Джошуа Коэн
Нетаньяху. Отчет о второстепенном и в конечном счете неважном событии из жизни очень известной семьи

Памяти Гарольда Блума

Уничтожьте диаспору, или она уничтожит вас.

Зеэв Жаботинский, Девятое ава[1],

Тиш’а бе-ав, 1938 год

1

Меня зовут Рубен Блум, и я гисторик – да, именно так. Впрочем, полагаю, довольно скоро я войду в историю. Под этим я имею в виду, что умру и сам стану историей – редкий тип трансформации, традиционно предуготовленный представителям более отвлеченных дисциплин. Законоведы после смерти не становятся законом, медики после смерти не становятся медициной, а вот преподаватели химии и биологии, преставившись, разлагаются на химию и биологию, минерализируются в геологию, рассредоточиваются по своей науке, точно так же как математики наверняка становятся статистикой. Тот же процесс происходит и с нами, историками, – по моему опыту, мы единственные из гуманитариев, для кого это справедливо, – единственные, кто превращается в собственный предмет изучения: мы стареем, желтеем, морщинимся и истончаемся вместе с нашими материалами, пока жизнь наша не канет в прошлое, не превратится в субстанцию времени. А может, это во мне говорит еврей… Гои верят, что Слово становится Плотью, евреи верят, что Плоть становится Словом: воплощение куда более естественное и рациональное…

В рамках дальнейшего предуведомления позволю себе привести слова, сказанные мне тогдашним президентом Американской исторической ассоциации (пусть он останется безымянным), я познакомился с ним в студенчестве, вскоре после Второй мировой войны, на каком-то симпозиуме. «А, – произнес он, вяло пожимая мне руку, – Блум, говорите? Еврейский историк?»

Он явно рассчитывал меня уязвить, но лишь польстил мне, и даже ныне я улыбаюсь подобной формулировке. Мне нравится ее нечаянная неточность и двусмысленность, служащая своего рода психологическим тестом: «“Еврейский историк” – о чем вы думаете, когда слышите эти слова? Какой образ приходит вам в голову?» Дело в том, что подобный эпитет и верен, и неверен. Я действительно еврейский историк, но не историк евреев – точнее, профессионально я никогда этим не занимался.

Я историк Америки – или был им. Я недавно вышел на пенсию после полувека преподавания в качестве почетного профессора истории американской экономики (должность учреждена на средства Фонда Эндрю Уильяма Меллона[2]) Университета Корбин в Корбиндейле, штат Нью-Йорк, – отчасти сельской, отчасти дикой местности в самом сердце округа Шатокуа, неподалеку от озера Эри, средь яблоневых садов, пасек и молочных хозяйств, – или, как упрямо твердят надменные географические невежды из Нью-Йорка (который город), «на северной окраине штата». (Некогда я и сам принадлежал к таким горожанам, и, хотя врет старая поговорка, что якобы преподаватели учатся у студентов большему, нежели наоборот, я все-таки почти сразу понял: не следует называть Корбиндейл «городком на севере штата».) Изначально я занимался историей экономики доамериканского периода, эпохи британских колоний, однако репутацию (в ее настоящем виде) заработал в той сфере, которую ныне именуют «теория налогообложения», – в частности, благодаря моим изысканиям в области истории влияния налоговой политики на большую политику и политические революции. Признаться, эта область никогда меня особо не увлекала, однако была мне доступна. Точнее, этой области не существовало, пока я не открыл ее, а открыл я ее, как неловкий Колумб, потому лишь, что она там была. К тому времени, как я пришел в науку, в Америке уже было не протолкнуться, даже в истории американской экономики было не протолкнуться, а в цифрах я всегда соображал неплохо. История налогообложения помогла мне выбраться из гетто колониальной каталлактики[3], а потом и из Америки как таковой в европейские города-государства, в феодальные откупа, в церковные десятины, развитие таможенных и торговых пошлин в Античности… вплоть до Розеттского камня и даже Библии: многие забывают, что и тот и другая, по сути, всего лишь налоговые документы…

Что еще примечательно? Хотел бы я знать. Но знаем ли мы это? Некоторые свои лекции я начинал вольной цитатой из Твена, а тот, в свою очередь, вольно цитировал Франклина, а тот, скорее всего, позаимствовал эту фразу у кого-то из неназванных англичан: «Говорят, в этом мире ни в чем нельзя быть уверенным, кроме смерти, налогов и сроков сдачи ваших работ…»

Хотелось бы верить, что в силу профессии я лучше многих приучен к выборочному использованию фактов и к тому, что каждая эпоха, каждое идеологическое движение ухитряется смастерить хроники по собственной мерке, эти хроники служат его целям и льстят его представлению о себе – от «Я не умею лгать» Вашингтона (он произнес эту фразу, когда повредил топориком вишню в отцовском саду) до отобранных с особым сладострастием рассказов об убийстве Кеннеди, оставляющих ощущение, будто этот план общими усилиями придумали мафиози, ЦРУ, КГБ и Мэрилин Монро на шумном совещании в огороженной отдельной кабинке в дальнем конце «Клуба 21». Моя версия из серии «Выбери свою историю»[4] – моя научная биография, ее можно найти онлайн. Простите старику занудство: зайдите на сайт Corbin.edu, далее в раздел «Факультет», оттуда на «Кафедру истории», кликните на мое имя – и обнаружите, по сути, копию моего резюме, только в нем перечислены лишь самые важные события: девять наград «Лучшему преподавателю Корбина» (1968, 1969, 1989, 1990, 1992, 1995, 1999, 2000, 2001), премия «Историк года» Американской исторической ассоциации (1993), почетные ученые степени Лондонской школы экономики и Национального университета Сингапура, относительно свежий список публикаций и библиография. В продаже можно найти следующие мои книги: «Общая история налогообложения»; «Налоги без представительства: история Америки в десяти налогах»[5]; «Импортные квоты, экспортные субсидии: путь через нетарифные барьеры к торговле»; «История эмбарго»; «Кровавые деньги: налогообложение в работорговле»; «Джордж Сьюалл Баутвелл[6]: аболиционист, суфражист, основатель Налоговой службы».

Не поймите меня неправильно: я горжусь своими успехами – а может, меня приучили говорить и даже думать, будто я горжусь ими, главным образом потому, что каждое новое отверстие на беспрестанно удлиняющемся ремне моих достижений отдаляет меня от моего происхождения – от того Рувима Юдля Блума, что родился в 1922 году в центральном Бронксе в семье евреев-эмигрантов из Киева, вырастивших из меня представителя среднего класса. Они заботились о том, чтобы я получил хорошее образование: отдавали меня в хорошие школы, а когда я обнаружил склонность к умственному труду, беззастенчиво бранили меня на идише.

На следующий день после нападения японцев на Пёрл-Харбор я женился на своей школьной возлюбленной и ушел служить в армию США; меня сделали счетоводом, поскольку я (по настоянию родителей) успел кончить половину курса бухучета, на удивление быстро печатал на машинке (76 слов в минуту) и отличался скверной осанкой (небольшой сколиоз, всего-то 12 градусов[7]). Войну я прошел, не покидая пределов страны, почти весь срок службы писал изящные утонченные рассужденьица об исключительной вычурности Элиота («…Но обгрызли // Свечу веков. Вот вид с моста Риальто…»[8]) и Паунда («Узура погубит младенца в утробе // Разлучит влюбленных до срока»[9]), посылал их в драгоценные изящные поэтические журнальчики и получал отказы; оформлял зарплатные чеки и возмещал расходы на командировки из Форт-Беннинга в Форт-Силл.

После войны я подал документы в Городской колледж: там моя зарождающаяся склонность к гуманитарным наукам и, в частности, к литературе под влиянием различных сил (родительских ли, практических) выпрямилась в струнку – точнее, выстроилась в столбик, дабы более соответствовать карьере в финансах. В итоге пришли к компромиссу: мое увлечение литературой превратилось в историю, увлечение прочих бухгалтерским делом превратилось в экономику, а Америка осталась Америкой. Я защитил диссертацию в Городском колледже и, помыкавшись в шеоле[10] внештатного преподавательства, стал первым евреем Корбин-колледжа (в те дни Университет Корбин еще назывался колледжем), причем я имею в виду не «первым штатным преподавателем исторического факультета Корбин-колледжа», я имею в виду первым евреем в колледже как таковом – и среди преподавательского, и, насколько мне известно, среди студенческого состава.

Блистательный, ныне забытый литературный критик Ван Вик Брукс придумал выражение «полезное прошлое» – то есть прошлое, которое создавал (создавала, создавали) для себя всяк современный, порвавший со своими корнями и средою американский интеллектуал, дабы отыскать смысл в настоящем и направление в будущем. Я вспоминал это выражение каждый раз, как проезжал по шоссе Ван Вика из аэропорта к родителям – точнее, полз, досадуя и радуясь своему опозданию; скажем так: я злился на пробку, но наслаждался отсрочкой. Меня ждало лишь ворчание, просьбы об одолжениях и бесконечные пересказы соседских междоусобиц: представляешь, что сказала миссис Хабер? (нет, другая миссис Хабер!), представляешь, что случилось с Гартнером? (нет, с тем Гартнером, у которого умерла жена, у него еще больное сердце, карбункул и ребенок с полиомиелитом!); недоучтенные, переоцененные грехи нераскаявшегося мясника, пекаря и бакалейщика, назойливые раввины с их сборами денег на благотворительные нужды – словом, бремя того, что я считал «бесполезным прошлым», еврейским прошлым, я сбежал от него в языческую академию, в холмы и долины моих безмятежных приниагарских лесов.

В целом почти всю мою жизнь – до относительно недавнего времени, когда череда травм (лодыжка, колено, бедро) вынудила меня пожертвовать мобильностью в угоду летальности, – происхождение не придавало мне силы, и, если не получалось его отрицать, я его игнорировал.

Кожа моя от рождения не отличалась белизною, но с возрастом стала толще: в эпоху Великой депрессии в еврейском квартале, граничившем с ирландским и итальянским, иначе и быть не могло. Улицы чуть поодаль от Гранд-Конкурса изобиловали бессмысленными издевательствами, я же, в отличие от сверстников, драться не любил. Меня учили реагировать на провокации в духе Иисуса Христа, которого я же и распял (в чем меня регулярно обвиняли). Меня дразнили, донимали, я подставлял другую щеку, надеялся на лучшее, но готовился к худшему и неизменно понимал: жалобы на жизненные невзгоды не принесут мне ни облегчения, ни отмщения и, уж конечно, не сделают чести. Блумы (я сам, жена моя Эдит, дочь моя Джудит), единственное еврейское семейство в нашем городишке не по ту, какую следовало бы, сторону от Катскильских гор, в пору послевоенную постоянно сталкивались с унижениями. Разумеется, унижения эти не были так жестоки, как в большом городе, чаще всего они оказывались пассивными, а не агрессивными, и сносить их нам помогало не столько мужество, сколько осознание того, что мы все-таки не миссис Джонсон (она раз в неделю приходила к нам делать уборку), не работники столовой колледжа, не ремонтники и не дворники – словом, не чернокожие, или, как мы тогда говорили, не цветные, не негры. (Наше с Эдит поколение говорило «цветные», поколение Джудит – «негры».) По крайней мере, мы с Эдит никогда не забывали, что глупые шутки о дешевизне – их позволял себе мастер из «Мэйтэга»[11], чинивший нашу бытовую технику, – оружие исключительно слабое и бесполезное в анналах антисемитизма, и счесть их опасными (что за нелепость!) значило выказать неуважение к нашим предкам. В конце концов, греки душили еврейских младенцев их же пуповиной, римляне раскаленными щетками и гребешками сдирали с мудрецов кожу, инквизиция пускала в ход дыбу, нацисты – газ и пламя. По сравнению с этими историческими перипетиями чем могла навредить нам шутка вроде «Сколько евреев влезает в машину?» и даже брошенное зловонным шепотком «жид» или «пархатый»? Что с того, что, когда я пригнал наш строптивый «понтиак» в мастерскую Корбиндейла, старый механик – все лицо в красных прожилках – вынул из кармана комбинезона свою масляную руку, взял у меня деньги и потрепал меня по волосам: «Как там твои рога, давно проверял?»[12] Чаще всего нам с Эдит как первым евреям в Корбиндейле приходилось сталкиваться с умеренным снисхождением: нам давали понять, как нам повезло, что мы вообще тут, что нас приняли, нам сделали поблажку. С нами общались свысока, нас удостаивали вниманием, нам оказывали высокомерное покровительство, нас изучали. Само наше присутствие всех занимало, а кое-кому досаждало. С неприятием нам довелось столкнуться в самом начале: городской клуб гольфа и тенниса постоянно притворялся, будто потерял наши заявки на вступление (а когда они принялись активно нас залучать, мы уже утратили интерес), на весенних каникулах ко мне стекались коллеги с просьбой заполнить за них налоговую декларацию (ошибочно принимая сферу моих научных интересов за практические навыки), а на бесконечных вечеринках во время зимних каникул к нам с Эдит относились как к слюнявым идиотам, которые не отличают Рудольфа от Блитцена и Доннера и не знают, что делать со своими губами под омелой. На первой нашей рождественской вечеринке исторического факультета – чистая правда, это было за год до событий, о которых я хочу рассказать, – декан, ныне покойный доктор Джордж Ллойд Морс, попросил меня исполнить вместо него роль Санта-Клауса, то бишь облачиться в костюм и раздать подарки. «Это жену мою осенило, это ее гениальная идея, – пояснил он, – потому что у вас настоящая борода, как была у ее отца… в его время мужчины часто носили бороды, теперь все реже и реже, а жаль, настоящая борода куда благороднее и представительнее искусственной… Молодец я, что взял на работу усача, тем более и жене радость… не говоря уж о том, что, если вы возьмете на себя обязанности старого доброго святого Ника, у тех, кто действительно празднует Рождество, будет возможность повеселиться». Помню, как обходил комнату, волоча за собой мешок из подушки, набитый канцелярскими ножичками, по сути, крохотными кинжалами с гравировкой – эмблемой колледжа (ворон с оливковой ветвью в клюве) и девизом (Petite, et dabitur vobis[13]), оставлявшие на моих руках стигматы, когда я раздавал их собравшимся; помню, как в тот вечер вернулся домой и, не снимая костюма (колпак и кафтан надлежало утром вернуть преподавателям театрального искусства, чтобы английская кафедра воспользовалась ими на собственной вечеринке), промывал порезы, смывал тальк, убеливший мне бороду, и побрился… (Прежде чем продолжать, пожалуй, следует упомянуть, что совместное обучение в Корбине ввели незадолго до моего прихода и общее число цветных студентов тогда равнялось нулю. К тому времени, как я вышел на пенсию, в университете существовал уже и Союз африканских студентов, и Союз афроамериканских студентов, и Латиноамериканское квир-сообщество, и оперативная группа «Безопасное пространство для транссексуалов». Отменили речовки, подражавшие песнопениям коренных народов Америки, – «Крик ирокеза», «Ура, аллегани»: прежде эти речовки студенты скандировали на собраниях перед спортивными матчами. Памятник основателю университета – Мэзеру Корбину, застройщику, связанному с демократами, бывшему каудильо совета директоров корпорации, ведавшей системой каналов штата Нью-Йорк, – прежде высился во дворе, не вызывая недоумений; ныне у его подножия красуется интерактивная доска, объявляющая, что Мэзер эксплуатировал рабов, наживался на труде иммигрантов, и это «противоречит ценностям университета» и «вызывает проблемы». Все эти перемены, бесспорно, примечательны, но факт остается фактом: нынешняя молодежь чувствительна как никогда. Признаюсь, я не понимаю, как толковать сей феномен, и пытался подобраться к нему «с позиции экономической», задавшись вопросом, способствовало ли увеличение чувствительности уменьшению дискриминации, или же уменьшение дискриминации вызвало увеличение чувствительности там, тогда и так, как оно происходит ныне. Или, точнее, там, тогда и так, как его представляют себе студенты, чье похвальное стремление к одобрению выпестовали в культуру обид, каковую я нахожу нестерпимой. Сколь многие из бывших моих студентов (особенно те, кого мне довелось учить в последние годы) проявляли такую терпимость к чужой психологической уязвимости и недовольству, что сами сделались нестерпимы; третьекурсники-торквемады, второкурсники-савонаролы обнаруживали изъян едва ли не в каждой фразе, повсюду усматривали предубеждения и предрассудки. Не хочу вспоминать университетские войны, эти кровавые битвы за равные права, начинавшиеся, как начиналось множество битв за гражданские права в Америке, с евреев на передовой. И уж тем более я не хочу, чтобы подумали, будто я утверждаю, что теперешних студентов слишком легко задеть, что они принимают все чересчур близко к сердцу и, движимые лучшими побуждениями, поступают не лучшим образом, или что в университете целиком и полностью искоренили мизогинию, расизм, гомофобию и прочее. Я всего лишь отмечаю, что если в мое время еврею удавалось сойти за белого, то ему, считай, повезло, что красных ненавидели откровеннее прочих, что обращение во множественном числе не считалось предпочтительным и что манерой поведения и самой надежной защитой для любого меньшинства было ассимилироваться, а не выделяться.)

Из всех камней, с ленцою брошенных из пращей, и резиновых кляпов стрел, от каковых нам с Эдит довелось пострадать в Корбине, пожалуй, по-настоящему ранила лишь одна, и выпустил ее – ненамеренно и нежданно – наш декан доктор Морс: он вызвал меня к себе в кабинет перед началом зимнего семестра, первого семестра моего второго года в качестве штатного преподавателя Корбина, и обратился ко мне с просьбой. По пути на семинар по американской истории (даже сейчас это предмет обязательный; в те годы он начинался отцами-пилигримами, в наши дни – торговлей рабами из Африки и ладонью, поднятой в приветствии индейцам сенека) я остановился у своего почтового ящика. До изобретения электронной почты и до того, как я перестал так сильно тревожиться за свое положение и будущее, я, по обыкновению, проверял почтовый ящик несколько раз на дню – шел ли я на занятие или с занятия, по делам или же в туалет, непременно наведывался к стене деревянных клетушек, даже если для этого приходилось делать солидный крюк. А вдруг я кому-то понадоблюсь? Вдруг я пропустил нечто важное (сообщение со штампом «СРОЧНО» наверху)? Разумеется, обычно мой ящик пустовал, в лучшем случае его украшали узенькие записки с memoranda mundana[14]: «Требуется консультант для Модели ООН[15], если вам это интересно, обращайтесь к…» Но на этот раз в ящике обнаружилась сложенная записка, отпечатанная на личном бланке кафедры доктора Морса: «Руб, – гласила она со свойственной ему смесью вычурности и панибратства, – вы очень меня обяжете, если выкроите сегодня время нанести мне визит. Если можно, загляните ко мне сразу же после заключительной пары». Можно, сэр. Выкрою, сэр. Да, сэр. Судя по интонации, это требование, а не приглашение. Даже сейчас я, закрыв глаза, слышу, как доктор Морс зычно диктует послание мисс (Линде) Гринглинг – тогда она была его секретаршей, позже стала второй и последней женой. Кстати, руку мисс Гринглинг всегда было видно в посланиях, которые она печатала под диктовку доктора Морса и подписывала его именем: очень уж чинны и аккуратны были ее «М». Размашистая «М» Джорджа нависала над «о», точно величественный особняк, а порою и над «р» и «с». Эта подпись, по сути, сообщала: «Вы мои, вы живете по моей воле, я вами владею», тогда как подделки мисс Гринглинг выказывали куда большее уважение к чужим границам.

Я перечитал эту коротенькую записку раз десять, не меньше, силясь проникнуть в смысл, прозреть его между строк, подобно талмудисту, экзегету или влюбленному подростку: что скрывается за словами? Точнее, чего он хочет? Что я натворил? Какие невзгоды меня ожидают? Мои еврейские страхи сейчас уже, разумеется, кажутся заурядными – да и тогда, пожалуй, тоже казались таковыми, – но это не отменяет их реальности. Некогда они были реальными. А порой даже курьезными. Не хочу, поддавшись соблазну, сбросить со счетов эти страхи, эти наследственные неврозы, поскольку на деле в теперешней их банальности следует винить то, как их изображают в книгах, фильмах, по телевизору – в СМИ; в этом следует винить нехватку воображения тех, кто транслирует их последние полвека. Нью-йоркский парнишка, волею случая новичок на историческом факультете, начинавший второй год двухлетнего испытательного срока перед тем, как быть принятым (или не принятым) в штат, одутловатый гипертоник, пугливый и даже питавшийся страхом, я был воплощением стереотипного еврея – несобранного, склонного иронизировать над собой и всему придавать избыточное значение, – карикатурами на которого Вуди Аллен и многие еврейско-американские писатели добились диковинных финансовых и сексуальных успехов. (Рот в младшем поколении, Беллоу и Маламуд в старшем.) В некотором смысле – и мне по сей день мучительно вспоминать об этом – я принадлежал к когорте, научившей Америку словам шлемиль, шлемазл, небех и клоц; пузатый сосуд одержимостей и угрызений совести, приправленных черным юмором, лохматый, потный, с сальною кожей, укомплектованный комплексами, вечно боящийся ошибиться, вечно боящийся сказать не то, или надеть не тот галстук, или вместо булавки для галстука надеть зажим, или надеть запонки там, где достало бы пуговиц, или надеть клетчатую хлопковую рубашку, когда пора носить вельвет, или, того хуже, перепутать что-то простое: в каком порядке штаты принимали в Союз… Делавэр, Пенсильвания, Нью-Джерси… Выходя следом за студентами моего семинара в багряную толчею кампуса[16], я твердил сей розарий, отсчитывая, как бусины четок, названия штатов: Джорджия, Массачусетс, Коннектикут? Или Джорджия, Коннектикут, Массачусетс?

Мисс Гринглинг проводила меня в кабинет доктора Морса, помедлила на пороге, чтобы принять заказ на напитки, заказ для нас обоих: «Буравчики[17], Линда. Пожалуй, мы хотим буравчики». И вновь отметим перемену: некогда милой, честной, достаточно компетентной женщине средних лет – вот как Линда Гринглинг – приходилось по долгу службы записывать под диктовку, планировать встречи и смешивать коктейли для профессиональных историков, хотя порой доктор Морс просил терновый джин с лимонным соком и газировкой, или джин-тоник, порой – в своего рода сослагательном наклонении – ему приспевала охота выпить буравчик, и тогда лимоны нужно было заменить на лаймы. Сок мисс Гринглинг выжимала лично, отчего корреспонденция доктора Морса – в том числе и записка, которую я положил ему на стол, – порой отдавала цитрусовыми.

Я подсунул краешек записки – так в школьные годы я отдавал учителю разрешения от родителей отправиться на экскурсию, а в армии увольнительные – под лежащее на столе пушечное ядро, грозный щербатый шар, похожий на ссохшийся череп, трофей какого-нибудь свинцового племени охотников за головами. Больше на столе не было ничего: только пресс-папье из пушечного ядра да моя записка. Доктор Морс откинулся в кресле, откинулся в небрежной своей безмерности.

– Весь день повторяю себе: ни капли, пока не явится Руб… ни капли, пока не явится Руб…

– Извините, доктор Морс.

– Руб, я едва дотерпел.

– Я торопился как мог, сразу после занятия прямиком к вам.

– Да садитесь вы уже… и зовите меня Джорджем…

Пить я никогда особенно не любил, но предложенный им коктейль ободрил меня. За коктейлем в Корбине никого не увольняют.

Доктор Морс широким жестом снял крышку с ядра: внутри выдолбленной черепной коробки хранились его курительные принадлежности. Перевернутая крышка черепа превратилась в пепельницу, мы оба закурили. В юности я курил сигареты, в армии – сигары, Корбин приучил меня к трубке. Доктор Морс днем предпочитал трубку из тыквы-горлянки, вечером – другую, с длинным мундштуком, но большинство сотрудников факультета курило самые обычные, классические трубки, как прямые, так и загнутые, а доктор Хиллард облюбовал трубку из высушенного стержня кукурузного початка. Я курил классическую, не такую прямую, как некоторые, и не такую загнутую, как прочие. Сейчас я понимаю, что всего лишь пытался – и тщетно – слиться с большинством: пил поданный мисс Гринглинг джин, курил сладко-пряный берли[18], обжигавший мне горло, щипавший глаза и вдобавок туманивший голову, а тело я рядил в костюмы в клетку, такую же крупную, как расстекловка в оранжево-желтом сиянии осени за окном.

Человек доктор Морс был жизнерадостный, но историк довольно посредственный, занимался он так называемым «имперским столетием» Британской империи (ок. 1815–1914), и, строго говоря, отношения наши напоминали связь колонии и столицы: дипломатичные и подчеркнуто любезные. Я знал свое место, знал, почему меня приняли на работу, – это определенно помогало. Доктор Морс был монархом, а я его придворным евреем[19], шпионом среди собратьев-американистов на историческом факультете Корбина. Мне с моей семитской предприимчивостью и семитским же стремлением обаять надлежало быть его глазами и ушами в этом непостижимом полушарии, помогать удерживать моих новосветских коллег в должных широтах, выказывать достаточное прилежание, чтобы им тоже хотелось трудиться, и достаточную добросовестность, чтобы и они не распускались. Примечательно, что и ныне, через много лет после царствования доктора Морса, Корбин первенствует в исследованиях Америки во всех областях знаний, но катастрофически отстает в исследованиях того, что доктор Морс, да и не только он, называл «Континентом». Разумеется, нынешние студенты усматривают в этом доказательство либеральности факультета, его готовности развиваться, но правда куда непригляднее. А правда в том, что доктор Морс не собрал коллектив сильных специалистов по истории Европы, поскольку не терпел конкуренции. Европа была его вотчиной (карты авторства Птолемея и компании «Рэнд Макналли» занимали всю стену напротив окна); захваченные, оккупированные, аннексированные и поделенные на части провинции всех европейских империй принадлежали ему и горстке испытанных приятелей-посредственностей, сознававших не хуже него самого, что против серьезных научных соперников им не выстоять. Эта черта доктора Морса озадачивала меня больше всего: он сознавал свои слабости, но ничуть не стыдился их. Плевать он хотел на них. Свою заурядность он носил легко, едва ли не с гордостью, как прозрачную академическую мантию, под которой голый администратор. Его самодовольство белого англосаксонского протестанта изумляло – по крайней мере, невротика вроде меня, дитя Гармента[20]. В наши дни подобное самодовольство, пожалуй, сочли бы своего рода привилегией. Абсолютное спокойствие, абсолютная удовлетворенность, совершенно безмятежная способность расслабиться в своей выбеленной досуха кожаной оболочке, свойственная тому, кого с пелен окружали деньги, акции и облигации – наследие, отточенное в Гротоне[21], Йеле и Гарварде. Не подумайте, что я его осуждаю: доктор Морс во всей своей простоте, своей беззаботности и простоте, преподал мне важный урок. Он научил меня, что сметливость и нахальство, не раз выручавшие меня в детстве и, уж конечно, в студенчестве, мешают мне как педагогу. Теперь, когда я в буквальном смысле первое лицо в классе, выделываться мне ни к чему. Проще говоря, мне следует и дальше заниматься наукой, писать статьи, публиковаться, вертеться волчком с пылом юного дервиша, но ни в коем случае не надрываться и не обнаруживать даже тени честолюбия. Ведь я теперь сотрудник Корбина – или обязан прикидываться таковым. Я добился своего или хотя бы должен выучиться дышать глубже и притворяться, будто добился своего. Именно это, думалось мне, и пытался сообщить мне доктор Морс, потчуя меня коктейлями, хотя, конечно, ему просто нравилось выпивать, не без того. Он прикончил стаканчик и пыхнул трубкой; этот добродушный толстяк походил на Санта-Клауса куда больше, чем я, – старый добрый святой Ник, оголивший лицо, лысая голова его смахивала на тыкву, оставленную после праздника гнить на крыльце Фредония-холла, кривую нелепую тыкву в бородавках, багровых лопнувших жилках и лиловых пятнах капилляров, застывших на белой, точно покрытой изморозью, коже.

А теперь я перехожу к той части рассказа, где начинаются настоящие диалоги, – к первому настоящему фрагменту с диалогом двух лиц, а не каким-то жалким «здравствуй, голубчик…», или «как дела…», или «садись ты уже на этот паршивый стул»… и прежде чем начать, я хочу обозначить правила. Двойные кавычки, они же просто кавычки, или, как в разное время их называли мои студенты, «кроличьи уши», «поднятые брови» и даже «капельки дождя, которые сообщают нам, кто говорит», – для историков святыня. В научных трудах цитаты – гарантия; дважды – нет, четырежды – истинная печать, она подтверждает достоверность и говорит: «Эти слова были сказаны или написаны до меня, честное скаутское». А поскольку одного честного скаутского никогда не достаточно, цитате положены кавычки, дескать, «всем, кто мне не поверил, вот автор (сначала фамилия, потом имя), вот название книги (курсивом) и номер страницы, лентяи вы этакие, а ну марш в библиотеку, удостоверьтесь сами». Я всю жизнь руководствовался этими требованиями, а потому и опасаюсь от них отказываться, пусть даже и не существует документов, противоречащих мне, и я сам – единственный свой источник. В нижеследующем я попытаюсь показать лишь показанное мне, настолько дословно, насколько позволит память, и с той оговоркою, что, в отличие от большинства писателей, посягающих на святость цитат, и в отличие от религиозных авторов (этим хватает хуцпы вкладывать слова в уста Божьи), я лишь припоминаю события, при которых присутствовал; между теми событиями и текущим моментом прошло куда меньше времени, чем, скажем, между сотворением мира и исходом евреев из Египта, и даже меньше, чем между проповедью Христа и появлением канонических Евангелий.

Разговор наш начался вот с чего: университетская библиотека и школьный театральный кружок. И если бы мне пришлось подтверждать собственные слова, я бы поставил после каждой из тем звездочку и написал: «Ср. с любым моим разговором с доктором Морсом, все они начинались с моей жены, университетской библиотеки, моей дочери и театрального кружка». Там же. Там же. Там же. Там же. Видимо, в юности доктору Морсу сказали, что у воспитанных людей нашего круга (его круга) принято запомнить один – один-единственный – факт о каждом из членов семьи своих коллег, дабы при встрече с этим коллегой или при встрече с членами его семьи можно было, упомянув об этом факте, сойти за человека внимательного и неравнодушного.

Доктор Морс спросил меня: «Как справляется ваша Эдит с нашей огромной, но беспорядочной коллекцией?» – я же, вместо того чтобы ответить ему «не очень-то хорошо», или «ее так и не взяли на полную ставку», или «ей поручают только расставлять книги на полках», или «вообще-то ей кажется, что начальство ее наказывает за предложения увеличить рабочие часы библиотеки и распространить на простых горожан привилегию брать книги на дом: по их мнению, это “сомнительные идеи” и “верх нахальства”», – вместо того чтобы ответить как-нибудь так, я сказал лишь: «У нее все в порядке».

Доктор Морс перешел на Джуди, в прошлом году ее, таинственную новенькую ученицу средней школы Корбиндейла, даже заметили – после того как она исполнила главные роли в постановках Гилберта и Салливана и Шекспира: теперь доктор Морс порой называет Джуди «Джульеттой», например: «А как дела у нашей красавицы Джульетты? В “Микадо” она была несравненна».

– Спасибо, – ответил я. – У нее все хорошо.

– В каком она классе, в одиннадцатом?

– В двенадцатом. Лучшая ученица. Если повезет, окончит с отличием.

– Какой успех! Пришла в школу в старших классах и стала отличницей – ее же, наверное, все ненавидят.

– Ей удалось завести друзей.

– Поступать она, разумеется, будет к нам? Раз уж мы теперь принимаем девушек, надо принимать лучших.

– К нам, конечно же.

Доктор Морс ухмыльнулся.

– Лжец из вас никудышный, Руб, вы это знаете?

Я гадал, что ему ответить, но он продолжал:

– Надеюсь, вы понимаете, что этим и нравитесь мне.

Далее в списке тем следовало обсуждение преподавательской работы. Так уж заведено – см. выше: в древности за бронзовым веком шел железный, а у доктора Морса за семьей школа, всегда в этой последовательности, всегда в равной пропорции. Тогда мне это казалось смешным, ныне же я признателен декану за то, что он никогда не спрашивал, о чем я рассказываю студентам, успевают ли они в учебе, – вообще ни о чем, кроме аудиторий: он хотел знать, какие аудитории отвели под мои занятия и как в них с отоплением, не дует ли там, а если да, то откуда, нормальное ли освещение, регулярно ли протирают доску, выбивают ли губки и пополняют ли запасы мела – в общем, «благоприятная» ли обстановка. Это было его словцо, его критерий. «Потому что, – пояснял доктор Морс, – обстановка должна быть благоприятной». На втором году работы я уже выучился в ответ на его расспросы перечислять мелкие недостатки или досадные неудобства, даже если их не было. Сообщение о том, что, скажем, в 203-й аудитории Фредония-холла текут батареи и шумят трубы отопления, давало декану возможность заполнить заявку на ремонт и почувствовать себя нужным. Он охотно записывал номер аудитории и проблему («203: батарея течет, трубы шумят… как вам кажется, громко? или очень громко?»), заходила мисс Гринглинг с новой порцией выпивки, уносила наши стаканы и заявку, которую потом подавала от имени декана.

Доктор Морс сделал первый глоток из второго стаканчика джина и перешел к делу:

– Деньги… может, вам и нравится эта тема, но мне – нет… Все наши факультеты и кафедры стремятся выбить себе побольше… побольше денег, побольше ставок, повыше жалованье, получше оборудование… английская, классическая, немецкая, французская: так обстоят дела везде, кроме исторического факультета, но в духе нашего факультета разделять любые страдания. Страдает философский, страдает и исторический. Психологический, куда ж без него. Страдает русская кафедра, а с ней страдает и наш факультет – вселенское русское страдание. Хуже всех точные дисциплины с их потребностью в лабораториях. Точные дисциплины не только дороги, но и жадны. Они руководят своими кафедрами так, словно идет война. Можно подумать, они у себя не свиней током глушат, а мастерят бомбу. Они потратили бы время и силы с куда большей пользой, если бы организовали монетный двор и изобрели новаторский способ подделывать деньги. Потому что деньги нужны, а в кошельке пусто, и в кармане дыра. Деканы и члены правления считают каждый грош, сами понимаете, что это такое. Не мне вам объяснять, что экономику лучше оставить экономистам. Вместо того чтобы изыскивать средства, вместо того чтобы привлекать благотворителей или пожертвования, они один за другим пересматривают бюджеты кафедр и факультетов, пункт за пунктом, в надежде найти неизрасходованные средства и пустить их на что-то еще.

Звякнули кубики льда в стакане доктора Морса, точно аплодисменты, мои же стучали о стекло в моей дрожавшей руке.

– То есть урезать фонды не планируется?

Он нахмурился.

– Не волнуйтесь, Руб. У вас нет причин волноваться… тем более что вас и без того уже урезали.

Должно быть, на моем лице отразился страх, поскольку декан добавил:

– Не берите в голову, ради бога, не берите в голову. Я всего лишь пытался разрядить обстановку шуткой про обрезание.

Я выкашлял смешок, и декан продолжал, уже серьезнее:

– Я вам обещаю, Руб, вас не урежут и не сократят. Но нас, историков, грабят.

– Почему именно нас?

– Потому что наш факультет – исключение. Так было всегда. Историки богаты. Наш бюджет – предмет зависти математиков, даже физиков и геологов. Потому что мы не транжирим средства. Но администрация и ректор имели наглость не согласиться: мне было сказано, это-де оттого, что мы не берем новых сотрудников. Представляете? Вы представляете, что, оказывается, можно сердиться на того, кто держится бережливости, если взять лишь одно из несметного множества наших достоинств?

– Нет, не представляю, – только и ответил я, но подумал другое: последним он взял на работу меня, я единственный новый сотрудник нашего факультета со времен Хиросимы и Нагасаки.

– В общем, – продолжал доктор Морс несколько рассеянно, – именно это они и сделали: упрекнули меня в недостаточной расточительности. Сказали, что я должен взять кого-нибудь на работу или накопленные нами средства отберут и передадут кому-то другому. Факультету, который, скажем прямо, все профукает. Между нами говоря, подобное требование – чистое вымогательство. И угроза, ну да уж ладно. Вот так теперь ведут дела в университете: к преподаванию все чаще относятся как к бизнесу.

– Кажется, к этому все идет.

Доктор Морс выдохнул дым, повернулся к стене, лицом к картам.

– И хотя мне, признаться, по душе родственная камерность нашего факультета, выбор очевиден: лучше взять нового научного сотрудника, чем признать поражение и передать нажитые с таким трудом деньги Дриггерту с аграрного или, боже упаси, Памплеру с факультета физической культуры.

– То есть мы возьмем нового сотрудника?

– Возьмем. Повесим на двери табличку: «ТРЕБУЮТСЯ РАБОТНИКИ, ОБРАЩАЙТЕСЬ НА ФАКУЛЬТЕТ».

– Есть какие-то конкретные требования?

Я вообразил себе табличку с надписью: «ЦВЕТНЫМ, ИРЛАНДЦАМ И СПЕЦИАЛИСТАМ ПО ЕВРОПЕЙСКОЙ ИСТОРИИ ПРОСЬБА НЕ БЕСПОКОИТЬСЯ», но уже перебирал в голове пожелания к кандидатам и то, чего не хватало факультету: Ближний Восток, Юго-Восточная Азия, Византия, противник исторического оптимизма, демография, историография, сотрудник-индофил, сотрудник, говорящий на хинди, сотрудница.

– Требований нет. Есть ограничения. Ограничили нашу независимость. Сообщили мне, что, раз мы такие богатые, наш факультет обязан взять сотрудника, который параллельно будет вести занятия на другом факультете – на факультете, каковому не удалось скопить столько же, сколько нам. И раз ему это не удалось, надо его поощрить.

– Мне кажется, это несправедливо.

– Вам не кажется. Справедливость – слишком ясный и честный принцип, он не для этих людей. Они оперируют понятиями «кросс-листинг», «междисциплинарный подход». Оптимизация, эффективность. Я так понимаю, это будущее: многофункциональность, приписка к разным коллективам. Не удивлюсь, если через несколько лет вам поручат готовить студентов к экзамену на бухгалтера. Разумеется, они согласятся на любую помощь: в отчетах у них бардак.

Он опустил голову, словно указывая на бардак, но стол его пустовал.

– А моя-то какая роль?

Доктор Морс встрепенулся, посмотрел на свой стакан.

– Помешать этому посягательству мы бессильны, следовательно, в течение семестра будем приглашать соискателей, устраивать собеседования, пусть проводят занятия, читают открытые лекции. – Декан подался вперед. – В этом и заключается ваша роль, Руб.

– Моя?

– Я позвал вас, чтобы попросить об одолжении.

– Буду рад.

Доктор Морс скривился, качнул стакан, содовая зашипела.

– Вообще-то это даже не столько одолжение, сколько ваша прямая обязанность, просто выполните вы ее раньше обычного. Как вам, несомненно, известно, все сотрудники факультета по очереди участвуют в работе комиссии по приему новых сотрудников. Поскольку вы на факультете человек новый, ваша очередь должна была подойти еще не скоро – может, вакансии через две-три, но теперешний случай – исключение, и если вы согласитесь сейчас, то в дальнейшем вам не придется заниматься этим повторно. Вы поучаствуете сейчас, а не потом. Выполните свои обязанности чуть раньше.

– То есть мы возьмем нового американиста?

– К сожалению, нет, мы ведь только что взяли вас. Придется нам поискать специалиста в уголках и закоулках европейской истории.

– Европейской истории?

– Я стараюсь убедить себя, что это навязанное нам требование только к лучшему, что оно облегчит тяжкое бремя нагрузки мне и прочим специалистам по истории Европы.

– Тогда зачем мне участвовать в комиссии? Я же не занимаюсь историей Европы.

Доктор Морс пыхнул трубочкой, словно, раздумывая над следующей своей репликой, сначала выпустил ее с дымом.

– Участие в комиссии обязательно. Все сотрудники факультета должны отбыть срок. Специальность кандидата в данном случае роли не играет. Большинство и так загружено по полной, и в комиссии им предстоит заседать в следующем семестре. Например, мы с доктором Хиллардом не только примем участие в работе комиссии вместе с вами, но и будем заседать в комиссии по рассмотрению кандидатур штатных преподавателей, вашей в том числе…

– Я понял. Извините. Буду рад помочь.

Доктор Морс отмахнулся, рассеяв дым.

– Один из кандидатов подает большие надежды. Специалист по истории Европы, медиевист.

– Медиевист?

– Кажется, да. Вроде бы занимается Иберией. Пятнадцатым веком. В общем, мы хотели бы узнать ваше мнение.

– Мое?

– Особенно ваше.

Это меня озадачило. Он хочет узнать мое мнение о чем? О Средних веках? Это ведь то же самое, что Средневековье? То же самое, что Темные века? Я в этом не разбираюсь. В Темных веках я смыслю меньше, чем его обитатель, его насельник, его неграмотный крестьянин в вековечной темноте. То есть я знаю, когда был XV век – между XIV и XVI, – но это все равно что знать, где в магазине искать кукурузные хлопья: в бакалейном отделе, между шоколадными шариками и хлопьями с какао. Я даже не знаю, что входит в понятие Иберия: разумеется, Португалия с Испанией, но это же Кастилия, и Арагон, и что-то еще? А что с мусульманами? Все ли мавры – арабы? Все ли берберы – мавры? Я запросто могу перепутать Фердинанда и Изабеллу с Джорджем Бернсом и Грейси Аллен[22]. Знакомство с Иберией у меня ограничивается румбой – причем я все время спотыкаюсь – и неуклюжим ча-ча-ча. Ну и дурацким стишком, с детства засевшим в голове. Не то из эстрадного ревю Городского колледжа, не то вообще с занятий в синагоге перед бар-мицвой:

Год тыща четыреста девяносто второй,
Колумб океан переплыл голубой,
А церковь решила: евреев долой!
На берег тут вышел индеец босой
И спросил: «Ну и кто тут индеец?»

Но доктору Морсу я этот стишок, разумеется, читать не стал. Сказал лишь:

– Я ничего не смыслю в средневековой Иберии. Признаюсь, она для меня вообще загадка.

Декан вздохнул, набил трубку.

– Он занимается средневековой Иберией и… – доктор Морс сделал паузу, – историей евреев.

И в клубе дыма допил стакан.

– Вот я и спрашиваю, – декан причмокнул, – могу ли я рассчитывать, что вы, так сказать, встретите его честь по чести, познакомите с факультетом – в общем, окажете ему радушный прием, ведь радушный прием – это важно.

– И благоприятная обстановка.

– Именно. А потом скажете нам, что думаете.

– О чем?

– Кому и судить, как не вам, ведь вы так замечательно вписались в наш коллектив и этот человек – один из ваших.

– Один из наших?

– Я рад, что вы меня понимаете.

Мы замолчали. Я не хотел пить второй коктейль, но тут не удержался и пригубил.

– Буду откровенен. Этого человека, этого кандидата нам навязали. И навязал не кто иной, как Хагглс. Хагглс из семинарии. Ему нужно, чтобы кто-то преподавал Библию. Резюме нам шлют постоянно, даже когда у нас нет вакансий, Хагглс их просмотрел и, видимо, отыскал единственного специалиста по истории Европы, который вдобавок смыслит в гебраистике. – Доктор Морс постучал трубкою по столу. – Если Хагглсу так занадобился преподаватель Библии, взял бы монахиню. Или платил бы вашей жене. Она ведь хорошо знает Библию?

Я покачал головой, доктор Морс вытряхнул табачные крошки из складок на брюках и откинулся на спинку кресла, так что травянистый кардиган обтянул его брюхо; в промежутках меж плетеных кожаных пуговиц виднелась кипяченая рубашка. Я таращился на эти пуговицы, эти промежутки, и мысли мои блуждали от этих белесых полос к должности штатного преподавателя.

– Простите меня, Руб. Кажется, мы единственный гуманитарный университет в Америке, отказывающийся смириться с отделением церкви от государства. Хагглс имел наглость предложить администрации его кандидатуру, а администрация, в свою очередь, предложила ее мне – он обратился к ним в обход меня и не оставил мне выбора, пришлось пригласить этого человека на собеседование. Впрочем, его я ничуть не виню. Он же не в курсе наших закулисных интриг. Он ученый, он ищет работу. И, между прочим, ученый талантливый. По крайней мере, так мне говорили.

Стакан, хоть и полупустой, тяготил мою руку.

Но доктор Морс улыбался.

– Руб, никто из нас не обязан разбираться во всем. Даже вы. Ваши коллеги из состава комиссии помогут вам оценить кандидата. Я предложил в члены комиссии доктора Гэлбрейта, доктора Киммеля и доктора Хилларда. Ну и я, председатель.

– То есть я единственный американист?

– Видимо, так, Руб. Фигура во многом уникальная. – Он потянулся к крышке ядра, выбил трубку. – Если у вас появятся соображения о познаниях нашего кандидата, я охотно их выслушаю, но не менее охотно я выслушаю ваши соображения о нем как о человеке. О его характере. Годится ли он, соответствует ли.

– Чему?

– Я хочу знать, впишется ли он в коллектив. Станет ли своим в Корбине.

– Польщен, что вы считаете, будто мне хватит квалификации. – Я допил коктейль. – По крайней мере, на это.

Доктор Морс усмехнулся, вытряхнул последние угольки в перевернутую черепную коробку пушечного ядра, где они и тлели.

– Наверняка вы помните, Руб, как приехали сюда в первый раз, еще никого здесь не зная, как стояли перед комиссией и рассказывали о себе. Это такая нервотрепка. Вы хотя бы его успокоите.

Вот, собственно, и все. Далее мы обсуждали формальности, доктор Морс попытался выговорить фамилию кандидата, я никак не мог его понять, мне слышался то Бенто Неру, то Бензедрин Накамото, то Бензин Натти Яху… Я воображал себе последнего из могикан: его вымазали дегтем, обваляли в перьях и подожгли…

Наконец доктор Морс просто-напросто порылся в ящиках и протянул мне неряшливо скрепленные листы машинописных копий – чернила выцвели, текст размазался, титульные листы завиваются, точно свитки, вокруг имени: Бенцион Нетаньяху…

Это имя ничего не говорило мне, да и кому бы то ни было… и даже фамилия – она прогремела только через поколение. Тогда же о ней никто не слыхал, тем паче в Америке. Более того, она казалась диковинной, иностранной. Чужеземная фамилия, старая как мир и вместе с тем из будущего; фамилия и из Библии, и из комиксов.

Наследник царя Осии. Приятель Флэша Гордона[23].

На брисе меня нарекли Рувим бен Алтер – Рувим, сын Алтера. Будь у меня сын, его звали бы бен Рувим – сын Рувима. Бенцион – сын Сиона; моего иврита, выученного к бар-мицве, на это хватило, но и только.

Мне предстояла встреча с сыном Сиона.

2

В Бронксе, неподалеку от ухоженных джунглей Пелем-парка, посередине квартала расположилось приземистое строение из замызганного беленого кирпича, над входом торчит козырек с перегоревшими лампочками и корявыми буквами: порой на нем виднеется надпись «Слава Тебе, Господи Боже», порой зашифрованная цитата – например, «Деяния 1:7» или «Екклесиаст 1:9», – но одна фраза остается неизменной: «Человек предполагает, а Бог располагает». Я уехал из здешних мест до того, как тут открыли церковь (ее паству я мысленно окрестил «предположенцами»), но, бывая в старом своем районе, отметил совершившуюся перемену – я парковал машину перед входом в церковь, надеясь, что отсюда-то ее точно не угонят, – и эта фраза на козырьке постепенно стала чем-то вроде шутки для своих или моего личного каламбура, я вспоминал его всякий раз, как во мне предполагали еврея или же предполагали склонить меня к чему-либо, воззвав к моему еврейству. Всякий раз, как хасиды из корбинского подразделения «Гилеля»[24] приставали ко мне с просьбою надеть кипу и пожертвовать деньги на их нужды или какой-нибудь младшекурсник-политолог, зажав меня в угол, предлагал подписать петицию «во имя мира на Ближнем Востоке», я всегда говорил себе: еще один предположенец. Доктор Морс был завзятым предположенцем – впрочем, как и все мы, в равной мере евреи и гои, завзятые (пусть и непредвзятые) предположенцы. Когда я был маленьким, возле станции метро «Тремонт-авеню» частенько стоял золотушный нищий, побрякивая монетками в бумажном стаканчике, который он сжимал в единственной руке. Много лет спустя я столкнулся с ним в автобусе на Манхэттене, нищий нес пакеты с покупками из универмага «Мейсиз», нес их в обеих руках, обеими руками… Кто из нас не предположенец? Отец частенько рассказывал, как работал на фабрике в Гарменте; один из его коллег, простоватый и смирный поляк, решил сделать предложение любимой девушке и купил кольцо с бриллиантом. Однажды поляк принес кольцо на работу, чтобы показать коллегам-евреям и спросить их мнения, как будто резать ткань – то же самое, что резать драгоценные камни и евреи с их еврейской смекалкой разбираются абсолютно во всем. Поляк совершенно искренне хотел, чтобы каждый из коллег рассмотрел бриллиант и оценил покупку: «Вы, ребята, в таких делах понимаете… скажи мне, Янкель, Ицик, меня облапошили?.. Я купил его у одного из ваших, но не из тех, кого я знаю и кому доверяю… вы ведь скажете, облапошили меня или нет, правда?» Разумеется, все евреи фабрики отложили ножницы и принялись рассматривать кольцо, поднимали его к свету, вытирали о фартук, ворковали над ним, точно над ясноглазым младенцем, говорили поляку, мол, оно великолепно, оно стоит тех денег, которые ты заплатил, выгодная сделка, поляк сиял: служение в алтаре церкви предположенцев. Еще был случай с маминым братом, моим дядей Изей, эрзац-бакалейщиком, в 1940-х и начале 1950-х он постоянно занимал деньги у моих родителей и бог знает у кого еще, по всему Гранд-Конкурсу, чтобы открыть лавку; сфера ее деятельности и адрес менялись каждый раз, как его об этом спрашивали (продуктовый ларек на Вебстер, обувной магазин на Парк, цветочный в Испанском Гарлеме[25], книжный для государственных служащих за пределами семитской вселенной Виллиджа), в конце концов дядя Изя перестал отвечать на вопросы, исчез, но даже тогда мама верила в него – у него все получится, он вернется. Даже после того как за ним явилась банда Колли, даже после прихода парней Мандзонетто и даже после того, как обезображенный почти до неузнаваемости – почти, но не вовсе – труп дяди Изи нашли неподалеку от строительной площадки моста Костюшко на берегах Ньютон-Крик. У него все получится, он вернется… Церковь одна, предположения разные.

В моем детстве в здании церкви предположенцев – то есть в земном, материальном ее воплощении – действовала синагога «Молодой Израиль». Там молились мои родители, туда я ходил на занятия перед бар-мицвой. Точно не помню, когда именно паства рассеялась, здание выставили на торги, продали карибским католикам и над входом приделали козырек, – должно быть, еще до смерти моего отца (кстати, он называл синагогу «шул»). Кадиш по нему мне пришлось читать в другом месте.

В детстве мое буднее утро начиналось в другой величественной груде кирпичей в центре квартала – 114-й средней школе, где стайка старых дев и молодых вдов, тамошних преподавательниц, всполошенно верещала о том, что в Америке все равны, не только мужчины, но и женщины, что в этой стране можно говорить что вздумается, быть кем хочешь, поклоняться любому богу – или не поклоняться никакому, потому что закон в равной степени защищает и атеистов; даже агностики, если они граждане Америки, вольны выбирать себе будущее.

Идеологическая обработка завершалась со звоном колоколов, и я плелся за несколько кварталов в пыльный бункер «Молодого Израиля»: в подвале синагоги, посреди плесневелых книг – полки с ними рушились в самый неожиданный момент, как в дешевом фарсе, – кворум морщинистых раввинов, переживших погромы в черте оседлости, принимался опровергать эти истины, сокрушать эти истины, глумиться над ними, ровнять их с землей. Ничуть не заботясь о том, что здесь, в Америке, мы вольны сокрушать, вольны глумиться, вольны ровнять с землей, раввины вытаскивали эти истины во двор и погребали их в земле Бронкса, посыпав солью – или цементом, – чтобы на этом месте никогда ничего не выросло.

Теперь-то, наверное, в этом подвале стучат в барабаны на мессе исступленные гаитяне и кричат священникам по-креольски, но в прежние дни вздор несли с иным акцентом и языками исступления были иврит и арамейский.

Дни моего детства были настолько поделены меж религиозным и светским, и религиозные возражения светскому бывали настолько методичны и точны, что порой мне в душу закрадывалось безумное подозрение, будто раввины каким-то образом очутились со мной в школе, каким-то образом спрятались в моем ученическом ранце и весь день провисели на крючке в классе, впитывая сказанное мисс Янелло про Билль о правах или мисс Мерфи о филогенезе, ископаемых и наследственности: так раввины узнали, на что именно возражать и что бранить, пока за окном смеркается и небо отливает темным габардином.

Сильнее всего меня занимала разница исторических истолкований. История в общеобразовательной школе была неотделима от прогресса, мир прояснел с Просвещением и становился все лучше; мир и дальше будет совершенствоваться без предела, если, конечно, все страны постараются стать как Америка, а Америка постарается еще больше быть собой. Прошлое – лишь процесс достижения настоящего, а настоящее – лишь современный этап величайшей Америки будущего, его поглотят завтрашние свободы и распространение капитала, так что в конце концов всемирная история преобразится во всемирную демократию. И такая концепция мелиоризма[26] не знает границ. Она может только расти, как и сама страна, она никогда не кончится, она открыта, всеобъемлюща и внушает надежду. На занятиях в синагоге история, напротив, представала чем-то закрытым: это была не история, и она не знала ни прошлого, ни будущего, ни настоящего. Скорее, существовало время, столь же сферическое и совершенное, как сама Земля; время это возникло от изреченного света Господня и с этого самого мига было отмечено непрестанным повторением – не сезонов, не урожаев, не небесных явлений и праздников, которыми они управляют, а гнета, насилия и смерти, и между этими повторениями существовало непрестанное ожидание замешкавшегося мессии; мои одноклассники по общеобразовательной школе верили, что вообще-то он уже пришел, мессия уже пришел, а мы, я даже и не заметили… может, потому, что нас – не меня – постоянно истребляли… Для сухопарых шаркающих раввинов – среди стопок лежалой мацы и потускневших частей самоваров они пичкали меня этими хрониками еврейских утрат и страданий – история Америки была синонимом истории гоев. Америка не была новым Иерусалимом, как утверждали мои светские учителя. Скорее, она была новым воплощением Рима, Афин, Вавилона, Египта-Мицраима. Это было изгнание, галут. А злодеи его – фараон, Навуходоносор, Антиох, Адриан, Тит, Аман, Хмельницкий, Гитлер, Сталин и пр. – были не столько отдельными людьми, отдельно творившими зло по собственному почину, сколько олицетворениями Амалека, исконного врага Израиля еще со времен скитания по пустыне. И американские евреи всего лишь дожидаются собственного Амалека. Может, это отец Кофлин[27]. Или Фриц Юлиус Кун[28] из бунда[29]. Или Генри Форд[30]. Фашисты в коричневых рубашках или ку-клукс-клановцы в заляпанных простынях. Чуть позже – и Линдберг[31]. Но конкретное имя, лицо, воплощение не имели значения. По словам раввинов, имело значение лишь то, что ненависть снова найдет себе сосуд, нас вышвырнут и из Америки, вышвырнут или убьют, как бывало в Иберии, России и Германии. Вот увидите, говорили раввины, ждать осталось недолго. Наша история (множественным числом раввины пользовались еще чаще, чем доктор Морс) скорее хронология мучений, общепризнанных и определяющих, как заповеди, данные на горе Синай: невозможно ни изменить подобное развитие событий, ни противиться этой силе, евреям суждено быть уничтоженными, и те из нас, кто не уцелеет, по крайней мере уверены, что уцелевшие преподнесут нашу гибель как предначертанную жертву.

От такого образования/антиобразования спятит любой ребенок, особенно такой серьезный, как я, склонный верить всему и все понимать буквально. Как самые умные, не по годам развитые дети моего поколения, я читал все, что попадалось мне в руки, и был воспитан в уважении к мудрости старших. Я заучивал наизусть, повторял, не колеблясь, все прочитанное и услышанное принимал за правду, точно это выдумали не простые смертные, подверженные ошибкам, а всеобъемлющий непогрешимый разум – то ли коллективный разум вроде американцев или евреев, то ли некий сверхчеловеческий разум вроде президента или Бога, триграмматон ФДР[32] или тетраграмматон ЯХВЕ. Итак, мое детство разрывалось между противоречившими друг другу самобытностями, между американской возможностью избирать и еврейской избранностью…

Не думаю, что мне удалось разрешить это противоречие; пожалуй, я просто повзрослел – столько же в силу того, что самостоятельно выбирал круг чтения, сколько в силу гормональных изменений. После бар-мицвы я забросил занятия в синагоге, отрекся от семидневного сотворения мира, заменил его объяснением о миллиардах лет, развитием от одноклеточных к многоклеточным, эволюцией: каждый, кто принимает эту доктрину в качестве замены религии, в итоге толкует ее как метафору взросления, эволюции от детства к юности.

И лишь после того, как я отслужил в армии – и вернулся к женщине, на которой женился, и к нашей маленькой дочери, которую ни разу не видел, – мне стало ясно: меня ждет иная судьба, в этой стране меня не убьют. Никто не утащит ни меня, ни мою семью в лагерь, не затолкает нас в печь. Единственная униформа, в которую обрядила меня моя страна, украшена медалями и знаками отличия. Правы были крохотные католички из 114-й школы, прав был и мой старый учитель по основам гражданственности, лишившийся подбородка при Вердене, правы – вопреки собственным убеждениям – были даже мои строгие, не питающие иллюзий преподаватели-троцкисты из Городского колледжа; все они были правы, а раввины ошибались: Америка – исключение исключений. И я – ходячее доказательство американской мечты, мои высшие научные степени – свидетельство ее высшей благосклонности, и коль скоро имеются существенные огрехи в ее законах, политике или же пропаганде, мое призвание – призвание историка – их исправить.

Вот что я чувствовал в тот оживленный и деятельный период между войной, которую пытался забыть, и контркультурой, которую не предвидел. Айк[33], верховный главнокомандующий союзными войсками, был президентом. Асфальтировали федеральные автострады. Десегрегировали мужские туалеты. Аляска и Гавайи недавно стали штатами. Мы заказывали новые флаги и глобусы, а старые выбрасывали, как грязные тряпки и дырявые баскетбольные мячи. Теперь у нас было пятьдесят звездочек, расположенных в шахматном порядке. И хотя Советы распростерлись по всей Европе, было создано новое государство, название его едва умещалось в границы, и слово «Израиль» выплескивалось с зеленой его окраски на синее и прозрачное Средиземное море. Какие бы ни были трудности – перенаселенность, ядерная угроза, политика сдерживания коммунизма в Азии или медленное распространение культа потребления на интеллектуальную жизнь, влекущее за собой атомизирующий релятивизм, – нас выручит наша смекалка. Нас выручат технологии. Через несколько лет мы заселим Луну. А еще через несколько лет запустим собственную луну, заселим другие планеты, откроем там дайнеры – сплошь неон и хром, – кафе для водителей и для пилотов, потому что машины будут летать. А обслуживать нас будут роботы.

В то время, о котором я рассказываю, – между разговором с доктором Морсом в начале осеннего семестра, в сентябре 1959-го, и приездом доктора Нетаньяху в начале весеннего семестра, в январе 1960-го, – если бы вы остановили меня на улице и спросили, как у меня дела, я ответил бы: замечательно, я похвастался бы, что Эдит пытается реформировать библиотечную систему классификации, похвалился бы отметками Джуди и количеством баллов, полученных ею за тест на проверку академических способностей, ее перспективами поступить в колледж; пожалуй, я даже обмолвился бы о том, с каким удовольствием занимаюсь разысканиями по истории налогообложения и учу студентов. Осень в Корбиндейле – самое красивое время года. По мере того как листва краснела, рыжела, бурела, студенты следом за мною от Плимута (сентябрь) и английской Америки через революцию и конституцию (октябрь) перешли к федерализму (ноябрь), чтобы окончить путь у самых ворот Форт-Самтера[34] (декабрь). Начальный курс американской истории. После занятий я торопливо шагал по разломанным корневищами тротуарам Гамильтон, направо на Уолкотт, налево на Декстер, направо на Галлатин и оттуда на Эвергрин, к нашему красивому домику с остроконечной крышей: сумерки и прохлада теперь наступали раньше. Я распахивал дверь – запах жарящегося цыпленка. Эдит дорезала салат или уже заправляла его соусом. Стол был накрыт. Джуди наверху играла на флейте или рисовала свой профиль с помощью зеркала. Я переодевался в халат и клал дрова в камин. После ужина мы усаживались у очага, собирали головоломку, прерываясь лишь для того, чтобы порвать старые выпуски «Корбиндейльской газеты» («Пора собирать яблоки») и пухлые старые номера журнала «Нью-Йоркер» («Хрущев и Никсон встретились на кухне») и подбросить в уютное пламя.

Разумеется, подобный рассказ не удовлетворит ни одного историка – и неисторика, если он в здравом уме, да и вообще никого в здравом уме. Слишком уж он завиральный.

А правда была такова: жена моя тосковала, а дочь бесилась. Мы собирались у очага – порой он ничуть не грел, потому что разводить огонь я толком не умел, иногда тратил целый коробок спичек, лишь чтобы поджечь газету. В те редкие случаи, когда моими стараниями дрова все-таки занимались, я непременно забывал открыть вьюшку и в гостиной было не продохнуть от дыма. С огнем была та же беда, что и с семьей: обоим не хватало кислорода. Помню, как сидел возле холодной золы и пятисотдолларовой банкноты – головоломки из пятисот фрагментов, – пытался отыскать фрагмент воротника великого протекциониста Уильяма Мак-Кинли[35] и сознавал, но не умел выразить, что подлинная головоломка – это мы. Эдит хотела получить нормальный диплом и найти работу, на которой ей нужно было бы читать книги, а не только заносить в каталог; Джуди хотела вырваться из дома и избавиться от такого носа (он казался ей чересчур длинным, чересчур крупным, с чересчур выпуклой шишечкой на конце). Наш дом – в голландском колониальном стиле, как многие дома в нашем квартале, или, точнее будет сказать, в стиле голландского колониального возрождения, поскольку выстроили его вскоре после Гражданской войны под влиянием ностальгии, – был стар, потихоньку рушился, в нем гуляли сквозняки. Поначалу я влюбился в его строгость и простоту – ставни, дощатая обшивка, – но, уходя и возвращаясь в него в течение года, заподозрил его в двуличии. Спереди голландский колониальный дом выглядит как дом. Сбоку же голландский колониальный дом выглядит как сарай. Меня это смущало. Заставляло усомниться, люди мы или все же скотина. И хотя нужно было подготовить дом к зиме – поскольку прошлая зима преподала нам кое-какие уроки, особенно в том, что касается кровли, и сделать мне предстояло многое, – я отлынивал и после ужина поднимался к себе в кабинет. Он располагался в конце коридора: вишневые стены, все книги на полках расставлены в моем порядке, Эдит к ним не прикасается. Дверь я держал закрытой, но, если сидел, затаившись, если мне случалось задержать дыхание, я слышал, как Эдит готовится ко сну. Чуть погодя я слышал, как ложится Джуди. Под дверью на сквозняке разливалась лужица света, потом она испарялась, высыхала со щелчком, и о том, что я не один в доме, свидетельствовало – по крайней мере, какое-то время – лишь некое напряжение, некое давление на древесину, доносящийся изредка скрип (Эдит ворочалась в постели) да свистящее похрапывание Джуди. В эти часы я откладывал налоги и брался за евреев. Я так и говорил – поднимался из-за стола и произносил, потягиваясь: «А теперь евреи», хотя порой произносил это не вслух, а только мысленно, и, оставив план разысканий, который сам же и составил на семестр (товарно-сырьевой потолок плантационного хозяйства), направлялся к уютному кожаному креслу в углу, похожему на бейсбольную перчатку, включал торшер и погружался в доктора Нетаньяху, в его журнальные статьи, в его журнальные рецензии, его диссертацию о конверсос, марранах, иберийской инквизиции (испанской и португальской).

Сияние изумрудного, точно бутылочное стекло, абажура торшера – такие любят банкиры – символизировало для меня зависть, ревность, даже стыд. Признаться, я стыдился этого, стыдился тайных своих разысканий, внезапных негласных ночных занятий, неожиданно возродившегося интереса к еврейским темам. Эти темы меня заставляли изучать в «Молодом Израиле» если не под страхом смерти, то под страхом родительского порицания, и было неловко – так, словно я делаю что-то незаконное – вновь углубляться в те же трагедии, да еще внимательней прежнего, по просьбе работодателя.

Переворачивая страницы (английские страницы пестрели отсылками к работам «Бен-Циона», «Бенциона» и «Б. Нетаньяху» на иврите, намекая на то, что бо́льшая часть его познаний мне попросту недоступна), вчитываясь в предисловия, похожие на заключения, и силясь одолеть заключения, похожие на молитвы, я обнаруживал, что попутно вслушиваюсь в звуки дома: от того, как поддаются и оседают полы, до вибрации холодильника, тиканья часов, стука каштанов о крышу, беличье-бурундучьего шороха водосточных желобов; я так напряженно вслушивался в сулящие неожиданность звуки, так их пугался, словно боялся, что меня поймают… но кто поймает? Жена и дочь? Лазутчица-луна? Трибунал инквизиции из семинаристов нашего колледжа в сопровождении вооруженных сорвиголов, уполномоченных шерифом Корбиндейла? И на чем же они поймают меня? На том, что я делаю свою работу? Я повторял себе, что исполняю свой долг, свои обязанности члена комиссии, требование факультета; я всего лишь следую приказу! Пусть привяжут меня к столбу и разведут вокруг меня костер из того, что я так и не сжег в камине: последние мои слова будут: «Именем доктора Морса!».

Но, перелистывая страницы, я сам себе поражался: трудно было убедить себя в том, что я не кощунствую уже потому лишь, что читаю это.

О чем писал доктор Нетаньяху? Поначалу я досадовал на себя, оттого что никак не получалось ясно сформулировать… впрочем, у него тоже не получилось сформулировать… Но если бы волею судеб какие-нибудь жуткие священники, фигурировавшие в его текстах, вдруг воскресли и потребовали отчета, угрожая отрезать у меня по пальцу тупыми ножницами за каждое произнесенное мною слово, я ответил бы им так: «Оказывается, прежде мы неправильно представляли себе святую инквизицию».

Восемь слов, то есть у меня еще остались бы оба мизинца.

В версии доктора Нетаньяху существовала не одна инквизиция, а несколько: ту, которую организовали римские папы и католическая церковь, не следует смешивать с теми, которые организовывали монархи в тайном сговоре с церковью. Первые подобные политизированные институты возникли в Иберии: сначала в Испании, потом в Португалии. Истинная цель этих инквизиций заключалась отнюдь не в том, чтобы насаждать христианство, выявлять еретиков, крестить евреев или следить за тем, чтобы крещеные евреи вели себя как подобает добрым католикам, – вовсе нет. Истинная их цель – о ней никогда не заявляли во всеуслышание, но ее признавали втайне – заключалась в том, чтобы отменять такие крещения и превращать как можно больше новых христиан обратно в евреев.

Меня это, мягко говоря, поразило: подобный вывод предполагал глобальный пересмотр не только еврейского прошлого, но и христианской истории (доктор Нетаньяху считал ее общей историей).

Инквизиция, по его словам, стала «переломным моментом» или «критической ситуацией», «перипетией» или «кульминацией» средневекового католицизма. На протяжении столетий – в особенности посредством Крестовых походов – церковь стремилась главным образом к тому, чтобы католиков становилось все больше и больше; на этом с незапамятных времен сходились и католики, и евреи; на протяжении столетий то был, пожалуй, единственный пункт, по которому они сходились во мнении; это допущение признавал и доктор Нетаньяху. Однако, по его утверждению, ближе к концу XV века – незадолго до того, как Колумб отправился в плавание, – цель эта неожиданно изменилась: отныне церковь стремилась к тому, чтобы отбраковать свое стадо и вернуть самых младших агнцев в лоно предков.

Насколько я понял, на протяжении всей своей карьеры доктор Нетаньяху доказывал это утверждение и объяснял, почему совершилась такая перемена. И хотя я не надеялся лично оценить его доказательства – то сокровенное знание, которое он цитировал без перевода на испанском, португальском, латыни и даже ладино, – именно объяснение не давало мне покоя. Оно смущало меня. Поскольку, по сути, это было не объяснение. Скорее, это была… так и хочется сказать «догма».

С чего бы, по мнению доктора Нетаньяху, церкви возвращать к иудаизму тех самых конверсос, которых она стремилась заполучить в течение почти всех Крестовых походов? Не с того ли, что эти новообращенные были плохими католиками? Были, но не все. Не с того ли, что они оказались слишком уж хорошими католиками? Опять-таки не все. Скорее, причина заключалась в следующем: католикам нужно было кого-то ненавидеть, и евреям пришлось и дальше играть роль народа, обреченного на страдания.

Если я и преувеличиваю, то самую малость – и не преувеличиваю ничуть, когда заявляю, что, хоть я никогда и не разбирался в тончайших психоаналитических отличиях меж сублимацией, конденсацией[36] и замещением, или между проекцией и интроекцией, или обильными кровными связями переноса, не могу не предположить, что рассуждения доктора Нетаньяху были продиктованы неким пагубным напряжением из этой незадачливой семейки защит. Коль скоро Фрейд предполагал, что общество одобряет либидо, или сексуальную энергию, лишь если та преобразуется во что-то другое – например, в склонность к коммерции, литературе, нумизматике, филателии или тхэквондо, – то и мы можем без особой натяжки предположить, что доктор Нетаньяху посредством науки пытался удовлетворить свои религиозные аппетиты. Его методы, по сути, представляли собой номенклатурную путаницу; бес– или полусознательное замещение того, что боязно называть, на более приемлемую терминологию; то, что он именовал «историей», на деле было теологией, а то, что он именовал «фактами», – верованиями, и «еврей» для него – не просто человек эпохи Средневековья, который верил в истинность геоцентризма и считал, что Земля плоская, а платоновский эйдос, или архетип, гегелевский абсолют, сущность более-менее постоянная и не меняющаяся со временем.

Подобно людям эпохи Средневековья, предмету своих изысканий, доктор Нетаньяху принимал на веру определенные константы и вынужден был примирить неизменного непреходящего «еврея» с необратимым течением времени, с причинностью, случайностью, in esse и in fieri, impetus, conatus[37], с вопросом о том, в чем заключается суть явлений и благодаря кому – или чему – эти явления начинаются, заканчиваются и бытуют. История трактует время как цепь событий, приводимых в движение нашей свободной волей, и первый ее урок в том, что первопричины не существует, потому что, как объясняли мои учительницы в средней школе, мы изучаем историю, дабы узнать, как ее изменить. Теология же, напротив, трактует время как цепь изменений, ниспосланных нам волей Бога: Он руководствуется собственными мотивами, Он вплетает перемены и переделки в ткань бытия не наобум, а в соответствии с сокровенным замыслом или же образцом, его невозможно постичь умом человеческим и осмыслить иначе как чудо или заслуженную кару за наши грехи. По крайней мере, так учили меня раввины: они вполне могли заявить, что 1490-е – то же самое, что 1940-е, пусть даже потому лишь, что ни одна отличающаяся подробность не сделает их понятнее. И если подобное объяснение смущало меня в детстве, тем паче меня озадачило, что его повторяет якобы коллега, человек, называющий себя «гисториком», но отрицающий самую суть этой науки. Я с изумлением осознал: доктор Нетаньяху верующий, и если то, во что верит он, отличается от того, во что верят раввины, то потому лишь, что доктор Нетаньяху приписывает возможность менять что-либо не божеству, действующему в соответствии с непостижимым замыслом, а кишащему в мире множеству неевреев: они движимы ненавистью, они постоянно судят евреев, притесняют их и посредством этих притеснений совершают перемены: обращают евреев в христианство, возвращают в лоно иудаизма, изгоняют и истребляют. Вот каким образом доктору Нетаньяху удалось выдать теологию за историю: он отнял у божества ответственность за перемены и возложил ее на смертных, передал эти дискреционные полномочия монархии, Генеральным кортесам[38] и Римской курии[39], герцогам, баронам, епископам, кардиналам, последующим поколениям убивавшего евреев сброда: нежданно-негаданно этот сброд спускался со своего заоблачного пьедестала и утверждал абсолютную власть над жизнью евреев, принимал законы о том, где евреям жить (в гетто), когда им запрещено выходить из дома (когда стемнеет), какие шапки им носить (конические, остроконечные) и чем заниматься (ростовщичеством), вдобавок время от времени устраивал евреям аутодафе, погромы из-за кровавых наветов и лагеря смерти. В общем, пожалуй, точнее будет сказать, что, хотя доктор Нетаньяху, бесспорно, был верующим, он верил не столько во всемогущего Бога, сколько во всемогущих гоев: их науке опознать и объяснить куда проще, чем Бога. Потому что, в отличие от Бога, у всех этих королей, королев, клириков и еврееубийц, правивших миром евреев, было имя, национальность, годы и место жизни, их можно было процитировать в кавычках, отметить крестиком и звездочкой. Но сними с них этот псевдомирской наряд, сорви с текстов, которые я читал, облачение из примечаний и бессчетные покровы библиографии, и окажется, что они вовсе не исторические; в лучшем случае они представляли собой теологизированную антиисторию, или антиисторическую теологию с оттенком психоаналитики – или и то и другое, или ни то ни другое? Или очередное кредо церкви предположенцев?

В процессе чтения мне то и дело попадались опечатки, грамматические ошибки или просто неэлегантные синтаксические конструкции: тяжеловесные подражания британскому английскому, «может статься» – я исправлял их. Брал карандаш или ручку – а после и красный фломастер, я специально принес его домой из моего кабинета в университете – и ставил пометку, согласовывал времена, «придти» превращал в «прийти», вычеркивал «действительно», «таким образом», бросающееся в глаза многословие, тавтологии и все случаи употребления слова «кардинальный».

Казалось, эти исправления помогают мне контролировать собственную историю, отгородиться от прошлого, от забытых и хриплых, как стрекот сверчков, голосов подвальных раввинов из далекого прошлого: они вдруг ожили и забормотали неточным, неловким, почерпнутым из тезауруса английским другого иностранца, предостерегая меня от самоуспокоения… предостерегая меня от Америки…

То была не обычная подготовка научного сотрудника к анализу трудов коллеги, а, скорее, самоанализ: я впервые в жизни задумался о прошлом и сравнил себя прежнего с собой настоящим. Я преподаю историю, со мной вот-вот заключат бессрочный контракт, я активно участвую в секулярной жизни Америки – и вот я, крадучись, пробираюсь по чердаку сознания безвестного израильского ученого, точно один из древних евреев, о которых он пишет, точно конверсо, насильственно возвращенный к оставленной им вере, поглощенный душевной смутой и оттого не обращающий внимания на время, пока, встрепенувшись от пения влюбленных птиц, не поворачиваюсь и не отдергиваю занавеску: за окном уже утро.

3

ДЛЯ ЗАИНТЕРЕСОВАННЫХ ЛИЦ [так начиналось письмо, пришедшее в середине сентября, мисс Гринглинг сняла с него фотокопии и одну оставила в моем факультетском почтовом ящике]

Пользуясь случаем, рекомендую вам доктора Бенциона Нетаньяху на должность преподавателя истории в Корбин-колледже.

От всей души поддерживаю его кандидатуру.

Мне как ректору Дропси-колледжа по изучению иврита и семитских языков выпала особая честь и удовольствие на протяжении десяти с лишним лет (с перерывами) общаться с доктором Нетаньяху и его чудесной женой Цилей.

Радость преподавателей Дропси-колледжа от обретения сотрудника столь деятельного и талантливого не выразить словами. В конце концов, не каждый день подлинный гений, а также видный государственный деятель и политический кумир появляется в аудиториях небольшой – мы предпочитаем говорить «взыскательной» – раввинской семинарии в самом сердце Филадельфии.

Поистине, это чудо.

Впрочем, признаться, это одна из многочисленных привилегий американской науки: даже самые маленькие наши учебные заведения порой способны изыскать средства для привлечения величайших иностранцев, хотя, к сожалению, нам, кажется, еще никогда не удавалось их удержать…

Бен – я зову его так, поскольку мы друзья, – к приходу в Дропси уже составил себе имя как один из выдающихся израильских (тогда еще палестинских) ученых и гебраистов своего времени, выдающийся распространитель идей сионизма и непревзойденный переводчик на иврит и английский основополагающих трудов деятелей этого движения – работ Герцля, Нордау и Зангвилла, а в дальнейшем – и Зеэва Жаботинского, своего наставника, и Натана Милейковского, своего великого и незабвенного отца.

Когда война уносила жизни наших европейских собратьев, Бен посвятил себя жизни евреев в Америке: вел занятия у будущих американских раввинов (и даже у будущих священнослужителей других конфессий и деноминаций) по ивриту, литературе на иврите, по еврейской истории, попутно – под научным руководством вашего покорного слуги – дописывал диссертацию о тайных иудеях эпохи инквизиции в Иберии. Впрочем, признаться, мое научное руководство было не более чем нелепой формальностью. Правила Дропси требуют, чтобы у каждого диссертанта был наставник, и я рад, что на эту роль выбрали именно меня, потому что я от этого только выиграл.

Это Бен меня наставлял.

Помню, что в процессе работы над диссертацией я не раз дивился выдающимся способностям Бена и больше всего его стойкости, выносливости, умению одновременно продолжать изыскания, писать черновики глав, нести тяжелую учебную нагрузку, и все это на фоне мрачных прогнозов из-за границы. Мне хватило бы и одной из этих задач – но не Бену: он в это смутное время еще ухитрялся в полной мере исполнять политические обязанности, обусловленные его положением главного представителя Жаботинского в Соединенных Штатах. Под эгидою НСО, Новой сионистской организации (ранее СО, Сионистской организации) Бен изъездил всю Америку из конца в конец, пытался воздействовать на политиков в законодательных органах штатов и в Конгрессе, встречался с видными представителями деловых кругов, деятелями культуры и обычными гражданами в клубах и храмах, просвещал американских слушателей по вопросу независимости Израиля. И не пропустил ни одной консультации в Дропси! Ни одной встречи с научным руководителем! Ни одного занятия!

Он приходил ко мне – всегда вовремя! – и говорил как ни в чем не бывало: «Я только что из Вашингтона. Бесс Трумэн передает вам привет». И принимался объяснять мне хитросплетения интриг при дворе Жуана II или Альфонсо V.

Одним словом, этот человек неустанно трудился, чтобы построить не только карьеру, но и государство – еврейское государство! Ума не приложу, как он выкраивал время для сна!

В 1948 году, после объявления независимости Израиля, Бен приготовился сменить комфорт и безопасность «Филли» на опасности Иерусалима.

Нам, сотрудникам Дропси, было жаль его терять, но он не видел для себя иного выхода: он был нужен своей стране, своему народу, и это «совершенно понятно».

Большую часть следующих десяти лет мы с Беном регулярно переписывались (на иврите, но чаще на английском). Он рассказывал мне о своей бурной деятельности – и педагогической, и политической, – я же следил за ним почти с собственническим интересом, в особенности за его стараниями расширить научные горизонты своей молодой страны посредством издания научной литературы. Казалось, он каждую неделю обращался ко мне с чем-нибудь новым: то с монографией, то с неотложной просьбой. Бен досадовал, что июньский номер журнала под его редакцией доставят в Филадельфию лишь в декабре! Если вообще доставят! Несмотря на это, я с превеликой охотой поддерживал любые его затеи, будь то справочник или полемическая брошюра…

И хотя я радовался новостям и плодам его достижений, замечал я и неудачи: почти в каждом разговоре со мной Бен сетовал на ограниченные возможности государственного университета – ему тогда приходилось нелегко – и с теплом вспоминал куда более благоприятные условия для проведения исследований в Америке, достойную работу нашей почтовой службы, возможность достать любое периодическое издание. Как-то раз он обмолвился, что не прочь вернуться, если позволят условия: а именно, если он получит стипендию или грант, то есть средства к существованию, пока он будет писать книгу на основе своей диссертации.

Я потратил немало времени, однако в конце концов мне удалось упросить щедрых благотворителей из Филадельфии и окрестностей (владельцев известной компании по производству париков и трех здешних евреев, открывших на паях фирму «Пеп Бойз» по обслуживанию автомобилей), и я предложил Бену годовую стипендию; он согласился.

Бен – вместе со своей чудесной женой Цилей (к тому времени у них было уже трое красивых и умных сыновей) – проделал нелегкий путь до Краеугольного камня[40] и с обычными для него энергией и усердием принялся читать лекции и заниматься наукой.

Или даже с бо́льшими, чем обычные, поскольку тот Бен, что вернулся к нам, был намерен использовать время пребывания в нашем колледже с максимальной пользой: он трудился, не жалея сил, и своим примером поощрял других тоже не жалеть сил. Его рвение распространялось на всех – и все совершенствовало. Например, после того как он запретил использовать на своих семинарах англоязычные тексты, те студенты, кто не вылетел, в совершенстве овладели ивритом. А после того как некоторые сотрудники факультета попытались сделать обязательным ношение кипы на кампусе, Бен добился компромисса, в силу которого от этого требования освободили христиан и тех, кого уже зачислили на учебу за границей, в Израиле. Такие примеры демонстрировали сионизм в действии: они олицетворяли «прагматичный сионизм», идеологию, благодаря которой Бен на неделе преподавал иврит, не покрывая голову, притом что он был первым и самым важным читателем моих проповедей; его эрудиция, существенно превосходящая познания любого раввина из числа наших преподавателей, не раз уберегала меня от самых нелепых фактических, грамматических и логических ошибок. Никогда не забуду, как мы вместе ходили домой из Дропси: Бен высказывал доброжелательные замечания касательно моего слова на грядущий шабат, Циля у нас дома учила мою жену Каролину готовить хумус с тхиной, фалафель и паштиду[41] (с удовольствием сообщаю, что некоторые из этих блюд по сей день входят в репертуар Каролины), а три мальчика Нетаньяху играли у дома с нашим сыном Ронни, он готовил их к гонке на самодельных автомобилях под эгидой Бней-Брит[42] (мальчики заняли почетное пятое место, притом что прежде они в таких гонках не участвовали).

Год пролетел, и после Песаха Бен обратился ко мне с просьбой продлить ему срок. Он хотел остаться, его семья хотела остаться, но время его пребывания у нас заканчивалось. А с ним и семейные визы. Больше всего меня заботили именно визы.

Мне по сей день стыдно, как уверенно я ответил ему: что-нибудь да придумаем. Я не сомневался, что нам удастся добиться некоего соглашения или договоренности.

Ближе к концу семестра я пошел к нашим благотворителям, и выяснилось, что все обстоит не так, как я себе представлял: выяснилось, что последнее время дела компании по производству париков идут ни шатко ни валко – велика конкуренция с Мексикой, очень многие фабрики переводят в Мексику, – и они не в состоянии выписать нам новое пожертвование… Выяснилось, что «Пеп Бойз» увеличивают число автомастерских и тоже, к сожалению, не желают и далее оказывать нам поддержку…

Я пошел в наш совет, получил категорический отказ; я обедал с богатыми вдовами и ушел голодным; я пошел на свет, но получил от ворот поворот.

Это было несчастье. Без внешнего финансирования Дропси не потянул бы Нетаньяху.

Это было несчастье, и я бессилен был что-либо сделать, как и избавиться от ощущения, будто я во всем виноват.

Мне вновь напомнили об ограничениях, связанных с управлением практическим учреждением профессионального образования, созданным для обучения низшего духовенства. Я не раз жаловался моим коллегам-священнослужителям, как католическим, так и протестантским, на межконфессиональных мероприятиях по обмену опытом: прискорбная, но упрямая правда в том, что большинству людей любой веры нужно от духовенства, лишь чтобы оно их женило и хоронило, и только немногие праведники готовы раскошелиться на обучение духовенства тому, что выходит за пределы этого… Но я отклоняюсь от темы…

Нынешнее положение Бена еще тяжелее, чем до отъезда в Израиль: он застрял в Америке без работы и с недописанной книгой, не говоря уж о том, что их пятеро и затраты на перевоз семьи обратно в Израиль истощат его сбережения.

Последняя его возможность хоть как-то свести концы с концами и прокормить детей – выйти на рынок труда…

Я так подробно описал карьеру Бена, поскольку отдаю себе отчет, что его научная биография не во всем соответствует американским стандартам: в ней есть то, что мы называем «пробелами». Смею вас заверить, что по израильским – и общееврейским – понятиям в этом несоответствии нет ничего необычного. Так, например, в Америке масса преподавателей, бежавших от нацистов: Нюрнбергские законы лишили их места в германских университетах. Среди них и такие светила, патриоты Америки, как доктор Альберт Эйнштейн и доктор Ханна Арендт. Разве мы поставим им в укор пробел в научной биографии с 1933 по 1945 год? Разве мы откажем им потому лишь, что в их трудовом стаже есть «дыры»? Нет, конечно! Это было бы безумием! Лакуны в научной биографии Бена объясняются иными причинами, однако нельзя сказать, что эти примеры никак не связаны между собою. Он не изведал мытарства, выпавшие на долю европейских евреев, однако ему приходилось мириться с далеко не идеальными условиями Палестины – от нехватки пишущих машинок и ленты для пишущих машинок до поджигателей-арабов и злоумышленников, стремившихся уничтожить университетские архивы. Иными словами, история добралась и до него. История препятствовала его занятиям историей, но такой поворот событий его не обескуражил: Бен не растерялся и вступил в схватку с настоящим. В то время как люди младшего поколения в буквальном смысле вели бои в своих дворах, война Бена переступила границы и превратилась в Крестовый поход, и, как ни честили его в популярной прессе, даже это не помешало ему добиваться признания своего государства и влиять на общественное мнение. По моему убеждению, нельзя оценивать этого человека, не принимая во внимание политические факторы. Я считаю Бена истинным героем еврейского народа! Воин-историк старой закалки, чьи труды, по выражению пророка, несут «свет для язычников», или гоев (Исаия 42:6)!

В заключение признаюсь: то, что Бену придется продолжить карьеру за пределами нашего колледжа, – пятно на репутации Дропси и моей лично. И я убежден, что, если он вынужден будет вернуться без гроша в еврейское государство, это будет невосполнимая утрата и для американского еврейства, и для всей Америки.

Недаром же Америку называют страной возможностей.

Я могу лишь надеяться, что Корбин-колледж подтвердит свою репутацию, назначив доктора Нетаньяху на должность, приличествующую его положению.

С уважением,

Рабби доктор Хаим «Хэнк» Эдельман, ректор Дропси-колледжа по изучению иврита и семитских языков

4

Десять лет: столько живут саламандры, столько времени заняло у Флавиев строительство Колизея и у Одиссея возвращение на Итаку, в такой срок по закону налоговое управление имеет право взыскать налоги, после чего отпускает неплательщикам грехи и списывает долг… Лет за десять до осени, о которой я вспоминаю, родилось государство Израиль. В этой крошечной стране на другом конце света евреи-беженцы и вынужденные переселенцы деятельно начинали новую жизнь как один народ, сплоченный ненавистью и необходимостью подчиняться враждебным правительствам, в едином порыве солидарности, вызванном масштабным антагонизмом. Сходный массовый процесс происходил в те годы и здесь, в Америке: евреев активно меняла – или отменяла – или ассимилировала демократия и стихия рынка, браки с людьми других национальностей, религий и рас. Но факт остается фактом: где бы ни жили евреи, в какие бы процессы – самые разные по направленности и природе – ни оказывались вовлечены, в середине ХХ века едва ли не каждый еврей стремился стать кем-то другим, и в этот переломный момент прежние внутренние различия – бывшие классы, гражданства, не говоря уж о языке и степени религиозности – на короткое время стали ощутимее, чем когда-либо, а потом испустили предсмертный хрип.

Теперь, по прошествии времени, различия между евреями черты оседлости и евреями германскими, к примеру, или хасидами и литваками представляются до смешного ничтожными, эти различия представляются эгоистическими, эгоцентрическими, мелочными, пустыми, вопросом обычаев, кухни или просто нарядов, но это не значит, что они не существовали и в значительной степени не определяли жизнь человека: «Der Narzissmus der kleinen Differenzen»[43], по знаменитому выражению Фрейда. Чтобы его понять, нужно лишь kleinen знание немецкого языка, чтобы им возмутиться, нужна более чем kleinen гордыня.

Я поднял эту тему, чтобы познакомить вас с нашими родителями, моими и Эдит, необязательно в такой последовательности – а с ними приходится обращать внимание на последовательность.

Любовь обычно дело интимное, смертное; ненависть же тяготеет к типологии бессмертного, с каждой сменой идентичности ее переводят на язык понятий более актуальных: так свойственные Старому Свету различия меж моими родителями, евреями из России и Украины, и родителями Эдит, евреями из Рейнланда, в Новом Свете превратились в секуляризованное соперничество Бронкса и Манхэттена, Гранд-Конкурс и Верхнего Бродвея, общественного транспорта и кадиллаков, работы без выходных – и отпусков а-ля Лореляй (плюс полгода во Флориде).

Причудливая метаморфоза давних распрей – для иммигрантов по сей день основной способ стать своим на новом месте: возобновить конфликт – значит ассимилироваться.

Марксисты истолковали бы взаимную антипатию Блумов-Штайнмецев в терминах классовой борьбы как напряженные отношения меж работниками и хозяевами: Блумы (отец мой был закройщиком, мать гладильщицей) шили одежду, Штайнмецы поставляли ткань; родственники Эдит торговали текстилем, родители – отделочными материалами для шитья. Сторонники капиталистической теории – впрочем, ее сторонниками были и мои, и ее родители – объяснили бы антипатию культурными различиями: мои родители вешали на стену календари и крутили ручку радиоприемника, родители Эдит вешали на стену картины, написанные масляными красками, и водили смычком по струнам виолончели.

Точнее, водила Сабина, моя теща; тесть, Уолтер, только оплачивал уроки – из той кучи денег, которую заработал на продаже пуговиц, застежек и кнопок, а еще молний, заклепок, петелек, крючков для бюстгальтеров, резинок для носков и трусов. Сабина устроилась к нему секретаршей, а уволилась женой, пошла к психотерапевту и сама непрерывно училась на психотерапевта в каком-то полуофициальном институте психоанализа, руководил им из своего кабинета неподалеку от Бауэри эмигрант с Балкан. Как только балканец сочтет, что Сабина готова – если сочтет когда-нибудь, но он в итоге не счел, а вскоре его хватил удар, – она откроет частную практику; всякий раз, как Сабина упоминала об этом, она преимущественно описывала, каким будет ее кабинет, где он будет расположен (в каком районе, в каком здании, на каком этаже), как он будет оформлен («в восточном стиле»). Она мнила, будто отлично разбирается в моде, дизайне, культуре в целом, и, хотя вкус у нее был неплохой, ей не хватало вкуса не кичиться этим. Рассказывая о концертах, она подчеркивала дороговизну билетов и насколько ее места были лучше, чем у подруг. Рассказывая об искусстве, она подчеркивала, сколько денег Уолт потратил на аукционе и кого обошел. Она любила делиться мнением – по сути, это было мнение критиков, которых она читала: Поллока не интересует, что чувствует зритель, глядя на его картины, его интересует, что чувствует он сам, создавая их; тот, кто слушает бибоп, тоже импровизирует. Когда она сообщила об этом моим родителям (после очередного спектакля, в котором Джуди играла в начальной школе), те решили, она говорит не о Поллоке, а о каких-то поляках. Птица есть птица, тут все просто, но Диз, наверное, собака, а Монк – тот еще котяра[44]? В Нью-Йорке она любила водить Эдит в бистро и брассери в центре и настаивала, чтобы та делала заказ по-французски. Сабина стремилась все знать, по крайней мере все новое, чтобы не попасть впросак, и Джуди жестоко подшучивала над бабкой – например, спрашивала, слышала ли та новый концерт для арфы Леви Вудбери или видела, скажем, новую выставку в галерее Пегги Итон; разумеется, отвечала Сабина, само собой, вот только ни концерта, ни выставки не существовало: Леви Вудбери был министром финансов при президенте Джексоне и пробыл на этом посту дольше прочих, а Пегги Итон – скандально известной женой Джона Генри Итона, военного министра при том же Джексоне (я думать не думал, что Джуди запомнила из моих рассказов и эти и другие имена, пока она не пустила их в ход, чтобы высмеять бабку).

Джуди… пожалуй, единственное, в чем сходились наши с Эдит родители – и они сами это признавали, – была любовь к внучке, и выражали они эту любовь, донимая Джуди одним и тем же вопросом: кого она любит больше… Ому и Опу? Бубе и Зейде?

Из-за этого-то соперничества праздники наши обычно проходили напряженно. Не в плане отношений, а в плане перемещений. Приходилось уделять время и этим и тем: один вечер проводить у одних родителей, другой у других, из года в год чередуя порядок – в один год на первый день праздника ужинаем у твоих, на второй у моих, на следующий год в первый день к моим, во второй к твоим. Наверняка раввины именно поэтому устроили так, чтобы все основные еврейские праздники отмечали не один день, а два, по крайней мере у диаспоры – чтобы штайнмецам не приходилось смешиваться с блумами, как скисшему мясу со стухшим молоком.

В 1959 году на Рош ха-Шана мы с Эдит решили ввести новую традицию: мы не поедем в Нью-Йорк. В этом году, нашем втором году в Корбиндейле, мы останемся дома и пригласим родителей в гости – с расчетом на то, что, столкнувшись с перспективой ехать к нам из Нью-Йорка (быть может, даже в одной машине), сидеть за одним столом и спать под одной крышей две ночи кряду, обе четы родителей откажутся от приглашения и мы с Эдит и Джуди проведем этот день в покое – возможно, даже отпразднуем (хотя, конечно, вряд ли). Разумеется, мы упустим возможность совершить хадж вдоль Гудзона и побывать на Манхэттене – например, попасть на бродвейский спектакль, или, как я люблю, прошвырнуться по Четвертой авеню, глазея на книги, тогда там еще был Книжный ряд[45], или прогуляться по Пятой, зайти к Скрибнеру и Брентано. Но сил не было. Мы просто не потянули бы: слишком уж свежи были воспоминания о прошлогодней поездке: только мы переехали, только обжились в новом доме, разобрали вещи, отправили дочку в школу, как пришлось развернуться и тащиться обратно в путаницу города, откуда мы прибыли. Вымотались до предела. И хотя этот год выдался поспокойнее – в конце концов, в этом году мы не ехали на другой конец штата, не меняли так круто жизнь, – нам с Эдит хотелось создать прецедент, несмотря на протесты Джуди: «Я все лето ждала, когда же наконец вернусь в город, а вы передумали? У меня было столько планов, что я скажу моим единственным друзьям, других у меня нет: «Извините, я не приеду на “Вестсайдскую историю”, идите без меня на “Сотворившую чудо” с Патти Дьюк в роли Хелен Келлер[46]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Девятое ава (Тиш’а бе-ав) – день, когда были разрушены Первый и Второй Иерусалимские храмы, день траура еврейского народа. – Здесь и далее примечания переводчика.

Вернуться

2

Эндрю Уильям Меллон (1855–1937) – американский политик, банкир, миллиардер, промышленник, меценат, коллекционер произведений искусства.

Вернуться

3

Экономическая теория того, как система свободного рынка достигает обменных курсов и цен.

Вернуться

4

Отсылка к серии детских книг-игр «Выбери свое приключение» (Choose Your Own Adventure).

Вернуться

5

«Нет налогам без представительства» – лозунг, использовавшийся в качестве главной претензии британских колонистов Северной Америки к королевской власти; широко применялся в ходе Американской революции.

Вернуться

6

Джордж Сьюалл Баутвелл (1818–1905) – американский политик.

Вернуться

7

Вторая стадия сколиоза, при которой призывник считается ограниченно годным к службе.

Вернуться

8

Элиот Т. С. Бурбанк с «Бедекером», Бляйштейн с сигарой. Перевод В. Топорова.

Вернуться

9

Паунд Э. Канто XLV. Перевод К. С. Фарая.

Вернуться

10

Обитель мертвых в иудаизме. Здесь: ад, преисподняя.

Вернуться

11

The Maytag Corporation – американский бренд бытовой техники, ныне принадлежит Whirlpool Corporation.

Вернуться

12

Согласно расхожим антисемитским представлениям, у евреев – как у пособников дьявола – растут рога.

Вернуться

13

Просите, и дано будет вам (лат.). Мф. 7:7.

Вернуться

14

Здесь: обыденные напоминания (лат.).

Вернуться

15

Модель Организации Объединенных Наций – синтез научной конференции и ролевой игры для студентов и старшеклассников, воспроизводящий работу ООН.

Вернуться

16

Имеется в виду униформа студентов: красный и белый – цвета Корнелла, где в реальной жизни некоторое время преподавал Бенцион Нетаньяху.

Вернуться

17

Джин или водка с соком лимона или лайма.

Вернуться

18

Крепкий темный табак.

Вернуться

19

Придворный еврей – в раннее Новое время – еврей-банкир, дававший деньги в долг европейским королевским и знатным семьям.

Вернуться

20

Район в Манхэттене между Пятой и Девятой авеню с высокой концентрацией бутиков, магазинов одежды и центров моды; прежде здесь располагались швейные производства.

Вернуться

21

Частная школа-пансионат в Гротоне, штат Массачусетс.

Вернуться

22

«Шоу Джорджа Бернса и Грейси Аллен» – американский комедийный телесериал, выходил в 1950–1958 годах.

Вернуться

23

Флэш Гордон – персонаж одноименного научно-фантастического комикса.

Вернуться

24

«Гилель» – всемирное студенческое движение, крупнейшая молодежная еврейская организация в мире, способствующая возрождению еврейской жизни, знакомству с историей, культурой и традициями еврейского народа.

Вернуться

25

Восточный Гарлем.

Вернуться

26

Вера в прогресс как совершенствование мира.

Вернуться

27

Чарльз Кофлин (1891–1979) – американский религиозный деятель, антисемит и антикоммунист.

Вернуться

28

Фриц Юлиус Кун (1896–1951) – германский иммигрант, антисемит, назначенный Гитлером главой американских нацистов.

Вернуться

29

Германо-американский союз (Германо-американский бунд) – нацистская организация в США. Не путать с Бундом – еврейской социалистической партией.

Вернуться

30

Генри Форд был антисемитом, сотрудничал с нацистами.

Вернуться

31

Чарльз Огастес Линдберг (1902–1974) – американский летчик, в начале Второй мировой войны поддержал нацистскую Германию и выступил с призывом к евреям США «не втягивать народ в войну».

Вернуться

32

Франклин Делано Рузвельт (1882–1945), 32-й президент США.

Вернуться

33

Дуайт Дэвид Эйзенхауэр (1890–1969), 34-й президент США.

Вернуться

34

12 апреля 1861 года сражением за Форт-Самтер началась Гражданская война в США.

Вернуться

35

Уильям Мак-Кинли – младший (1843–1901) – 25-й президент США, сторонник крайнего протекционизма.

Вернуться

36

Конденсация – процесс, посредством которого два или более образа объединяются в один.

Вернуться

37

In esse – в действительности; in fieri – в становлении; impetus – стимул; conatus – порыв (лат.).

Вернуться

38

Кортесы – в средневековой Испании – региональные сословно-представительные собрания, с XIX века – парламент.

Вернуться

39

Римская курия (Папская курия) – главный административный орган Святого престола и Ватикана и один из основных в католической церкви.

Вернуться

40

Шуточное название Пенсильвании (Keystone State).

Вернуться

41

Пирог-запеканка.

Вернуться

42

Одна из старейших и известнейших еврейских общественных организаций.

Вернуться

43

Нарциссизм малых различий (нем.).

Вернуться

44

Птица – прозвище Чарли Паркера. Диз – Диззи Гиллеспи. Монк – Телониус Монк.

Вернуться

45

С 1890-х по 1960-е годы на Четвертой авеню было около сорока книжных магазинов.

Вернуться

46

Хелен Адамс Келлер (1880–1968) – американская писательница и политическая активистка, из-за перенесенной в детстве болезни лишилась зрения и слуха.

Вернуться