армия "Прусы" сумеет создать устойчивый фронт, не учитывая того, что сосредоточение ее соединений было еще далеко от завершения.

– В итоге, товарищи, 5 сентября германские войска прорвали польский фронт, что при отсутствии готовых резервов обрекало польскую армию на поражение, – сказал Ворошилов с некоторой грустью.

– С целью создания нового устойчивого фронта польское командование 5 сентября отдало всем войскам приказ об общем отходе за Вислу.

– В тот же день 14-я германская армия получила приказ наступать восточнее Вислы на Люблин, для глубокого охвата польских войск с востока, – провёл маршал указкой.

– 10-я германская армия получила задачу быстрее прорваться к переправам в среднем течении Вислы, чтобы отрезать полякам пути отхода в восточные районы страны.

– На следующий день германское командование отдало приказ о дальнейших операциях на окружение поляков восточнее Вислы.