Борис Воробьев. Избранное
составитель Н. П. Бойко

© Воробьев Б. Т., 2025

© Бойко Н. П., составление, 2025

© Издательство «Родники», 2025

© Оформление. Издательство «Родники», 2025

* * *

Протуберанцы русского царства

~

Лжедмитрий I[1]

20 июня 1605 года жители Москвы стали свидетелями необычайно красочного зрелища: по улицам, облаченный в роскошные золотые одежды и сопровождаемый многотысячным конным эскортом, ехал на породистом скакуне человек, за каждым жестом которого следили десятки тысяч людей, заполонивших улицы и крыши домов. Над Москвой плыл несмолкающий звон колоколов, сквозь которые то и дело прорывались ликующие клики: «Дай Господи, государь, тебе здоровья!», «Ты наше солнышко праведное!»

На Красной площади кортеж встретили высшие церковные чины во главе с патриархом Игнатием. Человек в золотых одеждах легко спрыгнул с коня и приложился к иконе Владимирской Божьей Матери, коей благословил его глава русской церкви, после чего направился в Архангельский собор Кремля. Там он преклонил колени перед гробом Ивана Грозного, окропляя его слезами. И только исполнив эту трогательную церемонию, поехал в царский дворец.

Пройдет 11 месяцев, и 17 мая 1606 года в одном из покоев этого дворца его хозяин будет убит выстрелом из пищали. Убийцы не остановятся на этом: уже мертвое тело изрубят саблями, подвергнут самому настоящему глумлению, закопают, через некоторое время извлекут, сожгут и выстрелят пеплом из пушки.

Человек, которого судьба сначала вознесла до высот престола и с которым затем расправились самым жесточайшим образом, вошел в русскую историю под именем Дмитрия Самозванца, или Лжедмитрия. Его таинственное появление и столь же таинственные покровы вокруг его личности вызвали к жизни одну из величайших загадок во всей мировой истории. Кто был этот человек? Чудесно спасшийся царевич Дмитрий, как утверждал он сам и те, кто поддерживал его в стремлении взойти на московский престол? Или беглый монах Чудова монастыря Гришка Отрепьев, как утверждала администрация Бориса Годунова и Василия Шуйского и как утверждали раньше и утверждают теперь многие наши историки? Если он был царевич, то каким образом остался в живых после того, как десятки людей видели его мертвым, с перерезанным горлом? А если самозванец, то в какой адской кухне созрел замысел посадить на престол человека, который обещал Польше ввести в России католицизм, а после смерти которого страна вверглась в бездну гражданской войны, иностранной интервенции и народных восстаний, что дало повод позднейшим поколениям назвать этот период русской истории одним емким словом – Смута.

На эти вопросы историки пытаются ответить со времен Татищева и Карамзина. Но если дореволюционные историки оказались жертвами гигантской фальсификации, инициированной заинтересованными кругами, то советским и постсоветским исследователям никто не мешал и не мешает восстановить историческую правду. Тем не менее они твердят одно и то же: самозванец, принявший на себя имя сына Ивана Грозного, есть беглый монах Гришка Отрепьев.

Однако в истинности этого утверждения начали сомневаться давно. Уже Карамзин намеревался высказаться по сему поводу в «Истории государства Российского», но под давлением правительственных кругов склонился к традиционной версии. А такие историки, как Костомаров, Иловайский, Платонов (крупнейший специалист по русской Смуте), никогда не отождествляли первого Лжедмитрия с Отрепьевым. Иловайский считал, что под именем «царя Дмитрия Ивановича» выступал некий ставленник польско-литовской аристократии, давно мечтавшей подчинить Москву своему влиянию. Еще дальше зашел граф С. Д. Шереметев, председатель российской Археографической комиссии: он был уверен, что тогда на Москве правил подлинный царевич Дмитрий. По этому поводу Шереметев переписывался с профессором Петербургского университета К. Н. Бестужевым-Рюминым, и тот, будучи весьма осторожен в оценках, всё же отвечал ему в одном из писем: «…теперь я вижу и считаю вероятным спасение Дмитрия и надеюсь, что Вы это вполне докажете».

Подобное высказывание авторитетного историка многого стоит, и научная общественность страны ждала появления книги Шереметева. Но книга так и не вышла, рукопись подозрительно исчезла, а ее автора расстреляли в 1918 году.

Попробуем же проследить пути поисков ученых и по возможности нарисовать полную картину событий той эпохи. Ключом, которым, говоря образно, завели механизм средневековой российской Смуты, явилось, конечно, убийство царевича Дмитрия в Угличе.

Дмитрий родился 19 октября 1583 года и был сыном Ивана Грозного и его седьмой жены Марии Нагой. В год смерти отца ему еще не исполнилось и года, и он, таким образом, не мог в тот момент считаться претендентом на престол, тем более что здравствовал его сводный брат, двадцатисемилетний Федор, сын первой жены Грозного, Анастасии, который и стал царем.

Но Федор с рождения не отличался физическим здоровьем. Грозный понимал, что сыну будет нелегко управляться с царством, и в своем завещании указал создать в помощь Федору опекунский совет. В него вошли старые сподвижники Грозного: князья Мстиславский и Шуйский, а также бояре Никита Захарьин-Юрьев (Романов) и Богдан Бельский.

До недавнего времени считалось, что в опекунский совет входил и Борис Годунов (некоторые историки называли его даже главой совета), но ленинградский профессор Руслан Скрынников, крупнейший современный специалист по Смутному времени, разбирая источники, доказал, что на этот счет историки ошибались: опекунов было четверо.

Годунов и без того обладал большой властью, поскольку был шурином Федора, сумев выдать за него замуж свою сестру Ирину. Своим положением Годунов распоряжался умело и оказался причастным к самой натуральной высылке вдовствующей царицы Марии Нагой с сыном в Углич. Этот город Иван Грозный пожаловал царевичу Дмитрию в удел, но до поры до времени мать и сын жили в царском дворце Кремля. Годунов не желал мириться с присутствием Нагих. Болезненный Федор мог неожиданно умереть, трон будет свободен, и Годунов с большой вероятностью сможет занять его.

За неделю до коронации Федора Годунов уговорил его удалить царевича в Углич вместе со всеми Нагими. И хотя при этом соблюдали правила приличия, никто не сомневался в истинном смысле происходящего – то была ссылка.

31 мая 1584 года Федор был коронован. И сразу возвел Годунова в чин конюшего. От века это звание давали представителям только самых знатнейших фамилий, но Федор отошел от традиции – ввел своего шурина в круг управления государством.

Как же воспользовался Годунов своими высокими полномочиями? Хитроумнейшими интригами, иногда сам оказываясь на краю пропасти, он поначалу отстранил от участия в опекунском совете Богдана Бельского, отправив его в ссылку, затем постригли в монахи Ивана Мстиславского, а в конце апреля 1586 года умер престарелый Никита Романов. Из всей четверки опекунов оставался один Иван Шуйский, но вскоре настал и его черед: обвиненный вместе с братьями в заговоре против Годунова, он был сослан в Кинешму.

Таким образом, хотя на троне сидел царь Федор, государством фактически управлял Годунов. В его руках оказались все важнейшие правительственные должности. Забегая вперед, скажем, что в 1595 году, то есть еще при жизни Федора, Борис официально носил титул, который звучал напыщенно даже в условиях того времени, когда пышность в речах, как и в одеждах, не считалась признаком дурного тона: «царский шурин и правитель, слуга и конюший боярин, и дворовый воевода, и содержатель великих государств – царства Казанского и Астраханского».

Надо полагать, что государственных забот у Годунова было выше головы, однако он и за ними не забывал о сосланных в Углич Нагих и царевиче, потому что в скором времени туда был послан дьяк Михаил Битяговский с наказом ограничить их права и деятельность. Дьяк взял под свой контроль все сферы их жизни, в том числе и учет доходов, поступавших в угличскую казну.

При Битяговском и произошла трагедия. 15 мая 1591 года восьмилетний царевич Дмитрий оказался зарезанным средь бела дня возле своего терема. Через четыре дня из Москвы прибыла правительственная комиссия в составе князя Василия Шуйского, крутицкого митрополита Геласия, окольничего Андрея Клешни-на и дьяка Елизара Вылузгина. Было произведено расследование случившегося и составлено так называемое следственное дело, которое дошло до нас и является объектом постоянного внимания историков. Согласно этому делу, царевич умер от раны в горле, которую во время эпилептического припадка нанес себе при игре в «тычку».

Однако широкое хождение в народе получила версия о насильственной смерти Дмитрия. Ее распространяли дядья царевича, Михаил и Григорий Нагие, назвав при этом даже убийц, якобы подосланных Годуновым. Ими были, по словам Нагих, дьяк Битяговский, его сын Данила, племянник дьяка Никита Качалов и сын мамки Дмитрия Осип Волохов.

Виноваты ли в преступлении названные – не выяснено. Возможно, Нагие из мести оговорили ненавистного Битяговского (от которого приняли много притеснений и унижений), а заодно его сына Данилу и племянника. Осип же Волохов попал под руку. Однако в тот день, 15 мая 1591 года, все четверо поплатились жизнями. Когда к месту происшествия сбежался народ, царица Мария и ее братья показали на Битяговских, Качалова, Волохова как на убийц, и те были тут же растерзаны толпой.

Современники царя Федора свидетельствуют, что, получив известие о смерти брата в Угличе, царь вначале сильно горевал, но некоторое время спустя в его поведении произошли резкие перемены. Он не только перестал убиваться по брату, но и до конца своих дней не поставил за упокой Дмитрия ни одной свечки, чего, по своей редчайшей богомольности, никогда бы не сделал, если бы был уверен, что брата нет в живых.

Следственная комиссия допросила почти полторы сотни свидетелей и составила так называемый «Обыск», то есть следственное дело. Оно долгое время пылилось в архиве, но в конце концов попало на глаза исследователям, и его изучение дало немало пищи для размышлений. Выяснилось, что в нем не хватает весьма важных документов: показаний Марии Нагой, свидетельств о смерти царевича и протокола осмотра его тела. Почему?

Может быть, состояние юриспруденции и медицины в конце XVI века было таково, что подобные формальности не требовались? Но множество судебных дел, сохранившихся с той эпохи, доказывают: акт об осмотре тела и медицинское свидетельство были обязательны.

В «Обыске» это правило нарушено. Что дал бы осмотр тела? Вероятно, обнаружили бы множественные ранения (объявлено, что убийц четверо), а не одну рану, и подтвердилась бы версия о заказном убийстве. А поскольку в организации его подозревался Борис Годунов, пришлось спасать его репутацию, и «Обыск» сфальсифицировали.

Пока удовлетворимся таким ответом. Следующий вопрос: страдал ли царевич эпилепсией? На первый взгляд это кажется неправомерным. Мыслимо ли сомневаться в столь хрестоматийном факте? Да, но нет ни одного документа, датированного ранее мая 1591 года, где упоминалось бы о болезни Дмитрия. Впервые о ней сказано именно в «Обыске», откуда эта информация затем перекочевала во все ученые (и учебные!) труды.

Или «черный недуг» царевича усиленно скрывали? Не исключено. Однако жизнь чаще всего подтверждает поговорку: шила в мешке не утаишь. Как бы строго ни блюли тайну о состоянии здоровья наследника трона, рано или поздно что-то вышло бы наружу. Но никаких «утечек» не зафиксировано. Кроме того, если царевич болел падучей, кто же поверит, что мать запросто отпустила его во двор играть с ножом?! Ведь для семейства Нагих Дмитрий был не просто родным, а наследником престола – что, во-первых, гарантировало ссыльным Нагим личную безопасность, а во-вторых, давало им уверенность в будущем. Все знали: царь Федор вряд ли долго протянет, и тогда на трон взойдет Дмитрий. А коли так, ни о какой небрежности надзора за ним не могло идти речи. Как, например, опекали царевича Алексея, больного гемофилией? С него буквально не спускали глаз, денно и нощно о нем заботились квалифицированные врачи, за ним ходил по пятам (и нередко носил его на руках) специально приставленный дядька, матрос Деревенко, и уж, конечно, Алексею были запрещены все резвые игры, при которых он мог бы пораниться.

Тут же – поистине идиотский случай: ребенку, подверженному эпилептическим припадкам, вручают нож и отпускают играть в «тычку» на задний двор, где он и зарезался, согласно «Обыску».

Показания свидетелей, имеющиеся в «Обыске», повторяют одно и то же.

«Играл царевич ножиком, и тут пришла на царевича та же черная болезнь и бросила его о землю, и тут сам себя царевич ножиком поколол в горло…» (царевичева мамка Волохова; по слухам, соучастница убийства).

«…как пришла на царевича болезнь черная, а у него в те поры был нож в руках, и он ножом покололся…» (Ирина Тучкова, кормилица).

«…и пришла на него болезнь черный недуг, а у него был ножик в руках, и он тем ножиком сам покололся» (Мария, постельничая).

«…и пришла на него старая болезнь падучий недуг, и он ножом сам себя поколол» (пономарь Огурец).

«…и пришла на него болезнь падучий недуг, и набрушился на нож…» (четверо детей, якобы игравших с царевичем в «тычку»).

Завидное однообразие. Причем две вещи сразу бросаются в глаза: согласное упоминание о «черной болезни» и согласное же утверждение, что Дмитрий «сам покололся».

Легко поверить, что о падучей знали мамка, кормилица и постельничая, ежедневно общавшиеся с царевичем, но откуда о ней знал пономарь Огурец, человек далекий от семейства Нагих и уж, конечно, не посвященный в их семейные тайны? Мало того, Огурец единственный подчеркнул, что болезнь старая!

Тянем ниточку дальше. Истории известно, что 15 мая 1591 года угличане по указке Нагих убили 12 человек, подозревавшихся в покушении на царевича. Но разве в интересах Нагих была столь скорая расправа? Ведь она лишала возможности узнать от убийц, кто их подослал! Нагие тут выглядят глупыми и безответственными, а между тем глава клана – Афанасий Нагой отличался умом дальним и острым. Недаром еще царь Иван Грозный поручал ему ответственные дипломатические дела. И такой человек допустил расправу над людьми, показания которых могли бы предоставить единственный шанс выйти на организаторов заговора против царевича?!

Всё встает на свои места, если предположить, что 15 мая 1591 года в Угличе убили не царевича Дмитрия, а подставного мальчика. Нагие понимали, что им всё равно не дадут покоя, и заблаговременно подменили отрока. Иначе зачем так строго охранять тело убитого? Без медицинского освидетельствования его сразу же отнесли в церковь Св. Спаса и затем пускали туда только членов московской комиссии и ближайших родственников.

Нагие всеми правдами, а пуще неправдами старались уверить общественное мнение, что погиб именно царевич. Объясняется и легкость, с какой Нагие отправили чужого мальчика играть в «тычку».

Следующая загадка – казус, случившийся с Клешниным, когда следственная комиссия вошла в церковь Св. Спаса. По словам летописи, окольничий остолбенел и потерял дар речи, едва взглянув на убитого. Что же так поразило его, единственного из членов комиссии, кто знал Дмитрия в лицо? В свое время смелое предположение на сей счет выдвинул писатель Федор Шахмагонов: «Клешнин увидел тело убитого отрока, а не царевича…»

Почему же Клешнин не разоблачил подмену? Как все царедворцы, он знал отношение Годунова к Нагим и, видимо, не хотел впутываться в это дело. А может быть, потому, что за 4 дня тело царевича не могло страшно не измениться.

15 мая 1591 года в Угличе произошло примечательное событие, отчего-то не привлекшее внимания историков: от угличского причала отошло несколько стругов, принадлежащих донским казакам во главе с атаманом Корелой. Когда они прибыли в город, не так уж важно, а вот зачем? Хотя и этим вопросом можно было бы не мучиться, если бы не роль, которую сыграл Корела через 12 лет, став вернейшим соратником Лжедмитрия. Скорее всего, визит казаков в Углич был запланирован, и, по мнению некоторых исследователей (например, Петра Васильева), струги не случайно отбыли из Углича в тот самый день, ибо пассажиром одного из них был живой и невредимый царевич.

В тот же день странным образом исчез Афанасий Нагой. Объявился через три дня – в Ярославле, у английского торгового агента Горсея. Сообщил ему о смерти царевича, а также об отравлении царицы – будто бы у нее выпадают волосы и сходят ногти, и он, Афанасий, просит его, Горсея, Христа ради помочь лекарствами. Получив от английского купца нужный настой, Афанасий уехал в Углич, но туда не прибыл.

Очередная мистификация. Разве в Угличе не нашлось бы лекарств? Или Афанасий, зная о хороших отношениях между Горсеем и Годуновым, позаботился, чтобы правитель получил сведения о смерти царевича из «независимого источника»? И поверил сообщению – чего Нагой единственно и добивался.

Конечно, случившееся в Угличе доставило Годунову немало неприятностей, и он употребил все силы для того, чтобы доказать свое неучастие в смерти Дмитрия. С этой целью 2 июня 1591 года патриарх Иов объявил народу о том, что церковь полностью согласна с выводами следственного дела о нечаянной смерти царевича и что она «учинилась Божьим судом».

Теперь пришло время расправиться с Нагими. Они всегда были настроены оппозиционно к Годунову, а после смерти Дмитрия пытались организовать в Ярославле и Москве выступления против него. Кроме того, по их подстрекательству погиб дьяк Битяговский, официальное лицо правительства, и за это тоже надо было держать ответ.

Нагих судили, приговорив к разным видам наказания. Царицу Марию постригли и сослали в глухой Никольский монастырь на Белоозере, а ее братьев, кроме Афанасия, которого нигде не смогли отыскать, заточили в тюрьму. Чтобы навсегда стереть имя Дмитрия из народной памяти, Годунов запретил поминать царевича в церквях во время молитвы о здравии членов царской семьи – на том основании, что Дмитрий был рожден от седьмой жены Ивана Грозного и считался незаконным (по канонам православия законными считаются только три брака).

Словом, с угличским делом было покончено, однако же надо сказать о Василии Шуйском. Рюрикович по происхождению (из рода суздальских князей), Шуйский днем и ночью мечтал о шапке Мономаха и ради ее достижения побил все рекорды подлости, интриг и обмана, какие только известны в нашей средневековой истории. Посланный в Углич во главе следственной комиссии, он по возвращении в Москву целовал крест на церковном Соборе, в том, что царевич Дмитрий стал жертвой несчастного случая. Через 14 лет, когда Лжедмитрий подошел с войсками к Москве, Шуйский вторично целовал крест – на этот раз перед жителями столицы на Лобном месте. Сим целованием князь клятвенно уверял народ, что к стенам Москвы идет не самозванец, а сын Ивана Грозного царевич Дмитрий. Это заявление может показаться странным, но Шуйский знал, что делал. Хотя трон был свободен, князь не дерзнул предъявить на него свои права, так как симпатии всех были на стороне Лжедмитрия. Князь предпочел выждать удобный момент и втайне плести интригу против него. Организовав боярский заговор в мае 1606 года, Шуйский в третий раз целовал крест, уверяя всех, что убитый Лжедмитрий – это бывший монах Гришка Отрепьев, тогда как царевич Дмитрий был зарезан в Угличе по приказанию Бориса Годунова.

Немощный царь Федор умер 6 января 1598 года, а 1 апреля в Успенском соборе Кремля патриарх возложил на Годунова знаки царской власти. Каких сил стоило Годунову добиться венца – о том нам подробно рассказали прошлые и нынешние историки. Искуснейший лицедей, Годунов обставил дело так, что церковные власти и народ буквально на коленях умоляли его принять царский венец. И он его принял и начал правление с самыми благими намерениями.

Два года прошло в государственных трудах и заботах (правда, в то же время Годунов окончательно разгромил своих основных соперников – Романовых), но 1600 год оказался для страны и новой династии роковым: на западных границах объявился «царевич Дмитрий».

Первые слухи о том, что царевич жив и собирается возвратить себе престол, страшно смутили Годунова, решившего поначалу замолчать его появление. Толки о нем пресекались жесточайшим образом, о чем свидетельствует высказывание француза Жака Маржерета, находившегося тогда на военной службе в России: «Прослышав в 1600 году молву, что некоторые считают Дмитрия Ивановича живым, Годунов с тех пор целые дни только и делал, что пытал и мучил по этому поводу».

Но остановить разговоры, проникшие уже в самые гущи народа, оказалось невозможным, и тогда Годунов приказал провести самое тщательное расследование личности «уцелевшего Дмитрия». Оно и установило, что им является самозванец – беглый монах Чудова монастыря Григорий Отрепьев, носивший до пострижения имя Юрий.

В наши дни Петр Васильев выдвинул весьма правдоподобное предположение о том, что фамилия Отрепьева пришла на ум правительственной комиссии Годунова случайно! Требовалось пресечь кривотолки, назвав имя, поэтому воспользовались фамилией Отрепьева, который в начале 1602 года бежал из московского Чудова монастыря в Литву, где и возникли первые слухи о «Дмитрии». Такое предположение может показаться на первый взгляд чуть ли не фантастическим, однако оно подкреплено впечатляющими фактами. Масса москвичей, знавших Отрепьева, почему-то не признали его в том человеке, который в июне 1605 года при огромном стечении народа въехал в столицу и без сопротивления кого бы то ни было занял престол.

Как же объясняет это массовое помутнение умов официальная история? Очень просто: результатом запугивания, которое самозванец якобы ввел в ранг государственной политики. Но чего не было, того не было, и ни один документ того времени не может свидетельствовать о терроре, который, если верить защитникам официальной версии, буквально замкнул уста москвичей. Чтобы утверждать подобное, нужно отказать целому народу в чувстве собственного достоинства и признать, что он состоит из трусов и негодяев, которым совершенно безразлично, что их давний знакомец, к тому же большой любитель смотреть в рюмку, объявляет себя царем московским и отныне будет управлять ими.

На нелепость этой ситуации указывал и историк Костомаров, однако его утверждения, что народ не мог не признать Отрепьева, если это он выступал в роли «Дмитрия», разбились о броню раз и навсегда затверженных представлений.

Так кем же был Григорий Отрепьев?

Он родился, по некоторым предположениям, на рубеже 70–80-х годов XVI столетия в городе Галиче (Ярославской области) в семье захудалого дворянина Богдана Отрепьева. Предки этого Богдана имели корни в Литве, но еще при Иване Калите приехали в Московское княжество, где поступили на военную службу. Сам Богдан Отрепьев дослужился до чина стрелецкого сотника, но был убит в Немецкой слободе в пьяной драке.

Воспитанием Юрия занялась мать. Она научила его читать, но на этом ее возможности кончились, и тогда юного Отрепьева послали в Москву, где жили его дед Замятин и родной дядя Смирной. Они, видимо, и пристроили Юрия, или Юшку, как называли его все, в какой-нибудь приказ, где его обучили письму. Юшка оказался способным учеником, обладавшим к тому же красивым почерком. Именно это обстоятельство позволит ему впоследствии стать переписчиком книг у самого патриарха московского Иова.

Но свою служебную карьеру Юшка начал у бояр Романовых, поступив на службу к одному из них – Михаилу Никитичу. На его подворье Отрепьев провел несколько лет и достиг уже кое-какого положения, когда всё рухнуло нежданно-негаданно.

Романовы издавна лелеяли мечту о троне, а потому находились в оппозиции к Годунову. Борис до определенной поры терпел такое положение, но осенью 1600 года, когда поползли слухи о «Дмитрии», решил разделаться с Романовыми раз и навсегда. Поводом к тому стал донос, поступивший в царскую канцелярию, в котором говорилось, что Романовы намереваются извести государя с помощью колдовства. Суеверие в XVII веке было широко распространенным явлением, и Годунов был подвержен ему в большой степени. К тому же именно в это время здоровье Годунова сильно пошатнулось, что могло сыграть не последнюю роль в обвинении Романовых.

Как бы там ни было, в ночь на 20 октября, исполняя приказ царя, стрельцы ворвались на подворье Романовых. Никто из нападавших не рассчитывал встретить там сильное сопротивление, но оказалось, что в распоряжении Романовых имелся мощный вооруженный отряд, и на подворье произошла нешуточная схватка. Стрельцы взяли верх, челядь Романовых была перебита, а их самих арестовали. При обыске на подворье обнаружили мешок с какими-то кореньями. Он, скорее всего, был специально подброшен, но, тем не менее, оказался главной уликой, обвиняющей Романовых в покушении на жизнь Годунова. Мешок предъявили боярской думе, после чего всех Романовых отправили в ссылку. И это было для них не самым худшим исходом – во времена Ивана Грозного за обвинение в колдовстве лишали головы.

Эта версия не пользуется признанием. Убедительней выглядит другое предположение: искали не коренья, а человека. Конкретно – царевича Дмитрия, скрывавшегося в усадьбе!

Был близок к правде Казимир Валишевский, который писал: «Официально Романовы были наказаны за стремление «достать царство», и, быть может, в ту пору они вели двойную игру: сын Марии Нагой, воспитанный с их участием в укромном месте и тайно постриженный в монахи, мог послужить орудием для низвержения Годунова, и в то же время он пролагал бы путь другому кандидату. В самом деле, всегда была бы возможность объявить монашеский чин искателя престола и тем преградить ему доступ к высшей власти».

Сохранилось упоминание литовского канцлера Льва Сапеги о приказе Бориса Годунова подвергнуть поголовной проверке все монастыри!

Автор этой статьи, на протяжении многих лет изучая причины Смуты, пришел к выводу (к сожалению, подтвержденному пока что косвенно) о главенствующей роли Романовых. Они, без сомнения, знали всю подоплеку угличского дела, наверняка активно участвовали в нем (Годунов не зря репрессировал всё семейство) и рассчитывали в будущем на дивиденды.

Участь Романовых грозила и Юшке, что впоследствии подтвердит сам патриарх Иов, но Отрепьеву удалось избежать ареста, и он пустился в бега. Его след обнаруживается на родине, недалеко от Ярославля.

Ищейки Годунова могли обнаружить его. Спасение было в одном – в немедленном пострижении. Что Отрепьев и сделал, став чернецом монастыря в Железном Борку. Тогда-то он и сменил имя Юрия на Григория.

В скором времени Гришка оказывается в столичном Чудовом монастыре. Эта обитель была заведением привилегированным, и тем не менее он попал в нее. Как? В этом помог ему дед, Елизарий Замятин. При Годунове он занимал довольно приличное положение в охране Белого города, но, достигнув преклонных лет, удалился на покой и проживал в Чудовом монастыре. По его ходатайству туда попал и Григорий.

Однако новый послушник недолго находился под опекой деда. Его приметил настоятель монастыря архимандрит Пафнутий, который рекомендовал Отрепьева в качестве переписчика книг самому патриарху Иову. Тогда же Отрепьев был рукоположен в чин дьякона. Таким образом, всего за год он достиг впечатляющих успехов, что позволило ему вместе с патриархом посещать заседания боярской думы.

Казалось бы, Отрепьева ждет на выбранном пути несомненный успех, но уже в начале 1602 года выяснилось, что судьба приготовила ему очередной крутой поворот – вместе с двумя другими чернецами он бежал в Литву. Поворот действительно неожиданный, так что для объяснения его должны быть очень серьезные причины. И они нашлись. Администрация Годунова объявила, что Отрепьев встал на путь ереси, а потому и бежал из монастыря, поскольку ему грозила ссылка в северные края.

В какую ересь впал Отрепьев, неизвестно, зато авторы многих сказаний о Смутном времени в один голос заявляют, что именно в Чудовом монастыре ему пришла в голову мысль назваться царевичем Дмитрием, который якобы не погиб в Угличе, а был спасен вмешательством Божьего промысла. Правда, при этом авторы «сказаний» добавляют: как ни дерзок был Отрепьев, всё же мысль присвоить себе чужое имя внушили ему друзья-товарищи по монастырю, монахи Варлаам и Мисаил, а скорее всего, первый, поскольку он был вдвое старше Отрепьева и многажды бит жизнью. Но полагают, что Варлаам был во всем деле лишь вторым лицом, что за ним стояла какая-то боярская партия, избравшая Отрепьева участником своей большой политической игры.

Итак, Отрепьев, сопровождаемый Варлаамом и Мисаилом, оказался вновь в бегах. Но теперь он направил свои стопы не в родные пенаты, а в Литву, и первым городом, куда устремились беглецы, был Киев (он находился тогда в составе Великого княжества Литовского). Там Отрепьев и его сотоварищи нашли приют в Киево-Печерской лавре, где бывший дьякон и переписчик книг Григорий Отрепьев «открылся» настоятелю, что он царский сын.

Киево-Печерская лавра всегда была оплотом православия и поддерживала хорошие отношения с Москвой, поэтому настоятель, не желавший эти отношения портить, просто-напросто выгнал Отрепьева и его дружков из обители.

Тут интересен один момент. Любой, кто знает из учебников истории либо из пушкинского «Бориса Годунова» обстоятельства побега Отрепьева из Чудова монастыря, запомнил и его товарищей Варлаама Яцкого и Мисаила Повадьина, бежавших вместе с ним, и считает, что беглецов было трое. Но исторические документы свидетельствуют о четверых! И первое свидетельство такого рода содержится в «Изветах» самого Варлаама (т. е. его показаниях как сообщника Отрепьева по побегу, данных московской комиссии в 1606 году). Варлаам повествует, как, скрываясь в Киево-Печерской лавре и не желая ее покидать вместе с Отрепьевым, просил настоятеля оставить его, на что тот ответил: «Четверо вас пришло, четверо и подите». Позже много спорили, кто же был четвертым; но в конце концов дружно сошлись на Леониде. О нем упоминают многие источники того времени: «Иное сказание», «Повесть, како восхити царский престол Борис Годунов», «Сказание о царствовании царя Федора Иоанновича», «Хроника» Буссова и т. д.

Но кто же такой Леонид?

Сенсационные сведения о нем отыскались в синодике Макарьевского монастыря на Нижегородчине. Та поминальная книга, начатая еще при Алексее Михайловиче, предназначалась для занесения в нее лишь имен русских царей, высших церковных иерархов и наиболее знатных бояр и дворян. И в их списке – сразу за митрополитами и архиепископами – указан инок Леонид! А уж затем идут Мстиславские, Шуйские, Романовы.

О чем это говорит? Не о том ли, что спутник Отрепьева был настоящий царевич Дмитрий?

Такой вывод кажется шатким лишь на первый взгляд. О том, что Лжедмитрий первый и Отрепьев – разные люди, были убеждены как их современники, так и ученые более поздних времен. Григорий Отрепьев – лицо несомненно историческое, но он старше Лжедмитрия минимум на 10 лет. Последнему в описываемый период было года 23–24, чему есть документальные подтверждения (хотя бы письмо папского нунция в Кракове-Рангони), тогда как Отрепьеву не меньше 36.

Но разве можно рассуждать о возрасте Отрепьева, коль скоро точная дата его рождения неизвестна? Оказалось, кое-какие сведения о его жизни сохранились в истории церкви. В частности, описываются торжества в Пскове и Новгороде в честь одного из святых в 1597 году: на них присутствовал не кто иной как дьякон Григорий Отрепьев. Представлял он там особу патриарха Иова, и тот даже поручил Отрепьеву составить канон в честь святого. Дьякон его составил и подписал текст! Следовательно, появилась возможность сравнить почерки Отрепьева и Лжедмитрия. Так вот: анализ не выявил между ними никакого сходства.

Итак, в 1597 году Отрепьев уже служил дьяконом. По церковным правилам этот чин давался человеку не моложе 29 лет от роду. Значит, в 1603 году Отрепьеву было не менее 36 лет.

Изгнанные из Киево-Печерской лавры, Отрепьев, Варлаам, Мисаил и Леонид попытались найти убежище в Остроге у князя Василия Острожского, но и там потерпели полное фиаско.

Каким образом Леонид и Отрепьев оказались потом в монастыре у инокини Марфы (Марии Нагой), неясно. Летопись рассказывает об этом в следующих словах: «И прииде к царице Марфе в монастырь на Выксу с товарищем своим, в раздранных и худых ризах. А сказавши стражникам, что пришли к святому месту помолиться и к царице для милостыни. И добились, что царица их к себе пустила. И неведомо каким вражьим наветом прельстил царицу и сказал ей воровское свое. И она дала ему крест злат с мощьми и с каменьем драгим сына своего благоверного царевича Дмитрия Ивановича углицкого».

Марфа отдала крестик Леониду! Почему она отдала нательный крест своего сына какому-то безвестному бродяге, явившемуся к ней в монастырь одетым в рубище и в сопровождении такого же, как сам, бродяги? Но стоит допустить, что в 1605 году сел на русский престол не самозванец, а настоящий царевич Дмитрий, как всё становится ясно.

Так называемый Лжедмитрий до весны 1603 года жил в Гоще, затем пропал, объявившись в Запорожье, где его принял казацкий старшина Герасим Евангелик, последователь ариан. И хотя Лжедмитрий так и не принял арианскую веру, связь с арианами сохранил и в будущем. Когда его войска уже шли на Москву, одним из его отрядов командовал арианин Ян Бучинский. После Гощи Лжедмитрий прибыл в Брачин к православному магнату Адаму Вишневецкому, которому и «открылся».

Вишневецкий давно уже вел тяжбу с московским правительством за часть земель, расположенных по течению реки Сулы. Он приказал челяди оказывать Лжедмитрию царские почести, выделил для него слуг и специальный конный выезд, надеясь, что с его помощью удастся организовать давление на Бориса Годунова.

Но и сам Лжедмитрий, начиная игру с Вишневецким, рассчитывал втянуть магната в войну против Московского государства. У Вишневецкого имелись широкие связи среди татар и казаков, и на это Лжедмитрий делал ставку. Для него поддержка Вишневецкого имела колоссальное значение, и прежде всего потому, что Адам состоял в дальнем родстве с Иваном Грозным. Впоследствии можно было надеяться, что царевича Дмитрия признают и другие. Как покажет ход событий, он не ошибся.

Положение Бориса Годунова в этот период было крайне сложным. Обладавший от природы выдающимися данными государя, желавший стране и народу только добра, он пал жертвой тяжелых обстоятельств. Два подряд неурожайных года привели к катастрофическому голоду. Мор стоял повальный. Годунов, один из богатейших людей государства, чтобы накормить голодающих, открыл совершенно бесплатно свои закрома.

Провинция, узнав, что в Москве дают хлеб, устремилась в столицу! Москву наводнили уголовники всех мастей, ни дня не проходило без смертоубийств и разбоев, и Годунов вынужден был закрыть житницы. Всё – с этой минуты он стал первейшим народным ненавистником.

Лжедмитрий вскоре понял, что Вишневецкий, пусть даже со своими вооруженными отрядами, не в состоянии справиться с Годуновым, что для этого требуется более мощная сила. Ее он видел в лице Сандомирского воеводы Юрия Мнишека, с которым его свели братья Вишневецкие, и перебрался из Брачина в вотчину Мнишека, расположенную неподалеку от Львова.

Хитрый как лис, Мнишек хорошо знал намерения польского короля, давно строившего агрессивные планы по отношению к Москве, и надеялся, что еще больше подтолкнет его в этом направлении. Поэтому заявил Лжедмитрию, когда тот поделился своими планами, что для завоевания Москвы не потребуется ни татар, ни казаков, на которых он так надеется, а помогут ему регулярные польские войска.

Но пока это были только планы. Требовалось главное – аудиенция у Сигизмунда III, и Мнишек приложил все силы к тому, чтобы добиться ее.

А тем временем у Лжедмитрия начался роман с дочерью Мнишека, Мариной, которую одна только мысль сделаться московской царицей приводила в крайнее возбуждение. Она бы пошла за кем угодно, лишь бы ей пообещали корону, о чем свидетельствует дальнейшая ее история (после смерти Лжедмитрия она станет женой Лжедмитрия второго и родит от него сына, так называемого «ворёнка», которого повесят в царствование Михаила Романова).

Поэтому она благосклонно приняла ухаживания Лжедмитрия, и тот, поощряемый ею, сделал Марине предложение. Старый Мнишек, узнав об этом, заявил, что даст окончательный ответ лишь после того, как царевича примет король. А также – после перехода жениха в католичество.

Узнав, что Лжедмитрий не против перемены вероисповедания, польский король решил поддержать интригу и принял в своем замке претендента на московскую корону. Встреча состоялась 15 марта 1604 года. Ее результатом стало обещание короля предоставить Лжедмитрию помощь в его последующих действиях, но на определенных условиях, изложенных в письменном документе – «кондиции». Согласно ей, Лжедмитрий, став русским царем, отдавал Речи Посполитой шесть городов, среди которых Новгород-Северский, Чернигов, Путивль, и половину Смоленской земли. Кроме того, Сигизмунду обещалась помощь в добывании шведской короны, на которую тот претендовал. «Кондиция» содержала и пункт о браке Лжедмитрия, обязывающий его жениться на Марине Мнишек. Правда, ее имя не указывалось в документе, но те, кто его составлял, понимали, о ком идет речь.

Не упустил своей доли и Юрий Мнишек. 25 мая 1604 года он подписал с Лжедмитрием брачный контракт, по которому будущий московский царь обязывался:

• выплатить Марине миллион польских злотых;

• отдать в ее пользование Новгородскую и Псковскую земли;

• ввести в течение года в Московском государстве католичество.

Таким образом, всё было готово для того, чтобы начать наступление на Москву, и Сигизмунд III предложил коронному гетману Яну Замойскому вступить в командование войсками вторжения. И это несмотря на то, что у Польши с Москвой был подписан 20-летний мир! К чести Яна Замойского, он отказался от командования, предвидя, что вторжение в Московию ни к чему хорошему не приведет. Лжедмитрию разрешили набирать добровольцев.

К середине августа наемники собрались в окрестностях Львова. Их было около двух с половиной тысяч – всевозможного сброда, в числе которого находилось немало самых настоящих уголовников. Но всё же большую часть «армии» составляли отряды казаков и обедневшей польско-литовской шляхты, рассчитывающей хорошо погреть руки на московском походе. В начале сентября Лжедмитрий покинул место сбора и двинулся со своим войском по направлению к Москве.

Первой русской крепостью, которую осадили отряды Лжедмитрия, стал Монастыревский острог. Он был захвачен без труда, поскольку в нем началось восстание в поддержку «царя Дмитрия», слухи о котором уже докатились и сюда. То же самое произошло в Чернигове, где восставшие жители захватили и выдали своих воевод: князей Татева, Шаховского и Воронцова-Вельяминова. От Чернигова Лжедмитрий планировал направиться к Белгороду, но изменил маршрут и пошел на Новгород-Северский.

После легкого захвата Монастыревского острога и Чернигова он рассчитывал так же скоро справиться с Новгород-Северским, но просчитался. Защиту города взял на себя известный воевода Бориса Годунова – окольничий Петр Басманов. Еще когда войска Лжедмитрия осаждали Чернигов, он был послан с отрядом стрельцов на помощь осажденным, но опоздал, поскольку в Чернигове вспыхнул мятеж. Басманов отступил к Новгород-Северскому и быстро приготовил его к обороне: Лжедмитрия встретил мощный огонь пушек. В его лагере воцарилась растерянность, иностранные наемники стали призывать к возвращению по домам, и неизвестно чем бы всё обернулось, не получи они известие о мятеже в одном из главных городов Черниговщины – Путивле. Там восставшие повязали своих воевод и перешли на сторону Лжедмитрия.

Через неделю примеру Путивля последовал Рыльск, а первого декабря произошло восстание в Курске. Далее последовали Кромы, и едва удержался Орел, на подступах к которому дворянская конница под командованием Григория Микулина наголову разгромила восставших. Жители Новгород-Северского, узнав о мятежах в Путивле, Рыльске и Курске, попытались тоже возмутиться, и только решительные действия Басманова позволили справиться с ситуацией.

Поняв, что город не сдастся, Лжедмитрий начал его обстрел из тяжелых орудий, доставленных из Путивля. Путивль имел каменную крепость, и можно только представить, что сделали его крупнокалиберные пушки с деревянными стенами Новгород-Северского – они разрушили их до самого земляного основания!

Басманов, стремясь во что бы то ни стало удержать город, вступил с осаждавшими в переговоры, в надежде выиграть время для подкрепления. Это и случилось: подоспели войска воевод Дмитрия Шуйского и Федора Мстиславского. Источники передают, что численность этих войск доходила до 60 000 человек, тогда как у Лжедмитрия было в несколько раз меньше.

Вначале успех был на стороне царских воевод, но они не сумели использовать с выгодой свое численное преимущество, и через три дня польские гусары провели отчаянную атаку. Они почти все погибли или были захвачены в плен, но их удар внес в войска воевод такую панику, что воеводы отступили. В довершение был ранен Мстиславский, что еще больше усугубило неразбериху на поле боя.

Возбужденные достигнутым успехом, наемники Лжедмитрия потребовали выплатить им жалованье, которое постоянно задерживалось. Но у него имелась весьма незначительная сумма, которой хватило лишь на то, чтобы отдать долг ротам, проявившим наибольшую доблесть. Этот его поступок вызвал ярость остальных, и в войске начался бунт. Наемники кинулись грабить обозы, а затем стали попросту разбегаться. Оставшись с малыми силами, Лжедмитрий сжег лагерь и отступил к Путивлю.

4 января 1605 года Лжедмитрия покинул «главнокомандующий» войском Юрий Мнишек. Старый интриган не захотел дальше искушать судьбу, поскольку сложилось положение, когда главную роль стали играть не дворянские отряды шляхты, а простонародье и запорожские казаки, прибывшие к Лжедмитрию на помощь. Они-то и удержали «армию» от окончательного разложения, призвав Лжедмитрия к решительным действиям. Он внял их призывам и двинулся в глубь Московии. Взял город Севск, но тут навстречу ему выступил оправившийся от ран Мстиславский, получивший подкрепление в лице Василия Шуйского с дворянским отрядом.

21 января оба войска сошлись под селом Добрыничи. Поражение Лжедмитрия было полным! Это могло бы поставить крест на дальнейших его действиях, если бы воеводы проявили упорство в его преследовании, но они не спешили, а когда наконец прибыли к Рыльску, Лжедмитрия там уже не было, он бежал в Путивль под защиту каменной крепости.

Между тем смута расползлась по всей московской земле. Письма Лжедмитрия с призывом идти под его знамена и обещаниями всяческих благ заполонили не только провинции Московии, но доходили и до столицы. И везде имели успех, что неудивительно, поскольку жизнь подданных Бориса Годунова была крайне тяжелой. Все ожидали перемен к лучшему и связывали эти перемены с именем «доброго царя», которого видели в лице Лжедмитрия.

Правительство Годунова предпринимало попытки стабилизировать складывающееся положение, переломить общественное мнение в свою пользу. С этой целью оно заслало в Путивль лазутчиков, снабженных письмами от Годунова и патриарха Иова. В них жителей Путивля призывали к выдаче расстриги Отрепьева, обещая за это полное прощение; в противном случае патриарх грозил путивлянам проклятием. Но письма не дошли – лазутчики были пойманы и заключены в тюрьму.

В Путивле же, по сообщению находившихся при Лжедмитрии иезуитов, он предпринял попытку опровергнуть слухи о том, что он – Отрепьев. С этой целью горожанам был показан некий человек, который и назвался Отрепьевым, беглым монахом. Таким образом, как писали иезуиты: «…и ясно стало для русских людей, что Дмитрий Иванович совсем не то, что Гришка Отрепьев». Как ни убого был обставлен номер с предъявлением народу двойника расстриженного Отрепьева, он имел широчайший резонанс. Массы свято уверовали в Лжедмитрия и уже не обращали внимания на обличения годуновской администрации, продолжавшей уверять, что человек, назвавший себя царем Дмитрием Ивановичем, есть на самом деле монах-расстрига.

13 апреля 1605 года сама судьба пошла навстречу Лжедмитрию: умер Борис Годунов. Умер ненавидимый всеми – и родовитым боярством, и мелкопоместными дворянами, и простым народом. Ходили слухи, что его отравили, хотя то напряжение, которое преследовало его с появлением «спасшегося царевича Дмитрия», не могло не сказаться пагубно на его здоровье.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

После первого Лжедмитрия явились еще Лжедмитрии, но речь пойдет о первом.

Вернуться