# Хрустальная сказка

Макс Рейн

Одно научное открытие. Три жизни.Тайна, которая перевернет всё.

Нейробиолог Антуан Берг на грани величайшего прорыва – его эксперимент с музыкальной терапией может спасти неизлечимо больную пациентку. Но когда она умирает, Антуан оказывается под угрозой отстранения от исследования и судебного преследования за незаконное лечение.

Музыкант Лексус борется с творческим кризисом и волной ненависти в социальных сетях, ища в музыке свою страсть и внутреннюю свободу.

Алекс Берг – успешный журналист из высшего общества, брат Антуана – живет жизнью, полной блеска, пока однажды не будет вынужден пересмотреть всё, во что он верил.

Три совершенно разные судьбы… или нет?

Когда грань между реальностью и иллюзией стирается, а прошлое настигает настоящее, героям предстоит узнать шокирующую правду, которая навсегда изменит их представление о себе.

Психологическим триллер о сложности человеческой души и пути к принятию себя.

Что если правда окажется совсем не той, какой мы её себе представляли?

## Глава 1

Пролог

– Знаешь, в чем твоя проблема, Антуан? – Он говорил очень тихо, почти шептал. – Ты слишком много думаешь о последствиях, но совсем не видишь причин. Ты слеп к самому главному. И да, я действительно опасен. – Он медленно повернулся. – Очень опасен. Я погубил много жизней. Моей следующей жертвой станешь ты. Да, ты. Это очевидно и неизбежно. – Его отстраненность и спокойствие вызывали ужас.

Часть первая. Трое

Ночью ему снова снился сон, тот самый кошмар, навязчивый и удручающий. Ничто в сновидении не менялось, только страх возрастал от раза к разу и мучил все сильнее. Во сне он шел по широкому, нарядно освещенному рождественскими огоньками бульвару. Мороз приятно пощипывал нос. В ушах звучал божественный концерт Вивальди «Зима». Под эту чарующую музыку крупными хлопьями плавно кружился снег и, едва касаясь земли, тут же таял. «Красотища!» – прищурился от удовольствия Антуан.

Он уверенной походкой двигался по центру города с твердым убеждением, что находится здесь не просто так, а с особой миссией-предназначением! Черные кожаные ботинки на грубой подошве от «Прада» блестели чистотой, оставляя рельефные следы на быстро тающем снегу. Поравнявшись с богато украшенными витринами, Антуан краем глаза заметил, как в них отразился силуэт красивого молодого человека – высокого, с гордо посаженной головой, в дорогом кашемировом пальто, с повязанным вокруг шеи на французский манер шарфом. Антуан повернул голову, внимательно разглядывая свое отражение, каждую деталь, жест, движение. Удовлетворенный увиденным, он сфокусировал взгляд на своем лице, но в слегка запотевшем стекле не различил знакомых черт и как-то сразу расстроился. «Надо было надеть очки», – подумал Антуан, вглядываясь в свой отраженный облик. Подойдя вплотную к витрине, он кожаной перчаткой небрежно протер стекло и замер. Сердце бешено заколотилось, стало невыносимо жарко…

Антуан видел себя теперь очень близко. Серое кашемировое пальто, в тон ему шарф, снежинки в волосах – все, как и должно быть… Но в этой картине не хватало самого главного фрагмента – у человека в стекле витрины не былo лица. Никакого, как будто его не дорисовали или умышленно стерли. Антуану стало страшно, он почувствовал, что задыхается. Его взгляд снова и снова выискивал в отражении родные черты, но тщетно.

Человек перед ним был безупречным и… безлицым.

***

Октябрь выдался серый и сырой. Холодные дожди шли уже вторую неделю. Часть листвы с деревьев опала, и сквозь мокрые ветви проступал величественный фасад дома напротив. Тяжёлые тучи придавали песочного цвета камню графитовый оттенок. В окнах верхних этажей горел свет.

Антуан нехотя встал с тёплой постели. В такие дни особенно ощущался уют старого дома в Эстермальме – высокие потолки с лепниной, старинные радиаторы, согревающие пространство огромных комнат. Год назад Алекс, старший брат, настоял на ремонте.

– В такой квартире всё должно держать осанку. «Давай начнём с выравнивания стен», —сказал тогда он, взяв на себя все расходы. Теперь квартира выглядела как иллюстрация из журнала – чёткие линии, продуманное освещение, встроенные шкафы.

Антуан вошел в ванную. Контрастный душ немного развеял тяжелый осадок после сна. Но нехорошее предчувствие не отпускало. На журнальном столике в гостиной лежала небрежная стопка неотвеченных писем из университета, и Антуан машинально ее выровнял.

«Всему виной моя диссертация, – думал он. – Она, похоже, сводит меня с ума. Я слишком глубоко копаю. Зря я влез во всё это, надо было послушать Алекса и остаться на биофаке». Но Антуан уже не представил себя без исследований, без долгих часов в лаборатории, без попыток разгадать, каким образом музыка меняет человеческий мозг. Загадка нейробиологии музыкального восприятия незаметно стала частью его сознания.

Он вздохнул и прошёл на кухню. Часы показывали без четверти семь, а Алекс обещал приехать к восьми. Антуан достал из шкафа старую поваренную книгу – единственную вещь, не вписывавшуюся в минималистичный интерьер. Потёртые страницы хранили рецепт паннкакора – шведских блинчиков, которые бабушка готовила в загородном доме в Даларне. Тонкие блинчики с хрустящими краями, брусничное варенье, взбитые сливки – вкус детства, летних каникул, когда они с братом носились по лесу, собирая ягоды.

Вскоре кухня наполнилась ароматом жареного теста и свежесваренного кофе. В дверь позвонили ровно в восемь. «Удивительно пунктуальный человек», – просияв от радости, отметил про себя Антуан.

– Только не говори, что ты пёк блины, – с порога удивился Алекс, оглядывая брата.

– Именно так, – довольно шмыгнув носом, подтвердил тот.

– Ты же терпеть не можешь готовить?

– Так это я для себя терпеть не могу, для тебя – другое дело.

Алекс бросил на пол дорожную сумку и крепко обнял Антуана.

– Здорово, брат! – запоздало произнес он. – Хреново выглядишь.

– Ага, – счастливо подтвердил Антуан.

– А чё так?

– Да всё то же.

– Понятно, – с дружелюбной насмешливой улыбкой кивнул Алекс. – Я пару книг привез. Думаю, тебе понравится.

Антуан повел брата к себе в кабинет, где царил нехарактерный бардак, словно обычно педантичный хозяин потерял тягу к идеальному порядку. На рабочем столе вперемешку лежали раскрытые научные журналы, исчерканные нотные листы и результаты анализов пациентов. Брошюра Масару Эмото «Память воды» с десятком закладок валялась поверх стопки статей по нейробиологии. На Антуана эти исследования произвели сильнейшее впечатление, и он совсем недавно взахлёб рассказывал брату о том, что вода способна «запоминать» эмоции человека, менять свою структуру в ответ на музыку, слова и даже мысли. И теперь при взгляде на небрежно брошенную книгу Антуан невольно вспомнил, как его потрясла тогда эта мысль: если музыка так влияет на воду, что же она делает с нашим телом, которое состоит из воды на восемьдесят процентов?

Стену кабинета украшали увеличенные скриншоты с МРТ, испещрённые пометками Антуана. Странные цветовые пятна с подписями: «Паганини – соната №2», «Бах – токката и фуга», «Моцарт – соната №11» отражали активацию разных зон мозга при прослушивании музыки.

Антуан заметил, что взгляд брата зацепился за настенный календарь. На дате 12 октября стоял жирный чёрный крест и короткая надпись: «Смерть фру Юзефсон». Алекс поморщился, видимо, догадавшись, почему Антуан не спешит приводить кабинет в порядок. Что-то пошло ни так. Но Алекс не стал спрашивать. Он расстегнул молнию на сумке, достал пакет с книгами и положил его на стол.

– Потом посмотришь, – бросил он через плечо, направляясь в гостиную, которая по традиции превращалась в его спальню всякий раз, когда он навещал брата в Стокгольме.

– Располагайся, – произнёс Антуан своим обычным тоном. – И давай побыстрее, кофе остывает.


***

Алекс сидел за столом, с наслаждением поедая блины. Нож и вилка двигались в его руках с той непринужденной грацией, которая всегда отличала его даже в самых простых вещах. Антуан украдкой поглядывал на своего гостя, чувствуя, как в груди разливается тепло. В бархатном тембре голоса Алекса и в едва заметных морщинках в уголках глаз, возникающих, когда он улыбался, было что-то завораживающее.

– Теплые ещё, – отметил Алекс, поймав зачарованный взгляд брата. – Ничего вкуснее не пробовал. – Он потянулся за кофе, рассеянно глядя в окно влажно блестящими глазами. И кивнув на серую пелену за стеклом, добавил с легкой гримасой неудовольствия: – Какая же там мерзость!

– Сегодняшний прогноз обещает дождь целый день. – Произнося это, Антуан машинально отрезал кусочек блинчика, но так и оставил его лежать на тарелке. Есть не хотелось.

– А я обещал себе хорошую прогулку. – Алекс весело подмигнул брату. – Придётся дождю пересмотреть свои планы. На блошиный рынок собрался – Оскар новые пластинки нашел. Там и «Реквием» Моцарта, и «АББА». Попросил отложить для меня. Ты со мной, Анте?

– Пластинки – это круто, сказал Антуан. – Но погода, он неуверенно пожал плечами. В такую погоду хотелось закутаться в плед и не высовывать носа на улицу, но время, проведенное рядом с братом, было слишком ценным. Алекс слегка нахмурился, заметив, как он ковыряется в тарелке:

– Хочешь весь воскресный день дома проторчать? И чего ты всё возишься? Что стряслось? Выкладывай.

Антуан смутился и отвёл взгляд. Пальцы машинально сжали чашку.

– Мне опять снился сон, тот самый, – он старался говорить ровно, но голос все равно дрогнул. Антуан ненавидел свою беспомощность перед собственным подсознанием и старательно пытался ее скрыть, но Алекс всё равно заметил. Всегда замечал.

– А почему не поговоришь с профессором, как его… профессором ван Хершем? – Алекс подлил себе кофе, не отводя внимательного взгляда от брата. – Он же вроде практикующий психиатр. Может подсказать, как справиться с кошмаром.

– Уже, – признался Антуан, залпом выпив воду. – Он предложил мне самому придумать концовку, хороший финал. Закончить сон так, как хочется.

– И что?

– Не могу его закончить. Просыпаюсь, стараюсь представить своё лицо там, в витрине… Но не получается. А когда пытаюсь достроить картину, выходит только хуже. То глаз на лбу появляется, то второй нос…

– Послушай. – Алекс отставил чашку в сторону. – Я где-то читал, что через сновидения человек знакомится с теми частями себя, которые предпочёл бы не замечать. Может, ты не доволен своей внешностью?

– Внешностью? – удивился Антуан, поскольку эта мысль никогда не приходила ему в голову.

Повисла пауза. За окном барабанил дождь, и его монотонный шум действовал гипнотически. Немного помолчав, Антуан неуверенно пожал плечами:

– Не знаю, может быть…

Он снял очки, открывая красные пятна на переносице. В его сознании родилась неожиданно ясная мысль: «Я недоволен своей внешностью. Значит, нужно просто принять себя, а не искать в своем сне какое-то страшное предзнаменование. Неужели всё так просто?» Он шумно выдохнул, испытывая облегчение от этого открытия, и почувствовал, как его лицо изменилось, разгладилось, словно внутри спало напряжение.

Алекс, наблюдавший за этой картиной, невольно улыбнулся. Ему вспомнился маленький Анте. Точно так же лицо Антуана менялось в детстве: только что хмурился, а через секунду уже сияет – ямочки на щеках, озорной блеск во взгляде. Ясные голубые глаза, правильные черты лица и зачёсанные наверх светлые волнистые волосы придавали Антуану юный невинный вид, словно подтверждая, что в нем всё ещё живет та детская чистота. Жизнь ещё не успела его потрепать.

– А с работой что? – осведомился Алекс, сделав глоток кофе.

Глаза Антуана загорелись. Он торопливо надел очки обратно и с энтузиазмом ответил:

– Диссертация почти закончена, в мае уже защита. Тема – огонь! Мой научный руководитель говорит, что она тянет на докторскую. Советует продолжить работу, чтобы в следующем году начать писать.

– Ого, круто! – Оживился Алекс. – А докторская о чём будет?

– Да всё о том же. Ты не представляешь, мы вышли на очень интересные результаты…

Алекс не сдержал усмешки – эту фразу он слышал от брата всякий раз, когда спрашивал о его исследованиях. Но Антуан, ничего не замечая, уже погрузился в свой мир:

– О том, что музыка исцеляет организм, ты слышал. Все слышали. Моцарт считается самым целительным из классиков. Так сказать, панацея широкого спектра…

– Амадей от всех горестей жизни! – вставил Алекс, а затем рассмеялся, показывая белые ровные зубы.

– Почти так. – Антуан кивнул, даже не улыбнувшись. – Знаешь, мы начали с самого очевидного – с влияния музыки на мозг. И сразу наткнулись на поразительные вещи. Например, эпилепсия. Представляешь, когда пациентам включают «Сонату для двух фортепиано», частота припадков у них значительно уменьшается.

– Да ну? – Алекс тоже посерьёзнел и подался вперед, теперь уже по-настоящему заинтересованный.

– Абсолютно точно. Это подтверждено исследованиями – электроэнцефалограмма показывает заметное снижение эпилептиформной активности.

– Значит, хорошо, что я слушаю классику. Эпилепсия мне не грозит, – сделал поспешный вывод Алекс.

– Не всё так просто. – Антуан красноречиво развел руками. – Классика классике рознь. Продолжая разговор об эпилептиках, им противопоказана, например, музыка Гайдна. Девяносто четвертая симфония повышает эпилептиформную активность мозга на сорок пять процентов.

Алекс изумленно присвистнул. Антуан понизил голос, словно собирался поделиться секретом:

– Но наше открытие совсем о другом. Мы в экспериментах использовали тяжёлый рок. – Полностью захваченный рассказом брата, Алекс отставил чашку в сторону. – Помнишь японца Масару Эмото? Я тебе показывал его опыты с водой. Когда он включал рок и быстро замораживал воду, снежинка получалась асимметричная, корявая, будто больная. – Алекс кивнул, вспомнив фотографии кристаллов, а в глазах Антуана появился лихорадочный блеск. – Так вот, мы взяли крыс с глиобластомой, агрессивной опухолью мозга. Давали им лекарство и параллельно включали тяжёлый рок. На громкости в сто децибел музыка увеличивала проницаемость гематоэнцефалического барьера, это такая белковая стена между кровью и нервной системой… – Антуан говорил всё быстрее, сопровождая свои слова выразительными жестами: – Понимаешь, обычно этот барьер не пропускает лекарства из крови в нервную систему, поэтому лечение опухолей мозга часто неэффективно. А тяжёлый рок эту преграду открывал! Лекарство начинало работать, и в этой группе почти все крысы выжили.

Судя по нараставшему стуку капель по стеклу, дождь за окном усилился, но Антуан, казалось, не замечал ничего вокруг, продолжая свой монолог:

– И это ещё не всё! Если правильно подобрать музыку, она поможет мозгу находиться в гармонии, и рака можно вообще избежать.

– А как такую музыку подобрать? – поинтересовался Алекс. – Это вообще возможно?

– Мы уже выяснили, что три самые целебные ноты против рака – это до, си и соль, – Антуан старался говорить тихо, но в его голосе все равно звенело возбуждение. – Их нужно протяжно пропеть…– Щёки рассказчика порозовели. – Всё возможно, Алекс, всё. Ты понимаешь, что это означает?

– Удар по фармацевтике и Нобелевская премия Антуану Бергу? – Алекс, по привычке скрыл за иронией гордость за брата.

Но Антуан словно не услышал этого. Глаза его горели энтузиазмом:

– Это прорыв, величайший прорыв человечества. Миллионы спасённых жизней. Мы так близки к цели. Только бы всё получилось…

В последней его фразе прозвучала тревога. Алекс внимательно посмотрел на брата:

– Анте, это прекрасные новости, правда. Только ты сильно не заводись. Не растрать себя в ноль – Он помолчал, подбирая слова. – Ты же знаешь, наука – словно пишущая сама себя книга, которую можно изучать бесконечно. В конце каждого раздела неизменно появляются новые абзацы. Там, где должна была быть последняя глава, бам! – и снова середина книги. И всё тот же вопросительный знак.

Антуан слушал брата, и левый глаз его слегка подёргивался, а тот продолжал свои увещевания:

– Если ты будешь продолжать в таком же режиме, то в лучшем случае выгоришь, а в худшем… – Алекс на секунду умолк, ища убедительную формулировку. – Станешь чудиком, вроде тех, на групповых занятиях: «Здравствуйте. Меня зовут Антуан. Я учёный. Я изучаю эритроциты, мой отец изучал эритроциты, мой дед изучал эритроциты. Эритроциты – это у нас в крови…»

На этот раз Антуан оценил шутку, и братья дружно рассмеялись.

– Так и есть, – уже серьёзно кивнул Антуан, соглашаясь со словами Алекса. – Я за последние месяцы очень устал.

– Ну вот, а ещё удивляешься, что тебя преследуют кошмары.

«Кошмары… – мысленно вздохнул Антуан и беспокойно постучал по столу. – Если бы только они». Он обеспокоенно посмотрел на старшего брата, но промолчал.

– Всё нормально? – насторожился Алекс.

– Да, да, – Антуан быстро отвёл взгляд. – Мне нужно отдохнуть. Я сегодня же напишу профессору Ван Хершу и возьму недельный отпуск.

– Вот это правильно. В конце концов, Анте, жизнь – это не только наука. Твои двадцать четыре – идеальное время, чтобы совершать глупости, в них весь смак.

При этих словах брата Антуан поморщился, словно хлебнув чего-то кислого.

– А ты не кривись. – Алекс зевнул и потянулся. – Нет в мире ничего отважней глупости. Я пойду прилягу, тоже неважно вчера спал, да и дорога вымотала. А потом двинем на блошку, как раз и дождь к тому времени прекратится.

Он взял свою чашку и тарелку, явно намереваясь их вымыть, но Антуан возразил:

– Оставь, я сам. Иди отдыхай.

Когда за братом закрылась дверь, Антуан сложил грязную посуду в посудомойку, протер стол и посмотрел в окно. Дождь лил стеной. Сплошная непроглядная водная завеса. «Прекратится дождь, как же…»


***

В комнате громыхала музыка. Стены дрожали, и одинокая лампочка на потолке нервно подрагивала в танце. Лексус развалился в компьютерном кресле, обтянутом дешевым дерматином, и рассеянно наблюдал за стекающими по грязному стеклу каплями дождя.

Больше смотреть было не на что. Погода разогнала людей по домам, и из окна его цокольной квартирки в такой день не было никаких шансов увидеть даже пару стройных ног… Мысли о женских ножках заставили его вспомнить про вчерашний вечер. Он заметил Фрейю сразу, едва она вошла в клуб. Это точно была она, он не мог обознаться. Бледная анорексичка с длинными фиолетовыми волосами и пирсингом на брови. Она выглядела так, словно только что очнулась после долгой тусовки любителей тяжелого рока. Черная драная майка приоткрывала надетый на плоскую грудь ярко-розовый бюстгальтер, грубые тяжелые ботинки на «спичечных» ногах казались огромными. Было непонятно, как ее ноги вообще отрывались от пола под тяжестью этой нелепой обуви, напоминающей кандалы.

Увидев Лексуса на сцене, она вытаращила свои словно углем намалеванные глаза, и какое-то время они с подозрением пялились друг на друга. Лексус наконец осознал, что она -обычная девушка с напускным вызовом и угловатыми движениями. Она, видимо, тоже что-то осознала, но что именно, Лексус не понимал, но появившийся на ее лице кривой оскал давал это понять.

Он впервые заприметил эту девушку в тот злополучный день, когда после долгих треволнений скинул в интернет песню, которую сам сочинил и спел. С трепетом в душе и тремором в ногах он ждал первых отзывов. И они полетели, будто камни, прямо ему в лицо – безжалостно и метко, никуда не спрятаться, не укрыться. Сам напросился.

В море обрушившейся на него критики он заметил ее пост – словно одиноко плавающий спасательный круг, брошенный утопающему. Она писала сухо, но положительно. И он зацепился – поверил.

Лексус потом часто следил за ней в соцсетях. Фрейя – девушка-гот. Вот уж точно не его мечта. А вчера он увидел ее в Gamla Krogen, в баре, где пел в субботние вечера.

Лексус подкатился на кресле к столу и зашел на страничку Фрейи. Зеленый огонек подсказал, что она в сети. Пальцы Лексуса быстро застучали по клавишам.

Лексус: «Привет, просто хотел пообщаться».

Фрейя: «Круто! Но я странная вообще, так что не знаю, стоит ли».

Лексус: «Я муравьев в детстве ел».

Фрейя: «Тогда попробуем, врубай камеру».

Лексус сделал музыку потише и включил камеру. На экране появилось лицо Фрейи. Оно казалось еще бледнее и накрашеннее, чем накануне. Девушка смотрела на него ничего не выражающими глазами и методично жевала жвачку.

– Привет, – снова поздоровался Лексус.

Она молчала. Он помахал ей рукой и криво улыбнулся.

– Я так и думала, – наконец выдала она, надула и с громким хлопком лопнула пузырь из жвачки.

Лексус вопросительно приподнял бровь.

– Сначала ты скажешь: «Привет!», я отвечу: «Привет!», – пояснила она, растягивая слова. – Потом спросишь: «Как дела?». Я скажу: «Ок». Ты поинтересуешься моими увлечениями, я отвечу: «Ничего особенного». А потом спросишь про бойфренда. – Она приблизилась к камере, и свет от монитора сделал её лицо совсем белым, будто призрачным. – И я тебе больше никогда не отвечу. Потому что все эти вопросы такие плоские, такие дебильные. На фиг вообще это спрашивать, когда подкатываешь к девушке, скучный тупица!

Лексус на секунду замер, но быстро взял себя в руки.

– На хрена мне твои дела? – он откинулся в кресле, и голос его стал жёстче. – Тем более, бойфренды. Я вообще-то спасибо хотел сказать. Что поддержала тогда. Но вижу, дела у тебя стрёмнее, чем мне казалось.

– Я тебя предупреждала, – не меняя интонации сказала она и пожала плечами.

– Предупреждала… – Лексус потянулся за сигаретами, лежавшими на краю стола. – Так бы сразу и сказала: «Я долбанутая». А то прогнала так скромненько: «Странная я…»

Он щёлкнул зажигалкой, небрежно спросив:

– Ты не против, если я закурю?

– Можешь даже застрелиться…

Её вытаращенные глаза казались огромными. Она не моргала. Лексусу стало не по себе от её взгляда. Надо же, какая ирония – единственный человек, по достоинству оценивший его песню, оказался больной на голову девицей. Не очень-то жизнеутверждающе… Дым от сигареты поплыл по комнате.

– Что уставилась? Хочешь напугать меня, что ли?

– Оно мне надо?

– А чё я тогда боюсь?!

– Потому что ты трус.

– А может, потому что ты страшная?

– Ты думаешь? – слегка растеряно спросила она, и в её голосе ему почудилось что-то детское.

Он внимательно вгляделся в её лицо: за тёмными тенями прятались синие глаза, на мертвенно-бледном лице маленький нос, пухлые губы, чётко обведённые чёрной помадой. По отдельности ее черты, может и ничего, но все вместе… Он замялся:

– С одной стороны, ты, конечно, не красавица…

– А с другой? – оборвала она его на полуслове.

– А с другой стороны у тебя затылок.

– Да пошёл ты!

– Сама пошла!

Лексус ждал, что Фрейя отключится, но она продолжала пялиться на него. Он глубоко затянулся и, выпустив дым в сторону экрана, спросил:

– Музыку слышишь?

Она наклонила голову, прислушиваясь. Фиолетовые пряди упали на лицо.

– Мой новый сингл, – пояснил он, и в голосе мелькнула гордость. – Хочешь послушать?

– Нее, я только поела.

– И что?

– Стошнить может.

– Дура!

– Сам дурак!

Лексус крутанулся в кресле, дотянулся до колонок. Музыка ударила по ушам, стены задрожали. Он резко захлопнул крышку ноутбука.


***

Впервые в жизни Антуан не знал, как поступить. Потребность поделиться с братом была очень острой, но страх буквально скручивал внутренности. Рассказать об ужасе, в котором приходилось жить в последние дни, попросить совета… Но тогда придется открыть свою тайну. Страшную тайну. Глаз дёрнулся. «Господи, почему ты допустил, чтобы это произошло? Зачем?» По лбу покатились холодные капли пота, горло сжалось. Дрожащими руками Антуан схватил со стола небулайзер, зажал губами и резко вдохнул лекарство. Спазм медленно отпустил. Теперь он повсюду таскал с собой ингалятор – приступы астмы участились, становясь всё тяжелее.

Мысли метались как в лихорадке: «А если всё-таки рассказать Алексу? У него всегда есть идеи, на все случаи жизни. Хотя бы станет легче… – Антуан осёкся. – Легче мне, тяжелее ему. Прекрасная перспектива! Нет, никто не должен об этом знать». Он провёл рукавом по мокрому лбу, заставил себя глубоко вдохнуть. И тут его пронзила поистине ужасная мысль: «А что, если все-таки кто-то узнает?»

Снизу раздался грохот, пол задрожал. Антуан вздрогнул. В ту же секунду комнату заполнил яростный рев музыки. «О нет, опять началось!» – мысленно взвыл Антуан.

– Что происходит? – в дверях появился заспанный Алекс. – Зажигаем? – Он принюхался: – Накурил-то как… – Алекс поморщился и распахнул окно.

– Я не курю, – огрызнулся Антуан. – Это сосед снизу. Устроил тут настоящий притон.

– М-да, похоже, весёлый парень.

– Отвратительный тип, – скривился Антуан. – Ты бы его видел!

– А я, кажется, видел, когда заходил. Такой взлохмаченный, в тёмных очках?

– Он, – процедил Антуан.

Снизу доносился хриплый голос певца, такой надрывный, будто тот одновременно выплескивал наружу и душу, и голосовые связки.

– Погоди, это он сам поёт? – Алекс прислушался.

– Уже третий раз крутит эту запись. А так да, он и поёт, и танцует, и муть эту сам сочиняет, – объяснил Антуан, открывая на смартфоне браузер. – Я его в интернете нашёл. Некто Лексус, восходящая звезда, – последние слова он произнёс с презрением.

Алекс поднял палец вверх, вслушиваясь в музыку.

– А что, оригинально. Симбиоз разных стилей.

– Да брось, нелепость какая-то. Под такую музыку можно только сходить с ума.

– А мне нравится. Как, ты сказал, его зовут?

– Лексус, – буркнул Антуан.

– Лексус, – повторил Алекс с усмешкой, словно пробуя имя на вкус. – Ладно, пошли уже, нам ещё на барахолку надо успеть.

Они вышли на лестничную клетку, где музыки уже не было слышно, и тишину старого дома нарушал лишь звук их шагов. Антуан поднял воротник пальто, готовясь к встрече с дождём, толкнул тяжёлую дверь подъезда, выставив вперёд зонт, и замер… Дождь прекратился. Ветер с залива разогнал свинцовые тучи, и осеннее солнце заливало мощёные улицы тёплым светом. Над Стокгольмом от острова к острову раскинулась радуга – её отражение дрожало в тёмных водах между набережными.

– Алекс, ты это видишь? – хрипло спросил Антуан, не в силах оторвать взгляд от неба.

– Что? – Алекс выглянул из-за его плеча, щурясь на внезапное солнце. – А, это… Красиво, – невозмутимо заметил он.

Антуан не двигался, изумленный до глубины души неожиданным зрелищем. «Как это возможно? Куда делся бесконечный дождь? Откуда все эти краски? Ведь прогноз обещал…» Лёгкий толчок в спину вернул его к реальности.

– Пошли, хватит пялиться. – И, будто прочитав мысли брата, Алекс добавил: – Если ты так любишь радугу, придётся тебе полюбить и дождь.

– Это хороший знак. – Антуан наконец сошёл с крыльца. – Но ты… ты откуда знал, что распогодится?

– А я и не знал, просто очень хотел.

– Нет, Алекс, вовсе не просто. Это значит, что удача на нашей стороне, и всё непременно будет хорошо. Понимаешь?

– Пусть так, – согласился Алекс, ловко перепрыгивая лужу, – только если нам перебежит дорогу чёрная кошка, не говори, что это конец света.

Они вышли на узкую улочку. Старинные дома жались друг к другу так тесно, что местами прохожим приходилось идти друг за другом. Свежий ветер с залива играл жёлтыми листьями, гоняя их по брусчатке. Умытый дождем город сверкал чистотой, даже старые медные водостоки блестели, как новые. Антуан глубоко вдохнул, чувствуя, как бьётся сердце. Он заметил, что настроение у Алекса изменилось, и он идет улыбаясь.

– Как же я люблю запах этого города, – услышал он голос брата.

– Разве у Стокгольма какой-то особый запах? – удивился Антуан.

– А ты не чувствуешь?

Он пожал плечами.

– Во-первых, этот город пахнет кофе. Мы прошли всего ничего, а сколько разных ароматов уже поймали. Так пахло и у нас дома, помнишь?

– Так пахнет в каждом доме, – возразил Антуан. – А во-вторых?

– А во-вторых, он пахнет булочками с корицей. Теми самыми, которые так любил Карлсон. Кстати, мы как раз проходим мимо его дома. – Алекс задрал голову, указывая на маленький чердачок под черепичной крышей. – Вон там он и жил.

Антуан возразил:

– А вот и нет! Карлсон жил в Васастане, совсем в другой части города.

– Кто тебе это сказал? Он жил именно тут, я не раз его здесь видел. – Споря с братом, Алекс едва сдерживал смех.

– Астрид Линдгрен – то немногое, что я запомнил из детства, ну и это. – Антуан остановился у парапета. – Этот бордюр врезался в мою память на всю жизнь. Помнишь, как мы здесь с велика упали? Я тогда решил проверить, что будет, если засунуть ногу в спицы на полном ходу. – Он постучал ногой по стёртому временем камню. – Результат не заставил себя ждать. С тобой ничего, а у меня локоть… Кровища хлынула. – Антуан машинально потер руку: – У меня до сих пор шрам. – Он закатал рукав, показывая длинный рубец.

– М-да, – присвистнул Алекс. – Сейчас такие лазером убирают.

– О нет, он очень важен для меня. – Антуан спрятал руку за спину. Алекс удивлённо приподнял бровь. – Напоминает, что иногда я бываю любопытным тупицей, – шутливо пояснил Антуан.

Братья посмеялись, смакуя общие воспоминания, и двинулись дальше. Впереди виднелась площадь с россыпью маленьких магазинчиков. Алекс вертел головой, высматривая что-то, и вдруг просиял:

– Смотри! Вон тот магазин – надо же, до сих пор работает. Давай заглянем! – Он потянул брата за рукав.

Тренькнул дверной колокольчик. За прилавком стояла пожилая женщина в тонком шерстяном платье. Она близоруко прищурилась, вглядываясь в посетителей, и вдруг её лицо озарилось узнаванием:

– Иисусе Христе! Алекс Берг! Неужели это ты, голубчик?

– Он самый, фру Андерсон, – улыбнулся тот.

Она решительно вышла из-за прилавка и порывисто обняла его:

– Сколько лет прошло! А ты смотри каким красавцем стал!

– Вы, как всегда, слишком добры ко мне, – довольно заулыбался в ответ Алекс.

– Где ты сейчас? Чем занимаешься? Надолго в Стокгольм? – вопросы пожилой хозяйки магазина сыпались один за другим.

– Да всё там же, в Швейцарии. Так и остался после школы. Блог веду. А тут я ненадолго, в гости к брату приехал.

– А я и не знала, что у тебя есть брат!

– Так вот же… – Алекс обернулся, но Антуана уже рядом не было. Переведя взгляд, Алекс увидел его через стекло витрины – брат стоял на улице, разглядывая афиши.

– Он не любит ходить по магазинам, – слегка смущенно пояснил Алекс.

Ещё немного поговорив с фру Андерсон, он тепло с ней попрощался и вышел из магазина.

– Ты чего сбежал?

– А что там делать, в игрушечном магазине? – Антуан равнодушно пожал плечами.

– Хм, это особый магазинчик. Я оттуда таскал оловянных солдатиков.

– Ты… что делал? – изумился Антуан.

– Тырил, – уточнил Алекс. – Заходил внутрь, ждал, когда фру Андерсон отвлечётся, и прятал солдатика в карман. Они были как живые – бравые, красивые, каждая деталь идеально выплавлена.

– Господи, Алекс… – Антуан нервно поправил очки. – А если бы тебя поймали? Ты понимаешь, что было бы?

– Я понимаю, чего бы не было, если б я их не крал… – Алекс прищурился, глядя вдаль. – Не было бы моей могучей армии и грандиозных битв. Где Швеция, между прочим, всегда побеждала. Ну и меня-генерала тоже не было бы.

– С тобой невозможно говорить, – Антуан махнул рукой. – А о фру… как её…

– Андерсон.

– Ты о ней подумал?

– Конечно. – Глаза Алекса блеснули. – Она в моей армии была командиром тылового обеспечения. Солдатиков поставляла.

– Алекс! – Антуан начал закипать.

– Ну какой же ты зануда, – Алекс расхохотался, хлопнув брата по плечу. – Цель жизни в том, чтобы её прожить. Хорошо прожить – вот что главное. А без солдатиков это было невозможно.

– Господи, что ты несешь?

– Я говорю, что высший долг человека – это долг перед самим собой.

– А как же общечеловеческий долг? Нравственность, принципы, совесть? – высокопарные слова Антуана словно зависали в прохладном октябрьском воздухе Эстермальма, органично сплетаясь с пейзажем, где старинные фасады в стиле северного модерна хранили память о былых временах и ценностях. Алекс помедлил с ответом, остановившись у кондитерской. За большими окнами, среди теплого света и аромата свежей выпечки посетители неторопливо пили кофе за мраморными столиками, отгородившись от внешнего мира витриной с румяными канельбюлле.

– Сейчас этим мало кто озабочен, – наконец произнес он. – Философские рассуждения о «главном» и умение находиться «в моменте» – вот он, имидж современного человека, – Алекс кивнул на группу молодых людей, выходящих с ковриками под мышками из йога-студии. – Думают, что так они больше нравятся окружающим. А им ох, как хочется нравиться! Они понятия не имеют, что всем до них нет дела. И готовы жертвовать своим настоящим «я» ради иллюзорной «гармонии с миром». – Он усмехнулся, наблюдая, как те же самые люди с ковриками встали в очередь в супермаркете за алкоголем. – Вот она, их просветленность – от коврика для медитации прямиком к полке с водкой.

Братья свернули на одну из тех узких улочек, ведущих к воде – здесь между домами можно было увидеть проблеск залива и мачты яхт.

– Алекс, ты не прав! – Антуан резко остановился. – Подавляющее большинство людей совершают благородные поступки по зову сердца, а не ради имиджа. Да и профессиональный долг – не пустые слова. Вспомни хотя бы пандемию! Врачи гибли, спасая других. А учёные? Они посвящают себя исключительно высокой миссии – быть полезными людям, сделать мир лучше.

– Вот именно, – Алекс присел на влажную скамейку, глядя на воду. – У этих людей – «сверхцели». Спасти человечество, показать всему свету – вот он я! – Он сорвал веточку с куста, покрутил в руках. – Только вот в погоне за большой надуманной идеей их собственные души остаются пустыми и умирают в несчастье. – Он подбросил веточку на ладони. – Большое ведь собрано из деталей… Чем искусней и изысканней детали, тем грандиознее жизнь. Фру Андерсон и не заметила потери нескольких солдатиков. Да и разве они могли отразиться на её жизненном благополучии? А мне они открыли целый мир.

– Да, но что было бы если бы каждый считал, как ты, и прихватывал с собой пару-тройку игрушек? – горячо заспорил Антуан. – Она бы разорилась.

– Если бы каждый… – Алекс усмехнулся. – Да где взять столько мужества! Люди так зациклены на имидже и общественном мнении, что уже не понимают, чего хотят сами. Эх, если бы каждый человек мог жить своей жизнью, давал волю чувствам, выражал свои мысли и стремился осуществить свою мечту… Какой бы это был мир! – проговорил Алекс, вставая со скамейки. – Но люди боятся мечтать, боятся самих себя.

– Я не пойму, ты оправдываешь воровство? – Антуан заметил, как по воде пробежала рябь – мимо прошёл прогулочный катер. Его огни отражались в тёмной глади залива.

– Вовсе нет. Я критикую бессмыслицу и пропагандирую бесстрашие. Воровать для этого не обязательно.

Дальше братья шли молча. Антуан думал о том, какие они всё-таки разные. Алексу закон не писан, он сам сочиняет правила жизни, по ним и живет. Ни на чем не зацикливаясь, находит радость в малом и, похоже, счастлив. Антуан искренне восхищался им – он так не умел. Но несмотря на огромную любовь к брату, некоторые его суждения вызывали у Антуана отторжение.

Алекс же, казалось, не думал ни о чем. Шёл привычной расслабленной походкой, разглядывая прохожих, здания, витрины, вслушивался в звуки. Вдыхал воздух родного города, стараясь подольше удержать знакомые нотки: «А правда, чем пахнет Стокгольм?». Город пах детством.

Побродив по блошиному рынку и поболтав со знакомым продавцом Оскаром, братья с купленными пластинками подмышками, не сговариваясь, двинулись к уличному кафе. Вернее, к стоящему на углу площади старому вагончику, где готовили фирменный шведский фастфуд с сельдью. Оба проголодались и торопились поскорее поесть. До вагончика оставалось всего ничего, когда они заметили толпу возле проезжей части. Через секунду подъехала карета скорой помощи, разрывая сумерки синими вспышками.

– Там что-то случилось, – заволновался Антуан. – Кажется, авария. Подойдём посмотрим?

– И почему чужие неприятности так притягивают массы? – пробурчал Алекс, поглядывая на вагончик кафе. Он уже прикидывал, достанется ли им свободный столик, или придётся ужинать на лавочке.

– О, Господи! – выдохнул Антуан, когда они подошли ближе. – Там девушка, молодая… Она мертва! – Голос его сорвался.

На брусчатке лежало тело с неестественно заломленными конечностями. Вокруг расплывалась тёмная лужа крови. В нескольких метрах поодаль валялся искорёженный велосипед. Алекс поспешно отвернулся, пробубнив:

– Туристка-велосипедистка. Завернула не в том месте, и её снесла встречная машина. Глупая смерть. – И снова глянул на вагончик – группа подростков как раз освобождала столик. – Анте, пошли быстрее, – оживился он. – Там столик освободился. – И потянул брата за рукав, проталкиваясь сквозь толпу.

Антуан механически двинулся следом. Он даже не понял, как оказался за круглым столиком. Перед ним на белой одноразовой тарелке дымилось свежеприготовленное блюдо, источая аппетитный запах жареной сельди и лука.

– Bellissimo! – Алекс с удовольствием разглядывал рыбу. – Только ради этого стоит наведываться в Стокгольм.

С пронзительной сиреной подъехала полицейская машина. Антуан вздрогнул.

– Сейчас начнётся расследование, – равнодушно заметил Алекс, подцепляя вилкой кусок. – Но ей это уже ничем не поможет.

Антуан растерянно смотрел на толпу. Полицейские разогнали зевак, но люди всё прибывали и прибывали.

– Зачем они туда прут? – В его голосе зазвучало отвращение.

Алекс поднял глаза на брата и заметно встревожился: лицо Антуана налилось кровью от нахлынувших эмоций.

– Из любопытства, – спокойно сказал Алекс. – Там лежит труп. Надо рассмотреть его поближе.

– Это отвратительно. И неэтично. – Антуан сдёрнул очки, стёкла которых запотели от горячего пара над тарелкой. – Там смерть, разве можно за ней подглядывать? Вот скажи, Алекс, что это за жизнь такая? Ведь эта девушка ещё утром была жива, и в обед была. Что-то ела, строила планы… И ей бы жить да жить, ан нет… И где она теперь?

– Где-то, наверное, есть, – предположил Алекс, разламывая кусок хлеба. – А вообще жизнь – она такая. Несёшься на велосипеде, да так быстро, что сам не знаешь, на каком повороте судьбы вылетишь из седла…

– Это несправедливо! – в голосе Антуана прозвучало отчаяние.

– Это логично. Она нарушила правила движения, жизнь ей этого не простила.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Только то, что мне очень понравилась эта жареная сельдь. Настоящий деликатес.

Только сейчас Антуан заметил, что тарелка брата пуста, и тот уже тянется за банкой пива. Его передёрнуло, к горлу подступила тошнота. «Он всё это время ел. С наслаждением ел, когда там, в двух шагах, смерть вершила свои тёмные дела!»

Антуан выхватил из кармана ингалятор, торопливо сделал вдох. Алекс этого не заметил – он стоял рядом, такой близкий и чужой, со смаком потягивая шипящий, душистый напиток. Антуану вдруг стало тяжело находиться рядом с братом, показавшимся ему в тот момент холодным и бесчувственным. «Зачем только он приехал? А ведь раньше мы были очень близки. Когда он успел измениться? Или это я изменился сам?»

– Ты когда назад в Женеву? – невольно вырвалось у Антуана, и он и тут же рассердился на себя за этот вопрос.

– Завтра утром, – ответил Алекс.

– Как? Уже так скоро? – Антуан надел очки, вглядываясь в лицо брата и пытаясь понять, не шутит ли тот. – Ты так редко приезжаешь, а тут всего один день…

Он искренне расстроился и сам поразился тому, насколько сильно. А ведь всего минуту назад сожалел о приезде брата.

– Может, останешься? – в голосе Антуана прозвучала надежда.

– Не могу, работы много. Надо сесть и писать.

– Над чем сейчас работаешь?

– Много проектов.

– Я слежу за твоим блогом, – признался Антуан. – Ты, конечно, мастер пера. Как ты разнёс директора «Ликнефти», я прям ошалел.

– Это была заказная статья за жирный гонорар, – отхлебнув пива, ответил Алекс. – Им нужен был контрольный выстрел – и я его сделал. Директора после выхода статьи сразу уволили. – Он помолчал, глядя на проплывающие по воде огни. – Я роман хочу написать. – И, увидев удивлённое лицо брата, пояснил: – Нет, ничего серьёзного, так, для себя. Роман-дневник. Хочу посмотреть на свою жизнь со стороны.

– Понятно, – кивнул Антуан.

– Ты так ни к чему и не притронулся, – с укоризной заметил Алекс, глядя на остывшую рыбу на тарелке брата. – Анте, ты не должен быть таким впечатлительным. Это как минимум вредно.

Антуан опустил глаза. В отдалении всё ещё слышались сирены скорой помощи – звук то нарастал, то затихал, дрожа и подпрыгивая на мощёной мостовой, пока не слился с шумом города. Люди постепенно расходились – глазеть было больше не на что.

– И всё-таки это несправедливо, – тихо повторил Антуан, глядя на опустевшую площадь.

– Этого, Анте, не знает никто. Бывают ситуации, в которых единственный выход – смерть. – Он пристально посмотрел на брата, и сердце Антуана бешено заколотилось.

Зажглись фонари, улицы празднично засверкали. В воздухе зазвенели весёлые голоса, над площадью разливался смех, заиграла музыка. Ничто не напоминало о недавней трагедии, только тёмное пятна на брусчатке.

Братья ещё немного побродили по вечернему городу, продолжая свои споры, а затем повернули к дому. Подходя к подъезду, Антуан вдруг замедлил шаг.

– Алекс, смотри, – тихо прошептал он, указывая глазами на большое, ярко освещённое окно дома напротив, возле которого сидела девушка, подперев руками лицо. – Только не останавливайся, она может заметить.

– А что такое? Она что, тебе нравится? – Алекс с интересом разглядывал девушку. Антуан залился краской. – Кто она?

– Не знаю, я её видел только в окне.

– Так в чём дело? Давай знакомиться! – Алекс схватил руку брата и помахал ею незнакомке в окне.

Та приветливо улыбнулась и помахала в ответ. Антуан откровенно растерялся:

– Алекс, она решит, что я идиот.

– Улыбнись ей, – подсказывал Алекс, с трудом сдерживая смех. – По крайней мере, пусть думает, что ты дружелюбный идиот.

Антуан заскочил в подъезд, прыжками поднялся по лестнице и влетел в квартиру.

– Что ты наделал?! накинулся на старшего брата

– Да ты, похоже, снова влюблён, – констатировал Алекс, давая волю смеху. – Когда ты только успеваешь?

– Громко сказано, – возразил Антуан. – Я ведь понятия не имею, кто она и всё такое. Я даже толком её не видел. Может, она толстая или слишком худая…

– Так иди и посмотри. Она вон как тебе обрадовалась, как будто ждала.

– Нет, не могу. Я ещё не уверен.

– Ах, вот оно что! – Алекс прислонился к стене. – Тебе просто нравится фантазировать. Один день представляешь её феей, другой – мягкой толстушкой, а третий – в роли докторши. Отличная тактика! Такая девушка быстро не надоест.

– Але-е-е-кс! – протестующе протянул Антуан, снова покраснев.

– А что? Из всех вечных вещей любовь длится короче всех. Не я сказал – Мольер.

– А ты как думаешь?

– Думаю, что если жизнь не окажется трагически короткой, то для одной любви она слишком длинная.

– А Лола? Вы же уже который год вместе.

– Лола – это другое, – нехотя отозвался Алекс и отвел взгляд.

– Она такая красивая, – восхищённо вздохнул Антуан.

– Очень. – Алекс сухо кивнул, рассеянно постукивая пальцами по столу.

– Но ты её не любишь? – уточнил Антуан, пытаясь понять старшего брата.

– Любовь – это слишком сложно, – признался Алекс, явно желая закрыть тему. – Конечно, жаль немного. Говорят, секс по любви усиливает любовь к сексу.

– Да ну тебя, – разочарованно вздохнул Антуан.

– Дорогой мой брат, любовь – это зависимость. А всякая зависимость от кого-то зависит. Отсутствие любви – свобода. Я слишком сильно дорожу свободой.

– Но тем самым ты обрекаешь себя на одиночество.

– Наверное, так, – задумчиво согласился Алекс. – Иногда вечерком, когда загораются звёзды, так хочется, чтобы кто-то был рядом. Странная конечно ерунда. – Он с трудом сдержал зевок. – Я спать, мне рано вставать завтра.

– Я тебя провожу! – заволновался Антуан.

– Только до двери. И вообще, Анте, обещай, что хорошенько выспишься. Верни, наконец, во сне свои нос и глаза на место, пока я не вышиб их из твоей башки. – Он достал из кармана нарядного оловянного солдатика. – И вот, держи. На удачу.

– Не-е-т… – только и смог выговорить Антуан.

– Можешь отнести его обратно, – с ироничной усмешкой предложил Алекс и вдруг замолчал, прислушиваясь. – А Лексус-то наш классику слушает.

До их слуха доносились негромкие переливы «Осени» Вивальди.

***

Лексус сидел перед ноутбуком, разглядывая на экране настоящее «произведение готического искусства» – бледное лицо девушки в обрамлении растрёпанных, теперь уже чёрных, волос и потёкшей туши. Фрейя смотрела сквозь Лексуса, не произнося ни слова. Он тоже молчал, пытаясь понять, зачем кому-то добровольно превращать себя в восставшего мертвеца. Сегодня она превзошла саму себя: макияж «а-ля вурдалак» расползся вокруг глаз, а новая стрижка превратила её в готическую версию одуванчика.

– Потрясная стрижка, – протянул Лексус. – Проспорила?

– И почему все мужчины такие козлы? – В глазах Фрейи сверкнул недобрый огонёк.

– Беее… беее… беее-спонятия, – проблеял он с издёвкой. – Чего надо? Звонила зачем?

Она с отрешенным видом пожала плечами. Лексус заметил следы слёз на её бледных щеках. Фрейя заметила, что он заметил, и отвернулась.

– Не люблю осень, – вдруг сказал он, нарушая повисшую паузу, – а ты?

– Осень – это готично, – неожиданно оживилась она. – Рано темнеет, природа умирает…

– Тогда зима ещё готичнее. Свет погас, всё сдохло.

– Зима совсем не готична, – она посмотрела на него как на человека, неспособного постичь глубину величественной философии.

– Почему? – незатейливо удивился Лексус.

– Холодно, блин! – лаконично пояснила Фрейя.

– Я на прошлой неделе видел двух тёлок в озере! Абсолютно голых!

– Да ну? – она поёжилась. – Наверное, моржи.

– Одна – точно морж, – усмехнулся он. – А вторая ничего такая… А ты сама, чего смурная? С метлы упала?

– Один козлина бросил.

– Что за дела?

– Неделю с людьми не общалась. – Фрейя театрально вздохнула. – Молчала как рыба. Восстанавливала душевный баланс, просветлялась заодно. А этот… – она скривилась, – к другой ушел. Мудила чокнутый.

Лексус потянулся за большим пластмассовым стаканом, на столе, и глотнул кофе.

– А та, другая, тоже такая? – он попытался что-то изобразить руками, понял, что не получается, и пояснил: – Ну, гот.

– Не-а. Обычная, – процедила Фрейя с плохо скрытым презрением.

– Странно, что он от тебя сбежал, – ухмыльнулся Лексус. – Костлявая, лохматая и немая – мечта любого парня.

– А чё, стрёмная стрижка? – она машинально коснулась волос.

– Привыкнуть можно.

– А у тебя есть девчонка?

– Разбежались.

– Почему?

– Она сказала, что у неё иссяк запал, – Лексус закатил глаза, передразнивая манеру своей бывшей.

– Что запало?

– Иссяк.

– А что это такое?

– Без понятия. Послал её искать запал в другом месте.

– Мы похожи с тобой, – вдруг сказала Фрейя, разглядывая Лексуса с неожиданным интересом.

– Чем это? – Лексус ухмыльнулся, не решив, злиться ему или смеяться.

– Ну, блин. Мы одни. Оба лузеры. И жизнь у нас – жопа вообще.

– С чего ты взяла?

– По тебе видно. И по твоей музыке тоже. – Её взгляд скользнул за его плечо. – А это что за шедевр кубизма на стене?

– Где? – не понял Лексус.

– Там. – Она тыкнула указательным пальцем в экран.

Лексус обернулся.

– Сама ты кубизм, – огрызнулся он. – Это мама моя. Я нарисовал.

– А почему она такая… клетчатая? За решёткой, что ли?

– Базар фильтруй, – в его голосе зазвенела сталь. – Я так её вижу.

– Птицей в клетке? Готично…

– Заткнись, кретинка! – Его глаза потемнели от злости. – А то…

– А то – что? – презрительно фыркнула она. – Нарисуешь меня? К твоему воображению с квадратиками ещё бы мозги с шариками…

– Сдохни, ведьма!

– Приветы мамочке, – пропела Фрейя с ядовитой улыбкой и отключилась.

***

Лола стояла в Женевском аэропорту, не отрывая взгляда от автоматических дверей. За окнами моросил дождь, превращая огни города в размытые акварельные пятна. Прохожие невольно заглядывались на стройную девушку в черных леггинсах и белоснежном свитере, подчеркивающем золотистый оттенок ее кожи. Лола же, казалось, не замечала восхищенных взглядов – ее глаза искали в толпе знакомые черты.

Алекс Берг. Человек, перевернувший её жизнь три года назад после вечера выпускников элитной швейцарской школы «Солей». Память услужливо подсунула картинку их первой встречи: роскошный зал, заполненный бывшими однокашниками, звон бокалов, приглушённый свет. В толпе выделялся высокий, атлетично сложенный молодой человек с зачёсанными назад светлыми волосами. Он уверенной походкой приближался к Лоле.

– Алекс, выпуск две тысячи восемнадцатого, – просто представился незнакомец. И в отличие от других парней, при этом не раздевал ее взглядом, а просто смотрел в глаза.

– Лола. Можно Ло. Выпуск двадцатого, – приветливо отозвалась она.

В конце банкета, когда звуки живой музыки зазвучали тише, а гости начали расходиться, Лола снова увидела своего нового знакомого во дворе главного корпуса. Алекс стоял возле изящного фонтана, струи воды мягко переливались в лучах вечерней подсветки.

– Bonsoir, мисс две тысячи двадцать! – улыбаясь, произнес он. —У тебя есть парень, который ждет тебя, или я могу проводить тебя до дома?

Лола неожиданно для себя просияла, не посчитав нужным упомянуть о Нолане, с которым встречалась четвертый месяц. Отношения с сыном владельца крупнейшей сети мобильной связи вдруг показались ей незначительными, глупой игрой, в которую она сама себя втянула. Что-то в голосе Алекса, в его уверенной манере держаться словно гипнотизировало её. Забыв о своем принципе никогда не приводить мужчин к себе, Лола провела его в свою квартиру, украдкой, прячась от любопытного консьержа, дежурившего на первом этаже роскошного дома на берегу озера. Впервые в жизни она действовала столь безрассудно, отбросив опасения быть «застуканной» родителями. Первый поцелуй в полумраке её гостиной, нежные прикосновения – все казалось чудесным сном.

– Хочешь быть моей подружкой? – спросил он позже.

Вместо ответа она крепче прижалась к нему. Ярко-голубые глаза Алекса испытующе смотрели на нее.

– Только так: никаких связей, обещаний, вопросов – ни с одной, ни с другой стороны. Идет?

Она кивнула, не догадываясь, что именно эти условия станут источником их будущих проблем. И даже теперь она не понимала, что так примагнитило её к Алексу. За свою жизнь она не встречала людей, которым хотела бы уступать. Само слово «покорность» вызывало у неё презрительную усмешку. Когда очередной ухажёр демонстрировал властный характер, она испытывала брезгливость. Все попытки навязать ей свою волю заканчивалась одинаково – холодным взглядом и потерей интереса. Она привыкла повелевать, управлять, держать всё под контролем. Но с Алексом было иначе. Он не пытался владеть ею – просто был собой, и именно это околдовывало её.

Лола оторвалась от воспоминаний и, достав зеркальце, медленно провела расческой по волосам. Отливающие золотом густые пряди мягко скользнули сквозь зубцы. Лола взглянула на свое отражение и осталась довольна – природа щедро одарила ее красотой.

Внезапно Лола заметила Алекса в толпе. Ей показалось, что он поспешно убрал телефон, будто прячась от чужих глаз. Сердце тревожно пропустило удар, но радость встречи растворила все сомнения. Лола рванулась вперед, не в силах сдержать улыбку.

– Алекс! – Она привстала на цыпочки и обняла его. – Я так соскучилась. Ты где пропадал? Неделю не звонил, я думала, с ума сойду, – пробормотала она ему в плечо.

– Ну конечно.

– Не веришь?

– Прости. – Он обнял её, и она почувствовала в его руках усталость от перелёта. Алекс потянул носом, вдыхая её запах.

– Что-то вкусное? Новый аромат?

– Ничего не новый, – фыркнула Лола, выскользнув из его объятий. – Ты быстро все позабыл. – Взяв за руку, она повлекла его к стоянке.

– Откуда этот красавец? – удивлённо присвистнул Алекс, увидев небесно-голубой «Бентли».

– Подарок на день рождения, – небрежно бросила Лола. – И не делай удивленные глаза. Неужели ты не знаешь, что у дочерей миллионеров свои причуды?

– Про причуды я в курсе, а вот день рождения… Черт! Прости. – В его голосе проскользнула едва уловимая досада.

– Знаешь, я загадала желание… – она хитро прищурилась, – чтобы ты наконец подружился со своим телефоном. Серьёзно, даже моя бабушка уже освоила календарь. Когда высветится «Лола ДР» с миллионом сердечек и восклицательных знаков – это намёк, что пора поздравить. – Она пыталась сохранить строгое выражение лица, но тщетно – злиться на него всерьёз она так и не научилась. Особенно после того случая с кактусом. «Держи, это тебе. Такой же колючий, как ты сейчас» – заявил он тогда вместо извинений. Лола прекрасно помнила, как фыркнула в ответ, закатила глаза, но не смогла не рассмеяться.

Они сели в автомобиль – мягкая кожа сидений, тёплый свет приборной панели, характерный аромат новой машины, еще не вобравшей в себя запахи дорог. Лола повернула ключ, и двигатель пробудился к жизни, отозвавшись бархатистым рокотом восьми цилиндров. Стрелки приборов качнулись, и автомобиль, словно в предвкушении, едва заметно вздрогнул. Первое прикосновение к педали газа – и он плавно тронулся, будто океанский лайнер, отходящий от причала.

Лола поймала своё отражение в зеркале заднего вида, поправила прядь волос и, не отрывая взгляда от дороги, тихо произнесла:

– Уже представляю, как через пару дней опять поеду в аэропорт тебя провожать. – Она невесело усмехнулась, перестраиваясь в соседний ряд. – Иногда мне кажется, что я чаще вижу, как твой самолёт исчезает в облаках, чем тебя рядом.

– Работа, – пожимая плечами лаконично отозвался Алекс.

– Куда едем? – спросила Лола как можно небрежнее. – В гостиницу или… – Она сделала паузу, надеясь, что Алекс наконец предложит поехать к нему домой.

Он улыбнулся, прекрасно понимая смысл ее вопроса.

– Ладно, в «Берг» так в «Берг», – покорно вздохнула она, в который раз не решаясь спросить, почему роскошные апартаменты в престижном районе Женевы месяцами пустовали, а их владелец тратился на фешенебельные отели, словно у него нет дома. Она знала, что и деловых партнеров он принимал в ресторане «Берга», а не в своей квартире.

Внезапно Лолу поразила мысль, что даже она побывала в квартире своего мужчины всего один раз, и то в силу стечения обстоятельств. Алексу неожиданно позвонили, назначив срочную встречу, и ему потребовалось переодеться в деловой костюм. Алекс сначала хотел поехать один, но, увидев надутый вид Лолы, всё же взял её с собой. Они поднялись по изящной мраморной лестнице на последний этаж старинного особняка, и Лола застыла на пороге.

Квартира, наполненная светом из панорамных окон, оказалась огромной. Лола медленно обвела взглядом пространство, не в силах скрыть изумление. Изящная мебель в стиле современной классики, приглушённые тона отделки, дорогие предметы искусства на стенах – каждая деталь интерьера продумана до мелочей.

– Работа дизайнеров, – небрежно бросил Алекс в ответ на ее реакцию.

– Почему ты тут не живёшь? – изумилась Лола, ожидавшая увидеть что угодно, но не поистине утончённый шик, которого не добиться, просто купив дорогую мебель в магазине.

Алекс не ответил. Он открыл дверь в гардеробную, и перед Лолой предстала картина безупречного порядка: белоснежные рубашки висели парадным строем, костюмы и брюки были распределены по цветам, а внизу ровными рядами выстроились пары с виду практически неношеной обуви.

– Кто этим всем занимается? – Лола провела пальцем по отглаженному рукаву пиджака.

– Домработница, – коротко ответил уже успевший переодеться Алекс. Тёмно-синий костюм сидел на нём как влитой. Через минуту они снова были на улице…

Вновь пережив эту сцену в своих воспоминаниях, Лола тяжело вздохнула. Алекс с едва заметной нежностью коснулся её лежащей на руле руки:

– Я знаю, о чём ты думаешь. Но давай просто побудем вместе. Я правда скучал. – В его голосе слышалась неподдельная теплота, которой невозможно было не верить. Но за мнимой открытостью таилась бездна, словно чернота в глубине кристально чистой воды. Странная история с квартирой была лишь верхушкой айсберга, маленьким фрагментом сложной головоломки под названием «Алекс».

С каждым днём Лола всё яснее видела: Алекс позволяет разглядеть в себе лишь тщательно продуманную декорацию, скрывающую куда более сложную натуру. И всё же девушка не сомневалась в одном – в его чувствах к ней. Она чувствовала его любовь так же явственно, как собственное сердцебиение. Эта уверенность рождалась на уровне подсознания, глубже любых логических построений и жизненного опыта. Порой Лола замечала, как меняется его взгляд, когда он думает, что она не видит его. Привычная маска отстранённости спадала, обнажая мучительную тоску и нежность, от которой у неё перехватывало дыхание.

***

Антуан стоял перед комиссией профессоров в аудитории столь огромной, что она напоминала зал ожидания вокзала. Тусклый свет дождливого утра просачивался сквозь высокие окна и придавал помещению призрачный вид. Антуан нервно переступал с ноги на ногу, унимая дрожь. Старая аудитория, пропитанная студенческим волнением, хранила память о тысячах защит, экзаменов и научных споров. Воздух здесь, казалось, загустел от десятилетиями копившегося напряжения и страха.

Председатель научно-исследовательской комиссии профессор Ингерман неприятно сверлила глазами Антуана. Он вспомнил, как впервые увидел её три года назад – высокую статную женщину с обесцвеченными добела волосами, уложенными в элегантное каре с ровной челкой. Тогда профессор показалась ему даже красивой, излучающей особую научную харизму. Однако очарование длилось недолго. Едва Антуан вник в её диссертацию, вся научная значимость этой фигуры рассыпалась как карточный домик. После нескольких безуспешных попыток разобраться в сомнительной теории о связи движения глаз с работой полушарий мозга, Антуан это дело бросил. Других научных трудов у Ингерман не имелось. Осталось загадкой, как столь спорная работа помогла ей получить звание профессора. И сейчас, глядя на эту женщину, Антуан не испытывал пиетета. Он лишь отметил, что её короткая челка выглядит неуместной попыткой сохранить ускользающую молодость, а сама Ингерман напоминает контрабас, и массивной фигурой, и низким, тяжелым звучанием.

– Герр Берг, вы имеете отношение к смерти Фру Юзефсон? – произнесла она, вперившись взглядом в Антуана.

Антуан вздрогнул, но тут же взял себя в руки.

– Фру Юзефсон? – повторил он, поправляя на носу очки и делая вид, что задумался. Сам же сосредоточенно делил в голове 2168 на 4. Он знал, что профессорша сейчас внимательно следит за движением его глаз, определяя, каким полушарием он подбирает ответ. Скосил глаза вправо – активно левое, аналитическое, где расположена долговременная память. Влево – на полных оборотах работает правое, образное, управляющее оперативной памятью: человек лихорадочно придумывает, как выкрутиться. Антуан вычитал это в той самой единственной работе Ингерман. Сомнительное, конечно, утверждение, но она профессор, а Антуан всего лишь аспирант, и вынужден принять её правила игры. – Не могу припомнить такую, – как можно спокойнее сказал он, чувствуя, как под мышками выступают капельки пота. – И сомневаюсь, что забыл бы человека, к смерти которого имею отношение.

Сидящие рядом с Ингерман профессора едва заметно улыбнулись. В их глазах промелькнул интерес – первая живая реакция с начала заседания. Только научный руководитель Антуана, профессор ван Херш, по-прежнему безучастно смотрел в окно, постукивая карандашом по столу.

– Тогда позвольте вам напомнить, – с нарастающим холодком сказала профессорша. – Это пациентка онко больницы, которая отказалась от операции после того, как вы ей предложили альтернативное лечение. – Произнося последнее слово, она пальцами нарисовала в воздухе кавычки.

– Тут какое-то недоразумение, – еще более размеренным тоном ответил Антуан. – Я не лечу людей и не произвожу над ними эксперименты, у меня нет на это права. И пока во всех своих исследованиях обхожусь подопытными крысами. Вы заблуждаетесь, профессор.

– У меня другие сведения. – Ингерман замолчала, напирая на Антуана всем своим профессорским авторитетом. Антуану стало трудно дышать. «Только не приступ астмы», – мысленно взмолился он, сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. – Медбрат больницы, герр Йохонсон, сказал, что не один раз видел вас в больнице, возле пациентки.

– А что здесь удивительного? – Антуан поразился собственному бесстрастному тону. – В больнице находится моя лаборатория. И я действительно после работы навещаю больных, разговариваю с ними, подбадриваю. – Его ровный голос отражался эхом от потемневших от времени стен.

– И засовываете им наушники в уши? – грубо перебила профессорша.

Антуан невозмутимо продолжал:

– Ко многим пациентам вообще никто не приходит. И очень даже вероятно, что Фру Ювсон…

– Юзевсон, – резко поправила Ингерман.

– Юзевсон, – послушно повторил Антуан, – была одной из них. Вы сказали «наушники»? Ну да, конечно. Такое тоже случается. Например, на прошлой неделе один пациент попросил включить ему футбол и настроить наушники, чтобы игра не гремела на всю палату. Я не понимаю, в чем меня обвиняют? – Он поднял глаза, подчеркивая, что ему нечего скрывать.

Профессор теперь смотрела на Антуана с откровенной враждебностью, будто ожидая, что на глазах всей комиссии у него вырастет нос, как у Пиноккио. Она резко поднялась, желая придать своей внушительной фигуре еще больший вес и перешла к сути:

– Ваша кандидатская о влиянии звуковых вибраций определённых частот на регенерацию клеток – не просто халтура, это настоящее шарлатанство! Вы хуже средневековых алхимиков, которые травили людей ртутью в поисках эликсира бессмертия. Ваши ссылки на исследования Масару Эмото о памяти воды, которые научное сообщество единогласно признало лженаукой… Это позор для нашего института! – Гневный голос Ингерман заполнил всё пространство аудитории. Она говорила долго и страстно, её пальцы нервно листали рукопись Антуана, словно каждый лист жёг руки. – Вы не доктор и не музыкант. Всего лишь дилетант, который решил поиграть в науку. Как вам только в голову взбрело, что музыкальные вибрации способны влиять на раковые клетки? Где методология? Где статистически значимые результаты? Где двойной слепой контроль? – Каждый вопрос она сопровождала яростным ударом указательного пальца по научному труду Антуана. – Я уже высказала своё мнение о вашем исследовании комиссии. И не позволю, чтобы в нашем уважаемом учреждении проводились такие никчёмные исследования с опытами на людях. Это бросает тень на нашу репутацию! – Она на мгновение умолкла, переводя дыхание. – Не рассчитывайте, что мы допустим вас к докторской. Никогда! Только через мой труп!

Антуан стоял, не шевелясь. В голове проносились графики звуковых колебаний, результаты томографии, улыбающиеся лица пациентов. Всё, во что он верил, всё, чему посвятил последние годы, сейчас методично втаптывалось в грязь. Он чувствовал себя полностью разбитым.

В аудитории повисла гнетущая тишина. Часы показывали десять утра. Тусклый свет дождливого дня придавал коже сидящих в зале нездоровый зеленоватый оттенок. Профессора старательно избегали смотреть друг на друга, делая вид, что изучают свои записи – никому не хотелось участвовать в жестокой расправе.

Антуан понимал – ему «повезло» оказаться в немилости у главного решателя судеб молодых учёных. А он так надеялся, что сегодня, в день, когда аспиранты рассказывают на консилиуме о продвижении исследований, получит поддержку профессоров. Но его выступление даже не началось, а Ингерман ясно дала понять, что в исследовательском центре Антуану ничего не светит.

Тишину нарушил профессор ван Херш, седой старик в круглых очках, с небрежной аристократичностью в одежде, известный ученый и практикующий психиатр с обширной клиентурой и безупречной репутацией. Как всякий светила, он порой был резок в суждениях и нетерпим к глупцам. Но его вспыльчивость искупалась беззаветным служением науке и фантастической работоспособностью.

Ван Херш поднялся и обратился к Ингерман, насупив белесые брови, прятавшие ясные пронзительные глаза:

– Я правильно понял, на наш Центр пытаются свалить очередную неудачу врачей онкобольницы? Думаю, вы согласитесь, что ничего нового не происходит. И ставить из-за пустых обвинений под сомнение труд моего аспиранта как минимум некорректно. Герр Берг работает над уникальным проектом, и уже сегодня опыты на крысах показали, что мы на пороге большого открытия. Может, даже слишком большого для некоторых, незаинтересованных в уменьшении числа онкобольных в мире. Я считаю, что то, что нащупал мой студент, – гениально.

Перекосившееся во время этой речи лицо профессорши выглядело поношенным. Вялый рот, отвислые дряблые щеки… И эта челка. «Господи, да при чем тут ее челка, у меня жизнь рушится, а я думаю о какой-то челке», – разозлился сам на себя Антуан.

Профессор Ингерман, не ожидавшая отпора, ненадолго растерялась, но быстро собралась:

– Я уважаю ваше мнение, профессор ван Херш, – глухо сказала она. – Но предпочитаю не вступать с вами в диспут. Пускай этим вопросом займутся органы следствия. Я уверена, они нас еще удивят… А вы, Герр Берг, знаете, почему до сих пор не отчислены? – Она снова устремила свой колючий взгляд на Антуана. – Только потому, что я еще не получила достаточных доказательств вашей нелегальной практики. Практики, которая убивает людей. Но я их найду. Я вам обещаю. – Она поднялась, давая понять присутствующим, что консилиум окончен.

Антуан вышел из аудитории и побрёл к выходу. По спине текли крупные капли пота. Хорошо, что блейзер скрывал насквозь промокшую рубашку.

Навстречу выскочил американец Майк Фрай, аспирант с факультета биологии. Он работал над темой «Нейронные корреляты эффекта "ушного червя"» – исследование мозговой активности при застревании навязчивых музыкальных фрагментов.

– Ну что, как прошел консилиум? – Улыбка Майка больше походила на оскал. Глаза блестели плохо скрываемым торжеством. – Это правда, что твой проект свернули?

– Непонятно пока, – буркнул Антуан, не желая вступать в разговор и пытаясь проскользнуть между Фраем и стеной коридора.

– А мой утвердили, – Майк подался вперед, словно случайно преграждая Антуану путь. – Выделят деньги на мое исследование. – Американец светился самодовольством, смакуя каждое слово.

– Кто бы сомневался, застрявшие песенки – это так важно, – процедил Антуан.

– А что ты хотел? – усмехнулся Майк. – Думал, твоя музыкальная терапия реально поможет от рака?

Антуан молча протиснулся мимо. Выйдя из здания, он сел в свой темно-серый «Вольво» и тяжело опустил голову на холодный руль.

– Черт, черт, черт! – вырывалось из груди. Антуан отчаянно пытался взять себя в руки, не позволить взять верх нарастающей панике. Сейчас главное – не ошибиться. Не сорваться. Он уже у них под колпаком, малейшая оплошность – и конец его карьере. Да что там карьера! Ему грозила тюрьма.

Антуан достал ингалятор, прыснул лекарство в рот и глубоко вдохнул. Выезжая с парковки, он заметил машину профессорши. Под ней растекалась подозрительная лужа, похожая на машинное масло. Он на секунду притормозил, рассматривая темное пятно, потом тряхнул головой, отгоняя навязчивые мысли и медленно покатил дальше.

Пятнадцать минут спустя он подъезжал к своему дому на улице Карлавеген. Тут его вновь охватило беспокойство. Красный «Пежо» с заляпанными грязью номерами, который Антуан заметил ещё утром, тенью следовал за ним до исследовательского центра, а сейчас снова мелькнул в зеркале заднего обзора. Слежка? Антуан резко повернул направо, не отводя взгляда от зеркала. Ничего особенного не происходило. Машины безразлично двигались своей дорогой, не нарушая непрерывный поток. Немного покружив по улицам города и не заметив ничего необычного, Антуан развернулся и поехал домой.

«Показалось», – успокаивал он себя. Но сердце, инстинкт и интуиция твердили об угрозе. В подземном гараже своего дома Антуан с облегчением вздохнул. Здесь он чувствовал себя в полной безопасности. Он быстро поднялся по лестнице на свой этаж. Повернул ключ в замке и заметил, что недавно установленная, но уже разболтанная дверная ручка опущена вниз. Антуан точно помнил, что утром, когда он закрывал дверь, ручка находилась в горизонтальном положении. Опуститься она могла, только если на нее кто-то надавил.

«Очередная случайность?» Из учения Вольтера он четко уяснил, что случайностей не существует. Все на этом свете либо испытание, либо наказание, либо награда, либо предвестие. Сердце часто застучало, по спине пробежал холодок. Антуан резко обернулся, но за спиной никого не было. Вокруг тоже ничего подозрительного не наблюдалось. Опасность, таилась внутри, в тишине квартиры. Антуан настороженно переступил порог, и воздух сразу стал плотнее и прохладнее. Всю квартиру заливал яркий белый свет…

***

Лексус потянулся к чайнику, стоявшему на краю стола, рядом с компьютером. Дождавшись, пока вода закипит, плеснул в стакан кипятка и осторожно отхлебнул. Тут же скривился и с шумом выплюнул всё обратно. «Жесть какая. Дерьмо, а не эспрессо», – поморщился он. В голову пришло новое слово: «депрессо» – готично-депрессивный напиток. «Ей бы, наверное, понравилось».

Зелёный огонёк на мониторе притягивал взгляд уже минут десять, и Лексус не устоял перед соблазном набрать сообщение.

Лексус: Эй, ты ещё тут?

Фрейя: Нет!

Лексус: Выходи на связь, побалакаем.

Фрейя: Ща косу наточу… Приду… спокойной ночи пожелать )))

Лексус: Ладно тебе, не злись.

Тишину в комнате нарушал только звук дождя за окном, отстукивающий свой готический ритм. Фрейя не спешила с ответом. Лексус снова забегал пальцами клавиатуре.

Лексус: Я жду.

Через минуту бледное лицо девушки возникло на экране.

– Хелло, – протянул Лексус и тут же перешёл к делу: – Так что там с твоим козлиной случилось?

Фрейя помолчала, теребя прядь волос.

– Кинул меня, к другой убежал, – наконец процедила она.

– Это я понял. А ты?

– Догнала и втащила. По полной. – В её глазах мелькнуло раскаяние. – Теперь вот совесть мучает.

– Ну заслужил же.

– Жалко его… – Она задумчиво покусывала губу. – Стоял такой нелепый. Растерянный. Все ржали, а мне… Мне почему-то стало за него обидно.

– С чего бы это?

– Он просто хотел любить. Кого-то другого, не меня. А получил… это.

– Знаешь, – Лексус отхлебнул «депрессо», – я тебя понимаю.

– Да? – её лицо вытянулось ещё сильнее.

– Угу. У меня тоже была история. В прошлом году. Влюбился как последний идиот. Встречаться начали. Вроде всё клёво шло. А потом… – Он поморщился. – Сидим в кафе, едим. И тут она за зубочисткой полезла. Прям там, при всех. Сидит такая модная, в шарфике и в зубах ковыряется. Копает и копает, будто там золото спрятано. А я сижу в шоке и молюсь – только бы ничего не нашла. И что ты думаешь?

– Нашла? – Фрейя подалась к экрану.

– Ага. Достала какую-то дрянь, осмотрела… И сожрала.

– Фу! – девушка сморщила нос. – А ты?

– Блеванул прямо там.

– Да ладно!

– А то… – вздохнул он. – Она потом всем растрепала, что я облевал её. Теперь я у них главный псих.

– Стрёмно…

– Не то слово.

– А знаешь, – Фрейя вдруг притихла, – мне с парнями вообще не везёт. Этот первый был. Думала – судьба. А он… Получил своё и свалил.

– Сама виновата, – буркнул Лексус, – нечего раздвигать ноги на ширину души.

– Пойду я, – тихо сказала его собеседница.

– Обиделась?

Фрейя только глаза закатила.

– Слушай, забудь. Я не хотел… Ну, это…

– Проехали, – она дёрнула плечом, – я и похуже слышала.

– Завтра будешь?

Она неопределённо качнула головой.

– Да или нет?

– Я ясно выразилась – не знаю. Может, на кладбище пойду. Там веселее.

– Ну, понятно.

Связь оборвалась.

***

Антуан метался по квартире, распахивая одну дверь за другой. В гостиной, спальне и ванной – никого. «Кто? Кто зажег весь этот свет?» Дрожащей рукой Антуан достал из кармана ингалятор, трижды резко вдохнул и, обессиленный, рухнул на диван, закрыв глаза.

Тело обволакивала зыбкая пустота. Ноги стали ватными, а в голове навязчиво крутилась нелепая мелодия. Хорошо знакомое состояние. Несколько лет назад, вдохновлённый фильмом «Пазманский дьявол», он записался в секцию бокса. Пара точных хуков быстро отбили у него желание продолжать занятия, но ощущение пропущенного удара осталось с ним навсегда. Из того короткого опыта Антуан вынес главное: пропустив удар, нужно немедленно брать себя в руки, иначе обманчивый штиль растворит последние крупицы воли, оставляя беззащитным, с затуманенным разумом, способным лишь беспомощно наблюдать за медленно приближающейся тенью перчатки.

«Что же это такое?! – думал Антуан. – Неужели начинается чёртова мания преследования?» Он приподнялся на диване, борясь с лёгким головокружением. Сосредоточиться получалось плохо – мысли путались, превращаясь в густую кашу. Он медленно встал и побрёл на кухню.

Крепкий кофе немного прояснил сознание. Потягивая горячий напиток, Антуан начал восстанавливать события сегодняшнего дня, пробиваясь сквозь туман волнения, застилающий память. Утро началось как обычно: душ, завтрак, беглый просмотр новостей. Ничего примечательного. Антуан надел приготовленные с вечера рубашку и блейзер – предстояла важная встреча с профессорами. Взял папку с исследовательскими материалами и направился к выходу. Стоп! Нет, он не вышел. Что-то его задержало.

Мысли вдруг забегали с необычайной скоростью. Все детали утра проявились чётко, словно на фотоснимке: душ, завтрак, блейзер… Флешка! Ну конечно! Именно она его и задержала. Уже на пороге Антуан вдруг осознал, что не хочет оставлять её дома. Маленький носитель с результатами исследований за последние полгода. В нём хранились все тайны Антуана. Он вспомнил, как вернулся в комнату, но не смог сразу найти флешку. Запаниковал, то и дело поглядывал на часы, метался по квартире, пока не обнаружил USB ключ в прикроватной тумбочке. Потом выехал из гаража и заметил красный «Пежо», тоже выруливающий из двора. За рулём сидел молодой человек с длинной крашеной чёлкой, небрежно падавшей на солнцезащитные очки. Именно очки и привлекли внимание Антуана – в пасмурный осенний день они выглядели неуместно. Дальше были «разгон» профессорши, паника, возвращение домой и новая волна страха…

День слепился из кусочков. Похоже, он сам в спешке и волнении включил полное освещение в квартире и сломя голову помчался на консилиум. А красный «Пежо», возможно, – всего лишь игра воображения. Только идиот устроит слежку на такой приметной машине, да ещё и в столь броском прикиде.

Антуан горько усмехнулся – он казался себе сейчас еще большим идиотом. Заерзал на стуле – тело затекло.

Разминая мышцы, Антуан доковылял до окна и с удивлением заметил, что уже стемнело. Высоко в небе луна тщетно пыталась пробиться сквозь плотную пелену облаков, угадываясь лишь легким свечением, теряющемся в густом мраке. В соседних домах уютно светились окна. Антуан вглядывался в привычную картину вечернего города, и беспокойно думал о своём знакомстве с Фру Юзефсон: «Нельзя допустить, чтобы о нём узнала Ингерман, да и вообще никто».

***

Два дня Алекс и Лола не выходили из отеля. Ели в ресторане внизу, потом поднимались к себе заниматься любовью. Сидели у камина в холле, болтали в чайной комнате, играли в карты, читали. Большего Лола и желать не могла.

Она украдкой любовалась Алексом и думала: «Боже, как же мне повезло!» Но виду не подавала, наоборот – этим утром она решила держаться холоднее обычного. Она чувствовала моральное право на это. Ещё бы! Он уехал без предупреждения и пропал, не отвечал на звонки, да и вообще…

Алекс почувствовал перемену в ее настроении и пытался понять, в чем дело.

– Скучала по мне? – спросил он за утренним кофе.

– Ты просто взял и уехал, а я просидела в ресторане битых два часа. Не знала, что делать – убить тебя или рыдать. – Алекс смотрел на неё рассеянно, явно стараясь припомнить, о чём она. – Мог хотя бы позвонить и сказать: «Я не смогу приехать, давай в другой раз».

– А разве я не звонил? – искренне удивился он.

– Ладно, забыли…

– Устала от меня? – Он притянул её к себе.

– От тебя – никогда. – Она прижалась к нему. – Да, кстати, пока тебя не было, я встречалась с Ноланом.

Казалось, он с трудом вспомнил, кто такой Нолан.

– Ах да! Этот папенькин сынок. Говорят, он толковый. Но он же вроде тебе не нравился?

– Когда девушке скучно, включается режим благотворительности – даже полный неудачник может случайно затащить её на свидание. – Она помолчала. – Некоторые думают, что я его невеста. Ерунда, конечно. Хотя предложение он делал. Кольцо я не взяла. Но злые языки… Даже в журналах писали… Не хочу, чтобы ты думал…

– Думал что? – без особого интереса спросил он.

– Я боялась… А теперь вижу – зря.

Алекс засмеялся.

– Ты красивая, богатая, о тебе пишут. Естественно!

– И тебя это вообще не волнует? – В голосе Лолы прозвучали ноты раздражения.

– А должно? Я тоже не монах.

Лола обиженно отвернулась к окну. «Тоже не монах», – колоколом стучало в голове. Когда он потянулся к её руке, она резко отпрянула, отвергая попытку примирения.

– Значит, тебе безразлично, что я встречаюсь с ним?

– Конечно, – спокойно пожал плечами Алекс.

– А если бы я спала с ним?

– Я предпочитаю об этом не думать.

– Хочу домой, – произнесла Лола ледяным тоном.

– Почему? – удивился он.

– Просто хочу …

Алекс обнял ее.

– Ло, ну что случилось?

– Алекс, неужели ты не понимаешь… – Договорить она не успела. Алекс глубоким поцелуем положил конец напряженному диалогу, готовому перерасти в ссору.

***

Антуан закрыл глаза и мысленно вернулся в то июльское утро. За окном сверкало небо, чистое, словно его до блеска отмыли, старательно стерев вчерашнюю грязь серых облаков. В палату проникал прохладный ветерок, смешиваясь с тяжёлым больничным запахом – смесью антисептиков, лекарств и того особенного, едва уловимого духа, который бывает только в отделениях, где борются за каждый день жизни. Где время измеряется капельницами, а надежда – результатами анализов.

– На вас не дует? Может, закрыть окно? – спросил он женщину на кровати.

– Что вы… Мне всё время не хватает воздуха.

Пациентка казалась невесомой на фоне белой больничной стены – хрупкая фигурка под одеялом, будто вылепленная из тончайшего костяного фарфора. Светлый шёлковый платок, повязанный на обритую голову, подчёркивал болезненную прозрачность кожи.

«Сорок шесть лет», – было записано в истории болезни. Однако возраст женщины менялся вместе со взглядом. Когда она смотрела в окно невидящим взглядом, погружённая в себя, морщины и глубокие тени под глазами превращали её в старуху. Но стоило ей повернуться к Антуану – ее лицо поразительно менялось: горькие складки у губ разглаживались, тёмные круги светлели, и сквозь макияж безжалостной болезни проступали черты молодой женщины, какой она была прежде, до болезни.

– Как вы себя чувствуете? – Антуан приподнял ее слабую прохладную руку и послушал пульс.

– Как интернет в больнице – сигнал то есть, то нет, но чаще всего, как говорит моя дочь, вообще зависаю, – она невесело улыбнулась. Её впалые огромные глаза, как пустые окна, не выражали ничего.

Антуан ободряюще улыбнулся, но она не увидела его улыбки, скрытой медицинской маской.

– Если есть чувство юмора, все остальное – мелкие проблемы.

– Боюсь, что мой лечащий доктор с вами не согласится. Я его, похоже, сильно разочаровала.

– Да с чего вы это взяли? – Антуан придвинул к себе белый металлический стул и присел возле кровати.

– Сегодня утром, во время осмотра он не сказал ни слова, но смотрел так, будто я совершаю ужасную ошибку. Значит, он уже видел свежие снимки МРТ и химиотерапия снова не помогла.

– А о какой ошибке речь? – спокойно спросил Антуан и привычным жестом поправил на носу очки.

– Доктор предлагает мне хирургическое удаление. Но опухоль слишком большая, и после операции я в лучшем случае останусь инвалидом. А это мне никак не подходит. Понимаете, у меня дома больная дочь. За ней нужен уход. Я попросила попробовать новые лекарства, но, судя по всему, они мне тоже не помогли. – А вы кто? – запоздало спросила она. – Дежурант? Я раньше вас здесь вроде бы не видела. – Она вгляделась в глаза Антуана.

– Я аспирант, провожу исследования в лаборатории.

– Какие исследования? – спросила она скорее из вежливости, чем из интереса.

– Воздействую на раковую опухоль музыкой.

Женщина улыбнулась одними глазами.

– Это шутка такая?

– Вовсе нет, эксперименты показывают, что прослушивание музыки разрушает опухоль или существенно ее уменьшает.

– И не нужно никаких лекарств? – в ее глазах читалось недоверие.

– Не совсем так. Лекарства всё-таки нужны. Дело в том, что в нашем мозге есть особый защитный барьер – как крепкая стена, которая не пропускает вещества из крови к нервным клеткам. Из-за этого лекарства просто не могут добраться до места, где они должны работать, и оказываются неэффективными. А вот если параллельно с лечением прослушивать музыку на определенной громкости, то проницаемость этой стенки увеличивается, и лекарства доходят по назначению.

Теперь она слушала его внимательно. Лицо ее преобразилось – в глазах появился живой интерес, на бледных щеках выступил слабый румянец.

– А можно и мне попробовать? – тихо спросила она. – Хуже все равно уже не будет.

Антуан замялся.

– К сожалению, у меня нет лицензии проводить подобные эксперименты на людях. Это незаконно…

– А я никому не скажу, – перебила она. Теперь в ее глазах стояла мольба. – Понимаете, если меня прооперируют, то превратят в… – голос её дрогнул. Тень снова упала на её лицо. – Да вы, кажется, и сами все знаете. Вы поэтому здесь? – прошептала она.

Антуан не ответил. Возможность опробовать свой метод на настоящем пациенте взволновала его до озноба.

– Я буду приходить к вам по вечерам, – после недолгой паузы сказал он. – Только с одним условием. – Он снова машинально поправил свои очки. – Вы должны верить в свое исцеление.

Она пристально посмотрела на него, и в этом взгляде Антуан прочитал согласие. Он понимал, что для этой отчаявшейся женщины он олицетворяет надежду, тогда как от ее лечащего врача веяло печалью безнадежности.

– Я верю, – пересохшим ртом прошептала она, глаза ее загорелись необыкновенным светом…

Снизу загромыхала музыка, грубо возвращая Антуана в настоящее. «Только не это», – вскипел он, вскакивая с дивана. Отыскав в кладовке старую деревянную швабру, он вернулся в комнату и резко постучал по полу. Звук немного уменьшился, но продолжал упрямо пульсировать внизу.

– Ну, хоть так, – пробурчал Антуан себе под нос, тяжело вздыхая.

Швабру он не убрал – положил рядом, угрюмо подумав: «Еще пригодится», и снова погрузился в воспоминания.

***

Полумрак комнаты размывал очертания мебели. Лексус в возбуждении мерил пространство шагами, нервно потирая влажные ладони. Тени плясали по стенам в такт его движениям. Очередной резкий поворот – и острый угол стола впился в бедро.

– Чёрт! – Лексус зашипел от боли, потирая ушибленное место. – Что за хренотень такая, вот не прёт и всё!

Усталость навалилась внезапно, будто выключили рубильник. Лексус тяжело опустился в кресло, и оно отозвалось тихим скрипом. Он снова пробежал глазами комментарии на мониторе: «И пощупаешь – мокро, и понюхаешь – дерьмо», «Лексус – это даже не дерьмо, а куда хуже», «Эй, парень, не можешь, не мучай…»

Каждое слово впивалось иглой. Лексус достал пачку, щелкнул зажигалкой. Кончик сигареты оранжево вспыхнул, и сизый дым медленно поплыл по комнате, смешиваясь с горечью разочарования. За окном моросил дождь, отбивая ритм на подоконнике, словно насмехаясь над неудачной мелодией Лексуса.

«Даже первый сингл не получил столько критики. А ведь он был гораздо хуже», —думал Лексус, глядя на экран сквозь завесу дыма. Этот же ему самому нравился. Зажигалка. Настоящий хит. Тот, что должен был зацепить, взорвать, покорить. «Но почему он не зажег их? Причем, всех… Здесь что-то не так».

Пальцы забегали по клавиатуре, судорожно ища хоть один положительный отзыв среди моря яда. Таковых оказалось несколько: два от приятелей, один от Фрейи и пять, написанных самим Лексусом с фейковых аккаунтов. По сути – ни одного настоящего. Осознание будто ударило под дых, вызвав тошноту.

«Мюзикнациональ» – крупнейшая платформа для начинающих музыкантов. Трамплин на большую сцену. Миллионы подписчиков, крутая музыка. Покорить эту вершину – таков был план. Но что-то пошло не так. Лексуса будто гнали оттуда, безжалостно и с презрением.

Под потолком плавал дым уже второй сигареты, когда Лексус решился снова перечитать комментарии. Закономерность проступила отчетливо – одни и те же пользователи, одни и те же ядовитые фразы. И самый коварный из них – некий «Тор». Внезапная догадка вспыхнула в сознании, яркая и беспощадная: «Эта кучка сговорилась. Они хотят, чтобы я не случился».

Лексус встал и подошел к окну, за которым чернела темнота. Стекло отразило его силуэт – сутулые плечи, растрепанные волосы.

«Почему я?» – Лексус машинально потёр виски, пытаясь унять пульсирующую боль. В голове всплыла статья из школьного учебника психологии: жертвами травли обычно становятся те, кто не уверен в себе, кто слишком остро реагирует на происходящее, кто носит в себе страхи и комплексы. Тор и его компания выбрали именно его. Осознание ударило, словно пощёчина: «Неужели они каким-то образом разглядели мою неуверенность? Заметили, как я цепенею перед выходом на сцену в баре? Как теряюсь под взглядами посетителей, как иногда срывается голос на первых нотах?» Эта мысль оказалась больнее любых насмешек.

Дрожащими пальцами Лексус вытащил новую сигарету. Огонёк зажигалки на мгновение ослепил его. Затяжка. Горький дым заполнил лёгкие. Закрыв глаза, Лексус тут же, как на экране, увидел лица – усмешки, высокомерные взгляды, бурное, пьянящее наслаждение, с которым они раздирали его на части. Холодный пот выступил на лбу. Волны ненависти накрыли Лексуса с головой. Хотелось орать, крушить всё вокруг, выплеснуть весь свой гнев и разочарование. Он сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Злость клокотала внутри, нарастая с каждым ударом сердца. Он ненавидел их всех вместе и каждого по отдельности, и желал им смерти.

***

С тех пор Антуан стал частым гостем в палате фру Юзефсон. Его визиты длились всего несколько минут, но они будто приносили с собой дыхание жизни – глаза пациентки начинали светиться, излучая радость. Присаживаясь на краешек её постели, он и сам не мог сдержать улыбку – терапия творила чудеса. Пациентка постепенно выздоравливала, становясь его личным триумфом.

Результаты превзошли все ожидания – после трёх месяцев химиотерапии опухоль уменьшилась вдвое. Состояние настолько улучшилось, что фру Юзефсон отпустили домой. Лечащий врач всё более настойчиво рекомендовал операцию, но его слова разбивались о невидимую стену. Теперь для фру Юзефсон существовал только один доктор – Антуан.

А тот размышлял, разглядывая свежие снимки: «Ещё рано. Опухоль всё ещё слишком велика. Нужно дождаться следующего курса химиотерапии в сентябре, и только тогда можно будет всерьёз говорить об операции». Его глаза возбуждённо блестели в предвкушении успеха.

Появление Антуана в палате фру Юзефсон в тот первый день их знакомства не было случайностью. Накануне он краем уха уловил разговор двух врачей о критическом состоянии этой пациентки. Улучив момент, Антуан проскользнул в ординаторскую и, убедившись, что в комнате никого нет, сфотографировал историю болезни. Молодым учёным разрешалось изучать медицинские карты в научных целях, и он часто этим пользовался, обсуждая пациентов с врачами, но на этот раз у него был совершенно иной замысел.

Всю ночь Антуан провёл над историей болезни, а к рассвету уже подготовил специальную подборку музыки и звуков для лечения. Уверенность в успехе подкреплялась безупречными результатами экспериментов на грызунах. Оставалось самое сложное – убедить саму пациентку, причём так, чтобы она не выдала его руководству.

Фру Юзефсон шла на поправку. Теперь музыка стала неотъемлемой частью жизни этой женщины. Антуан ликовал. Он неустанно подбирал и тестировал новые композиции на крысах, опасаясь возможного эффекта привыкания.

Действовал он с предельной осторожностью, выверяя каждый шаг. Распределил визиты между пациентами, чтобы не вызывать подозрений. Никаких звонков, сообщений или контактов в социальных сетях – только личные встречи. Единственной уликой оставались материалы на флешке: записанные на телефон короткие разговоры, фотографии анализов, заключения врачей и его собственные наблюдения.

И только теперь, после публичных обвинений Ингерман, Антуана внезапно посетила тревожная мысль: «Что, если фру Юзефсон рассказала кому-то обо мне? Может быть, в порыве радости она поделилась информацией о чудо-методе и упомянула моё имя?»

Нервно расхаживая по комнате, он вспоминал её посетителей. «Нет, она почти всегда была одна. Замкнутая женщина, которую, казалось, ничто не интересовало, кроме лечения… и дочери!» Антуан застыл посреди комнаты. Конечно! Именно дочери она могла всё рассказать – о странном молодом человеке, о необычном лечении, о музыке… При этой догадке Антуан похолодел. Если дочь знает, значит, она может его выдать руководству больницы, и тогда его судьба окажется в их руках. Сердце тревожно заколотилось, отдаваясь гулким звоном в ушах.

Заставив себя мыслить спокойно и рационально, Антуан решил проанализировать ситуацию. Из разговоров о дочери он знал лишь, что та нуждается в материнской заботе из-за болезни. Но чем именно она больна – оставалось загадкой. Фру Юзефсон никогда не останавливалась на этом подробно, а он не решался спрашивать.

«Возможно, я зря беспокоюсь, и фрекен Юзефсон не в курсе», – промелькнула надежда, но Антуан давно отучил себя от иллюзий. Чем больше он размышлял, тем яснее становилось – мать наверняка поделилась с дочерью. Значит, нужно действовать первым. В лучшем случае, если дочь ничего не знает, он просто выразит соболезнования от имени больницы и уйдёт. Если же фрау Юзефсон встретит его с неприязнью, появится шанс всё объяснить. Возможно, она поймёт и не станет его выдавать.

Действовать нужно было немедленно, пока профессорша его не опередила, – иначе придётся искать адвоката. Тревога разрасталась. Антуана терзало гнетущее ожидание. «Какая горькая ирония!» – думал он. Всё, чего он хотел – дать больной женщине шанс выжить. Он вложил в её лечение всего себя: душу, знания, интуицию. И теперь за это его могут уничтожить.

Случайно увидев своё отражение в тёмном окне, он едва узнал себя: взъерошенные волосы, осунувшееся бледное лицо, опухшие веки, испуганные глаза. «Городской сумасшедший, как же ты смешон», – прошептал он пересохшими губами и потянулся к шторе, чтобы скрыть это жалкое зрелище. Но рука замерла на полпути. В окне дома напротив он увидел девушку. Знакомую незнакомку.

Белый платок на её шее казалась особенно яркой в вечернем освещении. Шелковистые светлые волосы мягко переливались в свете лампы. Она сидела, подперев голову рукой, чуть наклонившись вперёд – поза, исполненная глубокой скорби. Антуан не мог разглядеть лица соседки, но она казалась ему невероятно красивой.

Машинально пригладив волосы, он неожиданно для себя помахал ей рукой. Она ответила улыбкой и тут же исчезла, словно видение.

***

На следующей день, Лола сообщила, что едет с отцом в Нью-Йорк.

– Я теперь хозяйка художественной галереи.

– Как это? Разве ты разбираешься в искусстве?

– А мне и не надо, там есть, кому разбираться. И вообще – почему нет?

Это её «почему нет» всегда поражало и восхищало Алекса. В прошлый свой приезд она объясняла ему, как станет управляющим известного ресторана. Показала наброски нового меню. Она связалась со старым знакомым, шеф-поваром из Токио, и попросила добавить в меню «немного Азии».

Никто и подумать не мог, что через пару месяцев Лола заявит: из-за постоянных дегустаций у нее развилось стойкое отвращение к пище, а от избытка пробуемых блюд она стала набирать вес. И глупо уделять столько времени тому, что через пару часов превратится в человеческие нечистоты, которые, как она выразилась, в отличие от нечистот животных, ни к чему не пригодны. Все это показалось Лоле достаточным основанием оставить ресторанный бизнес.

И вот теперь Алекс смотрел, как она носится с новой идеей, названивает кому-то, рассматривает картины, азартно погружаясь в искусство. Он внимательно наблюдал за ней и чувствовал, как любопытство смешивается с уважением.

«На сколько её хватит? Месяца на два?» – подумал было Алекс, но он тут же одёрнул себя. Он давно перестал прогнозировать поведение людей. Считать, что знаешь ближних, – величайшая из иллюзий. Такая же, как полагать, будто досконально знаешь самого себя.

Телефон Лолы то и дело звонил. Она смотрела на экран и элегантным движением сбрасывала вызовы.

– Может, что-то важное? – забеспокоился Алекс.

– Да Нолан это. Мы должны были встретиться на неделе, а тут ты появился. Пришлось слиться. Вот он и психует.

– То есть ты прячешься от него? – Алекс обещал себе ничему не удивляться, но никак не получалось.

– Знаю, есть другие методы, но ничего не могу с собой поделать. Нет, он нормальный. Но … – Она подошла к зеркалу и подвела помадой губы.

Телефон снова завибрировал. Лола неожиданно приняла вызов:

– Да, Пегги.

Алекс понял, что на другом конце – ее подруга.

– Вот сволочь! – выругалась Лола. – Подожди, мы ему еще покажем. Нет, сегодня скажу, – понизив голос, произнесла и отключилась.

Алекс медленно обернулся.

– Что происходит?

– Плохие новости, – не скрывая раздражения, сообщила Лола. – Этот, – вместо эпитета она сглотнула, – кинул мою подругу. И пришел вчера в клуб со своей новой пассией. Говно.

– Не знаю, что там случилось, но запах идет отвратительный, – попытался пошутить Алекс.

– Послушай, – вдруг оживилась Лола, – мне нужна твоя помощь.

– Все что угодно, Ло, – сладким голосом проговорил он, потрепав ее волосы.

– Ты можешь для вида побыть ухажером Пегги?

– Смешно, – улыбнулся Алекс.

– Я серьезно.

– Смешно, – повторил он, но уже без улыбки.

Лола смотрела на него, покусывая нижнюю губу.

– Понимаешь, ей срочно требуется вызвать ревность Пьера. А для этого нужно новое лицо. И не абы какое, а чтоб он локти кусал. Понимаешь, Алекс?

– Еще бы, блестящий план, – хмыкнул тот.

– Алекс, мою подругу нужно спасать, а этого мудака – проучить. Неужели тебе трудно один раз появиться с ней на людях? – В голосе Лолы звучала мольба. – В конце концов, сделай это ради меня. Это будет твой подарок на мой день рождения. – Лола выпрямилась.

Алекс недоверчиво посмотрел на неё.

– Ло, я приехал, чтобы начать работу над дневником. Мне нужно время, это серьезный проект.

– Дневник? Тут судьба живого человека решается!

– Нет, Лола, даже не проси.

Лола вспыхнула:

– Ты ничего для меня не делаешь. Никаких жертв. Я просто не нужна тебе. Я пустое место. – Она обиженно фыркнула, сдув упавшую на лоб челку. В глазах ее заблестели слезы.

Лола давила на жалость, а Алекс терпеть не мог такие приёмчики, но решил на этот раз уступить. Плата за забытый день рождения.

– Ну перестань… – Алекс неловко обхватил девушку и прижал к себе. Не плачь.

– Пойдёшь? – спросила она сквозь всхлипывания, хотя голос её звучал на удивление твердо.

– Скажем так, я готов к новым знакомствам.

***

Из компьютера раздался звук вызова. Лексус открыл глаза. Фрейя. Он вытащил из ящика бутылку воды, жадно глотнул и, поправив очки, нажал «Ответить».

– Привет, – незатейливо начала беседу она, изобразив улыбку.

– Что с тобой? – он уставился на Фрейю.

– В смысле?

– Ты сказала «привет» вместо обычного «чтоб ты сдох». Или мне показалось?

– Кайфую, черепа к бабке слиняли. Кислородятся.

– Понятно, – хмуро отозвался Лексус. – Чё, запаривают?

– Если бы. Воспитывают… – Фрейя скривилась, будто от зубной боли. – Жесть как!

Он удивленно глянул на неё из-под очков:

– По тебе не скажешь.

– В смысле?

Лексус не ответил. Меньше всего ему хотелось сейчас препираться.

– А чего хотят-то?

– Другую дочь.

– Облом, значит.

– Значит.

– А с тобой что не так? – спросил он, хотя и сам понимал.

Она привычно пожала плечами:

– Мать долбит, что другие девчонки встают рано, в доме убирают, по хозяйству помогают. А я, типа, нет.

– А чё не помогаешь?

– Очень даже помогаю! Вчера, например, иду домой, звоню ей, спрашиваю: «Что-нибудь купить?» А она как заорёт: «Купи себе квартиру и живи отдельно!»

Лексус заржал:

– Она у тебя приколистка.

– Вот отвечаю, не до смеха вообще, ни разу.

– Ну, поговори с ней. По-настоящему так. Скажи всё, что думаешь.

– Я говорю.

– А она чё?

– Да всё то же. – Фрейя пискляво спародировала мать: – Другие девочки аккуратные, причёсанные, английским занимаются. Вот на Шарлоту Бок посмотри! Станешь за собой следить – будешь стройной и красивой, как она. А будешь жрать как свинья, спать до полудня и вечно сутулиться – из тебя ничего путного не выйдет. – Фрейя раздражённо поджала губы. – И так каждый день.

– М-да, плохо. Сори. А отец что? У тебя отец есть? – Лексус отхлебнул воды.

– Ему пофиг. «Слушай маму» говорит. Ему главное работа. Какие-то подсчёты чьих-то просчётов, он же бухгалтер. А остальное до фени. Мама на него тоже орёт.

– А он?

– «Не кричи, – говорит, – мне хуже, чем тебе». А она ему: «Тебе всегда хуже всех!» Так и орут друг на друга, – Фрейя скривилась.

– А с чего они вообще взяли, что ты растолстеешь? Ты вон, блин, на ногах еле держишься.

Фрейя фыркнула:

– Так это я сейчас такая стала, назло им. Раньше я и готом не была.

– Так, выходит, ты фейк?

– Ну почему? Гот – это прежде всего состояние души, а уже потом одежда, макияж, музыка… Да ну на фиг этих родителей. Ненавижу их.

– А я любил свою мать, – задумчиво вздохнул Лексус.

– А она тебя нет?

– И она меня любила. А ещё я её мучил. И она меня мучила. Теперь вот нет её больше…

– Зачем мучить, если любишь?

– А я знаю?.. Просто любили и мучили.

– Мама говорит, что «просто» – это ничто, пустое место.

– Люди в нашем мире думают, что всё, чего они не догоняют, должно быть пустотой.

– Не знаю, – неуверенно протянула она, – стрёмно это, любить и мучить. Да ещё за просто так.

– Ну не прям совсем «за просто так». – Лексус снова закурил. – Она любила не только меня, но ещё и отчима. Привела его такая, очешуенная: «Будет тебе, – говорит, – отцом». А он мне вообще не сдался. К тому же дебик был реальный. Ревновал её, из дома не выпускал. Она сидела как в тюрьме. Я говорил ей об этом, она не слушала. Я злился, гадить ему стал. Думал, уйдёт.

– Как гадить? – заинтересовалась Фрейя.

– Да по-дурацки, по-детски. То сахар в суп насыплю, то зелёнку в шампунь добавлю.

– А он что? Ушёл?

– Не. Отыгрывался. Даже поколачивал меня. Я ему этого не простил, им обоим, – зло осклабился Лексус.

– А она что? – Фрейю явно увлекла его история.

– Блин, чё заладила – а он что, а она что… Достала. – Лексус закурил. – Она сказала, что я на отца своего похож. Такой же беспомощный. Что я должен бороться со своими слабостями, а не пакостить. Что это не по-мужски. Короче, и меня, и отца сразу опустила. А кринж её типа мачо. Лекцию прочла, что надо быть настоящим мужчиной, —Лексус грустно усмехнулся.

– Настоящий мужчина – это как? – Фрейя даже слегка наклонила голову от любопытства.

– Ну блин, чё за вопрос. Мне откуда знать? Мать говорила, такой, который молчать умеет, не ноет… Короче, терпила какой-то.

Фрейя озадаченно кивнула.

– Только вот где она видела этого «настоящего мужчину». Муж её первый лохом был, сын весь в него, этот второй – гнида. Много она понимала в мужиках! Дура, короче, всю жизнь испортила. И ещё говорила, что слуха у меня нет, и музыкант из меня фиговый, лучше, типа, на плотника выучиться. Короче, в асфальт меня закатывала. Только теперь мне её не хватает.

– А может, ты слишком сильно к ней придирался? Она, наверно, как лучше хотела.

– Да по хрену мне. Она выбрала его, а не меня. Ну и хрен с ней!

– Жалко её… А от чего она умерла?

– Заболела… А ты чего флексишь? Уставилась на меня как ненормальная. С собой разберись. Ходишь по улицам как раба божья… тьфу, как страх божий. Я б на месте твоих тоже другую дочь захотел.

Фрейя недобро сощурилась.

– Знаешь, в одном мамка твоя точно была права. Музыкант из тебя даже не хреновый. Вообще никакой.

Лексус вскинулся, уставив злобный взгляд на Фрейю. В голове проскочила параноидальная мысль: «Она тоже с ними».

– Идиотка, – резко бросил он.

– Псих.

– Пугало.

– Слабак.

Лицо Фреи исчезло с монитора.

– Ничего, твари, – прошипел Лексус в пустое лицо монитора, – вы у меня еще получите.

***

Всю последнюю неделю Лексус провёл за компьютером, выслеживая пользователя с ником Тор. Пятнадцать часов в сутки копался в сети, по крупицам собирая информацию. Сто сорок тысяч подписчиков, половина – смазливые тёлки. Этот тип явно был популярен. Лексус сразу отфильтровал тех, кто тусовался и на Мюзикинтернатиональ. Фрейи среди них не оказалось.

Страничка Тора пестрела яркими фотками: накачанные парни, секси-телки, понтовые тачки, люксовые номера в экзотических отелях. Он строчил страстные посты о престижных музыкальных фестивалях, делился впечатлениями от концертов, прикладывая фотки с мест событий. Настоящий музыкальный фанат, живущий на широкую ногу. Лексус и сам бы подписался на такого, если бы… В этом месте внутренности скручивало тошнотой: «Подожди, гад. Скоро ты напишешь свой пост о феномене Лексуса. Очень скоро».

Он поклялся «найти эту мразь и уничтожить», пока тот не уничтожил его. Но была одна загвоздка – Лексус понятия не имел, где искать. Казалось бы, у чувака вся жизнь напоказ, а личной информации – ноль. Лексус даже не был уверен, что среди парней на фотках есть сам Тор. Единственная зацепка – тот часто зависал в клубе «Ван Гог». Лексус там никогда не был.

Информации оказалось мало, но желание наказать обидчика жгло изнутри. В правом углу монитора мигнул огонёк – Фрейя онлайн. «Не заблокировала, – ухмыльнулся Лексус. – Непотопляемая ведьма». Он довольно улыбнулся и написал:

– Надо поговорить.

– О чём? – она влепила эмодзи с закатившимися глазами.

– О нас.

– С кем?

– В смысле?

Она не ответила. Огонёк погас.

«Реально чокнутая», – в который раз убедился Лексус и, устроившись поудобнее в кресле, включил припасённый на вечер индийский фильм. Комнату заполнила зажигательная музыка. Лексус расслабился, позволяя магии Болливуда захватить себя.

***

Следующий день для Антуана прошел как в тумане. Он механически выполнял рутинную работу в лаборатории под негромкое гудение вентиляции, приглушенные голоса аспирантов и шорох бумаг. Проверял показатели подопытных животных, записывал данные, менял воду в поилках.

Крысы контрольной группы вели себя спокойно – умывались, грызли корм, дремали в мягких опилках. В экспериментальной группе картина была иной. Особенно выделялась крыса по кличке Доли. Взъерошенная, она забилась в угол клетки и суетливо дергалась, демонстрируя типичные признаки острого стресса. Антуан автоматически занес наблюдения в журнал, думая совершенно о другом.

Несколько аспирантов вскользь поинтересовались, как прошел консилиум. Антуан лишь пожал плечами. Он понимал, что все ждали от него восторженных речей о том, как его проект впечатлил профессуру, но похвастаться было нечем. Делая вид, что погружен в работу, он витал мыслями далеко, отчаянно ища выход из сложившейся ситуации.

В час дня Антуан направился в столовую, предполагая застать там профессора ван Херша, который обычно к этому времени заканчивал трапезу. Его расчет оправдался. Заметив Антуана, профессор приветливо махнул рукой, приглашая присоединиться.

– Ну что, очухался после вчерашнего? – весело спросил он. Антуан выдавил слабую улыбку. – Бывает, – подбодрил профессор. – Кто из настоящих ученых через это не проходил? У моего любимого безумца, Ницше, есть концепция вечного возвращения – всё повторяется бесконечное количество раз. То, что ты переживаешь сейчас, уже было, есть и еще будет. – Держись, дружище. На самом деле тебе повезло – тебя заметили.

– Только как теперь работать? – вздохнул Антуан. – Без исследовательского центра я никто. А мне ясно дали понять, что о докторской можно забыть.

– Не торопись, закончи сначала кандидатскую. С твоими результатами им будет непросто от тебя отделаться, – профессор улыбнулся, обнажая стертые временем зубы. – Кстати, как поживает твоя Путана?

Путаной звали главную подопытную крысу, на которой метод Антуана впервые показал положительный результат. Вначале её звали Кларисс – это имя было под стать её тихому, почти благородному характеру. Но когда в лаборатории зазвучали аккорды «Нирваны», с крысой произошло невероятное. Опухоль, мучившая животное, исчезла, будто её смыло волной тяжёлых гитарных рифов. А затем Кларисс чудесным образом переродилась – жадно набрасывалась на корм и превратилась в ненасытную хищницу в вопросах размножения. Она бесцеремонно отвоёвывала приглянувшихся самцов, не стесняясь пускать в ход зубы и когти. Вытеснив соперницу, крыса преображалась – изгибалась в заманчивых позах, посвистывала и пищала особым образом. Ни один самец не мог устоять.

Необычное поведение привлекало к Кларисс не только самцов, но и всех аспирантов лаборатории, с интересом наблюдавших за её выходками. С тех пор крысу единогласно прозвали Путаной. Теперь и сам Антуан с трудом припоминал, что под крупной своенравной Путаной скрывается изящная скромная Кларисс.

– Жива, – коротко ответил Антуан. – Но, чтобы доказать эффективность моего метода, крыс уже недостаточно. Для настоящего прорыва нужны реальные пациенты.

Ван Херш внимательно посмотрел на него.

– Твоя теория пока слишком зыбкая, чтобы опробовать её на людях. И я надеюсь, ты действительно непричастен к смерти той женщины.

Антуан отрицательно покачал головой.

– Это хорошо, потому что профессор Ингерман настроена решительно. На следующей неделе в отношении тебя начнется служебное расследование. Возможно, тебя временно отстранят от исследований. Завтра на заседании будет решаться этот вопрос.

Антуан постарался сдержать эмоции.

– Не волнуйся, – успокаивающе произнес Ван Херш, допивая последний глоток кофе. – Если ты к этому делу непричастен, все быстро забудут инцидент. – Он встал из-за стола. – А ты сам-то почему не ешь? На, хоть орешков возьми – полезно для мозга.

– Я уже поел, – соврал Антуан, хотя с утра не проглотил ни крошки. Впрочем, голода он не чувствовал – при одной мысли о еде к горлу подступала тошнота.

Вернувшись в лабораторию, Антуан опустился в кресло и погрузился в тяжелые раздумья. К дочери фру Юзефсон он пойдет сразу после работы, но что делать с этой проклятой профессоршей? Она же явно намерена сжить его со света. Антуан нервно постукивал пальцами по столу, беспокойно следя за стрелками настенных часов. А те словно застыли, издевательски медленно отсчитывая минуты.

Телефон в кармане халата резко зазвонил, заставляя Антуана вздрогнуть. Вибрация нервной дрожью пробежала по бедру.

«Алекс! – обрадовался он, глядя на имя звонящего. – Ну наконец-то!». Он уже который день дозванивался брату, но тот все время находился вне зоны доступа. Антуан быстро коснулся экрана, принимая вызов.

– Здорово, ученый! Как твоя нескучная жизнь? – голос Алекса звучал бодро, с легкой хрипотцой, как будто он только что проснулся.

– Не до смеха, Алекс, – полушепотом ответил Антуан, оглядываясь по сторонам. Он быстро вышел в коридор, поскрипывая подошвами на кафельном полу, и подошел к окну, за которым моросил дождь. Прикрыв трубку ладонью, Антуан быстро заговорил, время от времени озираясь и проверяя, не идет ли кто мимо. Вкратце рассказав Алексу о случившемся, он замолчал, нетерпеливо ожидая реакции брата.

– Ничего себе, – присвистнул Алекс, – а ты, оказывается, смельчак. – В голосе его слышались характерная ирония и приобретенный с годами легкий французский акцент, который Антуан улавливал только по телефону.

– Алекс, что теперь делать? – Антуан с нескрываемым беспокойством провел рукой по волосам.

– Что делать? Ты мне скажи, на кой черт ты связался с этой женщиной? Каждая женщина – сама по себе проблема. А тут еще такое. – Он глубоко вздохнул. – Я ничего не смыслю в науке, но точно знаю, что музыкой рак не вылечишь.

– Ты так думаешь именно потому, что ничего не смыслишь в науке, – Антуан произнес это таким тоном, что любому стало бы ясно: он скорее сдохнет, чем сдаст свои позиции. – А как мне еще доказать, что это работает, если не на пациентах? Я же не могу, как Барри Маршал, внедрить болезнь в себя самого, – его голос дрогнул.

– Что еще за Маршал? – поинтересовался Алекс.

– Ученый. – Антуан уставился на дождевые капли, сползающие по стеклу. – Чтобы доказать, что язву желудка и гастрит вызывают бактерии, он выпил культуру, выделенную у больного. Дождался, пока у него разовьются симптомы гастрита, а потом вылечил себя антибиотиками.

– Господи, какая гадость эта ваша наука… – брезгливо вздохнул Алекс.

– Ему за его работу Нобелевскую премию дали, – заметил Антуан.

– Да хоть третий глаз. Я только собирался что-нибудь съесть. Пожалуй, лучше останусь голодным.

– Ты думаешь, она что-нибудь сказала своей дочери? – вернулся к прежней теме Антуан, понизив голос до шепота.

– Даже если так, это еще ничего не значит. Дочь могла никому не рассказать.

– Почему? – Антуан нахмурился, провожая взглядом проходящую мимо лаборантку. Та кивнула ему в знак приветствия.

– Может, она немая. Ты же сам говоришь, с ней что-то не так, – в голосе Алекса появились смешливые нотки.

– Алекс, что ты несешь! – Антуан с силой потер переносицу, сдерживая раздражение.

– Ну да, ты прав, – хмыкнул Алекс, – лучше, конечно, если бы она оказалась глухой. – В любом случае сходи к ней. А там решим. И давай не кисни. Если есть вход, найдется и выход, – философски заключил он. В трубке послышался хруст.

– Подожди, а что я ей скажу? – запаниковал Антуан.

Трубка зашуршала, и снова послышался голос Алекса:

– Сделай ей предложение руки и сердца, – съязвил он, едва сдерживая смех.

– Зачем? – удивился Антуан.

– Это отличный способ сбить ее с толку и застать врасплох. А еще она сразу поймет, что ты готов на все, – Алекс засмеялся и повесил трубку.

***

– Привет, пропажа. Ты, смотрю, всё такая же. – Лексус раскачивался на кресле, ехидно улыбаясь.

Фрейя, пожалуй, была еще более неопрятна, чем обычно и напоминала драную кошку. В её взгляде читалось столь неистовое желание расцарапать ему лицо, что Лексус невольно отпрянул от монитора, хотя реальной опасности не было.

– Чё это у тебя на столе? – он указал на керамический горшок с непропорционально крупным растением.

Выражение лица Фрейи внезапно смягчилось.

– Кактус зацвёл, сегодня распустился. Никогда раньше не цвёл. Балдеж!

– Клёво. А чё делала? Давно тебя не было.

– В школе облом.

Лексус чуть не опрокинулся вместе с креслом:

– Ты ещё в школе учишься? Сколько тебе лет?

– Скоро восемнадцать, а чё? – она смотрела на него невозмутимо пустым взглядом.

– Да так, – неопределённо протянул он. – Значит, в этом году заканчиваешь?

– Скорее всего, нет. Исключить хотят.

– За что? – он снова рискованно качнулся на кресле, но успел поймать равновесие.

– Типа, я колёса жру.

– А ты не жрёшь?

– Нет.

– Ну да, рассказывай, – недоверчиво усмехнулся Лексус.

– Почему, когда говоришь правду, тебе никто не верит? – в голосе девушки прозвучала неожиданная серьёзность.

Лексус смутился. Он и сам не раз задавал себе этот вопрос.

– А родичи знают? – поинтересовался он.

– Их в школу вызывали. А мама сказала, что я сирота.

– Разве нельзя доказать, что ты не торчок? Кровь, например, сдать.

– А оно им надо? Они и так все уже доказали. Подруга зашкварилась, подтвердила.

– Ни хрена себе… А ей это зачем?

Глаза Фрейи недобро блеснули:

– Она сначала Эмиля у меня увела. А потом добила. Стерва! – В её взгляде теперь читалась такая острая ненависть, что Лексус невольно поёжился.

– Ни фига себе подруга…

Фрейя мрачно кивнула:

– Змея. – Фрейя мрачно кивнула. Сперва подставила, а когда услышала, что меня исключить хотят, разнылась, что ей меня жалко. Шкура… Хайпожорством занимается, типа, душка вся такая перед классом. А мой бывший её успокаивает.

– Он чё, тоже в вашем классе? – Фрейя снова кивнула. – Ни фига себе, индийское кино, – присвистнул Лексус.

– Чё? – не поняла Фрейя.

– В одном вопросе, говорю, бабы и мужики точно сходятся – и те и другие не доверяют женщинам. – Чё теперь делать будешь?

По лицу Фрейи пробежала тень:

– Убить их хочу. Разорвать на части. Ну или отравить. Чтобы они оба исчезли из моей жизни. Внезапно так сдохли – и он, и она.

На Лексуса из монитора смотрели жутковатые стеклянные глаза девушки. Ему стало не по себе.

– Я вообще-то про школу спрашивал, – неуверенно уточнил он.

– Да пофиг на школу, – зло бросила Фрейя. – Только жизнь там напрасно трачу. Толку ноль. Тебе учёба сильно пригодилась? – она сверлила его мрачным взглядом. – Сплошная депра от неё. Хотя… – Она на секунду задумалась. – Школу тоже так оставлять не стоит. Её можно взорвать.

Лексус хотел было возразить, образумить девушку, но вдруг вспомнил о Торе и его соратниках и остро ощутил всё, что сейчас переживала Фрейя. Ведь он и сам страшно ненавидел своих врагов, которые сначала унизили его, а теперь хотят уничтожить, размазывая грязь по инфополю. Только он – не Фрейя. Он не даст себя затоптать.

– Мрази они, – процедил он сквозь зубы. И были уже непонятно, кого именно он имеет в виду. – Ты индийское кино любишь? он решительно сменил тему.

– Это что за фигня? – равнодушно спросила девушка.

– Ну это такой жанр. Индийский. – Лексус вытащил сигарету из пачки и закурил. Фрейя не моргая смотрела на него. – Я в детстве увидел и сразу прикололся. Бабка моя с него перлась. Часами крутила. А теперь и я подсел.

– И чё в этих фильмах такого особенного?

– Ну, яркие они, необычные. Люди нарядные, красивые. Музыка айс, и голоса. Я вчера «Патхан» посмотрел. Офигительный. Хочешь расскажу?

Фрейя не отреагировала, но Лексуса это не смутило. Он подкатил кресло ближе к экрану и, убедившись, что его хорошо видно, принялся рассказывать, добросовестно вживаясь в образы, то и дело вскакивая, экспрессивно жестикулируя. Фрейя сначала подозрительно вглядывалась в представление, потом втянулась и даже, похоже, заслушалась.

Вдруг сверху раздался стук и на голову Лексуса посыпалась штукатурка. Он подскочил от неожиданности и громко выругался.

– Чё? – встрепенулась Фрейя, недоуменно глядя на отряхивающегося Лексуса.

– Долбонавт надо мной по полу стучит. Не слышишь?

– Нет. А на фига он стучит? – удивилась девушка.

– Криповый он. Больной на всю башку. Похоже, башкой и долбится об пол, – серьезно объяснил Лексус. – Ладно, на чём я остановился? Вот свин, сбил меня. Я сейчас перекурю, вспомню и дальше на чили расскажу. Если ты, конечно, хочешь? – запоздало поинтересовался он.

Ему показалось что он уловил во взгляде Фрейи намек на разочарование. Лексус напрягся.

– Крути свою шарманку, – благосклонно отозвалась она после паузы. – Только больше не пой и не танцуй. Вымораживает нафиг.

***

Пейзаж за окном был мрачным и дождливым – под стать настроению Антуана. Внизу сплошным потоком двигались люди. «Суета!» – брюзгливо подумал он. Жители городов постоянно бегут, гоняясь за призрачной целью. Расклеиваются, расшатываются, рвутся, но все равно бегут, пока не упадут. Нужно остановиться, оглянуться, задуматься. Но это понимание приходит потом, когда уже поздно…

Придя в лабораторию, Антуан тотчас углубился в свой проект. Обстановка располагала – все вокруг корпели над своими исследованиями, влекомые непреодолимой тягой к научному эксперименту. Работа отвлекала от тяжёлых мыслей, и остаток дня пролетел как одно мгновение. В шесть вечера, когда ушел последний аспирант, Антуан тоже засобирался. Он решил забрать клетку с Путаной домой. На всякий случай. Вдруг завтра скажут, что его отстранили от работы? Он хотя бы дома продолжит следить за своим грызуном.

Антуан шел по улице, перебирая в голове события двух последних дней. В лицо дул ледяной ветер, дождь превратился в колючий снег. Остановившись на светофоре, Антуан огляделся, но машин не было, и он вышел на проезжую часть. Справа послышался звук мотора – по улице нёсся красный «Пежо». За доли секунды автомобиль оказался рядом с Антуаном, ослепляя его фарами.

– Идиот! – выкрикнул Антуан. Отпрыгивая на тротуар, он споткнулся и упал на асфальт. Клетка грохнулась рядом, но, к счастью, не развалилась. Внутри отчаянно металась напуганная крыса.

Домой Антуан пришел грязный и злой. Прежде чем открыть дверь, он проверил положение ручки, убедился, что ее никто не трогал. Свет заливал пространство квартиры мягким тёплым сиянием. Матовые светильники создавали приятную атмосферу, но сегодня даже домашний уют не мог унять беспокойство хозяина. Мокрая одежда противно липла к телу. В просторной ванной Антуан долго отогревался под горячим душем, смотрел, как розовеют замёрзшие пальцы. Царапины на ладонях пощипывало. Зеркало в хромированной раме запотело, и Антуан машинально провёл по нему рукой, вглядываясь в своё осунувшееся отражение.

Надев мягкие фланелевые брюки и старый свитер с растянутыми рукавами, он первым делом проверил Путану. Крыса всё ещё волновалась – быстро перебегала из угла в угол клетки, останавливалась и принюхивалась, поводя усами.

– Ну-ну, успокойся, – ободряюще пробормотал Антуан, насыпая свежий корм.

Знакомый звук падающих гранул немного успокоил животное, но тревога, казалось, висела в воздухе.

Антуан закрыл клетку и почувствовал, как желудок настойчиво напоминает о необходимости поесть. Прошел на кухню, рассчитывая быстро перекусить. На кухне царила идеальная чистота, посуда и приборы стояли на полках, бытовая техника серебристо поблескивала. Антуан направился к холодильнику, дёрнул хромированную ручку… И застыл от изумления. Пустота. Четыре стерильно чистые полки в ярком свете встроенных ламп. Внутри всё похолодело.

– Что за чертовщина? – прошептал Антуан, медленно закрывая дверцу.

Он отчётливо помнил, как позавчера заполнял эти полки продуктами. Память ещё хранила тяжесть сумок, шуршание пакетов, запах свежих апельсинов. Пиво, овощи, рыба – всё исчезло. Неужели он съел все продукты? Но когда? Ведь в последнее время он едва прикасался к еде. «Похоже, у меня начались провалы в памяти», – ужаснулся Антуан.

Он рывком открыл мусорное ведро, ожидая найти там груду упаковок. На дне сиротливо белели четыре яичные скорлупки, смятая банка из-под пива и остатки недоеденной ветчины. Выходило, что всё остальное он проглотил вместе с упаковкой. Все это было бы смешно, когда бы не было так жутко. Антуан опустился на табурет и обхватил голову руками. Казалось, он попал в лабиринт, из которого нет выхода. Сначала забытый свет, потом ощущение слежки, теперь пропавшая еда… Ладно, допустим, он сам не выключил свет, ему показалось, что за ним кто-то следил, но забыть, что опустошил целый холодильник – это уж слишком.

Антуан медленно осмотрелся. В кухне каждая вещь лежала на своём месте. Смартфон на беспроводной зарядке тихо мигнул уведомлением. Всё выглядело обычно, но что-то неуловимо изменилось. Логика подсказывала простое объяснение – стресс на работе, недосып, нервное истощение. Но интуиция кричала об обратном. Антуан встал и начал методично осматривать квартиру.

В гостиной плазменный экран выключенного телевизора бесстрастно отражал предметы обстановки. Книги на полках стояли ровными рядами. В спальне постель заправлена даже слишком аккуратно, как будто он не спал в ней. Всё казалось нормальным, но это-то и настораживало!

Вернувшись к входной двери, Антуан внимательно осмотрел замок. Никаких царапин или следов взлома. Да и кому придёт в голову забираться в чужую квартиру только ради содержимого холодильника?

Внезапно Антуан уловил за дверью тихий шорох и застыл на месте, прислушиваясь. В коридоре что-то происходило. Он различил возню и тяжёлое дыхание. «Что они собираются делать?» Страх пригвоздил его к месту. Закрытую на замок дверь ничего не стоило выбить.

Пронзительный звук дверного звонка заставил Антуана дернуться как от удара током. «Проверяют – дома ли я? – пронеслось в голове. – Но ведь это и так ясно, у меня везде горит свет».

– Кто там? – не узнавая собственного голоса, прохрипел он, унимая дрожь.

– Доставка, – монотонно ответил грубый мужской голос.

– Я ничего не заказывал.

За дверью наступила тишина, затем послышалось шуршание. Нервы Антуана натянулись как струны.

– Это квартира Антуана Берга? – нетерпеливо спросил тот же голос.

– Да, но, еще раз повторяю, я ничего не заказывал, – упрямо проговорил Антуан, не собираясь открывать дверь.

– Значит, кто-то заказал для вас.

– А что это?

– Без понятия, – с раздражением ответил доставщик. – Я оставлю посылку на пороге. А вы сами решайте, что с ней делать.

В коридоре послышались удаляющиеся шаги, и наступила тишина. Антуан стоял неподвижно, прислушиваясь к звукам за дверью. Прошло несколько минут. Ни звука. Наконец, глубоко вздохнув, он осторожно приоткрыл дверь, не снимая цепочки, и, убедившись, что вокруг никого, вышел на порог. На коврике лежал небольшой сверток. Ничем не примечательный, если не считать белой этикетки с именем и адресом, выбитыми чётким типографским шрифтом.

Вернувшись в квартиру и тщательно заперев дверь, Антуан распаковал посылку. Внутри оказалась пачка красных медиаторов в форме сердец. «Зачем они мне? – он недоуменно повертел пакетик в руках. – У меня и гитары-то нет». И вдруг его осенило. Алекс! Это его дурацкие проделки. Брат давно подтрунивал над Антуаном, говоря, что для специалиста по музыке тому следовало бы взять в руки хоть какой-нибудь музыкальный инструмент. «Прислал бы тогда сразу и гитару», – хмыкнул Антуан, закидывая медиаторы в верхний ящик стола.

Часы показывали 19:30. «Будем надеяться, что дочь фру Юзефсон уже поужинала», – подумал Антуан. Он знал, что та живет где-то неподалеку, и не случайно решил посетить её именно в этот час. Еще будучи студентом, он узнал от своего профессора об интересном исследовании, проведенном в Соединенных Штатах. Ученые проанализировали более пяти тысяч судебных решений, принятых судьями непосредственно на заседаниях. Исследователи искали факторы, влияющие на решение о досрочном освобождении— отпустят ли заключенного досрочно или отправят обратно в тюрьму досиживать полный срок. Закономерность нашлась в одном единственном показателе— во времени, прошедшем с момента, когда судья последний раз ел. Если дело рассматривали сразу после перерыва, шансы осужденного составляли шестьдесят процентов, а через два часа они сводились к нулю. Цифры оставались неизменными при всех проверках. Конечно, если попросить судью обосновать принятое решение, он сошлется на закон. Об уровне сахара в крови никто не вспомнит.

Нейробиология постоянно подтверждает, что люди чаще всего действуют, не осознавая истинных причин своих поступков, и Антуан это хорошо знал. Мы думаем, что делаем осознанный выбор, особенно если дело касается морали, на самом же деле решение принимается на уровне эмоций на несколько секунд раньше, а сознательная, рациональная часть мозга затем просто подбирает этому объяснение.

.

Исходя из этого, Антуан рассчитывал, что фрекен Юзефсон, сытая после ужина, не захочет его «казнить».

***

Перед сном Лексус по привычке проверил почту, пробежался по новостям, заглянул на «Мюзикинтернатиональ». Погулял по сайту, послушал свежую музыку, и забил в поисковик своё имя. На экране высветилось: «Лексус – звуковая бессмыслица». Сгладывая горечь во рту, музыкант кликнул на ссылке. На него, будто помои, излился пенящийся ядом поток негативных отзывов.

Старые и новые пользователи с остервенением обсуждали его последний сингл. Их комментарии звучали куда жёстче прежних. Под каждым постом стоял лайк Тора. Лексуса захлестнула ярость. Он схватил куртку и выскочил из дома. Холодный ветер хлестко ударил в лицо, но Лексус ничего не замечал. Он шёл по тёмным пустынным улицам, наступая в глубокие лужи, и думал о мести.

«Сильный ветер ломает только слабые деревья», – смысл этой поговорки Лексус понял ещё ребёнком, когда в седьмом классе на него устроил настоящую травлю Олаф Вингард, самый популярный мальчик в классе. Что именно не понравилось Олафу в Лексусе, так и осталось загадкой. Лексус никогда не лез к нему, занимался своими делами. Но Олаф не оставлял его в покое. Сначала, как бы в шутку, несколько раз сбил с ног, потом залил водой школьную сумку, испортив книги и тетради. А потом «случайно» толкнул на лестнице. Лексус кубарем скатился вниз и распластался на полу с разбитой головой и открытым переломом руки. Он лежал, чувствуя, как по лицу течёт тёплая кровь. Одноклассники проходили мимо, старательно отводя глаза. Протянуть руку помощи означало навлечь на себя гнев Олафа.

Лексуса забрали в больницу, где его подлатали врачи. Неделю он пролежал дома. В отчаянии пожаловался на обидчика маме. Та молча слушала, прикладывала холодный компресс к его лбу, обрабатывала ссадины, но в её движениях читался автоматизм, будто она выполняла обязанность.

– Так не бывает, чтобы люди просто так придирались, – наконец сказала она, промакивая капли крови, выступившие на плохо заживающей ранке. – Твой Олаф ведь не лезет ни к кому другому. Думаю, проблема в тебе.

– Я ни при чём! – горячо запротестовал Лексус, с трудом приподняв голову. – Просто он знает, что сильнее и что я его не ударю.

– Вот и правильно, – в голосе матери появились учительские нотки. – Сила человека в правде. Если Олаф неправ, судьба сама преподаст ему урок.

Лексус смотрел на мать, стараясь понять ее своими сотрясёнными мозгами. Но не получалось. Он лежал и страдал от невыносимой, раздирающей боли. То ли физической, то ли душевной – не разберешь. Ясно было одно – мать в школу не пойдет. Заступиться за него некому, и пытка по имени Олаф продолжится.

Так бы, наверное, и было, если бы не тот самый случай, который врезался в память навсегда. Приближалось Рождество. Школа пахла хвоей и мандаринами, в актовом зале репетировали праздничное шоу. Учитель музыки, прослушав песню Лексуса, задержал его после уроков.

– По-моему, очень хорошо, Алекси, – в голосе педагога звучало искреннее восхищение. – Не хочешь спеть на шоу?

«Хочу ли я?» – Сердце восторженно затрепетало. – Ещё бы! – выдохнул Лексус пересохшими губами.

– Отлично. Вставлю твой номер в программу. Готовься!

Лексус не помнил, как оказался дома. Его распирало новое незнакомое чувство – гордость, смешанная с предвкушением триумфа. В теле ощущалась необыкновенная лёгкость. «Это только начало!» – думал он. Если его сейчас оценили, что же будет потом? А потом… Он мечтательно прищурился. Вот она – его звезда – загорается в небе, а из каждого стокгольмского окна льется его неподражаемый голос. «Представляю, как удивится мама…»

Начались репетиции. Подбор костюма. Декорации. Каждый день наполнялся ожиданием чуда. Лексус засыпал и просыпался с мелодией в голове, прокручивая каждую ноту, каждый аккорд. Генеральная репетиция прошла без сучка, без задоринки. И вот настал день икс.

Актовый зал гудел как улей. Блестящие ёлочные шары отражали свет люстр, в воздухе пахло корицей и волнением. Мама сидела в четвёртом ряду – белая шёлковая блузка, лёгкая улыбка. Такая красивая.

Старшеклассники вышли на сцену и торжественно открыли концерт. Все шло четко по сценарию. Сначала прозвучал рождественский гимн. Затем девочка из восьмого класса сыграла прелюдию Баха. Далее шли скрипачи. И вот пришёл черёд Лексуса.

Он важно вышел на сцену – в тёмно-синем пиджаке и голубой рубашке, с зализанными назад волосами. Сел на стул, поправил гитару, поставил ногу на специально приготовленную подставку, посмотрел на зрителей и окаменел. В первом ряду прямо перед ним, развалившись в кресле, сидел Олаф, выставив средний палец и нагло ухмыляясь. Лексус постарался взять себя в руки. Быстро перевел взгляд в глубь зала, стараясь зацепиться за что-нибудь приятное. Но глаза то и дело возвращались к Олафу.

Лексус не мог сосредоточиться. Провел пальцами по струнам, извлекая из них грубый фальшивый звук. Кровь прилила к лицу. Он еще раз тронул струны, и они вновь отозвались дребезжанием. По залу прокатился смех. Лексус заерзал на стуле, подкрутил колки, настраивая гитару, и сделал третью попытку. Гитара скрипуче взвизгнула. Зал разразился хохотом.

Лексус, несмотря на овладевающее им отчаяние, хотел снова поправить настройки, но с ужасом заметил, что струны гитары неправильно расположены. На колок для четвертой струны натянута шестая, а место шестой заняла четвертая. «Как такое могло произойти?» – Он не верил своим глазам. И тут его осенило: «Олаф!» Лексус поднял глаза на своего преследователя. Тот сползал с кресла от смеха, лицо и тело тряслись, наглых глаз видно не было.

Занавес закрыли. Выход Лексуса закончился, даже не начавшись. Весь спектакль неудачливый музыкант просидел бледный и подавленный. После концерта он поспешил к маме, торопясь объяснить ей, что произошло. Но мамина отчужденность остановила его.

– Не стоит садиться не в свои сани, – тихо произнесла она. Надеюсь, ты усвоил этот урок. Лицо ее оставалось спокойным, но Лексус уловил во взгляде разочарование и усталость. Он слабо улыбнулся, всеми силами скрывая, как сильно хочет умереть.

Ночью он не спал, мысленно прокручивая каждую секунду своего провала. Вот он стоит на сцене, спокойный и торжественный. Там, в глубине зала, сидит мама – гордая и счастливая. А над всем этим нависает чудовищная и всесильная фигура Олафа Вингарда. Хозяина его жизни. Лексус вдруг ясно увидел лицо обидчика, довольное и нахальное. В усмешке Олафа было много уровней, и все они опускали Лексуса на самое дно.

Лексус почувствовал, что ему становится дурно. «Нет, так не может продолжатся. Этому нужно положить конец».

На следующий день, во время перемены, Лексус подстерёг Олафа и со всей силы врезал ему кулаком в лицо. Тот завопил и бросился наутёк. Лексус не стал догонять противника. Стоял как зачарованный, удивлённо глядя ему вслед. Руки дрожали. «Что это было? Что случилось с всесильным Олафом?» И вдруг стало легко и ясно. Злобного преследователя в его жизни больше нет.

Лексус неторопливо вышел из школы. Прислушался к себе, пытаясь разобраться в новых ощущениях. «Нет, так не разберёшь. Странное чувство – непринуждённое, чистое… Как будто музыка в груди».

Больше Лексуса никто не трогал. Олаф его избегал, а другие ребята зауважали. Лексус хорошо усвоил урок: «Сила вовсе не в правде. Прав тот, кто сильнее». Он твёрдо решил – больше никому не позволит лезть в его жизнь грязными руками. Лучше умереть.

И сейчас, бродя по холодному ночному городу, вдыхая сырой воздух, пропитанный ненавистью, он знал: Тора ждёт месть страшнее той, что настигла Олафа. Гораздо страшнее. Но сначала нужно его найти.

Уже рассвело, когда Лексус подошёл к дому. В подъезде он столкнулся с женщиной, медленно спускавшейся по лестнице, и отпрянул от неожиданности. Он не рассчитывал встретить кого-то в такую рань. Соседка тепло взглянула на него, напомнив маму. Он заметил оброненную перчатку.

– Ваша? – Лексус поднял её и протянул женщине. Она благодарно кивнула.

У дверей соседка обернулась:

– Это случайно не вашу игру на гитаре я слышу за стеной?

Лексус ощетинился, ожидая очередную порцию критики. Женщина, видимо, прочла это по его лицу.

– Замечательная музыка, мне очень нравится. – Её интонация казалась искренней.

***

Антуан стоял перед подъездом дома напротив, сверяясь с полученным в клинике адресом дочери фру Юзефсон, который только сейчас удосужился полностью прочитать. Несколько месяцев назад, изучая больничную карту, он сразу отметил, что пациентка живет с ним на одной улице, но на номер дома внимание не обратил. А теперь оказывается, что они были соседями. Вот это совпадение! Судьба словно старалась облегчить его путь, но от этого становилось лишь тревожнее.

Часы показывали восемь вечера. Антуан переминался с ноги на ногу, морщась от боли в коленях. Ушибы, полученные при падении, напомнили о себе именно сейчас. Как было бы здорово вернуться домой, принять горячую ванну и лечь спать! Но сперва ему предстоял очень непростой разговор.

Мимо, позвякивая ключами, прошла женщина с собакой. Антуан неловко кашлянул и пробормотал: «Добрый вечер, я к фрекен Юзефсон». Женщина равнодушно кивнула, и он проскользнул в подъезд следом за ней. Поднялся на нужный этаж, остановился перед дверью. Глубоко вздохнул, отгоняя навязчивые мысли, и позвонил.

– Посчитайте до десяти, а потом заходите, – донесся до него из глубины квартиры приятный женский голос.

– До чего? – переспросил он, растерянно глядя на дверь.

– Уже до семи, – снова выкрикнули изнутри.

Антуан машинально начал считать и тут же остановился. «Что за чушь? Она что, издевается? И я тоже хорош – стою как мальчишка, в считалочку играю». Неожиданно его осенило – может, она с отклонениями? Он даже обрадовался этой мысли. Значит, она не опасна, никто не станет расспрашивать слабоумного. «Если это так, то мне крупно повезло. "Если" – прекрасное слово надежды. – Он почувствовал, как напряжение немного отпустило. Тут же стало стыдно за такие мысли. – Дожил, радуешься чужой убогости».

Внезапно дверь широко распахнулась, и у Антуана челюсть отвисла от изумления. Та самая незнакомка, чей силуэт он столько раз видел в окне напротив… Она слегка коснулась шейного платка, словно проверяя, на месте ли он, и её губы дрогнули в едва заметной улыбке.

– Заходи, тот, кто не умеет считать, – пригласила фрекен Юзефсон, немного откатившись назад в инвалидном кресле, чтобы он мог пройти.

Антуан прошёл в просторную светлую гостиную и невольно замедлил шаг. Пространство словно дышало покоем – высокие окна пропускали мягкий вечерний свет, играющий на старинной мебели из красного дерева. Те самые перламутровые шторы, за которыми будоражившая его воображение девушка так часто исчезала из виду, теперь колыхались от легкого сквозняка. Бежевый ковер приглушал шаги, а в глубоких креслах можно было утонуть. На стенах, выкрашенных в теплый песочный цвет, висели картины – от классических пейзажей до экстравагантных модернистских полотен. Всё здесь располагало к неспешной беседе, будто комната замедляла время.

– Я сейчас, – сказала хозяйка квартиры и, ловко управляясь с креслом, скрылась за дверью.

Антуан, борясь с волнением, принялся озираться вокруг. У окна в углу стоял мольберт с начатым холстом. «Она, наверное, художник», – предположил Антуан. На круглом столике у окна стояла изящная латунная клетка, похожая на миниатюрный дворец с витыми прутьями и фигурными башенками. В её глубине сидела на жёрдочке маленькая синица. Птица склонила голову набок и внимательно разглядывала Антуана блестящими бусинками глаз.

– Сейчас будем чай пить с пирожными, – вернувшись, сказала девушка так буднично, будто они были старыми знакомыми. Вместе с ней в комнату проник аромат ванили и шоколада.

– А ты еще не ела? – Антуан удивился собственной бесцеремонности, и щёки его вспыхнули.

– Я так рано не ем. А вот Сила – да. – Она открыла клетку и стала бережно подсыпать семян в кормушку. – Мне чем позже, тем лучше, чтоб потом с голодухи ночью не просыпаться. Я очень люблю вкусно поесть.

Антуан наблюдал за её движениями – тонкая наклонённая вперед шея, прямые плечи, красивые худые руки. Для любителя поесть она казалась выглядела слишком хрупкой.

– Сила – это твоя птица?

Она кивнула и, насыпав немного корма в ладошку, протянула синице. Та бойко запрыгала по руке.

– Кушай, кушай, мой птенец, – ласково шептала девушка, свободной рукой поглаживая птицу по макушке и изредка поглядывая на Антуана. На её губах мелькала едва заметная улыбка. Антуану хотелось спросить, почему хозяйка держит такого необычного питомца. Синица – лесная птица, любит волю. Но, вспомнив, что у самого дома бегает толстая крыса, передумал.

Прямо перед ним висела картина – человекоподобное существо необычной комплекции.

– Нравится? – спросила девушка, проследив его взгляд.

– Твоя работа?

– Хотелось бы мне, – вздохнула она. – Это Пикассо. «Акробат». Репродукция, конечно.

– Зная анатомию человека не понаслышке, этот акробат нуждается в серьезном медицинском вмешательстве, – пошутил Антуан.

– Ты доктор? – с интересом подняла она бровь.

Он на мгновение взволновался, но, глянув на дочь фру Юзевсон, тут же расслабился. В ней не было ничего угрожающего.

– Не совсем, но людей лечу, – честно признался Антуан.

– Ясно, – бесстрастно сказала девушка, грациозно убирая прядь волос за ухо. Она теперь тоже озадаченно смотрела на акробата, видимо, впервые увидев его в медицинском ракурсе. – М-да… Но за него можно не волноваться, этот акробат и без лечения проживёт дольше, чем все люди в мире.

Антуан кивнул и негромко рассмеялся. Микаэла покормила птицу и закрыла клетку. В комнате повисла пауза.

– Хорошая сегодня погода, – проговорил Антуан наконец, чтобы нарушить молчание. Через оконное стекло он видел свои собственные окна напротив, и от этого становилось немного не по себе.

– Разве? – возразила она, бросив быстрый взгляд на улицу. – Терпеть не могу эту моросню.

– Морось, – поправил Антуан и ужаснулся, что сделал это вслух.

– Лучше ливень или снег хлопьями, – не обращая внимания на его слова, продолжала девушка. – А еще лучше, когда ни того, ни другого, тогда коляска меньше скользит.

– Ну да, и машина тоже, – согласился Антуан, не зная, что сказать.

Вновь возникла пауза. «Она, видимо, считает меня законченным кретином, – решил он. – Пришел и сел как истукан». Но при всем желании ничего более умного он придумать не мог.

– Как тебя зовут? – внезапно спросила она.

– Антуан, – обрадовался он. – Извини, я забыл представиться.

– Красивое французское имя.

– Насчет красивого не знаю, но точно французское. Меня бабушка так назвала, она любила все французское. А ты? Тебя как зовут?

–Я Микаэла, можно просто Мика.

Вдруг она резко развернулась на коляске и принюхалась.

– О Боже, мои эклеры! Твою мать! – неожиданно резко выругалась девушка и стремительно выехала из комнаты.

Антуан тоже ощутил запах гари и быстро последовал за ней. Кухню заволокло дымом. Не раздумывая, гость бросился к окну и распахнул его. Под резкие ругательства и причитания хозяйки в кухню влетел свежий, морозный воздух. Дым постепенно развеялся, и Антуан увидел лицо хозяйки, склоненное над противнем с черной горелой выпечкой. Микаэла больше не ругалась как сапожник, а походила на обиженного ребенка, скорбно глядящего на сломанную игрушку. Антуан не удержался и захохотал.

Девушка удивленно подняла на него глаза и тоже захихикала, сперва негромко, потом звонко и безудержно.

– Мои эклеры – они еще ни разу у меня не получились. – Молодые люди смотрели друг на друга и покатывались со смеху, не в силах сдвинуться с места. Антуан, согнувшись пополам, держался за живот, а Микаэла, прижавшись к подлокотникам кресла, старалась удержаться, чтобы не свалиться.

– Спасибо! – произнесла она с легкой одышкой. – Давно я так не смеялась. И удивительно, что еще не рассыпалась.

– От смеха не рассыпаются, – через першение в горле хрипло ответил Антуан.

– Я и не на такое способна, – заверила Микаэла, выкидывая пирожные в мусор. —Придется нам пить чай с магазинной выпечкой.

– Это не страшно, для меня так вообще привычное дело. У меня все продукты из магазина. – Вспомнив о пустом холодильнике, Антуан невольно поежился.

Он всё ещё стоял возле окна и смотрел, как Микаэла расставляет чашки и блюдца. Её красивые руки, белые с розовыми ногтями, двигались проворно и с поразительной легкостью. Проветренная кухня наполнилась ароматами мяты и песочного печенья.

Микаэла откусывала кусочки от выпечки и жмурилась от удовольствия, запивая их чаем. Антуан наблюдал за ней, и с каждой минутой груз вины становился всё легче – она словно специально не давала ему вспомнить об истинной причине визита.

– Ничего на свете нет вкуснее мятного чая со сладостями. Я вообще страшная сладкоежка, – с чувством призналась она, и Антуану показалось, что они знакомы тысячу лет.

– У меня тоже зависимость от сладкого, – улыбнулся он, увлекаясь игрой в старых друзей. – Если уже начал есть, то не могу остановиться. Стараюсь вообще сахар не трогать.

– Нет у меня никакой зависимости, – фыркнула она, – у меня – независимость. Сколько хочу, столько и ем. – В её голосе звучало кокетство.

Она подлила Антуану чая и положила на тарелку еще несколько печений. Каждый её жест дышал особенной заботой, словно она исцеляла его от невысказанной боли. Антуан смотрел на неё и думал, как удивительно она не похожа на тот образ, что рисовало его воображение. Вместо убитой горем дочери перед ним предстал человек, безудержно влюбленный в жизнь. В каждом движении девушки, в её манере говорить, смеяться чувствовались непринуждённость и умение радоваться простым вещам.

– У тебя здесь очень уютно, Мика, – с чувством заметил Антуан. – Можно целыми днями сидеть и пить чай, забыв обо всём на свете.

Она понимающе улыбнулась:

– Есть такое свойство у чаепития. Дома становится комфортно и безопасно.

– Ну, насчет последнего я не уверен. – Он отпил глоток горячего чая. – Недавно прочел статью в журнале «Исследователь». Британские ученые провели опрос населения. Оказалось, чаепитие не столь уж безобидное занятие. Люди обжигают чаем рот, ломают зубы о печенье, ранят руки осколками разбившихся чашек, проливают на себя кипяток и травятся некачественной выпечкой. А два процента опрошенных травмировались, случайно ткнув печеньем себе в глаз.

– Мы, похоже, в опасности, бежим отсюда! – Её глаза блеснули озорством.

Антуан вспомнил, как фру Юзевсон говорила ему о дочери: «с ней всё очень сложно». Он тогда решил, что девушка замкнутая, озлобленная на жизнь. Теперь же, глядя на лучистую улыбку Микаэлы, на то, как она украдкой поглядывает на него, будто проверяя, помнит ли он их безмолвные встречи у окна, Антуан не мог понять, что её мать имела в виду. Девушка вела себя просто и естественно. Явно не обделённая интеллектом, она не умничала. Говорила небрежно, не самоутверждалась – просто играла в игру, где они оба делали вид, что совсем незнакомы.

Антуан смотрел на нее и вдруг понял, что она ему очень нравится. И не в красоте дело, не в белой шелковистой коже, не в глубине огромных голубых глаз, не в том, как струились ее белокурые волосы. Возле Микаэлы Антуан мог расслабиться и быть самим собой, а не притворяться кем-то еще. Он чувствовал, что она не способна на подлость, не озлоблена, а наоборот – счастлива. И эта способность быть счастливой, похоже, как раз и пугала её мать. Как можно радоваться жизни, сидя в инвалидном кресле?

– Подожди минутку. – Микаэла выехала в соседнюю комнату и вскоре пространство наполнилось мягкими звуками фортепиано. Та самая мелодия, которую Антуан использовал во время лечения фру Юзевсон. У него перехватило дыхание.

– Красиво, правда? – спросила Мика, вернувшись. – Мама особенно любила эту музыку в последние месяцы. – Её взгляд скользнул мимо Антуана и остановился на буфете, где за стеклом матово отсвечивал фарфор. – А еще она любила подолгу засиживаться на кухне. Ей нравилось сидеть с чашкой и смотреть в окно. Вот она. – Микаэла указала рукой на чайную пару на полке. – Чашка есть, а мамы нет.

Антуан понял, что сейчас самое время все рассказать. Но девушка вдруг сделала это сама.

– Спасибо тебе, что лечил ее, – глядя ему в глаза, тихо сказала она. – Ты подарил ей три счастливых месяца. Три месяца – маленькая жизнь. – Антуан напрягся и перестал жевать печенье. – Ко мне приходили из больницы, – продолжила Микаэла, – спрашивали, проходила ли мама альтернативное лечение, упомянули о тебе. – Костяшки пальцев на руке, которой Антуан держал чашку, побелели. – Но я сказала, что не знаю тебя и маму никто музыкой не лечил. – Она помолчала. – Ты же из-за этого сюда пришел? – Антуан почувствовал, как заливается краской. – Ничего не говори. Врать ты все равно не умеешь.

– Умею, – прошептал он, – только тебе не хочу.

Она благодарно улыбнулась. На этом тема, казалось, была исчерпана. Антуан убрал со стола и вымыл посуду.

– У меня новый помощник! Ура-а! – обрадовалась Микаэла. – Ты еще придешь?

Он кивнул и засобирался домой.

– Следующий раз посчитай до десяти и заходи.

– А зачем считать?

– У меня будет время поменять свою заляпанную майку, в которой я работаю, на чистую, я всегда держу ее под рукой.

Ах вот в чем дело улыбнулся он. Она проводила его до двери.

***

В баре «Ван Гог» посетителей встречал душный сумрак. Запах сухого дерева смешивался с ароматом дорогого коньяка. Лексус сидел за стойкой, рассеянно наблюдая, как молодой бармен Эрик натирает бокалы до зеркального блеска.

– Может, ещё пива? – спросил он, поймав взгляд Лексуса.

– Нет, спасибо, – Лексус развернулся к залу.

Бар пустовал. За дальним столиком ворковала молодая пара. Рядом с Лексусом крутились две местные «ночные бабочки», вечно поджидающие клиентов.

Заканчивалась вторая неделя, а Тор так и не появлялся. Редкие посетители забегали на бокал-другой и быстро исчезали в компании дам. «Ван Гог» не считался ни модным, ни популярным местом среди молодёжи. Репутация у него была так себе. Странно даже представить Тора в таком месте.

– Не густо у вас с клиентами, – бросил Лексус. Эрик безразлично пожал плечами. – А мне говорили, у вас тут повеселее. Похоже, наврали.

– Кто говорил? – удивился бармен. – У нас всегда так.

– Знакомый один, Тором зовут, – небрежно соврал Лексус. – Он вроде здесь часто бывает.

– Тор? – бармен как-то странно глянул на него. – Он в «Кафеонии» всё время торчит. Тут по понедельникам бывал, но больше не появится. – В голосе Эрика прозвучала явная неприязнь.

Лексус посидел ещё немного, нашёл в телефоне адрес «Кафеонии» и часы работы. Кофейня уже закрылась. «Ничего, – подумал он, – наведаюсь завтра».

Домой Лексус вернулся в приподнятом настроении. Принял душ, перекусил на скорую руку, налил горячий кофе в термос и набрал Фрейю. Теперь они созванивались почти каждый день. Раньше Лексус вообще не понимал, зачем она ему сдалась. А сейчас привык, втянулся, как в курево – вроде гадость и в горле першит, а ничем не заменишь. Тяга.

Фрейя возникла на экране. Растрёпанная, в пижаме, с банкой пива в руке. На столе стояли ещё три, все открытые.

– Ого, у нас вечеринка? – обрадовался Лексус.

– День рождения, – кивнула она.

– У кого?

– У меня. Восемнадцать стукнуло.

– Да ладно? – поднял брови Лексус.

– Точно-точно, – Фрейя тряхнула лохматой головой.

– И ты одна?

– А что такого? Мне норм.

– Нет, ну это как-то… И мне даже не сказала.

– Да забей, всё путём. – девушка отхлебнула пива.

Лексус смотрел на неё, не зная, что сказать, потом его осенило:

– Постой-ка, у меня тоже пиво есть! Щас! – Через минуту он уже гордо показывал в камеру бутылку «Короны». – Ну что, отметим?

– За меня?

– Да хоть за тебя, раз уж тебе так хочется, – усмехнулся он.

Бутылки легонько звякнули об экран. Фрейя рассмеялась, Лексус жадно отпил несколько глотков.

Пиво шло легко, и вскоре в Лексусе проснулся мастер тостов. Пили за друзей, за их узкий круг, за козлов и за их друзей. За то, чтобы иметь то, что имеют те, кто имеет их. Глаза Фрейи блестели. Она то и дело заливалась смехом.

– Слушай, а ты такой клёвый, когда выпьешь!

– Когда я выпью – и ты ничего… – Они дружно рассмеялись. – Не могу больше ржать, – Лексус пощипал щёки, – у меня скулы свело. – Он откинулся на спинку кресла, прикурил. – Ну и денёк… Так что всё-таки случилось? – вспомнил он. – Почему одна? Предки где?

– Я их к бабке отправила. Наплела, что с мейтами хочу посидеть. Мать сначала пыталась возбухать: «В кафе, – говорит, – давайте все вместе, семьёй». – Фрейя фыркнула. – Чокнутая, где она, семья эта? Потом сдалась. Вон, стол накрыли и свалили. – Она развернула ноутбук, показывая праздничный стол. – Так что кучу.

– Может зря ты… – неуверенно начал Лексус. – С ними всё-таки лучше, чем одной.

Фрейя уставилась на него.

– Ты чё? Они только обрадовались. Со мной, да в людное место… Они ж меня избегают, глаза отводят. Даже к бабке не берут. В прошлый раз бабкина соседка решила, что я девочка-священник. Они до сих пор это обсасывают. Брезгуют, стесняются. Для них главное – обёртка…

– Для всех главное обёртка, – перебил Лексус. – Только олухи не судят по внешности. «Подлинная тайна жизни заключена в зримом, а не в сокровенном…» Не я сочинил, в метро на стенке прочитал. – Пиво ударило в голову, и его потянуло на философию.

– Я её как-то спрашиваю, – продолжала Фрейя, – чё не так? Переодеться? А она оглядела меня с головы до ног и говорит, мол, нет, проще хвост пришить. И пошла такая на своих каблуках. Смотрю ей вслед и думаю: «Ну ты жалкая, капец…»

– Слушай, может, ты и права. Не важно, как ты выглядишь. Главное – найти такого же, как ты.

– Не знаю, мне кажется, я так и буду одна.

– Не думаю, кто-то да лоханется. Я, сам знаешь, сколько раз так попадал, – хмыкнул он. – Вечером встретил, клёвая такая, а утром проснулся и думаю: «Господи, с кем это я?»

– Не завидую я твоим девушкам. Сложный ты, тебе не угодишь.

Лексус возмутился:

– На себя посмотри! Готичка-критичка. Только и делаешь, что всех критикуешь. То козёл никудышный попался, то родители фуфло, то школа отстой. Теперь до меня добралась. Всё дерьмо, одна ты бусинка…

– А ты дебилоид и психопат! – не отступала Фрейя. – Ничё те не скажи, сразу в бутылку лезешь. – Фрейя смотрела на Лексуса не моргая.

– Что, разочаровал? – криво усмехнулся он.

– Да я, наверно, не лучше, – вдруг призналась она. – Ты верно усёк. Обожаю покритиковать. Пусть получают. Я вообще людей не особо люблю, предков тем более. Достали. И в себе копаться – мастер. Выверну душу наизнанку, как карман, и давай перебирать всё, что там есть. Туда-сюда… На кой чёрт, спрашивается? – И вообще, я странная, знаешь… – Лексус кивнул. – Когда все плачут – я смеюсь. И наоборот, все ржут, а мне грустно. Когда меня бросили, все охали, а я ржала. И шмотки… Жесть как люблю. Шопоголик конченый. Денег вечно нет, но как появляются – сразу в магазин. Вот и сегодня себе подарок сделала. Кофточку купила. Угадай, какого цвета?

– Цвета вырви глаз? – без энтузиазма предположил Лексус.

Фрейя схватила ноутбук и поднесла к шкафу.

– Вот! – она распахнула створки, демонстрируя гардероб. Достала ярко-малиновую кофточку на плечиках. – Эта.

Лексус вытаращился:

– Ты носишь розовое?

– Дебил, это фуксия. – Фрейя достала ещё и летнее платье похожего оттенка. – С сиреневым отливом.