# Проект Синее пламя

Алёна Саевская

В жизни каждого человека есть момент, после которого всё идёт не так.

Для писательницы Оли Сафоновой этот момент наступил, когда профессор Солодков принёс ей дело тридцатилетней давности.

1982, Москва.

Двое студентов-медиков погибают при загадочных обстоятельствах: внутренности выжжены, на теле ни следа. Дело спешно закрывают.

Она согласилась помочь из писательского любопытства.

А потом Оля перестала понимать: где заканчивается расследование и начинается она сама.

Стёкла в её квартире покрываются инеем. В видениях приходит девушка с крыши. Профессор молчит. Холод внутри растёт.

Что со мной случилось на Алтае? Почему я вижу то, чего не помню? И главное кто я теперь?

Из таких воронок не выходят прежними.

Вопрос только выходят ли вообще.

Проект Синее пламя о том, что самое страшное когда прошлое оказывается твоим настоящим.

## Глава 1. Тени прошлого

Терпкий запах свежесваренного кофе смешался с прохладой утра. Накинув на плечи плед, Оля сонно плелась к креслу-качалке, аккуратно неся чашку, чтобы не расплескать. Потянувшись, она повернулась к окну, подставляя лицо первым лучам солнца.


Взор зацепился за соседнюю крышу. У самого края стояла девушка со свёртком в руках, похожим на ребёнка. К ней медленно приближался высокий мужчина в длинном плаще.


От недоброго предчувствия сердце Оли сжалось. Плед соскользнул — по спине рассыпались колючие мурашки. Пальцы впились в кружку так, что обожглись о горячую керамику.


В тишине раздался звонок телефона — глухой, будто издалека.


Девушка на крыше стояла неподвижно, только ветер трепал подол её платья и белокурые волосы, а тонкие руки крепко прижимали свёрток.

Остановившись в двух шагах, мужчина наклонил голову и заговорил, но его голос потонул в разделявшем их расстоянии.


На миг показалось: полы его плаща колыхнулись сами по себе, точно за ними скрывались чёрные крылья.

— Господи… — выдохнула Оля.


Она хотела крикнуть, но слова застряли в горле.


Телефон зазвонил громче, звуки сливались с внезапной паникой, и она бросилась искать его, топчась по квартире.


Не найдя, снова подбежала к окну. Ударила ладонями по стеклу, пытаясь хоть как-то вмешаться.

Резкий холод пронзил пальцы: от её прикосновения стекло затянулось плотным узором инея, словно сама зима вырвалась изнутри.


Телефон зазвонил в третий раз, вибрацией пробежав по телу.

Оля дёрнулась, проснулась и, глубоко вздохнув, села на кровати, ещё чувствуя холод на ладонях.


— Сон… просто сон, — она снова упала на подушку, натягивая одеяло на голову.

Настойчивый звонок не умолкал.

Она на ощупь вытянула руку из-под одеяла — не смотря, знала: так может звонить только бабушка или редактор.


В первом случае — встреча, которую обещала три недели назад, во втором — срочные правки по книге, над которой корпела почти до рассвета.


Открыв один глаз, она притянула телефон ближе. На экране светилось: «БабУлиЧка».


— Душа моя, свет очей моих, кровь моей крови... помилосердствуй, Рената Васильевна! Ещё только девять утра, я легла в четыре! Ну что стряслось?


— И я тебя приветствую! Пирожки с капустой стынут.


— Я всю ночь дописывала третью книгу из цикла. Сегодня я — недвижимость.


— Поняла, пирожков мало будет... Книгу, говоришь, закончила? Значит, у меня есть для тебя очень интересная история, не пожалеешь! Жду через сорок минут у себя!


— Баааа, ну нельзя так тянуть зайку из норы! Ты же лапки выдернешь к чёртовой матери!


— Полтора часа тебе точно хватит. Конец связи!


С этими словами Рената Васильевна положила трубку на рычаг телефона, аккуратно расправила кружевную салфетку под аппаратом и с чувством удовлетворения пошла на кухню лепить пирожки.


****


Оля пришла около двух часов дня.


Пирожки давно остыли, а бабушка неспешно допивала вторую чашку чая в компании своего бывшего аспиранта — а ныне профессора психиатрии — Захара Петровича Солодкова.


— Ба, сколько тебе надо говорить — закрывай дверь на замок! Унесут весь твой антиквариат.


— Внуча, тут самое ценное — это я, — смеясь, ответила Рената Васильевна. — Не ворчи. Надевай тапки и марш на кухню. Мы с Захаром тебя уже заждались.


— Вот-вот, — парировала Оля. — Здравствуйте, Захар Петрович! Неожиданно и очень приятно. Мы с вами, наверное, лет тридцать не виделись.


Она приобняла бабушку за плечи и присела за стол.

— Ммм... как же пахнут пирожки, слюнки текут! Я такая голодная!


— Да, Оленька, последний раз я видел тебя на консилиуме... — он мельком посмотрел на Ренату Васильевну, которая жестом показала, что об этом не нужно упоминать.

— Но я прекрасно осведомлён о твоей жизни и о твоих успехах в писательстве, — добавил он с улыбкой.


Рената Васильевна достала из дубового серванта фарфоровую чайную пару и поставила перед Олей вместе с разогретыми пирожками.


— Захар пришёл за консультацией, а я попросила дождаться тебя. История, которую он принёс — это клад! Мне кажется, ты захочешь её записать, — пояснила бабушка.


— Да, дело неожиданное. И возможно, связано с тем, что я пытался расследовать тридцать лет назад, — усаживаясь поудобнее на стул, подтвердил профессор.


— Представляете, я его с отчетами ждала, а он бегал девушек искал! — рассмеялась пожилая женщина.


— Рената Васильевна, как всегда, точна в формулировках, — уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.

— Тогда я, как мне казалось, многое понял...


Он положил на стол портфель и вытащил оттуда свежий номер газеты.


— Буквально три дня назад, в Кировской области очень похожий случай. Одновременно загорелось четыре дома. — он развернул газету и указал на статью в углу.


Бегло прочитав, Оля протянула ее назад.

— Пока ничего не понимаю... Ну пожары, так бывает. Что тут необычного?


— Именно пожары! Давай расскажу с самого начала.


****


— Это был 1982-й. Осень стояла холодная, с затяжными дождями. Я тогда почти год писал диссертацию под руководством твоей бабушки.

И вот в отделение поступила женщина. Сорок шесть лет, острый психоз.

Бред, спутанность сознания, навязчивое стремление навредить себе.

Всё казалось типичным — на первый взгляд.

Из истории болезни следовало, что раньше такого не было. Наследственность чистая, если верить мужу. Он связывал срыв с недавней смертью единственного сына.

Случай попал в поле моего научного интереса. Но дело было не только в диссертации.

В этой истории с самого начала было... что-то другое.


— Фто-то особенное? — уточнила Ольга, дожевывая второй пирожок.


Захар Петрович кивнул, и седые пряди, аккуратно зачёсанные назад, чуть шевельнулись.


— В те годы меня ещё можно было увлечь личной историей — особенно такой, где за диагнозом угадывалась человеческая драма.


— Приехать в первый раз в психушку в сорок шесть лет действительно драматично, но едва ли редкость для вашего учреждения, — вставила Оля почти машинально. — Что именно показалось особенным?


— И правда, Захар, изначально случай был рядовым, за что ты зацепился? — подхватила Рената Васильевна.


— Всё началось после первой беседы с её мужем. — Профессор провёл ладонью по гладко выбритым щекам. Чёрный гольф плотно облегал шею, подчёркивая собранность.

— Терапия шла, муж приходил почти каждый день. Садился рядом, держал за руку, показывал старые фотографии, говорил с ней долго, спокойно — как будто она всё слышит.

Я наблюдал за ними со стороны.

Он был здесь, рядом, а она — где-то очень далеко. Меня зацепила его преданность жене и настойчивость. Он упорно пытался достучаться до той, которую любил.

Я тогда подумал — это и есть любовь. Или как минимум мужество.


— Кажется, эта история затронула что-то личное в тебе, раз ты решил покопаться в их жизнях, — тонко подметила Рената Васильевна.


— Получается так. Она совпала с определённым периодом в моей жизни.


Профессор посмотрел в окно.

В его взгляде угадывались прожитые годы — никак не меньше пятидесяти, но фигура оставалась подтянутой, почти аскетичной.


— Мне захотелось узнать, что между ними было на самом деле. Я не мог тогда представить, куда именно заведёт меня это личное расследование.


— Захар Петрович, ну что в ней было особенного? Она говорила на латыни? Или левитировала над койкой? Пока звучит довольно банально, хоть и, конечно, жаль, что история настолько трагичная, — перебила его Ольга.


В интонации проскользнуло нетерпение. Десятки таких же трагедий из бабушкиных архивов, которые она слышала с детства, сливались в одну монотонную песню.


«...дежавю... вдруг, ничего не предвещало и вот опять — здравствуйте, психушка! И не надоедает же об этом говорить!» — язвительно отозвалось у неё в голове.


— Внученька, слушай дальше! Побольше уважения к рассказчику! Где твоё писательское любопытство? Такие истории под ногами не валяются! — Рената Васильевна, под столом, толкнула внучку ногой.


Оля пропустила мимо ушей бабушкину колкость, поворачиваясь к профессору.


— Да-да, сейчас начну переходить к сути. — Захар Петрович кивнул.

— Ксения часто повторяла одну фразу: «синее пламя... синее пламя...» — я, естественно, спросил у её мужа: не было ли у них пожара?

Или, возможно, это как-то связано со смертью их сына?

Муж её, Фёдор — так звали этого человека, — оказался разговорчивым.

На первый взгляд — семья, как семья. Даже очень успешная по тем временам.

Ксения работала завмагом — в советские годы должность почти генеральская.

Знала, как проходить проверки, как сделать план, как достать дефицит. На работе всё держала железной рукой, но была справедлива. За что её уважали и, надо сказать... побаивались.


«...крепкий образ, надо записать.... Лыжи ему не отдам! Они мне дороги как память» — мысли девушки ускользали к недавнему разговору с бывшим. Перед приходом сюда они пересеклись в кафе и, как обычно, поругались из-за ерунды.


— А вот её муж, наоборот, человек-сквозняк, — неторопливым бархатным баритоном продолжал Захар Петрович.

— Фёдор числился лаборантом в КБ при НПО „Энергия“ — зарплата 120 рублей, без перспектив.


«...ну вот живут же люди нормально. И в горе и в радости, как положено... правда, с ума сходят...» — Голос профессора плыл где-то фоном, а Оля ловила себя на том, что считает трещины на потолке, накручивая локон на палец.


— Как я уже упоминал, у них был сын. На тот момент ему исполнилось двадцать два года.

Кирилл — парень удивительных способностей, настоящий математический гений, без малейшего преувеличения.

Я беседовал с его преподавателями — одни восторги:

«...с тем холодным блеском в глазах, какой бывает у людей, рождённых для скальпеля», «руки как у пианиста, а голова — как вычислительная машина».


«...опять про детей... У людей времени свободного много, а я работаю всегда...» — она поймала на себе строгий взгляд бабушки, и коротко кивнула.


— И вдруг — страшная трагедия. Кирилл и его лучший друг погибли в парке неподалёку от института. Всё случилось внезапно.

Студенты стояли группой, смеялись. Никто не заметил, как двое отошли в сторону. Первый побежал, хватая воздух, рухнул — и забился в судорогах. Второй шёл как во сне: бил себя в грудь, опустился на колени, запрокинул голову…

Когда к ним бросились, было поздно. На губах у обоих — кровь, словно вскипевшая во рту.


«Тааак, ладно... я явно поторопилась с выводами...» — прервала Оля мысленный спор с бывшим:

— То есть вы считаете, что смерть парней и пожары как-то связаны? Вы узнали, что именно произошло с ними?


— Скорее да, чем нет, — ответил профессор. — Я начал своё расследование с визита к патологоанатому, который проводил вскрытие. Он не горел желанием делиться подробностями, но мне помогла твоя бабушка — оказалось, они были знакомы ещё со времён её учёбы в медицинском институте.


— Точно! — осенило пожилую женщину. — Я вспомнила эту историю. Но не знаю, чем она закончилась.


— Я не стал рассказывать, — кивнул Захар Петрович. — Боялся показаться несерьёзным. Всё это звучало… слишком неправдоподобно. Хотя, признаться, и сейчас звучит не лучше.


Захар Петрович всмотрелся в её лицо, словно сверяя свои слова с её реакцией.


Рената Васильевна не торопила. В морщинках у глаз — привычная внимательность, будто она давно научилась читать мысли по полувзгляду.


— От него я узнал нечто по-настоящему жуткое: внутренние органы погибших были полностью выжжены изнутри, но на коже — ни малейшего следа ожогов.

Он признался, что за двадцать лет практики не видел ничего подобного. И даже не знал, что могло бы вызвать такие разрушения.


— Это что за... Простите, как такое вообще возможно? — У Оли по спине пробежали неприятные мурашки. Растерянно перевела взгляд с бабушки на профессора.


Захар Петрович понимающе кивнул. Сделал глоток чая, поставил фарфоровую чашку на блюдце с тихим звоном и продолжил уже без тени сомнения:

— Я хотел ещё встретиться со следователем, прочитать материалы уголовного дела — но не повезло: нужных знакомств не было.

Хотя это и к лучшему. Дело спешно закрыли с формулировкой: «отсутствует состав преступления. Отравление неизвестным веществом».

Тогда я решил пойти другим путём: поговорить с друзьями и однокурсниками погибших.

Студенческая тусовка обычно знает больше, чем любой дознаватель.

Но и здесь — глухо.

— Мы ничего не знаем.

— Врагов не было.

— Проблем тоже.

— Объяснений?.. — пауза. — Никаких.

Ответы как под копирку, паузы неловкие, смотрели в сторону, не в глаза. Нетрудно было догадаться: надо искать подход либо заинтересованное лицо.


Вернулся. В этот раз решил поговорить только с девушками.

Хотел узнать о любовных историях, сплетнях, странностях. Всё, что могло произойти в то время или сразу после трагедии.

И да — одна странность всё же нашлась.

Оказалось, сразу после трагедии с их курса исчезла девушка. Уже несколько месяцев не появлялась в институте. Где она — никто не знал. Ищут ли её — тоже.


— Подождите, остановитесь... — Оля подняла руку, словно останавливая поток его мыслей.

— Я совсем запуталась: пожары в Кирове, погибшие студенты, сошедшая с ума женщина, а теперь ещё одна пропавшая девушка... Что их вообще объединяет? Кроме вашего интереса?


— Прекрасный вопрос, Оленька. Самый главный. Пока — лишь одно. — Он сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом. — Имя той пропавшей девушки. Екатерина Пчелкина!


— А что за личность была эта Катя? Какая-то информация о ней сохранилась?


— Да, но не много. По словам однокурсниц, в тот день она стояла рядом с ребятами.

То ли гадала им, то ли предсказывала что-то. Говорили — странноватая. Всегда с улыбкой и одевалась простенько, не конфликтовала.

— Может, она вообще сектантка была, — бросила одна из девушек.

— Ага, ведьма, — захихикала другая.

— Да нормальная она была, не слушайте этих, — сказала третья. — Просто слишком добрая, вот и всё. С такими рядом неуютно — сразу видно, кто злой. Да, Светка?


Ещё сказали, что она была влюблена. Видели ее то ли с Кириллом, то ли с Сергеем.

Я расспросил о романтических отношениях подробнее. Оказалось, у Сергея был страстный роман со взрослой женщиной. Но кто она никто не знал.

А Кирилл был свободен.

Слыл повесой, очаровывал всех подряд, но не делал никому серьёзных предложений.


— Это уже очень интересно, — оживилась Оля. — Тайный роман, мезальянс, да ещё и в советском союзе! Личный мотив налицо. Может, ревность? Или месть?


— Внуча, — возразила ей бабушка, подливая свежий чай в чашки, — тут уравнение с множеством неизвестных. Если бы понять, как именно они умерли, можно было бы искать, и кто это сделал.


— Вы правы, Рената Васильевна! — согласился профессор. — Но тогда мы даже не могли утверждать, что это было убийство. Ровно как и то, что это несчастный случай.

Оля, это не стало для меня зацепкой. Найти женщину в большом городе, если она вообще существовала, — не представлялось возможным.

Допустим, нашёл. И что бы я ей сказал: «...и кстати, вы были любовницей погибшего Сергея?» — сомнительный план, мягко говоря.


Он сделал глоток горячего чая и добавил:

— Но тут я услышал кое-что ещё. По слухам, ребята баловались наркотиками. Более того, зарабатывали на них грабежами.


Оля от неожиданности выпрямилась на стуле. — Наркотики — ладно, золотая молодёжь, свобода, всё понятно.... Но грабёж? Зачем? И неужели ни разу не попались?


— Мотив и способ налицо, — в голосе Ренаты Васильевны зазвенел профессиональный азарт. — Месть жертвы. Или разборки между дилерами.


— Ба, да ты прямо следователь-звезда, — фыркнула Оля. — И Ксения сошла с ума, узнав, что её сын разбойник? Очень хрупкая натура для заведующей магазином.


— Дамы, прошу вас, не спорьте, — профессор поднял ладони. — Конечно, всё это звучит как сценарий для утренней газеты. Я бы, может, стал притягивать, если бы вёл официальное дело. Но меня не оставляло ощущение странности этой истории.


Он отхлебнул чаю, на миг прикрыв глаза, словно смакуя вкус.

— Бесподобный, Рената Васильевна.

— Рада, что нравится. Так что насчёт веществ?


— Конечно, я спрашивал специалистов — могло ли какое-либо вещество дать такой эффект.

Ответ был однозначный: в природе не существует ничего подобного. И вот тут впервые прозвучала фраза, которую я, если честно, не знал куда девать.

Доцент кафедры химии Прудников сказал: «Если исключить всё возможное — остаётся невозможное. Кара небесная».


— Прудников?! — радостно воскликнула пожилая женщина.

— Ну конечно, знаю! Великий ум! Я у него экзамены сдавала. Если уж сказал, что такого вещества нет, — считай, последняя инстанция.


— Значит, мы исключаем, что они могли раздобыть доселе неизвестное вещество... — тихо рассуждала Оля, прохаживаясь по кухне.

— Я всё не могу понять... Зачем им разбой? Ну хорошо, наркотики. Но ведь умные, талантливые ребята. Неужели не могли заработать честно? Кажется, тут дело не в деньгах. Разбой и наркотики не связаны вместе.


— Это тени, деточка. Всё, что мы в себе прячем: злость, боль, страх быть никем — не исчезает. Оно копится в темноте и однажды вырывается наружу — через бунт, зависимость или насилие. Пока ты не знаешь свою тень, она управляет тобой.


Профессор поднял взгляд, словно пытаясь ухватить ускользающую мысль.

— Вы знаете, я над этим не задумывался, но теперь, когда вы сказали, в этом есть своя логика...


Оля, не дослушав, перебила:

— Тени — красиво сказано, — отчуждённо произнесла она. — Но это не мотив.


Она взглянула на бабушку в ожидании новых предложений, которых не последовало.


— Получается, у нас снова нет зацепок. Захар Петрович, с Ксенией не пробовали еще поговорить?


— Да-да, — профессор поднял очки и потер переносицу. — Я зашёл в тупик и решил начать с самого начала: снова говорить с Ксенией. Надеялся, что она пояснит про «синее пламя».


Новые нити появились, когда её стала навещать близкая подруга. От неё узнал, что в семье было не всё мирно, как рассказывал мне Фёдор.

Ксения дома — хозяйственная, кроткая. С мужем не спорила, всё свободное время старалась проводить с семьёй, как полагается любящей жене и матери.


А вот Фёдор только на работе тихий и незаметный. Дома становился настоящим тираном.

Он болезненно ревновал Ксению, постоянно подозревая её в изменах и закатывая сцены, порой прямо на людях, особенно после пары рюмок водки.

Ксения всё это терпела. Мужа оправдывала, объясняя его поведение усталостью, нерешёнными проблемами, трудным характером.

Конечно, люди за спиной шептались. Но Ксения держалась стойко и гордо, как будто вся эта молва её вовсе не касалась.


После очередного скандала она решила: если всё равно виновата — так пусть уж будет за правду. Она завела любовника.


— Завела любовника?... Хотя логично. Когда тебя дома третируют, хочется хоть где-то дышать, — Оля сама ответила на свой вопрос.


— Однако... не Маргарита она, конечно, но что-то от неё есть. Женщины, которых ломали — любят отчаянно. Даже если от этого потом и в психушку, — добавила бабушка.


Оля подняла брови и вдруг резко села: — А что если... любовница Сергея — это и была Ксения? Тогда она потеряла не только сына, но и... любимого. Всё сразу.


— Ох, какой пассаж! — Рената Васильевна покачала головой. — Друг сына — любовник... Даже сейчас звучит дико. А тогда — это же равносильно самоубийству.


Обе женщины уставились на профессора.


— Мы подошли почти к развязке этой истории, — в его голосе впервые прозвучала усталость. Он откинулся на спинку стула.


— Признаюсь, я пошёл на хитрость — сказал Фёдору, будто Ксения сама обмолвилась об этом. Его буквально ударило током. Он побледнел, отвёл взгляд, а потом... рассказал.


Захар Петрович замолк. В тишине тиканье часов звучало, как удары метронома.


— Он знал всё. Сначала подозревал, потом подслушал их разговор. И в какой-то момент — увидел их вместе. Но не закатил сцену, не устроил разборок. Он хотел простить, пытался — я в это верю. Но каждый раз, когда она входила в комнату, он видел не жену... а предательство.


— Может, он и правда пытался простить... — тихо сказала Рената Васильевна, — только не знал как. Не все умеют быть слабыми вслух. Вот и выбрал — быть сильным в молчании. Только от такого "мужества" потом случаются трагедии, и люди ломаются.


— Федор не копил ненависть, — ответил ей профессор, — он копил стыд. Перед собой, перед сыном, перед своим молчанием. А потом решил: если не может быть сильным — то хотя бы справедливым.


Он задумчиво посмотрел в пустоту, будто там сейчас стоял муж Ксении и сам рассказывал свою исповедь.


— В его конструкторское бюро поступил закрытый заказ на разработку сложного оборудования, — продолжил Захар Петрович. — Приборы предназначались для изучения "пограничных психофизических состояний человека". Так это было сформулировано в документах.


Совершенно случайно Фёдор подслушал разговор между двумя сотрудниками, один из которых был представителем ведомства. Он говорил, что разработка идёт в рамках спецпрограммы КГБ под условным названием "Синее пламя".


Там речь шла о людях с необычными способностями — экстрасенсах, телепатах, медиумах. Они называли их "активаторами поля". У некоторых была повышенная чувствительность, другие — могли, по их мнению, воздействовать на психику других людей.


Каким-то образом Фёдор узнал, что на курсе с его сыном учится одна из таких подопытных — участница этой программы.


— Та девушка, которая была влюблена и вскоре исчезла? — догадалась Оля.


— Да, Катя. Он разыскал её. Убедил девушку, что её предали и использовали. Что она такая же обманутая, как и он. А значит — у них есть право на возмездие.


— Но как она это сделала? — недоумевала Оля.


— Руками. Просто прикоснулась, — спокойно ответил профессор.


— Подожди! — вмешалась Рената Васильевна. — Захар, с уважением к твоей учёной степени, но ты сам-то слышишь, что говоришь? И главное — ты в это всерьёз веришь?


— Я слышала про эту программу, — продолжила она, чуть тише. — Более того, к нам в больницу приезжали — искали "особенных" среди наших пациентов. Но я также знаю, что спустя три года её свернули. Признали несостоятельной. Пустая трата ресурсов.


— Я не просто верю. Я знаю, — тихо, но твёрдо произнёс профессор. — Некоторое время назад мне удалось прочитать её личное дело. Именно оттуда я узнал, как она воздействовала.


****


Захар Петрович снова взял в руки портфель и достал потертую папку.


Молча развернул.


Пожелтевшие листы. Запах архива. В углу — штамп: «Секретно. 1983».


— Это её личное дело, — сказал он. — Мне его дал один мой ученик и попросил прокомментировать. Совершенно случайно оно не было уничтожено вместе с остальными после того как свернули эксперимент.


Он медленно перевернул первую страницу.


Ольга, не дожидаясь, подалась вперёд.

Её взгляд зацепился за строчку:

«Наблюдается феномен телесного контакта с последующей психо-соматической дестабилизацией у испытуемых. Внешние повреждения отсутствуют. Эффект наблюдается при тактильном взаимодействии.»


— Что это значит? — спросила она, почти шёпотом.


Захар Петрович не ответил сразу. Лишь перелистнул страницу.


И вдруг сказал:

— Представь: она сидит в палате. Смотрит на тебя. У неё тёплые руки. Никаких катушек, никаких приборов. Только она — и ты. И если ты не врёшь себе, если ты чист — после её прикосновения ты… вспоминаешь себя настоящего. Твои таланты и потенциал моментально включаются на полную мощность.


Ольга молчала, затаив дыхание.


— А если внутри тебя яд, — продолжал профессор, — если твоя душа гниёт — она тоже это чувствует. Но не специально. Просто дотрагивается. И тогда ты… сгораешь.


Словно крошечная ледяная игла вошла Оле прямо в грудь.

Мир в кухне поплыл, запах пирожков на секунду сменился запахом больничного антисептика. Перед глазами, словно на плёнке, мелькнуло... Воспоминание? Видение?


Худенькая девочка с большими глазами сидит на койке. Пальцы сжаты. Холод по полу.

В палату вошёл мальчик с мамой — такой светлый, с карими глазами. Кирилл?

Он сел рядом.

— Не бойся. Я знаю, ты добрая.

Она — коснулась его солнечного сплетения ладонями.

Он дёрнулся. Сначала тихо, потом — сильнее. Пальцы расцарапали собственную грудь. Он не кричал. Только смотрел — на неё.

А она… просто сидела, не в силах отвести руку.

Потом закричала.

— Что это было?.. — прошептала Оля.

В висках застучало, перед глазами поплыли тёмные пятна.

— Они уже встречались раньше. Эта девушка и Кирилл…


— Такой информации у меня нет, — спокойно ответил профессор, но взгляд его стал настороженным. — С чего ты так решила?


— Но почему она убила и Кирилла? И что стало с Ксенией? — продолжила Оля.


Захар Петрович вздохнул. Посмотрел в чашку, будто ища там нужные слова.


— Кирилл погиб не по плану, — сказал он наконец.

— Он встал между девушкой и Сергеем. Сам вызвался первым. Видимо, хотел защитить друга… или доказать что-то себе. Он не знал, во что ввязывается.


— А Ксения?..


— Ксения сошла с ума, когда Фёдор рассказал ей всё — про связь, про свою месть, обвинил в смерти сына… она не вынесла. Её сломало чувство вины.


— Это не укладывается в голове. Получается, среди нас живут люди, которые могут убить просто прикосновением. Это… это же биологическое оружие, Захар Петрович!


— Именно поэтому я хочу продолжить расследование, — он выдержал паузу.

— Найти её. Или тех, кто ей подобен. Предлагаю выехать в Киров. Там больше следов. Там мы сможем понять, с чем имеем дело.


Оля замерла. Мысль о поездке будто ударила в грудь. Она сжала кулаки, пытаясь унять дрожь в пальцах.

— Когда?

Молчавшая до этого Рената Васильевна подняла глаза и решительно произнесла: — Вот что я вам скажу, ребята... даже не вздумайте лезть в это. Без меня!

— Хорошо, бабулечка, как скажешь, — поспешно согласилась Оля.


Рената Васильевна встретилась с ней взглядом — и отшатнулась.


— Оля... Оля, — Захар Петрович дотронулся до её руки. — С тобой всё хорошо? Ты ледяная!


— Да... — её голос прозвучал отчуждённо. — Наверное.


Реальность вдруг замедлилась, будто воздух смешался с киселём.

Оля помотала головой, пытаясь стряхнуть оцепенение, и посмотрела на свои руки — кончики пальцев побелели, словно обмороженные. А по спине уже медленно растекалась ледяная волна, заглушая нарастающий гул в ушах.


— Внуча? Мне это не нравится! Снова этот холод во взгляде...


— Ничего страшного, — выдавила Оля. — Бессонные ночи… Пойду умоюсь.


Притворив за внучкой дверь, Рената Васильевна жестом пригласила Захара Петровича подойти к ней.


— Захар, ты же тоже это видел? — Её пальцы вцепились в рукав профессора. — Неужели вернулось?


— Дорогая моя, я прекрасно понимаю вашу тревогу. Но, поверьте моему врачебному опыту, это больше похоже на переутомление.


Рената Васильевна отвела взгляд и беспомощно опустилась на стул.

— Не знаю, Захар… Не знаю… — наконец выдохнула она.


— Не стоит накручивать. Пусть всё будет как есть. — Он положил руку ей на плечо. — Поездка в Киров — вот что ей поможет: свежий воздух, новая обстановка.


— Ладно, уговорил… — с лёгкой улыбкой сказала она. — Значит, едем в Киров.

## Глава 2. Я твоя сила

— Алё, бабуль, ну ты как? Собираешься?


— Да, Оленька, платье вечернее привезли из химчистки. Как думаешь, лучше упаковать или в руках нести?


Оля на мгновение замерла. В голове снова спутались образы и догадки, мысли, одна за другой: зачем я влезла в это расследование? Что я буду искать в этом Кирове? Почему всё вдруг стало так сложно?


— Вечернее? Ты серьёзно, Ба? Мы едем расследовать, а не в театральный клуб! — раздражение прорвалось сильнее, чем хотелось.

— Честно, я вообще не понимаю этой авантюры!


— Главное — уметь совмещать работу и удовольствие, — невозмутимо ответила бабушка.

— Даже в сложных делах нужно оставлять место для радости.


Рената Васильевна и в восемьдесят один оставалась женщиной с азартом к жизни: причёска, макияж, элегантность даже дома, строгие списки дел и обязательный отдых. Маникюр и поездки к морю она считала не роскошью, а базовой необходимостью.


Оля усмехнулась, но у нее не было ни сил, ни желания следовать за этой логикой.


— Угу, главное правило номер 137542, — съязвила она, но бабушка не отреагировала.


— Никаких сомнений! Лучший план — на месте разберёмся. Собирайся, через пять часов вылет, а через час чтобы была у меня. Конец связи! — и телефон издал характерный звуковой сигнал.


— Пиии-пииии-пииии, — передразнила Оля, листая свою гардеробную и закидывая вещи в чемодан.


— О да! Бытует мнение, что если в семье есть психолог, а в моем случае — психиатр с учёной степенью, на минуточку, то все проблемы решаются до того, как они возникнут! Но нет! Нееет! Даже слушать никто не стал! А почему? — она скомкала футболку и с раздражением швырнула её.

— Потому что Рената Васильевна просто засиделась дома и хочет выгулять платье.


Зло захлопнув крышку чемодана, Оля снова включила ноутбук.


Прошедшую неделю после встречи с Захаром Петровичем всё её свободное время уходило на поиски в сети.


Она отписала редактору, что уезжает в творческий отпуск для работы над новым проектом и будет почти не доступна.


Та, привыкшая к странностям писателей, лишь пожелала вдохновения и прислала очередную пачку правок по сданной книге, которые Оля с тоской отложила в дальнюю папку.


Теперь её поисковый запрос звучал куда мрачнее.


Всегда тщательно готовясь к расследованиям, она пыталась найти хоть какие-то упоминания о «чудесах», похожих на случай с Кириллом и Сергеем, и объяснение тому, что происходит с ней самой.


Шарлатаны. Безумцы. Теории заговора. Враньё и мракобесие. Ничего, за что можно зацепиться.


Она в который раз перелистывала страницы всех Пчёлкиных в соцсетях, тщетно выискивая хоть малейший след.

В голове всё пульсировало одно и то же: лицо Катерины, её взгляд, руки, холод и тот миг, когда время будто остановилось.


— Я схожу с ума… Екатерина Пчёлкина... — пробурчала Оля себе под нос. — Что ты со мной сделала? Почему в моей голове твоё прошлое? И где ты теперь, чёрт бы тебя побрал?


Она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза, позволив себе снова провалиться в то видение.


Но вместо ответов перед внутренним взором вспыхнули образы собственного детства: искры костра, гул, похожий на шаманский бубен, и горячие мамины руки, прижимающие её замёрзшее тело.


Что-то важное мелькало в огне и растворялось в языках пламени.


Фрагменты не складывались в картину. Чем больше она пыталась, тем сильнее путалась.


Оля резко выдохнула, щёлкнула по клавиатуре. Новый запрос: «случаи сенсорного влияния на человека».


— Не то.


«Телесный контакт с последующей психосоматической дестабилизацией у человека. Внутренние повреждения. Внешних следов нет. Эффект наблюдается при тактильном взаимодействии».


— Да что ж это такое! — Оля ударила ладонью по столу.

— Ну должно же быть хоть какое-то объяснение! Я ведь ввязываюсь в какое-то дерьмо!


Голова гудела, нервы звенели, глаза щипало от усталости. Чтобы отвлечься, она набрала номер мамы — вдруг удастся выяснить: действительно ли её «видения» связаны с прошлым?


— Алло, мам, привет. Хотела спросить кое-что…


— Ой, доченька! Как я рада! Очень соскучилась. Подожди, передаю папе трубочку, мне сейчас не очень удобно — на меня тут надевают акваланг.


— У аппарата, — прогремел счастливый родной бас.


— Папочка, привет, — голос Оли стал мягким.

— Как вы там? Домой собираетесь? Мы уже полгода не виделись.


— Козочка моя, здравствуй, радость! Я бы хоть сейчас вернулся, но маму одну не оставлю, ты же знаешь. У тебя что-то случилось?


Его слова неожиданно обожгли. Захотелось прижаться к нему и рассказать: про видения, про Катерину, про страхи. И получить уже эту чертову родительскую поддержку!


Но вместо того, чтобы поддаться слезам, подступившим к горлу, Оля сделала глубокий вдох, загоняя их обратно.


— Нет, пап, просто соскучилась, — тихо произнесла, стараясь, чтобы интонация не дрогнула.

— Ладно. Люблю тебя. Мамочке привет.


Не дождалась ответа, резко сбросила звонок.


Немного посидев, она прошла в ванную, включила свет и уперлась руками в раковину.


— Что со мной не так? — пробормотала она, плеснув в лицо холодной воды.

— Жила себе спокойно… и продолжала бы жить. Но тут появляется человек, который тянет меня на поиски каких-то странных людей. А потом эти видения… Допустим, это реально они. Как просто взять и забыть?... Да никак!


Оля разглядывала своё отражение в зеркале: вьющиеся рыжеватые волосы, зелёные глаза, оттененные россыпью веснушек, и стройная осанка. Она прижала волосы к вискам.


— А с другой стороны — отчётливое ощущение, либо я их найду, либо они меня. — заправив выбившиеся кудри в пучок, натянуто улыбнулась.


Она с силой вытерла лицо полотенцем, растирая последние следы сомнений.


Телефон опять оказался в её руках.


— Чёрт, ну и жизнь… даже поговорить толком не с кем. Вроде и семья есть, а ощущение, словно я бродячая собака, — пробормотала она, глядя на список контактов.


Её взгляд остановился на строке с именем «Тим». Тот самый человек, который когда-то понимал её без слов. Теперь — «бывший».


Всю неделю они не общались, и сейчас этот звонок казался криком о помощи, обращённым в прошлое.

Нельзя звонить.

И всё же…


Помедлив секунду, она разблокировала экран и нажала вызов.


После двух гудков сонный голос ответил:

— Слушаю.


— Алё, привет. Можешь поговорить? — Оля сильно старалась звучать спокойно.


— Ну что за вопросы, я же ответил, значит могу. Привет. Что случилось?


— Почему сразу «случилось»? — она попыталась скрыть волнение под лёгкой иронией.

— Может, я просто звоню. Или лыжи решила вернуть.


— Хорошая шутка, — Тимофей усмехнулся.

— Билась за них в мясо, а теперь вернуть? Точно что-то не так. Давай, выкладывай.


— Тим… мне хреново. Будто накрывает чёрным. Балансирую между истерикой, жалостью к себе и яростью. — голос всё же дрогнул.

— И ты знаешь, я не нагнетаю просто так.


— Женщина, я тебя боюсь! — рассмеялся он.

— Что ты собираешься делать с лыжами и со мной?


Помолчав, она произнесла твёрже:

— Тим, я серьёзно.

— Со мной происходит что-то странное. Всё вроде нормально: книгу сдала, в личной жизни тишина, родные живы-здоровы, я тоже. Я не голодная, выспалась, и это не ПМС. Но… что-то идёт не так.


— Может, кризис среднего возраста? — лениво протянул он.

— Тебе ж тридцать четыре… самое время.


— Да иди ты! Тоже мне эксперт по тётенькам, — слабо усмехнулась Оля.

— Я собираюсь в командировку в Киров. Надеюсь, ненадолго. Но там мутная история, и я хочу её проверить.


— Понял. Это всё из-за поездки? Там точно безопасно, или мне приехать и сжечь твой паспорт?


— Из-за неё тоже. Формально безопасно. Но ощущение… будто нельзя туда ехать. И в то же время — нужно. Чертовы качели.


— Давай по порядку. Зачем ехать?


— Во-первых, история на грани невозможного. Может получиться отличный сюжет.


— Во-вторых, если всё окажется правдой — это опасно для людей, и нужно будет что-то делать с этим.


— В-третьих… это касается меня самой. Что-то во мне изменилось.


— Ты говоришь загадками. Уже хотел бы паниковать, но вспоминаю твои прошлые расследования и решаю просто волноваться. Ладно, следующий вопрос: почему не ехать?


— По тем же причинам, — усмехнулась Оля.


— Тогда соберись, тряпка, и вперёд за новыми историями. Если что — я на связи.


— Напомни мне, почему мы расстались? — полушутя, полусерьёзно спросила Оля, в голосе сквозила тень тоски.


— Потому что мне тридцать семь, я готов к семье и детям, а моя любимая женщина — нет. Шах и мат.


— Точно… Брак, дети… и твоя мама с нами под одной крышей. Да я даже кота завести не могу: дома меня почти не бывает, а если бываю — работаю! И твоя мама…


— Всё! Не начинай. Я всё это помню. Лети, моя птичка.


— Нууу, Тим, это был контрольный. Ты такой хороший. А я… какая есть. Ключи оставлю у консьержки, загляни на неделе. Целую.


— Пока-пока.


Оля отложила телефон и выдохнула. Мысли встали на свои места, даже ощущение давящего кома в груди словно притихло.


Она подошла к окну.

Снаружи — золотая осень, её любимое время года. Мир выглядел нормальным, как и всегда: яркие листья, дети внизу гоняют мяч, заходящее солнце играет бликами на машинах.


Стекло показалось мутным.

Она машинально провела по нему ладонью — и тут же дёрнула руку назад: на коже остался тонкий, колкий иней.


— Не может быть... — прошептала она, с силой вытирая пальцы о футболку.


В комнате резко похолодало, на зеркале за её спиной проступил слабый белёсый след, будто дыхание невидимого наблюдателя.


В следующий миг иней вспыхнул, словно ожив. На стекле проступили буквы, выведенные невидимой рукой:


НЕЛЬЗЯ ТУДА


У Оли сдавило виски, сердце ухнуло куда-то вниз. Она сделала шаг назад, но взгляд будто пригвоздило к окну.


Иней пополз дальше, сам собой складываясь в новый узор. Буквы вытянулись и сложились в надпись:


НЕ БОЙСЯ

Я ТВОЯ СИЛА


Лампа моргнула, и Оля на мгновение услышала — или ей только показалось? — низкий, бархатистый бой, точно удары по туго натянутой коже бубна.


Отшатнувшись, она почувствовала, как подкатывает тошнота. С силой зажмурившись, Оля сделала глоток воздуха и прошептала:


— Охренеть... Так, соберись... К бабушке. Срочно.

## Глава 3. Говори

Полет продолжался около двадцати минут, когда внезапно раздался глухой, тяжелый удар — БАМ! — точно по пустой бочке ударили кувалдой.

Лайнер содрогнулся, и левый двигатель, видимый за крылом, на секунду захлебнулся, издав непривычный скрежещущий звук.


Олю охватил парализующий ужас — тот самый леденящий холод, что являлся ей в квартире, снова пробежал по коже здесь, в самолете.


— Дамы и господа, экипаж в салоне. Займите свои места, пристегните ремни. Мы возвращаемся в аэропорт, — командир говорил спокойно, но от этой будничности становилось еще страшнее.


Вибрация в несправном двигателе отдавалась в каждом нервном окончании.

Оля зажмурилась, вжимаясь в кресло, пыталась совладать с оцепенением.


«Это ты... Это ты сделала!? — мысленно крикнула она в пустоту. — Ты готова убить здесь всех, лишь бы не пустить меня?»


Внутри салона всё замерло.

Она рванулась к иллюминатору, вжалась лицом в холодное стекло, за которым бешено вращался захлёбывающийся двигатель.

Стекло помутнело.

Отстранившись, она увидела, как буква за буквой проступила и тут же начала таять от вибрации чёткая надпись:


ТЫ НЕ ГОТОВА


Параллельно с этим посланием её собственный разум захлёбывался, поверх гула двигателя и громкого плача ребенка сзади, ища хоть какой-то выход.

И тут её осенило.

Это был не ультиматум.


Оля сделала глубокий вдох, перестала бороться с пронизывающим нутро холодом и выдохнула, почти шёпотом, но с твёрдой решимостью:


— Я не прошу у тебя разрешения. Я принимаю свое решение. Если ты часть меня, значит, ты летишь со мной. А теперь отпусти нас и дай нам долететь.


Она не знала, сработает ли, старалась просто в это верить.


И в этот же миг вибрация прекратилась. Двигатель зарокотал ровно и уверенно, будто ничего не было.


— Дамы и господа... — в голосе командира сквозь маску профессионализма прорвалось удивление.

— Похоже, система стабилизировала работу. Приборы показывают норму. Продолжаем полёт. Всем спасибо за спокойствие.


В салоне хором выдохнули. В ушах отзывалось эхом собственное сердцебиение.


Рената Васильевна вытерла платочком лоб и надела наушники.


Оля откинулась на сиденье, не чувствуя своего тела — её договор с Силой сработал. Она не починила двигатель, а каким-то образом заморозила проблему, обманув металл и приборы.


И цена этого договора была теперь ясна и пугающе высока.


Ещё несколько минут по её телу пробегали колючие мурашки, возвращая онемевшим частям чувствительность.


Теперь она устроилась в тесном кресле эконом-класса, стараясь выбросить из головы тревожные мысли. Но они возвращались, заслоняя собой всё остальное: тот пронизывающий ужас, всепроникающая стужа и морозная надпись...

Она снова потёрла кончики пальцев. Нет, это не было ошибкой.


Бросила взгляд на бабушку...


Та сидела улыбающаяся, раскинувшись в кресле, и слушала музыку. Глаза были прикрыты, пальцы слегка отбивали ритм на подлокотнике.

На лице — выражение безмятежного покоя, точно в мире не было ни одной заботы.

«Её спокойствие — вот что мне сейчас нужно», — с завистью промелькнуло у Оли, и она осторожно положила руку на ладонь бабушки.


— Ба, давай поболтаем, а то ещё двадцать минут в этом аду молча я точно не выдержу.


— Опять за своё? Сама ведь сказала: «Возьми билеты, какие хочешь». А я туфли купила к платью на сэкономленные деньги.


— Да я не об этом. Ты случайно не замечала что-то странное после того, как Захар Петрович нам рассказал свою историю?


— Про саму историю? Ну да, странно. Но если честно, я полагаю, у Захара просто профдеформация — наш профессор, слегка заигрался в сыщика.


— А зачем ты туда едешь, если так считаешь? Хотя... не отвечай, я и так знаю. А что если это правда? Что если такие вещи существуют? Может, это вовсе не такая уж редкость?


— Оленька, я знаю столько диагнозов, способных всё это объяснить, — с улыбкой ответила Рената Васильевна, похлопав успокаивающе внучку по руке.


Оля снова сделала попытку, решив спросить напрямую:


— Ба, а во мне ты не заметила странного?


— Ах, вот о чём ты говоришь. Я даже и забыла. — с идеально поддельным удивлением соврала бабушка и пододвинулась поближе.


— Да, в детстве, примерно в твои четыре года, такое случалось.

Ты вернулась после путешествия по Алтаю. Спустя некоторое время я заметила, что ты стала вдруг как бы замирать. Зовёшь тебя — не откликаешься. В глазах — стеклянный блеск. Тело всё холодное. Посидишь так минуту-две, а потом опять становишься обычной Олей.

После таких состояний ты рассказывала удивительные истории о людях, — говорила бабушка, стараясь звучать привычно.


Немного помолчав, добавила:


— Напугала ты нас с дедом, конечно, очень сильно. Я показывала тебя невропатологам и психиатрам — консилиум собирали. Они сказали, что это мог быть испуг, потому что ты очень впечатлительная.


Оля почувствовала, как сжимается сердце. Обрывки воспоминаний — костер, гул бубна — всплыли с новой силой.


— А родители? Что они говорили?


— Родители? — губы Ренаты Васильевны искривились в горькой усмешке.

— Что они могли сказать! Мать твоя, кандидат философских наук, искала смысл жизни то в марксизме, то в теософии. То ретриты в Гималаях, то медитации в Тибете.

Отец молча таскался за ней по всем этим «шабашам», как он выражался. Их мир вращался вокруг собственных идей, а не вокруг тебя.


Рената Васильевна откинулась на спинку кресла.


Этот разговор был ей неприятен, и она старательно избегала его ранее, не желая настраивать внучку против её матери.


— И до сих пор не пойму: это я в ней такую неприязнь к семье взрастила? Командировки, экспедиции... В итоге ты осталась с нами. Иногда, если очень упрашивали, отпускала тебя с ними. Ненадолго. Но после Алтая больше не брали тебя с собой.


Оля слушала, почти не дыша. В её памяти всплыли смутные образы: чужие лица у костра, запах дыма и трав, ощущение потерянности.


— А что помогло? Как это прошло?


— Я велела тебе записывать эти «истории». Так ты и начала писать. Где-то через год приступы прошли. Насколько я знаю, больше не повторялось, до встречи с Захаром.


— Не повторялось, — эхом ответила Оля.


Она не помнила этого.

Но тетрадь — старая потрепанная, с детскими каракулями — до сих пор лежала у неё на полке.


Как же ей хотелось сейчас перечитать её. Может, именно в этих историях скрыто то, что с ней произошло на Алтае.


— А почему ты интересуешься? Это еще раз повторилось? — бабушка с тревогой посмотрела на внучку.


— Нет... нет, всё в порядке. Просто пыталась разобраться, — соврала Оля, не готовая сейчас что-то объяснять.


****


Аэропорт города Кирова встретил их сонной прохладой и запахом дезинфекции.


Рената Васильевна окинула взглядом скромный, но уютный зал прилета, потянула носом воздух, словно могла учуять в нём привкус приключений.


— Всё мы на месте. Теперь-то и начнётся самое интересное.


— Ещё бы, — пробормотала Оля, машинально плетясь за ней. Затылок медленно раскалывался от перенапряжения, отгораживая её от реальности.

— Прямо как в сказке: чем дальше в лес, тем страшнее чудища.


— Оля, смотри-ка! А вот и наш Захар Петрович! — радостно махнула рукой Рената Васильевна, заметив у стойки высокую, подтянутую фигуру в строгом пальто.

Он опирался на трость с тёмным набалдашником, невозмутимый, как всегда.


Профессор обернулся. Его лицо озарила лёгкая улыбка, смягчившись на мгновение тёплой, почти отеческой складкой у губ.


— Прекрасно долетели? Отлично. Я подыскал для нас подходящее место — домик за городом. Уединённо, тихо. Мы не будем мешать друг другу — я размещусь на втором этаже, чтобы не стеснять вашего девичьего общества. Природой подышим, раз уж выбрались из Москвы. Надеюсь, условия вас устроят.