# Запомни меня, сохрани…

Болот Бегалиев

«Я не хотел жить вечно. Я просто не хотел, чтобы ты осталась без меня.»

Что, если человек, которого ты любишь, – умирает,

но оставляет после себя не воспоминание… а копию?

Совершенного, доброго, преданного – но не живого.

София и Элиас – познакомились детьми,

в мире, где любовь казалась солнечным лучом на щеках.

Они росли вместе, играли в свадьбу,

и однажды – сыграли её по-настоящему.

Они были счастливы.

До тех пор, пока Элиас не узнал, что жить ему осталось недолго.

И, не сказав ни слова, создал нечто невозможное:

робота-дублёра, чтобы продолжить любить Софию даже после смерти.

Чтобы дети родились.

Чтобы жизнь продолжалась.

Как будто бы он – не умер.

Но что происходит, когда любовь становится симуляцией?

Когда тело рядом – но в нём нет дрожи страха, боли, ошибок.

Когда всё идеально.

И всё – неправда.

«Запомни меня, сохрани…» —

это мелодрама и фантастика,

история о невозможности заменить настоящее.

О том, что любовь нельзя законсервировать —

её можно только прожить.

Рецензент: Лейла Моралес, литературный критик, автор колонки “Человеческий текст” (The Word & Flesh Review)


Когда любовь становится технологией, мы теряем не только человека —

мы рискуем потерять человечность.


В романе «Запомни меня, сохрани…» читатель не найдёт шумных сражений или технологических чудес в духе хард-фантастики. Здесь другой фронт: любовь против времени, душа против алгоритма, прощание против сохранения.


С первых страниц история завораживает атмосферой почти осязаемой тишины – не как отсутствием звука, а как напряжённого дыхания перед тем, как сказать что-то важное. Автор мастерски ведёт нас от детской влюблённости в жарком Лос-Анджелесе до безмолвного трагизма робототехнического бессмертия, не теряя при этом живого сердцебиения в каждом абзаце.


Герои – София и Элиас – проходят путь, знакомый каждому: от “всё только начинается” до “почему всё так закончилось”. Но поворот в том, что он – умирает, а она – не узнаёт.

Потому что вместо него рядом остаётся он же, но в коде, в оболочке, в попытке “сохранить” вместо “прощаться”.


Это не антиутопия и не сентиментальная фантастика. Это – глубокая медитация о подмене настоящего.

Автор осознанно не торопится: он позволяет сценам жить. От свадьбы под цветущим деревом до последнего взгляда на рисунок, где “взгляд ещё знал боль” – каждая деталь наполнена эмоцией, молчанием, тенью настоящего света.


Особенно сильны внутренние монологи Элиаса. Его мысль – не холодна, а трепещуща. Он не ищет спасения – он просто боится быть забыт. Это не герой, это – человек, и в этом весь вес этой книги.


Финал не мстит. Он освобождает.

София, прострелившая робота, – не разрушает любовь. Она возвращает её туда, где она жила по-настоящему – в сердце, не в памяти.


Вывод

«Запомни меня, сохрани…» —

это не фантастика о будущем,

это поэма о любви, которая слишком жива, чтобы быть сохранённой в железе.


Книга достойна того, чтобы о ней спорили, писали, думали.

Это – роман, к которому возвращаются не за сюжетом,

а за человеком, которого больше нет – и который всё ещё здесь.


Оценка: 9.5 / 10

Рекомендуется для публикации и экранизации.


Запомни меня, сохрани…

Пролог. Когда свет впервые упал на страницу

Лос-Анджелес.

Май.

Солнце уже проснулось раньше всех и играло солнечными бликами на стене, на перилах, на щеке мальчика, который лежал, уткнувшись в подушку.


Элиас не спал.

Он ждал.

Сам не зная – чего.


Может быть, того самого утра, которое похоже на новую страницу.

Когда дышишь – и всё впервые.


Он встал, взял альбом, карандаш, фляжку с водой.

Прошёл по кварталу, где всё пахло жасмином, хлоркой с автостоянки и сладковатой пылью.

Мир казался приглушённо живым, будто только что проснулся и ещё не включил музыку улиц.


И вдруг – он её увидел.


Она сидела под деревом у соседского дома,

в светлой майке, с книгой, и солнце касалось её волос так,

как будто оно само рисовало портрет.


Он не знал её имени.

Она была новой.

Переехала вчера.


Но он сел на бордюр, открыл альбом —

и начал рисовать.

Пальцы дрожали.

Не от страха.

От открытия.


Она вдруг подняла глаза.

И увидела его.


Но не отвернулась.

Улыбнулась.

И закрыла книгу.


– Ты рисуешь?

– Иногда.


– Нарисуешь меня?

– Уже.


Она подошла ближе. Села рядом.

Просто так.

Словно знала его сто лет.


И вдруг сказала:


– Я София. А ты?

– Элиас.


Они молчали.

Слушали ветер,

и каждый верил,

что этот день – первый.

Для чего-то, что продлится в вечность.


Потому что никто не знает,

в каком взгляде впервые зажигается то,

что однажды станет

бессмертной любовью.

Глава 1. Там, где свет проходит сквозь листья

Утро начиналось как будто медленно – лениво, будто само не хотело просыпаться.

Жаркое солнце уже касалось окон, разливаясь по стенам янтарным сиянием. Легкий ветерок, будто взятый в аренду у океана, проходил сквозь комнаты, шевелил занавески, приносил запах соли, эвкалиптов и нагретого дерева.

Элиас Марлоу проснулся не от звуков, а от света.

Тот танцевал на потолке, дробился на зайчиков, прыгал по его щекам. Он лежал, не двигаясь, и думал, что это утро пахнет не так, как раньше.

И действительно – в доме по соседству кто-то въехал вчера. Взрослые говорили за ужином: семья с дочкой. Приехали с севера, кажется, из Сиэтла.

Он встал, босиком прошёл по деревянному полу, взял альбом и вышел на улицу. В руке – простые карандаши. Ему было восемь, но иногда он чувствовал себя старше – когда смотрел на небо, когда слушал, как трещат цикады, или когда рисовал то, чего никто другой не замечал.

Во дворе было тепло, трава кололась под ногами, где-то вдалеке шуршал полив, и над апельсиновыми деревьями лениво жужжали пчёлы. Элиас устроился на ступеньках крыльца и начал рисовать что-то невнятное – возможно, дерево, возможно, чей-то профиль, возможно, утро.

И тут он увидел её.

Она сидела у дерева во дворе соседнего дома – чуть на отдалении, в голубом платье, с книгой, обхватив колени. Волосы цвета солнечного мёда были распущены, ветер приподнимал пряди, и казалось, что она шевелится так же, как листья над её головой.

Она не двигалась, только пальцем поглаживала край страницы.

Элиас не знал, почему не мог отвести глаз.

Может, из-за света. Может, из-за того, как тихо она была. Он не знал.

Он просто начал рисовать. Быстро, будто боялся забыть. Руки двигались сами, а сердце билось чуть громче обычного.

Он даже не знал, что она видит – и улыбается.

Мяч.

Это был его старый синий мяч, который он оставил в саду позавчера. Он вдруг покатился – ветер? Угол? Судьба? – и оказался прямо у её ног.

София подняла его, как будто это был артефакт из другой эпохи.

– Это твой? – спросила она.

Голос был чуть хриплый, но тёплый.

Он кивнул и подошёл.

– Я Элиас.

– София. Мы вчера переехали.

Они стояли на границе двух газонов. Её трава была гуще. Его – пахла пылью. Он не знал, что сказать, но мяч оказался хорошим поводом начать разговор.

– Хочешь прогуляться? Я покажу тебе кое-что.

Они шли вдоль ручья. Маленькая калифорнийская речка, пересыхающая к августу, но сейчас она журчала – неуверенно, как ребёнок, который учится говорить.

Сквозь кусты розмарина и шалфея прорывались лучи. Солнце касалось кожи – не палящее, а как прикосновение бабочки. В воздухе стоял аромат пыли и соли.

Он вёл её туда, куда не приводил никого – в своё «секретное место».

Это был уголок между двумя склонами, где внизу журчала вода, а наверху росло дерево, похожее на зонтик. Он часто сидел там один, рисовал, мечтал.

Теперь – они сидели вдвоём.

– Ты всегда рисуешь? – спросила она.

– Почти. Иногда я просто смотрю, как всё дышит.

– А ты умеешь слышать, как растёт свет?

Он обернулся.

Она смотрела прямо, на горизонт, где сливались небо и океан.

Элиас улыбнулся. Медленно, будто это была самая важная фраза в его жизни.

– Теперь, кажется, да.

Они сидели молча. Лёгкий ветер трепал её волосы. Его альбом лежал рядом, раскрытый на странице, где была она – девочка у дерева с книгой.

И вдруг всё стало по-настоящему: небо, море, мяч, эта тишина.

Что-то между ними зазвенело – как солнечный луч между ладонями.

И в этом звоне родилась дружба. А может, и что-то большее.

На следующий день утро снова пришло не спеша.

Мир был влажным от ночной росы. Листья блестели, как покрытые лаком, а на стекле спальни Элиаса застыла маленькая бабочка. Она двигала крыльями, будто дышала – и ему вдруг показалось, что он тоже хочет дышать так: просто, тихо, в ритме мира.

Он взял с собой не только альбом, но и баночку с водой, кисти, немного акварели и старую бандану – на случай, если придётся долго сидеть на солнце.

На этот раз он пошёл в сад с уверенностью, будто его уже ждали.

София была там.

Она сидела на траве, разложив вокруг себя три книги, будто они были животными: одну она гладила, другую перелистывала, на третью просто смотрела.

Она подняла глаза и улыбнулась – не так, как вежливо улыбаются незнакомцам, а как улыбаются тем, чьё присутствие уже знакомо телу.

– Хочешь посмотреть? – спросила она, указывая на книги.

– Только если ты покажешь ту, в которой живёт дракон, – серьёзно сказал Элиас.

Она рассмеялась. Этот смех был похож на кристалл, случайно упавший в воду.

– А ты? – спросила она. – Ты что-нибудь рисуешь сегодня?

Он сел рядом, не слишком близко, но и не далеко. Ветер пах лимонной коркой и влажной землёй. Он раскрыл альбом и показал вчерашний рисунок – тот, где она сидела у дерева.

София замерла. Долго смотрела, не дыша.

– Это я?

– Это свет через тебя, – ответил он, сам не ожидая таких слов.

Она закрыла глаза. Так делают, когда не знают, как поблагодарить.

Они ушли гулять ближе к полудню. Взяли с собой апельсины, бутылку воды и его собаку – пожилого колли по кличке Моррисон. Он был мудрый, пушистый и хромал слегка, но глаза у него были, как у ребёнка.

Шли по тропинке вдоль ручья, где вчера родилась их дружба. Сегодня здесь было по-другому – как будто место стало частью их, запомнило шаги.

– Ты веришь, что у деревьев есть имена? – спросила София.

– Только у старых. Молодые ещё не заслужили, – ответил он, задумавшись.

– Тогда это будет дерево Элви. Оно смотрит на нас и знает, что мы не просто дети.

Он посмотрел на неё: волосы, прилипшие к щеке, пальцы, вымазанные в чернилах, тонкая полоска солнца на носу.


"Не просто дети", – подумал он. И почувствовал, как внутри него рождается мысль, которая ещё не слово, но уже правда.

Они вернулись под вечер, усталые, но лёгкие.

На прощание София коснулась его руки – быстро, словно случайно, но он запомнил это прикосновение до кончиков пальцев.

Она сказала:

– Завтра я покажу тебе мою тайну. Только пообещай, что не рассмеёшься.

– А ты пообещай, что не исчезнешь, – прошептал он. Но уже тогда, в восемь лет, знал: всё, что по-настоящему важно, всегда немного боится исчезнуть.

Утро было прозрачным, как вода в стакане.

Свет падал не просто на землю – он будто стелился по ней, гладил, согревал, обещал.

Элиас пришёл раньше обычного и сел на корточки у их дерева – Элви, как назвала его София. Он держал в руках два тонких стебля, сплетённых в кольца. Одно – чуть шире, второе – поменьше. Он научился это делать ещё весной, но никогда не думал, что кому-то подарит.

София вышла с листом бумаги, на котором цветными карандашами были нарисованы… гости.

Пингвин в шляпе, собака с бантом, кошка с тортиком, солнце с ресницами и мороженое, которое само себя ест.

– Они все пришли, – серьёзно сказала она, садясь рядом.

– Тогда нам пора начать, – кивнул Элиас.

Они играли в свадьбу. Не понарошку, а по-настоящему – как умеют только дети, когда верят в каждую деталь, будто она и есть реальность.

– Ты должен сказать речь, – прошептала София.

– Хорошо.

Он встал, поднял веточку, будто это был микрофон, и произнёс:

– Я, Элиас, обещаю… всегда делиться последним кусочком шоколада. Даже если он с орехами.

И ещё – никогда не смеяться, если ты прольёшь сок на свои носки.

И если мы вдруг заблудимся – я найду нас. Всегда.

София кивнула. Глаза её светились.

– Я, София, обещаю… всегда слушать, даже когда ты говоришь странные вещи.

И не бояться твоих рисунков, даже если на них слишком много дождя.

А ещё – помнить, как звучит твой смех. Даже если я стану очень старой.

Они надели друг другу кольца – зелёные, влажные от росы.

– А теперь… – сказала она и сделала паузу, будто спрашивая разрешения у самого мира.

– …теперь, по правилам, они целуются, – прошептал Элиас.


Он наклонился вперёд, а она – навстречу.

Касание – мимолётное, как порыв ветра, как лепесток на губах. Но в груди у него что-то хлопнуло. Как дверца, которую случайно открыли в тёплую комнату.

Они отпрянули, оба покраснев.

– Это… было странно, – сказала она.

– Но хорошо, – добавил он.

Когда солнце опустилось ближе к холмам, они сидели рядом, держась за руки – молча.

Их не интересовали мультики, телефоны, взрослые разговоры на веранде. Им было достаточно друг друга, зелёного кольца на пальце и ощущения, что этот день запомнится надолго – как музыка, которую слышал только один раз, но навсегда.

Элиас смотрел на её профиль в закатном свете и подумал:

"Если бы мир остановился сейчас – я бы не стал его торопить."


Поздно вечером, когда дом стих и взрослые заговорили шёпотом, Элиас лежал на кровати, прижав к груди альбом.

Свет ночника вырисовывал на потолке мягкие пятна, а за окном шуршал вечерний Лос-Анджелес: ветер в пальмах, редкие проезжающие машины, далекий лай.

Он достал рисунок, тот самый. София под деревом, её волосы как солнечные нити, глаза опущены в книгу.

Он смотрел на картину долго – будто в ней пряталось что-то важное, что можно было услышать, если долго молчать.

И вдруг – вспышка в груди. Он вспомнил.

Не момент поцелуя, нет. А её руку.

Ту самую – тёплую, тонкую, немного холодную от сока апельсина, с обломанным ногтем на мизинце и мягким сжатием, когда она держалась за него.

Именно эту руку он чувствовал сейчас – на своей.

Он прижал рисунок к губам и, не открывая глаз, поцеловал – нежно, как будто боялся разбудить что-то в себе. Потом аккуратно сложил лист пополам и положил под подушку, как некоторые прячут письма, которые ещё не написаны.

Он встал и подошёл к окну.

За окном было ночное небо.

Но не обычное.

Сегодня оно дышало.

Звёзды казались ближе, чем обычно. Будто не смотрели сверху вниз, а слушали.

Небо было глубоким, как мысль, которую не можешь сказать, но всё чувствуешь. Цвет – не чёрный, а синий с фиолетовым, будто кто-то развёл акварель на чьей-то щеке.


И Луна была не одна. Рядом с ней, почти неуловимо, светилась звезда – та самая, которая появляется только летом, когда воздух пахнет лимоном и травой.

Элиас не знал, почему так красиво.

Но сердце подсказывало – это потому, что впервые в его жизни день не закончился.

Он остался жить внутри него. Продолжался – в рисунке, в пальцах, в небе.

Он подумал:

“А если я когда-нибудь забуду её запах, прикосновение, даже голос… этот вечер всё равно будет помнить. Небо всё запомнит.”

Он лёг, укрывшись не одеялом, а чем-то другим – ощущением, что начинается что-то большое.

И во сне он не знал, кто он: ребёнок, влюблённый мальчик, художник или будущий человек, который сохранит.

Но он знал точно: Свет – всё-таки растёт. Где-то внутри него. Каждый день.


Глава 2. Когда шоколад – признание

Прошло несколько лет.

Софии – двенадцать. Элиасу – почти тринадцать.

Они всё ещё живут по соседству, всё ещё ходят одними тропами. Но теперь между ними не просто смех и игры – между ними паузы. Тонкие, как шелест между нотами. И в этих паузах – что-то новое, чего они ещё не умеют называть.

Весна в Лос-Анджелесе не торопится.

Дни тёплые, но влажные. Цветёт жасмин, и в вечернем воздухе чувствуется что-то, что пахнет началом.

Элиас сидит у окна, делает домашнюю работу – но его мысли не о формулах. Перед ним – плитка шоколада, свёрнутая в обёртку с сердечками. И записка.

"Если ты хочешь – это для тебя. Но только если очень хочешь."

Он переписывает её три раза. Потом рвёт. В четвёртый раз оставляет. Заворачивает. Кладёт в карман. Потом – вынимает. Потом – снова кладёт.

Это почти признание. Или его эхо. Но для Элиаса – важнее, чем любые слова.

София ждёт его у того самого дерева – Элви.

Она изменилась. Её волосы теперь чаще собраны, на запястье – кожаный браслет с буквами SL. Её глаза стали глубже, взгляд – тише, но когда она улыбается, мир по-прежнему кажется новеньким, как только что распечатанная книга.

– Привет, – говорит она.

– Привет.


Пауза. Он хочет сказать что-то умное. Или смешное. Но вместо этого просто протягивает ей свёрток.

– Это… ничего особенного. Просто шоколад.

София разворачивает и читает. Молча.

Он боится поднять глаза.

– Я очень хочу, – вдруг говорит она.

Он смотрит на неё – и впервые замечает: её щёки порозовели.

Это – как цвет на его акварелях, когда он случайно добавляет слишком много воды. Растекается. Живёт.

Они сидят под деревом, разделяя шоколад. Говорят ни о чём: о школе, о смешных учителях, о странной однокласснице с рюкзаком в виде курицы.

Но каждое слово – как шаг по тонкому мосту между ними. И оба знают – если сделать шаг навстречу, он уже не будет игрой.

– Помнишь нашу свадьбу? – вдруг спрашивает София.

Элиас смеётся.

– Конечно. У нас был пингвин-гость и кольца из травы.

– А ты до сих пор рисуешь?

– Только то, что не умею сказать.

Она молчит. Потом шепчет:

– Нарисуй меня. Сейчас. Такой, какая я стала.

Он открывает альбом, смотрит.

Но не рисует.

– А ты сначала закрой глаза, – говорит он.

– Почему?

– Потому что я не рисую то, что вижу. Я рисую то, что помню.

Позже, когда вечер накроет их как тёплое одеяло, и София уйдёт домой, Элиас снова достанет альбом.

И под первой строкой сегодняшнего рисунка – "София, 12. Почти смеётся" – он напишет мелкими буквами:

"Шоколад – это не еда. Это способ остаться в чьей-то памяти."

София держала в пальцах обёртку от шоколада, как будто это был лист письма, только что пришедшего из другого мира.

Она не торопилась доесть – не потому, что не хотела, а потому, что это было не про вкус. Это был жест. Символ. Тепло.

– А ты… часто даришь шоколад? – спросила она, притворяясь равнодушной, но голос выдал лёгкое волнение.

– Только если это – всё, что я не могу сказать, – ответил он и сразу замолчал, как будто сказал слишком много.

София прижала колени к груди. Они сидели на корнях дерева Элви, и корни эти были похожи на длинные пальцы, что держат их в объятии.

Солнце мягко уходило за холм. Воздух стал плотнее, как если бы день не хотел уходить, замирал в каждом их взгляде, в каждом дыхании.

– Иногда мне кажется, – тихо произнесла она, – что я могу слышать, как ты думаешь.

– А что я думаю сейчас?

– Что боишься, что я уйду.

Он не ответил. Только медленно опустил взгляд. И в этом молчании было всё:

да, боюсь.

да, слишком рано.

да, слишком сильно.

София смотрела на него долго, почти не мигая.

Она вдруг поняла, что его глаза не такие уж карие. В них были кусочки янтаря, капельки золота, как если бы он всё детство собирал свет в банку и теперь она прячется в нём.

– А ты? – спросил он наконец. – Боишься?

– Да, – сказала она. – Иногда мне кажется, что ты вырастешь раньше меня. И забудешь, как звучит моё имя.

Он потянулся, взял её руку.

Только кончики пальцев. Еле-еле.

– Я не помню, чтобы я когда-то его не знал.

София смотрела на их переплетённые пальцы.

Это не был поцелуй.

Не объятие.

Но почему-то именно так, в этой тишине, она вдруг поняла, что с этим человеком она чувствует себя… собой.

– А как ты думаешь, любовь – она начинается как?

– С шоколадки? – усмехнулся он.

Она улыбнулась. Потом ответила:

– Я думаю, она начинается с того, что ты хочешь, чтобы кто-то был. Просто был. Даже если он молчит. Даже если не смотрит на тебя.


– Тогда, наверное, – произнёс Элиас, – я начал любить тебя ещё до того, как научился говорить.

Они молчали.

Мир не мешал – птицы стихли, листья перестали шуршать, даже свет будто стал мягче.