Максимус Курио
Сонь-трава

СОНЬ-ТРАВА

Охрим, казак не первой молодости, когда-то ученик прославленного характерника¹ Мамайло, давно свернул с кривой тропы ворожбы. После таинственной гибели наставника и долгих лет, проведённых на Сечи, Охрим остепенился, превратившись в обычного паланкового казака². Эх, сколько ляхов, татар да турок он изрубил! С самим Хмелем³ бражничал, мёд-горилку хлестал! Впрочем, что живые супротив нежити? Приходилось казаку хитрить с духами нечистыми да лукавыми… всякая скверна водилась за Днепровскими кручами да порогами. Теперь же, пограничная служба казалась тихой гаванью после бурных походов и ратных подвигов в надёжной дружине. Знай себе, наблюдай за границами девятой паланки⁴, чтобы татарская орда незамеченной не проскочила, а заметишь – скорее разжигай сигнальный костёр да бей в литавры!

Ночь выдалась на редкость мерзкой: дождь хлестал, ветер с завыванием мертвеца огибал насыпные валы башни, раздувая тлеющий в люльке табак. Вдали мелькали шальные, блуждающие огоньки, не гаснущие под косыми струями. Поседевший чуб казака прятался под войлочной шапкой. Главное – не уснуть и не окоченеть под блёклой луной. С возрастом сон стал для казака врагом более опасным, чем бесы да закованные в латы шляхтичи. Когда-то кули и заточенные шабли не брали воина, раны затягивались сами собой, почти не требуя лечения и внимания. Но взамен на эту особенность на местах былых ранений оставались въедливые, уродливые метки, зудящие перед бедой или каким-то зловещим событием. Этой ночью особенно яростно зудели знаки на груди, оставленные «харой»⁵. Охрим хотел бы, чтобы они навсегда истлели, но противный зуд не унимался, шепча: «Будь настороже!» Погасшая люлька выпала из руки казака. Убаюканный бесовским ветром, он провалился в сон, поглубже закутавшись в кожух. И словно густой туман, нахлынул болезненный сон: тяжёлый, тревожный, нездоровый.

Охрим очутился в незнакомом краю, посреди бескрайнего, зловонного болота. Кроваво-чёрное небо нависало над чубатой головой, грозя вот-вот раздавить. Вода казалась густой и липкой, как смола, что лили на вражину со стен Кодака⁶. По кочкам и островкам прыгали блукачки, заманивая казака за собой. Едва он двинулся следом за мерцающими огоньками, как из трясины начали выползать тенистые руки, пытаясь схватить за чоботы или вцепиться в шаровары. Хотелось перекреститься да трижды сплюнуть в проклятое болото, но не получалось. Давно уснувшая «хара» едва теплилась, не давая защиты. Нательный крест намертво прилип к груди, словно хотел спрятаться внутрь могучего тела. Онемевший Охрим в безудержном гопаке отбивал зморные руки, но их становилось всё больше. И вот он мчался за ускользающими блудниками к опускающемуся горизонту, всё отчётливее слыша раскатистый смех коварного топельца.

Внезапно болото сменилось мрачной, безлесой вершиной – Лысой горой. Но Охрим увидел здесь не шабаш, который доводилось посещать с наставником, а поле мёртвых. Покойники стояли, словно каменные изваяния: ряды казаков в изрезанных жупанах и разбитых кольчугах. Их глаза пусты, но в них застыл немой укор за добровольный отказ от дара характерника. Охрим узнал среди хлопцев и парубов своих боевых товарищей, павших в разных кровавых сечах. Своего побратима Ивана Колеса, друзей не разлей вода Дмитра Дупу и Андрея Негарного да славного полковника Максима Кривоноса. Сердце казака заледенело, когда он увидел юного сына соседа, недавно пропавшего без вести. Охрим понял, что хлопцы не мертвы, а застыли между мирами. Их истерзанные души томились. Над ними кружили бесицы – огромные чёрные птицы с человеческими лицами, впивающиеся в казаков тупыми зубами. Твари рвали несчастные души снова и снова… С горы стекала река, но вода в ней была густой и тёмно-красной, цвета султанского рубина или… запёкшейся крови. По течению плыли обломки лодок, детские игрушки, обрывки икон. На другом берегу стояла скрюченная фигура в плаще, сотканном из желтоватого тумана. Тот самый топелец? Он не нападал, а лишь указывал длинным, костлявым пальцем вниз по течению. Охрим чувствовал – там ключ к спасению застывших, но и великая опасность. Казак прыгнул в реку и понёсся по течению, отчаянно барахтаясь и захлёбываясь тягучей жидкостью.

В устье кровавой реки, где она впадала в Чёрное море, стоял исполинский дуб. Но дерево было мёртвым – кора обуглена, ветви выглядели как сгнившие пальцы утопленника. У его корней, прикованный ржавыми цепями, сотканными из теней и страха, сидел старый характерник в изодранной свитке. Это был Мамайло, его наставник! Глаза старца горели волевым, уничтожающим и одновременно возрождающим светом, но этот свет угасал. Он не говорил, но Охрим слышал тихие, сухие слова в самой своей душе:

– Пока корень жив… пока искра есть… не дай цепи оборваться… Ищи Сонь-траву у Трипольских валов… под криком совы…

Рядом с Мамайлом, на иссохших корнях, рос одинокий, мерцающий серебристым светом цветок той самой Сонь-травы, до которой прикованный характерник никак не мог дотянуться. За спиной Охрима сгущалась тьма. Земля дрожала под тяжёлой поступью. Он обернулся и увидел лишь огромную, многосоставную тень, падающую на всё вокруг. В тени мелькали огромные веки, готовые открыться. Руки болотных злыдней оплетали древнего короля гномов и с усилием натягивали косматые, металлические веки. Самого Вия не было видно, но его невыносимое присутствие и холод из самых глубоких могил замораживал душу. Охрим знал: если веки откроются – конец ему, Мамайлу, застывшим казакам. Всему! Он бросился к дубу, к цветку. Успел сорвать, но тень настигла…

Охрим вскочил в холодном поту, сердце бешено колотилось. Наступил рассвет. Впереди простиралось Дикое поле⁷ с сухими чагарниками да змеями, прячущимися под камнями. Нательный крест был на месте, люлька валялась в углу башни.

– Тьфу ты! Казна-шо! Надо или пасеку заводить, или совсем с казачеством заканчивать. Вот так легко и просто дидько смутил старого, обмякшего казака!

Однако сон не отпускал. Охрим ощущал запах болота, холод тени. Зуд отметин на груди стал нестерпимым. Помутневший от боли взгляд едва различал на ладони улетучивающуюся серебристую пыльцу и всё чётче проявляющийся лёгкий ожог в форме резного листка. Казак не мог отмахнуться от зловещего морока, что навис над ним, словно саван. Знаки на груди пылали, словно клейма, выжженные раскалённым железом, а ожог на ладони пульсировал в такт бешеному стуку сердца, отзываясь тревогой в каждой жилке.

***

Охрим видел в глазах плачущей жены немой вопрос и неуёмный страх, когда говорил, что должен уйти – «по старому долгу, туда, где сова кричит голосом самой смерти». Он не мог открыть ей всей правды, ибо знание это могло стать для неё погибелью. Прощание с сыном было молчаливым, но исполненным отцовской любви, крепким объятием.

– Батьку, как же мы?! – в отчаянии вопрошал Тарас.

– Вы будете под защитой. Скоро вернусь. Главное, не пускай татарина и не забывай креститься, коль услышишь крик совы в ведьмин час. – Возьми мою чаровную шаблю. Пусть послужит тебе добром, как служила мне. Вот только ляху она добром не послужила, – пробасил характерник, усмехнувшись в густые усы и хлопнув сына по хрупким плечам с такой силой, что тот присел.

Охрим передал Тарасу длинную саблю с волчьей головой на рукояти, выкованной из червонного золота. Сам же снял со стены отцовскую саблю – не «заговоренную», но проверенную в походах Сагайдачного⁸ и верную, как пёс. В старом сундуке откопал потёртый кисет с сушёными травами, оставшийся со времен обучения у Мамайла. В холщовый узелок бережно укутал краюху хлеба, горсть соли и флягу с терпкой горилкой – не для храбрости, а для обряда и откупа. Казак выставил все известные обереги, словно выстраивая неприступную крепость: чертил дрожащей рукой мелом кресты на дверях и окнах, развешивал пучки горькой полыни под потолком, шептал древний заговор над колодцем, призывая защиту небес и земли. Небольшой запас грошей, самых необходимых бытовых вещей и еды уже был навьючен на коня вместе с длинноствольной рушницей. В последний раз окинув взглядом лица родных, навеки запечатлевая их в памяти, и родной хутор, словно прощаясь с ним навсегда, Охрим вскочил на серого коня и, пришпорив его, галопом понёсся на север, навстречу своей судьбе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ведун, целитель, духовный наставник, обладающий сверхъестественными способностями, которые использовали для нужд запорожских казаков.

Вернуться

2

Семейные казаки, которые проживали на хуторах и зимовниках, принадлежали к определенной паланке (административно-территориальная единица).

Вернуться

3

Гетман Войска Запорожского, полководец, политический и государственный деятель. Предводитель национально-освободительного восстания с целью освобождения казацких земель от польско-литовской власти.

Вернуться

4

Перекопская (Таванская) паланка в середине XVII в. находилась напротив Перекопа, формально на территории Крымского ханства, но контролировалась запорожскими казаками как переправа и торговый пункт.

Вернуться

5

Источник жизненной и магической энергии в теле.

Вернуться

6

Крепость на правом берегу Днепра периодически захватываемая запорожскими казаками.

Вернуться

7

Историческая область неразграниченных и слабозаселённых причерноморских и приазовских степей между Днестром на западе и Доном и Хопром на востоке.

Вернуться

8

Гетман Запорожского казачества с 1614 по 1622 год, политический и гражданский деятель.

Вернуться