# Текила с кровью

Елена Абрамкина

Ольга Теккило пишет фэнтези и давно не занимается лингвистической экспертизой. О прошлом напоминает только курс в университете, который она всё ещё читает. Но когда в городе начинают находить трупы книжных блогеров с её книгами в руках, Ольге приходится вернуться к оставленной профессии и вспомнить то, что она так долго старалась забыть.

## Глава 1

Смерть — лучший пиар-менеджер

С пыльно-голубой обложки на меня смотрит темноволосая девушка в венке из листьев и мелких белых цветов. Левый уголок ее губ едва заметно искажен, и кажется, что она сейчас засмеется. Нет, скорее заплачет. Моя любимая обложка, лучшая из всех, что были у моих книг. От художника, чьими работами я вдохновлялась во время написания этой истории… Что же ты наделала? Что же мы наделали?

Девушка продолжает вглядываться мне в душу прозрачно-голубыми глазами. Она не понимает, как так могло получиться.

Я тоже не понимаю.

Светлая сказка про поиск своего места в мире и великую любовь. Почему сейчас на этой обложке не стирающиеся пятна крови? Почему ее обрез тоже пропитан кровью, и так сильно, что намертво слиплись страницы? Красные разводы напоминают то ли волны реки, то ли облетевшие ветви деревьев — сразу и не определишь. Красиво и загадочно, сейчас такое любят.

“Красиво?!” — Я резко откладываю книгу и поднимаю глаза.

Олег Максимович смотрит на меня с сочувствием, кивает, потом наклоняется, не спуская с меня внимательного взгляда, берет книгу со стола и тянется к сейфу. Далеко, не дотянуться. Он еще какое-то время с подозрением косится на меня, потом встает, огибает стул и открывает металлический шкафчик в углу комнаты.

— Остальные показать?

Я пожимаю плечами, мол, мне все равно, потом спохватываюсь, что мой жест может быть истолкован неправильно, облизываю губы, но так и не нахожусь, что ему ответить. Что изменится, если я не увижу еще две книги с кровавым обрезом? Возможно, меня будет глодать любопытство, хотя какое там, не до любопытства сейчас.

Что изменится, если я их увижу?

Закрываю глаза и представляю нежную обложку с осенними листьями, по которым вместе с лаковой дождинкой, так алмазно поблескивающей, если чуть наклонить книгу на солнце, стекает красная капля.

Может быть, я сойду с ума. Тогда мне не придется верить в реальность происходящего. Правда, и книги писать я тогда, наверное, тоже не смогу.

Решительно мотаю головой. Потом снова спохватываюсь, смотрю на Олега Максимовича, на сейф, на свои руки. Маникюр на них такой же красный, как кровь на обложке. Кровь с золотыми блестками.

“Лучше бы сделала “Императрицу”. Она и блестит лучше, и кровь не напоминает”, — проносится в голове дикая мысль.

Быстро разворачиваю руки ладонями к себе, но ногти слишком длинные — с этой стороны тоже видно, что они красные.

— Ольга Александровна.

“Нет, я же выбирала цвет так, чтобы он не напоминал кровь. Вон тот другой — да, прям сильно, а этот совсем нет, он светлее, тон другой”.

— Ольга Александровна!

“А если на солнце, то вообще не похож. Да и не бывает кровь с блестками”.

— Оль…

Вздрагиваю, когда на мои руки ложится тень с солнечными бликами, поднимаю глаза. Олег Максимович уже не у сейфа, он протягивает мне стакан воды. Молча киваю, беру стакан и делаю большой глоток. Ледяная вода шокирует, сковывает горло, на глазах выступаю слезы. Но зато мысли наконец оставляют в покое неудачный маникюр и возвращаются к “здесь и сейчас”.

Допрос у Олега Максимовича был уже третьим за последние пару дней. Собственно, это был даже не допрос, а разговор следователя с коллегой, которая уже несколько раз помогала ему раскрывать непростые дела. Нет, не так. Не то чтобы я прям специально кому-то помогала, судебному эксперту так нельзя, просто выполняла свою работу: проводила независимые экспертизы. И результаты этих экспертиз оказывались полезны подполковнику Олегу Максимовичу Князеву.

Четыре года назад я, окончательно выгорев и разочаровавшись в людях, оставила экспертную деятельность, перебросив всю работу на плечи своей студентки Настеньки. Но совсем уйти из экспертизы не удалось: я продолжала курировать Настеньку, преподавать лингвистическую экспертизу в универе и время от времени все равно ковыряла тексты по просьбе постоянных клиентов, в том числе и для Следственного комитета области, которым и руководил подполковник Князев.

Когда ему на стол положили результаты двух моих допросов, он позвонил мне, извинился за действия подчиненных и вежливо попросил подъехать к нему. И только тогда я поняла, как связаны все те люди, фотографии которых мне показывали до этого, и в чем, собственно дело.

А дело было настолько пугающее и неожиданное, что я впала в ступор и какое-то время разглядывала свою книгу с кровавыми пятнами на обложке, а потом — свои вовсе не кровавого, но красного цвета ногти.

— Полегчало?

Я неуверенно передернула плечами. Отчего тут могло полегчать? Какой-то псих убивает людей и вкладывает им в руки мои книги. Князев серьезно думал, что мне полегчает, когда я это узнаю?

— Оль, я понимаю, что все это неприятно, — Олег Максимович уже вернулся на свой скрипучий старый стул. — Но постарайся сейчас абстрагироваться. Ты мне нужна как эксперт.

— Спасибо, что не как подозреваемый, — вырывается у меня нервный смешок.

— Твое алиби мы проверили, — серьезно кивает Князев. — К тому же, моя дочь была на тех твоих выступлениях. И в баре. Ну, афтепати, или как вы это называете.

Да, после той презентации, которую мне организовал муж в культурном центре, мы действительно пошли с друзьями в бар. Никого левого там не было и быть не могло — это маленький ролевой бар, что называется, “для своих”. И в тот вечер нас там было пятеро: мы с мужем, Клык, Зураб и Птица. Нет, конечно, еще пара барменов, но из девушек точно были только я и Птица.

— Птица, Птица, — улыбается моим мыслям Князь.

Интересно, что Птицу я знаю уже лет пятнадцать — с первого курса, когда меня затянуло ролево-танцевальное сообщество. И около десяти лет знаю Олега Максимовича. Кто бы мог подумать, что она его дочь? Как ее зовут-то хоть? Кажется, Катя. Значит, Екатерина Олеговна. Все-таки ролевое сообщество чудное — можно двадцать лет знать человека, вместе бегать в занавесках по лесам, лупить друг друга текстолитовыми мечами, танцевать на балах и вечеринках и так и не узнать его настоящее имя и род занятий. Я знала что Лом — мент, а Кол — из наркоконтроля, но Птица…

— На, взгляни. — Олег Максимович открывает белую картонную папку с завязками, листает, наконец вытряхивает из мультифоры и протягивает мне три запаянных в полиэтилен чека.

Три тонкие глянцевые листочка ложатся передо мной на стол и притягивают взгляд. Нет, это не чеки. Бумага для карманного принтера — на прошлый день рождения приятельница из писательских кругов подарила мне маленький, сантиметров десять в длину, принтер для телефона и рулончик бумаги, напоминающей чековую ленту. А еще я пару раз ловила с такими листочками студентов на экзамене.

— Знаешь, что это? — Князев смотрит на меня все еще с беспокойством, но я уже взяла себя в руки: передо мной текст, который нужно прочитать и проанализировать, это успокаивает.

Я осторожно рассматриваю первый листок.

“Ты сказал, посредственная книга, не достойная внимания. Ты не прав. Это твоя жизнь посредственная. Не достойная внимания”.

Стиль рубленый, нет союзов. Парцелляция... Слишком мало слов, чтобы сказать, что-то определенное. Беру следующий.

“Тебе не понравился язык. Слишком сложный, сказал ты. Нет. Это мир слишком сложный для тебя. Прощай”.

Снова парцелляция и бессоюзие. И еще прямая речь оформлена неправильно. Но так мало текста! Беру третий листок, но и на нем три полусмазанные строчки. Все та же парцелляция, то же отсутствие союзов и короткие предложения. Отлично — три идентификационных признака из пары сотен необходимых для установления авторства у нас есть! Но этого не просто мало — этого ничтожно мало. Кроме того, тот, кто писал эти тексты, мог нарочно изменить свой стиль — на таком объеме ты можешь изменить текст до неузнаваемости, и никто не догадается. Но вот это “Мир слишком сложный для тебя”... Что-то скребется и вертится в голове, когда я читаю эту фразу. Что это? Цитата? Откуда?

— Я могу воспользоваться телефоном? Мне интернет надо, — спрашиваю у Князева и вздрагиваю от собственного по-будничному делового тона.

Проклятье! Три трупа с моими книгами в руках и загадочными записками, а я думаю о том, чтобы найти в интернете какую-то дурацкую фразу! Три мертвых невинных человека! Из-за моих книг!

Князев что-то говорит, даже смеется, но мир вдруг сжимается в острие стрелы и протыкает меня липким ужасом. Сердце подскакивает к горлу, сбивая дыхание, страх сдавливает плечи и царапает спину. Олег Максимович что-то спрашивает, трогает меня за руку, но от этого паника только усиливается. Кажется, я кричу — нет, вою и бросаюсь к батарее, сжимаюсь в углу, сино-сильно вдавливаясь спиной в трубу. Перед глазами — маленькое серое пятно с ржавчиной по контуру. Хватаюсь взглядом за эту ржавчину, изо всех сил стараюсь не отвернуться, хотя страшно до одури. Постепенно начинаю чувствовать боль на руках, потом пятно ржавчины исчезает, меня снова обхватывает за плечи кошмар, к которому нельзя поворачиваться спиной. Но развернуться и прижать спину к спасительной стене я не могу, тело словно связано, и ужас начинает рвать спину. Больно. Но не спине — плечам. Цепляюсь за эту боль и захлопываю рот. Кажется, прокусила губу. Хорошо — кусаю сильнее, держусь за боль и вспоминаю про дыхание по квадрату.

Перед глазами ножка стула. Кончик стрелы теряет остроту и расширяется — мир растекается вокруг ножки и снова начинает звучать и пахнуть. Воняет старым, давно не мыты ковром — пыль, сигареты и грязные носки. Страх прячет щупальца и нехотя уползает до поры, но пошевелиться я все еще не могу, поэтому сглатываю сопли, слезы и, кажется, кровь и утыкаюсь лицом в ковер.

— Оль?

Телу становится свободнее, ковер переползает с лица на затылок, а в глаза бьет свет. Смаргиваю слезы и пытаюсь сесть, но Олег Максимович не дает. Смотрит внимательно и настороженно, потом все-таки отстраняется. Сажусь и прижимаюсь спиной к батарее. Горячо, больно — поднимаюсь и возвращаюсь на стул, беру все еще стоящий на столе стакан воды, пью мелкими глотками.

Давно меня так не накрывало. А я уже начала верить, что справилась с паническими атаками, когда завязала с экспертизой. Ха, наивная…

В ноздри заползает шершавый запах дыма. Олег Максимович протягивает мне пачку сигарет.

— Куришь?

Смотрю на надорванную бумажную крышку. Очень хочется взять сигарету и попробовать, но вряд ли это поможет, поэтому качаю головой и возвращаюсь к стакану с водой:

— Спасибо. Пока нет.

Олег Максимович усмехается, убирает пачку и уходит к окну. Папка с материалами дела лежит на дальнем столе — не дотянуться. Не то чтобы мне нужно до нее дотягиваться, просто слабо удивляюсь, что Князев успел в этой суматохе позаботиться о материалах дела. Опыт.

— И часто тебя так?

Наваливается слабость, как всегда, после сильного приступа. Часто? Да уже пару лет не накатывало, а до этого бывало, да.

Отрицательно качаю головой, с трудом размыкаю губы:

— Редко. Но случается.

Князев кивает, тушит сигарету в хрустальной, еще советской пепельнице, смотрит на мое отражение в окне.

— Ты поэтому из экспертизы ушла?

Молча киваю. И поэтому тоже. Да много всего навалилось тогда: нервный срыв, панические атаки, усталость от постоянных дедлайнов и напряжения, первый класс сына, писательство, которое требовало все больше времени. Все это проносится в голове серым хороводом, но сил ухватить за хвост хоть одну из мыслей нет. Ставлю стакан на стол и замираю, наблюдая за тем, как ползет по граненой стенке капля крови, лениво трогаю языком губу. Прокусила.

Олег Максимович курит новую сигарету, отвернувшись к окну. Молчит. Да и что тут скажешь?

Что-то отвлекает меня, какой-то шум за дверью. Но Олег Максимович не реагирует — значит, не к нам.

Однако шум приближается, врезается в дверь смазанным стуком, распахивает ее, и я невольно отворачиваюсь. Только не он!

— На каком основании допрос ведется без адвоката? — Он быстро обходит меня, охватывает взглядом и мою прокушенную губу, и исцарапанные руки, на которых уже наливаются красным длинные полосы синяков. — Телесные повреждения? — Бесцеремонно убирает мои руки от лица и синими прищуренными линзами вглядывается в мои глаза. — Доведение до нервного срыва? Так, Олег Максимович, если ты сейчас же не дашь мне поговорить с моей доверительницей, то можешь писать заявление о выходе на пенсию.

Олег Максимович не поворачивается, молча затягивается. Я снимаю с себя его руки — сбрасываю резко и брезгливо, как паутину — и встаю. Он смотрит на меня прямо и нагло, выхватывает и как я покачиваюсь от слабости, и как нервно облизываю кровь с губ, и как тянусь за кирпичного цвета пальто, чтобы спрятать в него исцарапанные руки. Останавливаю себя, удивленно приподнимаю бровь и спрашиваю спину Олега Максимовича:

— Андрей Сергеевич тоже работает по этому делу?

Князев пожимает плечами:

— Нет.

Его голос звучит ровно — он никогда не ведется на громкое появление Змеева, в отличие от меня.

— В таком случае зачем он на нашем совещании?

— Я еще раз спрашиваю, на каком основании допрос ведется без адвоката? — Андрей еще хорохорится, но его напористость дает трещину, Змеев понимает, что взять нахрапом не получилось.

— Олег Максимович, вы кого-то допрашиваете?

Князев снова затягивается и с прежним равнодушием пожимает плечами:

— Нет.

Я оглядываю кабинет — кроме меня, Князева и ворвавшегося Змеева, здесь никого нет — и поднимаю глаза на адвоката:

— Я тоже никого не допрашиваю. Так на каком основании вы, Андрей Сергеевич, прерываете наше совещание?

Андрей смотрит на меня сверху вниз, чуть улыбается — явно задумал какую-нибудь колкость. Но Олег Максимович уже нажимает на невидимую кнопку на столе, и в дверях возникают двое в форме.

— Жду тебя внизу, — нагло бросает мне Змеев и с невинной улыбкой кивает Князеву: — Рад был увидеться, Олег Максимович.

Он протискивается между ребятами в форме и, громко топая длинноносыми, всегда безупречно начищенными туфлями, уходит в ремонтную пыль коридора.

— Сука… — медленно выдыхает Князев, расплющивая окурок пятками ладоней. — Еще Змеева нам не хватало.

Согласно киваю и наконец набрасываю пальто. Замерший в дверях парнишка с военной выправкой замечает мои исцарапанные руки, глаза его испуганно расширяются.

— Кошка, — виновато улыбаюсь ему.

Губы парнишки дергаются в неуверенной улыбке. Слышал ли он, что тут происходило несколько минут назад?

— Ладно, Оль, давай прервемся на чай, — Князев звенит ключами, оттесняет от двери испуганного парнишку. — Потом, если силы будут, обсудим эти бумажки с моими девочками.

— Давайте сразу, пока мысль не улетела, — продолжаю улыбаться парнишке. Тот смущается, опускает глаза, дожидается кивка Князева и торопливо выходит.

— Тоже твой фанат, — тихо усмехается в его сторону Олег Максимович. — Весь отдел на твои книги подсадил. Подписан на тебя в соцсетях. — Князев подхватывает папку с документами и наконец закрывает дверь. — Его первого проверили.

Я едва не выпускаю из рук сумку. Змеев и связанная с ним суета окунули меня в подзабытые рабочие будни. И я снова стала судебным экспертом, который сейчас выпьет чаю и вернется к исследованию текстов. Но фраза Князева вернула меня в суровую реальность, где я писатель, чьи книги находят в руках убитых. Тот улавливает перемену моего настроения и кивает в сторону холла:

— Пойдем, позовем девочек на чай.

Но на полпути к комнате отдыха нас нагоняет помощник Князева, и Олег Максимович, извинившись и сказав, что вряд ли мне стоит его ждать, убегает куда-то наверх. К лучшему. Сейчас мне нужно побыть одной и прийти в себя.

— Быстро вы закончили. А позвала бы меня сразу, закончили бы еще быстрее.

Солнце высвечивает острые мраморно-белые скулы с тонкой сетью сосудов. В дневном свете за голубыми линзами просвечивает краснота. Змеев отступает в тень, но улыбается с видом победителя.

## Глава 2

— Ольга Теккило... — Холеный ноготь Змеева стучит по бело-голубой обложке, Андрей нарочно ставит ударение в моей фамилии на второй слог. — Должен признать, получается у тебя достойно. Даже в этом жанре.

— Благодарю, — выдавливаю из себя улыбку и пытаюсь пройти мимо, но Андрей встает прямо передо мной.

— Так по какому поводу тебя допрашивал Князев?

— Извините, Андрей Сергеевич, я спешу. По вопросам экспертизы обращайтесь к Анастасии Викторовне. — Смотрю на часы. Под ними все ярче проступает красная полоса царапины.

Андрей тоже ее видит:

— Я искал тебя. Нужна экспертиза протоколов и явки с повинной, — он продолжает смотреть на мои руки. — Дозвониться я не смог, поэтому заехал в офис и встретил там Анастасию Викторовну. Всю в слезах. — Змеев поднимает на меня голубые линзы, щурится на солнце, глаза его слезятся, это выглядит так неестественно. — Она очень к тебе привязана и переживает, что тебя уже третий раз уволокли на допрос в СК.

Эх, Настенька… Ни к чему Змееву видеть ваши слезы. И знать о моих писательских делах тоже ни к чему. А уж тем более про то, о чем рассказал мне Князев.

— Я был вчера на похоронах одного интересного человека, — отводя взгляд и отступая на шаг, совершенно будничным тоном продолжает Змеев. — Ты наверняка слышала о нем, книжный блогер ЛисТающий Лис. Был моим доверителем в прошлом году по делу о клевете. Острый на язык, взлетел на хайпе — разносил в пух и прах книги современных писателей, иногда их грязное белье полоскал. — Андрей выжидающе смотрит на меня, но я только пожимаю плечами, хотя знаю, куда клонит этот змей.

Лис был последним из тех, кого нашли с моей книгой в руках и запиской.

— Со мной поделились интересными фотками. — Он достает телефон, снимает блокировку и разворачивает ко мне экран. В глаза бросаются яркие блики, за ними — измазанные в крови руки, сжимающие книгу с бело-голубой обложкой и тисненым серебрянной фольгой именем “Ольга Теккило”. Рука против воли тянется к экрану, но Змеев быстро прячет телефон и подходит вплотную:

— Так что, может, мы все же поговорим?

Он снова улыбается с видом победителя, щурит искусственно-голубые глаза, поглаживает пальцами обложку книги. Шагает на солнце, и красная радужка едва заметно просвечивает сквозь линзы — специально? Первые линзы он подбирал так, чтобы не просвечивало ничего…


Мне было четырнадца, Змееву — шестнадцать. Высок, мускулист и абсолютно бесцветен. И глаза с красной радужкой. Меня его внешность притянула сразу, как Андрей появился в нашем дворе. Но, как ни удивительно, только меня. Подростки порой странные люди. Они делают себе цветные пряди, пирсинг, татуировки, высветляют волосы добела, чтобы подчеркнуть и выделить свою непохожесть на других. И это привлекает их друг в друге. Но стоит им встретить кого-то действительно непохожего, уникального от природы — и его объявляют уродом и изгоем.

Именно это и произошло с Андреем Змеевым — его окрестили Крысой и с позором изгнали с наших посиделок.

— Иди, пока не заметил никто, — буркнул он, когда я принесла ему оставленную в спешке кепку.

Но я не ушла. Я разглядывала его красноватые глаза и тонкую сетку сосудов под белой кожей и удивлялась его прозвищу. На крысу Андрей был не похож.

А уже через неделю я учила его красить брови и ресницы и почти за руку притащила к маме в оптику — подбирать цветные линзы. Волосы Андрей тоже покрасил, в черный. Белокожий, он стал еще больше смахивать на вампира. Тогда мы с ним прочитали про крем-бронзатор. Но попробовать не успели — вернулась из командировки мать Андрея, Оксана Анатольевна. Спросила, кто его надоумил сменить имидж. Я скрываться не стала, рассказала все: и про то, что его во дворе не приняли, и про то, что в цветных линзах ему не так больно днем выходить на улицу. Мать долго смотрел на меня, слушала внимательно — было жутко страшно, что она запретит нам с Андреем общаться. Не запретила, но с бронзатором просила не экспериментировать, кожа чувствительная.

Впрочем, ребятам во дворе хватило и того, что мы уже сделали. Когда Андрей вышел вечером в новой косухе, зачесал пятерней набок длинную черную челку, его даже не сразу узнали.

— Крыса, ты что ли?

Андрей улыбнулся победно, приспустил черные очки и посмотрел на приземистого заводилу всех наших дворовых игр Влада сверху вниз.

— Я не Крыса, я Змей.

Через два месяца Змей пропал. Не вышел вечером гулять, а когда я решила зайти за ним в квартиру, которую они снимали с матерью, мне открыли новые жильцы и сказали, что Оксана с сыном вчера съехали. Телефонов у нас тогда не было, и мы потерялись.

Снова Змеев ворвался в мою жизнь девять лет назад. По телефону фамилия показалась смутно знакомой, но не вспомнилась. А когда он застыл в дверях офиса с кожаным портфелем, зачесал на бок длинную темно-русую челку и снял очки, я его узнала. Андрей тоже меня узнал — и улыбка его из самодовольной стала победной.

Адвокат Андрей Сергеевич Змеев с отличием окончил Московскую юридическую академию, сдал экзамен на адвоката и какое-то время вполне успешно вел частную практику в столице. Потом они отчего-то разошлись во взглядах с партнером, и Змеев решил вернуться в родной город.

— Шумно слишком в этой вашей столице, Оль, — с усмешкой говорил он.

Я не верила. Шум было второе имя Змеева. Все суды он выигрывал шумом, нахрапом. Он вообще брался только за шумные и скандальные дела, на них и вырос и заработал себе репутацию.

Девять из десяти дел, по которым я делала для его доверителей экспертизы, Андрей выиграл. Десятое было безнадежно. И стало причиной прекращения наших деловых и приятельских отношений.


— Ольга… — постукивания по обложке становятся все более нервными, Андрей надевает солнцезащитные очки и делает еще шаг в тень. Это шанс отвязаться.

Проскальзываю мимо, почти бегом выворачива из подворотни и вливаюсь в людской поток. Теперь не догонет. Не станет хватать женщину за руку на глазах у всех...

***

В кабинете Андрея все белое, даже огромный фикус между окном и диваном. Признаться, сперва я подумала, что он искусственный, но теперь понимаю — живой. Абсолютно белый. Альбинос.

— А где Апостол?

Когда-то у стены, под грамотами, дипломами и благодарностями стоял большой террариум с белым удавом.

— В отпуске, — Андрей говорит спокойно, по-деловому, как будто утром не врывался в кабинет к Князеву с громом и молниями, а потом не подкарауливал меня у крыльца. — Чай? Кофе? Что покрепче? — Он подмигивает Князеву.

— Чай, Оль? — Олег Максимович виновато смотрит на меня.

Я молчу. Час назад Князев позвонил мне, сказал, что заедет за мной, надо поговорить. И привез сюда.

Конечно, я предполагала, что Змеев, не получив желаемого от меня, пойдет с этой фотографией к Олегу Максимовичу. Но никак не ожидала, что они так быстро найдут общий язык.

— Оль, нам правда не помешает в этом деле такой помощник как Андрей Сергеевич. — Тон у Олега Максимовича все еще извиняющийся, но в глазах уже горит решимость.

Я пожимаю плечами, обхватываю ладонями белую чашку. Красное на белом бьет в глаза. Сегодня я не успела сходить на маникюр. Ставлю чашку обратно, резко выдыхаю.

— Мне нужен адвокат?

Андрей быстро подается вперед, выкладывает на стол несколько снимков:

— Тебе — нет. Но мне нужно громкое дело, которое я помогу раскрыть. А им, — он кивает на Князева, — нужно раскрыть это громкое дело.

Какое громкое дело?! О чем он говорит?! В провинциальном городке какой-то придурок вложил в руки убитым первые попавшиеся книги. По глупому стечению обстоятельств это оказались мои книги, с грехом пополам издающегося, но не то чтобы хоть сколько-нибудь известного писателя из холодной снежной Сибири.

“Пока издающегося”, — мрачно поправляю я себя, вспоминая отчеты о продажах моих книг и тираж в жалкие полторы тысячи экземпляров, который дали моей новой книге. Такие тиражи сейчас не предлагают даже совсем ноунеймам, а писателю с тремя изданными книгами вообще стыдно называть. Но бумага дорожает, цены на книги растут каждые полгода, а славянское фэнтези, казавшееся три года назад синонимом бестселлера, набило людям оскомину. И от стартового тиража в пять тысяч экземпляров у первой же книги мы пришли к позорным полутора тысячам, хотя и язык мой, и сюжеты за это время только окрепли. Пора было переключаться на другие сеттинги и другие сюжеты, и цифра тиража красноречиво это показывала.

— О каком громком деле ты говоришь? О книгах в руках несчастных знаем Олег Максимович, ты и я.

— А фотографии сами себя сделали, — Андрей кивает на снимки, но я стараюсь не смотреть на них. Там много красного, белые бескровные пальцы и голубая обложка с девушкой, с немым укором взирающей на происходящее. — Эти фото сделал друг, который и нашел Лиса. Он тоже блогер, Ян Книжник, наверняка ты слышала о нем.

Я снова пожимаю плечами. Слышала, да, кажется, даже подписана на него, но не то чтобы как-то особенно активно его читала. Андрей же продолжает:

— Конечно, его уже допросили, он дал подписку о неразглашении. Но я-то сумел их добыть. Где гарантия, что никто другой не сможет или что у этого блогера не сдадут нервы, и он не пожелает излить кому-нибудь душу? Книжное сообщество маленькое, Текила. А уж в нашем городе… — Андрей разводит руками. — Что знает один блогер, то знают все.

Больше всего хочется уйти в свежую рукопись. Недавно я нащупала один любопытный сюжет, и теперь в любую свободную минуту меня тянет вернуться к нему. Тянет и сейчас, но Змеев и Князев смотрят выжидающе.

— Что вы от меня-то хотите? Подписку о неразглашении я уже дала. Да я бы и без нее не стала никому об этом болтать — зачем мне этот скандал?

Олег Максимович резко сгребает фотографии в папку:

— Ладно, не нагнетай. Я уже говорил, что ты по этому делу свидетель, от этого никуда не деться. Но я ожидаю более деятельной помощи, понимаешь?

Понимаю. Прекрасно понимаю: Князев бы с удовольствием привлек меня в качестве эксперта по этому делу и заставил изучать измазанные кровью записки. Автороведческая экспертиза коротких текстов — мой конек. Что уж, я бы сама с удовольствием привлеклась и изучила. Формально нельзя, делать экспертизу будут эксперты СК: Надя и Ирина. А я буду неофициально их консультировать. И искать в своих записях ту дурацкую фразу.

— Все, что смогу. — Я киваю.

Олег Максимович улыбается, но я понимаю, что это не то, чего он от меня на самом деле хотел. О моем активном содействии мы уже говорили у него в кабинете. Для этого не было нужды тащить меня сюда.

— Я посовещался с начальством, и мы решили, что Андрей Сергеевич может оказаться нам полезен в этом деле. — Князев перестает улыбаться. — Мы оформим его как твоего адвоката. Это формальность, Оль, не более.

Андрей тоже не улыбается. Оба смотрят на меня. Ждут. Чего тут ждать? Они без меня все прекрасно решили, мне остается только кивать, как китайскому болванчику.

— От меня что потребуется? — Снова наваливается слабость, слова выдавливаются с трудом, как из тюбика.

— Только не мешать ему делать его работу, — тихо произносит Олег Максимович. — Все остальное — на нас.

Чувствую себя действительно болванчиком. Змеев — последний человек, с которым я хотела бы работать. Да, он лучший адвокат в городе. Да, мы с ним работали много лет — половину всей моей экспертной деятельности. Но то, что он сделал, аннулирует все его достоинства. Это было крайне непрофессионально.

“А может это ты ведешь себя непрофессионально, Оля? — спрашиваю себя отворачиваясь к окну. — Может хватит уже дуться, как маленькая девочка? Все ошибаются и нервничают. Ничего страшного он ведь не сделал. А слова… Что слова? Болтать не мешки ворочать, кажется так?”


Летний зной заползает в зал суда сквозь неровный строй жалюзи, но меня пробират холод от его взгляда. Змеев смотрит спокойно и жестоко. Говорит тихо, но в каждом жесте сквозит желание растерзать меня. Нет, не растерзать, а заставить переписать экспертизу. Одно слово, нужно убрать одно слово, чтобы он выиграл это дело, чтобы престарелый олигарх вышел из-за решетки, за которой его полное холеное лицо так нелепо смотрится. Змеев знает про это слово, про то, что оно решит исход дела. Судья тоже знает. Даже усталый престарелый олигарх, похоже, тоже понимает это. Если сейчас, в суде, я признаю, что слово “вероятно” в экспертизе можно опустить, и подпишусь под категоричным выводом, Змеев улыбнется и олигарх с облегчением выдохнет.

Взгляды всего зала застыли на моих губах, и я ловлю себя на том, что думаю о не очень удачном выборе помады, а не о том, что должна им ответить. Лучше бы их действительно беспокоила моя помада… Сдерживаюсь, чтобы не облизать губы, откашливаюсь, тщательно собираю слова в единственно верную конструкцию. В конце концов, это не моя блажь, такова природа исследуемого объекта, и с этим ничего не поделаешь.

— В данном случае категоричный вывод невозможен.

Прокурор кивает, что-то шепчет маленькой, похожей на Редисочку из Чиполлино, судье. Та делает какую-то пометку, спрашивает, есть ли у сторон вопросы к эксперту. Змеев улыбается нехорошо. Конечно, он не станет говорить в суде все, что уже высказал мне позавчера. И кричать здесь он тоже не будет. Но улыбка мне не нравится.

Судья отпускает меня, но нехорошее чувство еще долго скребется внутри. Как оказалось — ненапрасно. Через месяц я узнаю, что Змеев настаивал на привлечении эксперта к уголовной ответственности за дачу заведомо ложного заключения. Даже выкопал какое-то весьма поверхностное мое знакомство со стороной обвинения.

Не получилось. Но меня эта выходка не на шутку задела. Что за ребячество?! Я еще до начала экспертизы сказала ему, что категоричных выводов получить не удастся, но Змеев отмахнулся и сказал, что вывернется. Не вывернулся. И орал на меня, когда получил экспертизу, так, что программисты из соседнего офиса едва полицию не вызвали. И это он меня пытался обвинить в необъективности и предвзятости?..


Я поворачиваюсь всем телом и смотрю на Андрея в упор. Он спокоен и уверен в своей непогрешимости. Хороший адвокат, любого клиента к себе расположит. И эксперта. Но не меня.

— Ну так я прощен? — Змеев выдерживает мой взгляд без видимых усилий, вопрос его звучит насмешкой

— Нет.

Он разводит руками, кивает Князеву:

— Значит, буду зарабатывать прощением потом и кровью. Теккило теперь птица важная, писатель. С ней лучше не ссориться, а то в следующей книге появится злодей-альбинос, которого зверски убьют в конце.

Князев смеется, но получается натянуто. Хочу пошутить, что Змеев подал мне отличную идею, но, вспомнив, из-за чего мы здесь собрались, стираю улыбку и отворачиваюсь от обоих. Пусть делают, что хотят. Это их работа, не моя.

## Глава 3

В канале “ЛисТающий Лис” тишина. Последний пост — о городском фестивале фантастики. Несколько фотографий с более контактными, чем я, молодыми писательницами. Все улыбаются, обнимают высокого, с ярко-розовой шевелюрой Лиса, две девушки даже изображают, будто тянутся к нему с поцелуем с разных сторон. Под фото ироничная подпись: "“Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей”, — говорил классик. Ахах! “Чем больше книгу мы ругаем, тем больше любят нас авторы” — скажу вам я”".

Двадцать восемь комментариев. Рука сама дергается открыть их. В основном это разбитые сердечки и рыдающие котики, редко встречается что-то в духе “Не могу поверить!”, “Как же так?”, “Мы будем помнить тебя”.

Глупо было надеяться, что местное книжное сообщество никак не отреагирует на смерть достаточно популярного блогера. Две тысячи подписчиков для нашего книжного мирка — это немало. Но и не настолько много, чтобы вызвать большой резонанс: лишь два-три столичных канала втиснули в поток эстетик и анонсов краткую заметку о том, что блогер ЛисТающий Лис умер. Судя по количеству просмотров и реакций, новость не слишком обеспокоила людей, а комментариев и вовсе были единицы, из которых самый частый: “Даже не слышал про такого блогера”.

Вот так, Лис, кто-то по ту сторону Уральского хребта о тебе даже не слышал. Если быть честным, много кто. Как и обо мне. И сейчас мне больше всего хочется, чтобы о моей книге в твоих руках тоже никто не узнал.

Я с Лисом лично знакома не была. Конечно, встречались глазами на городских ярмарках и фестивалях, на чужих презентация, но особого интереса у Лиса за все четыре года моего погружения в книжный мир я не вызвала. Хотя обзор на мою книгу он все-таки снял. Нет, не так. Он снял большой саркастичный разбор новинок славянского фэнтези, где мельком показал и мою книгу как “еще одну не очень удачную попытку в стилизацию”. Дальше было что-то про сложный язык и незнание автором истории и мифологии Древней Руси. Пожалуй, вот это, про историю и мифологию, было единственным выпадом Лиса, который меня всерьез задел. Я все же считала и продолжаю считать себя неплохим знатоком русского фольклора. Как-никак этой теме я посвятила дипломную работу и магистерскую диссертацию, а потом, когда стала писать, собрала неплохую библиотеку — благо, славянский фольклор и мифология были тогда на пике популярности, и издательства переиздавали даже самые редкие и глубоко научные исследования. Остальное же меня огорчало мало: к языку моему всегда относились либо с любовью, либо с непониманием, к этому я уже привыкла, а сам факт попадания на разбор к Лису был синонимом если не признания, то хотя бы того, что про меня слышали в местных книжных кругах. А не этого ли, в конце концов, я добивалась?

Отрываю взгляд от телефона и принимаюсь разминать шею. Свет фар, высвечивающий в книжном шкафу полку с моими книгами, заставляет улыбнуться. Может, не все так плохо? Может, не такой уж я неизвестный автор? Машина за окном ворчит и, судя по звуку, куда-то уезжает, и желтый цвет фар сменяется красным, облизывает лаковые буквы на обложке.

Какая к черту разница, известный я автор или нет, когда мои книги находят в руках убитых? Три человека! Три чьих-то друга, чьих-то ребенка. Немногие из тех, кто сегодня вообще читает книги и готов тратить свое время на знакомство с современными писателями. Что вообще за бред происходит? И почему я узнала об этом только после третьей жертвы?

“Сейчас те фото, которые показывал Змей, вырвутся в соцсети, и ты станешь очень известным автором!” — вспыхивает в голове саркастичная мысль.

“Ага, кровавый пиар”, — отвечаю себе и изо всех сил трясу головой, чтобы вытряхнуть из нее эти глупости. Какой пиар?! Какая известность?! Какой-то псих убивает людей, а ты думаешь о своей известности, бессердечная ты сволочь!

Закрываю канал Лиса и ищу информацию про двух других жертв, также найденных с моими книгами в руках. О них Телеграм пока молчит. Канал “Ляля Книжная душа” не обновляется уже две недели. Последний пост — о том, что она едет на презентацию “одного из малоизвестных сибирских авторов, который, между прочем, издается вполне успешно”. Я запомнила Лялю, потому что она просила подписать книгу именем ее канала: “Для Ляли Книжной души”. Невысокая, но плотная, с крашеными темными волосами и огромными накачанными губами.

Совсем небольшой канал, меньше моего, на двести человек, но уже блогер, уже предлагала платный отзыв, а когда я отказалась, предложив бартером мою книгу, Ляля брезгливо поджала губы и сказала, что бесплатно эту ерунду читать не будет. Но книгу, тем не менее, купила и даже подошла за автографом. А вот снять с ней контент для канала Ляля уже не успела.

Под постом о “малоизвестном сибирском авторе” пять комментариев. Кристина, тоже писатель и литературный активист, радеющая везде и всюду за сибирскую литературу, пишет, что хорошо знает меня, любит мои книги и считает меня ярким явлением современной сибирской литературы. И удивляется, что Ляля еще не знакома с моими книгами.

Комментарий мне польстил и сейчас тоже вызывает улыбку. Кристина всегда активно поддерживала меня, делала репосты моих анонсов. На презентациях, правда, ни разу не была, но я ей это прощала и сама старалась ходить на все ее мероприятия. В книжной тусовке важно почаще светить лицом. Примелькаешься постепенно и сойдешь за свою.

Кроме комментария Кристины — только бестолковые сердечки. Даже мало-мальского плача, как на канале у Лиса, нет. Ляля была совсем начинающим блогером.

У третьей жертвы нет даже канала. Он вообще не книжный блогер, просто завсегдатай Научной библиотеки, от скуки ли, из привычки или из-за того, что живет в соседнем доме, не пропускавший ни одно мероприятие. Вот и на мою презентацию пришел. Посидел полчасика, спросил лениво, такой же в этой книжке мутный язык, как в предыдущих, и, не дождавшись ответа, вышел. Чтобы так и не дойти до дома.

Подскакиваю на месте от внезапной мысли — надо посмотреть, кто был на этих двух презентациях и мог услышать слова Ляли, которые она говорила мне, можно сказать, в кулурах, и его вопрос. Картина на декоративном камине танцует и плашмя падает мне на голову. Стараюсь подхватить ее, чтобы не разбудить мужа и сына, но рама выскальзывает из вспотевших пальцев и со стуком ударяется о деревянный поднос с чаем. Белая фарфоровая чашка глухо утыкается тонким боком в металлическую ручку подноса и раскалывается. По розовому растекается остывший чай, и поднос темнеет, становится почти красный. Стягиваю с себя плед и кидаю его на чайную лужу.

— Ты чего тут? Спать пошли. — Муж с трудом отодвигает подпирающий дверь стул и заходит в комнату. Сонный и взъерошенный, он жмурится от света торшера, неуклюже перетаптывается на пороге.

— Сейчас, немного еще, — усаживаюсь сверху на гору из пледа и возвращаюсь к планшету. — Надо закончить кое-что.

Муж вздыхает, наверняка хочет сказать свое любимое “Жена писательница — горе в семье”, но тут замечает следы на моих руках. Он узнает их — длинные линии, похожие на красные перистые облака. Синяки от ногтей, да. Когда у меня случился срыв, такие синяки не проходили, появлялись каждую ночь, стоило мужу обессиленно опустить голову на подушку. Иногда, когда становилось совсем тяжело удерживаться в реальности, поверх синяков появлялись сочащиеся кровью горизонтальные полосы от ножа.

Руслан прошел со мной через этот ад, держа за руку. И, судя по глазам, ему совсем не хочется туда возвращаться. Мне тоже не хочется, поэтому откладываю телефон и пытаюсь улыбнуться. Но Руслан серьезен и сердит, он тихо сплевывает мат и подходит ко мне.

— Опять?

Я пожимаю плечами. Что за вопрос?! Как будто он сам не видит.

— Зачем ты это сделала?

Снова пожимаю плечами. Руслан не отступает, стоит надо мной, смотрит устало и как-то обреченно.

— Это допросы эти тебя довели? Что-то на тебя повесить пытаются?

Один раз Руслан был на допросе. По ошибке. Но крови нам тогда выпили изрядно. Конечно, это было давно, нам уже не двадцать лет, и в жизни мы повидали разного, но повторять тот опыт не хочется ни мне, ни Руслану.

— Нет, — мотаю головой и пытаюсь спрятать руки в рукава домашнего платья. — Просто свидетель по одному неприятному делу. Ну и экспертные навыки придется применить.

Руслан смотрит на меня долго, отпихивает ногой от двери стул:

— Спать пойдем? Завтра на работу.

Качаю головой. Мне нужно найти фотографии с последней презентации, посмотреть, кто был рядом, когда Ляля негативно отозвалась о моей книге.

— Иди, я скоро.

Руслан раздраженно вздыхает:

— Оль, хватит, пойдем ложиться.

Вспоминаю, что фотографии мой персональный фотограф — сестра — еще не скинула. Напомнить ей в два часа ночи? Дело серьезное.

“Суету не разводи, Оль, — всплывают в голове слова Олега Максимовича. — Если что-то нужно будет, мы к тебе обратимся”.

Князев прав, от моего ночного бдения над фотографиями вряд ли будет толк: народу на презентации было непривычно много, человек тридцать, всех я не знаю и не помню, и вряд ли прямо все попали в кадр. Да и наверняка Олег Максимович раньше моего догадался про фотографии. И Птица уже скинула ему несколько общих кадров. Или Змей нашел через свои каналы — если ему удалось добыть фото, которых в принципе не должно было существовать, тут сложности вряд ли возникли. Утром напомню сестре про фотки, попрошу скинуть все, перешлю их Князеву до кучи. Пусть разбирается, у него взгляд наметан.

Напрягаю память, пытаюсь вспомнить лица хотя бы тех, кто подходил за автографами. Бесполезно: я редко смотрю на лица людей, а запоминаю еще реже, тем более на адреналине после выступления.

“И напрасно, — укоряю я себя. — Ты же писатель, ты должна быть внимательна к людям, четко улавливать их черты, движения, слова, чтобы было что потом переплавлять в тексты. Вон у Нины есть привычка зарисовывать интересные лица. И персонажи потом получаются яркие и живые”.

Мысли начинают путаться и бежать по кругу. Я решительно поднимаюсь: Руслан прав, пора спать, завтра лекция, потом студенты придут по курсовым и дипломным.

— Сейчас, Мелатонином закинусь.

В темной кухне нахожу в корзине с актуальными лекарствами и витаминами снотворное, пока трясущимися руками пытаюсь выдавить таблетку, решаю добавить к нему Персен. Что бы там ни было, а моя менталочка еще нужна. И не только мне.

## Глава 4

Скидываю кроссовки и надеваю красные бархатные туфли на каблуках. Закидываю кроссовки в шкаф, громко топая, прохожу к окну. Нет, мало. Возвращаюсь к двери, захватываю телефон и ключи, запираю кафедру и, распрямив плечи, иду к лестнице. В коридорах первого этажа не то чтобы тихо, то и дело встречаются торопящиеся в столовую студенты и преподаватели, в самой столовой громко звенят тарелки и подносы. Нет, здесь слишком шумно.

Дохожу до холла и, подхватив длинную юбку, бегу по лестнице на второй этаж. Здесь тише, никто не ходит. Хорошо. Разворачиваюсь и, цокая каблуками, иду по коридору. Стук каблуков звучит ровно, пригвождает разбегающиеся мысли, смиряет отчаянно колотящееся сердце. Спина выпрямляется сама, дыхание выравнивается. И плевать, что из аудиторий то и дело гневно выглядывают другие преподаватели, зато я наконец обретаю спокойствие и рабочий настрой.

Уже не так громко стуча каблуками, спускаюсь по узкой непарадной лестице обратно. Теперь можно спокойно работать.

Возвращаюсь на кафедру и одновременно с этим получаю звонок от начальника.

— Ольга Александровна, добрый день, — как всегда бодро начинает Михаил Анатольевич. — Вы сегодня в районе двух чем заняты?

Мысленно ворошу в голове расписание занятий, а заодно пытаюсь сообразить, что могло понадобиться от меня шефу.

— У меня пары заканчиваются в 14:15, дальше хотела обсудить с Анастасией Викторовной ее диссертацию, но это, в принципе, ждет.

— Замечательно. Сможете провести вместо меня пару по философии у программистов?

Нет, я никогда не против помочь любимому начальнику, но философия… Судорожно пытаюсь сообразить, что я помню из философии. Поток воспоминаний лихо проходится по античности и обрывается на Платоне с его эйдосом, потом снова поднимается из тьмы где-то в районе готических соборов и схоластики, вскользь пробегает по Декарту и упирается в теорию научных революций Куна. Негусто.

— Ольга Александровна, вы здесь или уже в обмороке? — со смехом спрашивает Михаил Анатольевич.

— На пути, — признаюсь я. — А что хоть за тема-то?

— Вы не волнуйтесь, там доклады, они вам все расскажут и даже картинки покажут, — успокаивает меня шеф. — Нужно только переписать их и помучить вопросами. Сможете?

— Помучить смогу, — выдыхаю я.

— Спасибо, Ольга Александровна! Так, значит, в 14:30, номер аудитории сейчас скину.

— Хорошо, — без особого энтузиазма киваю я пустому столу начальника и отключаю телефон.

Через минуту приходит сообщение с номером аудитории. Другой конец универа, пообедать не успею. Что ж, значит, закушу программистами.

Немного позже Михаил Анатольевич присылает и тему занятия. “Концепции личности в философии”, — читаю я и вздыхаю. В голове со скрипом всплывает “Тварь я дрожащая или право имею?” Достоевского и французские натуралисты конца 19 века с их вопросом, что определяет человека: общество или то, что досталось от родителей. Еще что-то про “человек — мера всех вещей” было, но, кажется, в античности. Да, совсем негусто… Что ж, похоже все-таки придется разбавить утренний чай статьями из интернета.

Через полчаса, немного взбодрив свой философский бэкграунд статьями из Википедии, возвращаюсь к более насущным вещам — собственной лекции. Скольжу пальцем по плану и с удивлением упираюсь в “Теорию языковой личности и проблемы установления авторства”. И тут теория личности. Удивительно, что про языковую личность я, перебирая философские концепции, не вспомнила совсем. Зато “проблемы установления авторства” всколыхнули в голове другие воспоминания, от которых я тщательно пряталась все утро. ЛисТающий Лис, Ляля Книжная Душа и Григорий Осокин выскакивают перед глазами сами.

— Ольга Александровна, можно?

Подпрыгиваю так, что едва не падаю со стула, и оборачиваюсь. В дверях стоит Настенька.

— Доброе утро, Настя. Конечно, заходите. Что нового?

Пока я включаю чай и достаю наш с Настей любимый шоколад, она подсаживается к моему столу и открывает ноутбук.

— Пришел запрос от Следственного комитета на автороведческую экспертизу. Виктор Сергеевич просил, чтобы вы посмотрели.

Конечно, кому же еще смотреть запрос от Олега Максимовича. Быстро они до Синчина добрались. Только непонятно, зачем им это. Поворачиваю к себе ноутбук и делаю вид, что внимательно изучаю тексты. Хорошо хоть Настеньке Князев не прислал оригинальные, с грязью и кровью, записки, просто тексты. Меня все еще мучает совесть, когда я вспоминаю, в какую грязь окунула Настеньку, поставив вместо себя экспертом. Она, конечно, утверждает, что ей все нравится. Мне тоже нравилось. А потом я стала выть и царапать ножом руки.

— И что вы думаете об этом? — возвращаю Настеньке ноутбук и с интересом смотрю на нее. Два с половиной года она вместо меня проводит экспертизы у Виктора Сергеевича, но до сих пор скидывает мне все запросы и заключения на вычитку. А я до сих пор не могу сказать ей “хватит”. Может, сейчас?

— Я сказала Виктору Сергеевичу, что тут материала мало для экспертизы, он отправил к вам, — Настенька виновато опускает глаза. — Я перечитала вашу диссертацию и статьи, но мне все равно кажется, что по этим текстам вывод сделать не получится.

Руки начинают мелко дрожать. Не получится, ничего не получится. Но как же больно услышать это со стороны, когда эти тексты напрямую касаются тебя. Можно понять Змея с его воплями и угрозами, лишь бы выудить из эксперта лишнюю — такую важную и нужную — крупицу информации.

— А материалы дела не прислали?

Настенька качает головой:

— Там вообще странно все. Даже общую ситуацию описывать отказались. Сказали, дело очень деликатное.

“Ох, Настенька, вы не представляете, насколько деликатное это дело”.

Я немного успокаиваюсь. Меньше всего я хочу, чтобы кто-то в универе знал о происходящем кошмаре. Тем более, Настенька.

— Виктор Сергеевич спрашивал, могли бы вы письменную консультацию по этому материалу дать?

Теперь уже мой черед качать головой. Моя консультация у Князева уже есть.

— Может, вы тогда сами ему скажете об этом?

Скажу, конечно. Снимаю блокировку с телефона и набираю номер Синчина. И спокойно говорю, что ко мне Князев с этими текстами уже приходил. Виктор Сергеевич коротко отвечает “Понял, отстал” и кладет трубку. Настенька молча смотрит на меня, я на нее. Пора тебе идти в самостоятельное плавание, девочка моя. Здесь я тебе ничем не помогу.

— Придется вам самой давать Следственному комитету письменную консультацию.

— Я даже не знаю, о чем там писать, — жалобно смотрит на меня Настенька. — У меня же не было еще автороведческих экспертиз.

Я киваю и протягиваю ей кусок шоколада:

— Все когда-то бывает впервые. Тем более, тут полноценную экспертизу от вас никто не требует: не хватает материалов — так им и напишите.

Настя удивленно глядит на меня, улыбается, кивает.


Занятия проходят бодро и весело, а на паре по философии мы с программистами уже откровенно стебемся над концепциями человеческой личности и их несостоятельностью, и напряжение, с которого началось утро, совершенно развеивается. Все-таки остаться в универе даже после того, как я бросила экспертизу, оказалось самым правильным из моих решений. Студенты удивительно заряжают!

Дверь кафедры не заперта. В сгущающихся сумерках компьютер освещает синим хмурое немолодое лицо Михила Анатольевича, делая его болезненным и еще более небритым, чем в реальности.

— Здравствуйте. — Увидеть его здесь я не ожидаю. Судя по затянувшейся масляной пленкой кружке с чаем, Михаил Анатольевич на кафедре давно.

— Здравствуйте, здравствуйте, — он, как всегда, здоровается, не отрываясь от компьютера. — Как жизнь?

— Ничего, пока при мне, — продолжаю я наш уже ставший традиционный ритуал приветствия. Но Михаил Анатольевич игру не подхватывает, резко вскидывает глаза и внимательно следит, как я прохожу к чайнику. Что-то не так.

— Знаете, где я сегодня был?

Догадываюсь. Рука дрожит, пальцы никак не хотят попадать на выключатель чайника. Это раздражает. Меньше всего мне хочется выглядеть перед начальником неуравновешенной истеричкой. Тем более, такой он меня уже видел.

Я бросаю попытки включить чайник и сажусь на стул напротив Михаил Анатольевича.

— На допросе в Следственном комитете, — кивает он.

Киваю в ответ.

— Рассказал им про вас всю подноготную, — продолжает он с усмешкой.

Губы никак не складываются в ответную улыбку. Конечно, ничего особенного он им рассказать не мог — нет ничего особенного! Но что они ему рассказали? Больше всего сейчас я боюсь потерять его доверие. Что если он всерьез посчитает меня виновной в этих смертях? Михаил Анатольевич любил представлять меня студентам как “человека, связанного с криминалом”. Что если он поверит в собственную шутку?

— Долго про вас распрашивали, — он выразительно протягивает “о” в слове “долго” и замолкает, снова утыкаясь в компьютер.

Пожимаю плечами и стараюсь сделать лицо спокойным. Мысленно благодарю себя, что не включила свет. Хотя Михаилу Анатольевичу совершенно необязательно меня видеть, чтобы понимать, в каком я состоянии. Он хорошо читает эмоции людей, работа обязывает.

— Заставили меня откопать те исследования про депрессию. Помните? — он все еще не смотрит на меня.

Я молчу. Еще бы я не помнила. Когда я чудом поймала себя на опасной грани и поняла, что дальше просто не вынесу того разлада, который творится у меня в душе, я вспомнила его лекции про депрессию и тревожность и позвонила Михаилу Анатольевичу с истеричным “Спасите, я схожу с ума!” Несколько часов он исследовал мои панические атаки и общее состояние с помощью психологических опросников, ЭЭГ, МРТ и еще кучи менее громоздких приборов, названия которых я наверняка у него спрашивала, но тут же забывала. Тогда он сказал, что я очень вовремя к нему пришла. Да я и без него это знала. Потому что поймала я себя... .

— Пришлось прочитать товарищу подполковнику лекцию по психологии и психиатрии, — он снова усмехается, еще напряженнее. — Показал им в цифрах, что у вас высокий уровень аутоагрессии, а вот с гетероагрессией наоборот, мухи не обидите. — Он делает паузу. — Без подробностей.

Шумно выдыхаю. Еще не хватало, чтобы Князев или Змей узнали про то, что знает Михаил Анатольевич. Зачем им такой эксперт? Тем более, сейчас я абсолютно в норме. Почти в норме.

— Спасибо, — выжимаю из себя.

Михаил Анатольевич пожимает плечами:

— Да не за что. Чем вы их так заинтересовали?

Неужели Князев ему не сказал про книги? Конечно, не сказал! Зачем бы он разглашал служебную информацию. От этой мысли становится так легко, что я даже нахожу в себе силы пошутить:

— Вы же сами говорили, что я человек, связанный с криминалом.

Михаил Анатольевич смеется — видимо, и ему стало легче от этого разговора. Больше мы тему допроса не продолжаем, тушим компьютеры, одновременно выходим с кафедры и расходимся в разные стороны.


Дома выясняется, что Руслана тоже вызывали на допрос. Разумеется, подробностей дела ему не сообщили и вообще расспросили достаточно мягко. По крайней, напуганным или сильно взволнованным он не выглядит. Честно признаюсь, что не имею права разглашать информацию о деле, но намекаю, что меня привлекли как эксперта. Это его окончательно успокаивает: всего лишь работа, не криминал.

Вечером пишу Князеву, высказываю недовольство тем, что меня не предупредили о том, что они планируют допрашивать моего мужа и моего начальника.

“Это стандартная процедура, Оль, могла бы догадаться, — отмахивается Князев. — И вообще постарайся забыть об этом деле, лучше новую книгу пиши. Мы с Андреем распутаем его”.

Книгу писать в самом деле надо, и даже есть час свободного времени, чтобы погрузиться в нее. Еще неделю назад у меня возникла идея мистического мифологического триллера про городок, в котором я живу. Обстановка располагала: маленькая речушка, два пруда в парке, заросшие ивняком овраги, березовая роща в центре и остатки реликтового леса у северной границы просто кричали о том, что их нужно населить лешими, водяными и русалками. И даже сюжет у меня в голове уже выстроился — тонкая грань древнего мифа и реальности, как сейчас модно. Но мне хотелось сильнее привязать историю к месту, найти какой-то региональный миф, может быть, копнуть даже куда-то в глубь веков, до освоения Сибири, посмотреть, какие народы здесь жили и во что верили. И вытянуть ниточку этого мифа в современность, сплести ее с жизнью сегодняшней. Я ведь умею, я уже делала так в самой первой книге, только не на городском материале. Сейчас мне хотелось сделать грань между мифом и реальностью неуловимой, проницаемой. Мне хотелось попробовать себя в магреализме. Да, это должен был получиться прекрасный магреализм.

Я открываю файл, в котором набрасывала идею, и пытаюсь вызвать то тревожно-сладостное ощущение, которое всегда сопровождает рождение новой истории. Белый электронный лист смотрит на меня кривыми закорючками букв и не вдохновляет.

Не беда, не первый раз книгу начинаю. Выключаю монитор, разглядываю гладкие шайбы баночек с арома-свечами. Я никогда их не жгу — не нравится запах. А вот просто открывать и нюхать люблю. Откручиваю крышечку любимой, вдыхаю аромат под аппетитным названием “Французская пекарня”. Единственная свеча, которую я пыталась жечь. С тех пор к запаху булочек добавились чуть заметные нотки жженого дерева. Иногда это жутко бесит, а в какие-то моменты позволяет добавить в слишком ванильную сцену немного пряной горечи. Но сейчас пекарня кажется мне слишком “пищевой”.

“Пион и роза” тоже не приносят удовлетворения, сегодня они напоминают дешевые духи — слишком сладкие. А “Смородина и мята” слишком кислые.

Иногда я перебираюсь на более бытовые запахи: чайные пакетики, пучки сушеных трав, листья безысходно страдающего у окна громадного лимона, мох в террариуме у улиток. Но сейчас я понимаю, что “домашние” запахи не помогут мне поймать за хвост эту историю.

— Пойдем гулять?

Руслан смотрит на время, на меня, слушает, как стучит за окном холодный апрельский дождь.

— А пойдем, — неожиданно соглашается он.

## Глава 5

Окунуться в новую книгу оказывается самым правильным решением: мифы и история Сибирских народов подхватывают меня и уносят в неведомый ранее мир, населенный загадочными существами. Вскоре библиотека моя пополняется десятком научных и научно-популярных книг, а новый файл, бесхитростно озаглавленный “По Сибирским мифам”, — двумя авторскими листами мистической сказки про людей и нелюдей маленького Сибирского городка.

Да, что бы ни говорил мой психотерапевт о том, что эскапизм не лучший способ решения проблем, самым беспроигрышным антистресс-вариантом для меня остается занырнуть в мир собственных фантазий. Впрочем, и от реальности я совсем уж не ухожу — с тремя работами и семьей оторваться от реальности больше, чем на час, редко удается.

Мой творческий запой длится без малого две недели и обрывается жестоко и бескомпромисно. Ни Князев, ни Змей, ни загадочный маньяк в этом не виноваты: просто однажды вечером редактор пишет, что моя новая книга, которой два месяца от выхода из типографии, не продается. Вернее не то чтобы совсем не продается, но крупные сети, на которые издательство делало ставку, выкупать ее отказываются, а без них реализовать даже жалкие полторы тысячи экземпляров не так просто. Конечно, остаются маркетплейсы — вообще-то, не все издательства, особенно, мелкие, имеют возможность предлагать свои книги крупным оптовикам, некоторые всю продукцию реализуют через свой сайт и маркетплейсы. Но это не тот случай.

Новость удивляет и огорчает: на предзаказе издательство убеждало меня, что половину уже выкупили, а на то, что книги нет в магазинах моего города, я по привычке закрывала глаза — до Сибирских просторов мои книги всегда добирались с запозданием в несколько месяцев. Но чтобы их вообще отказывались брать…

Это значит только одно — теперь задача по реализации моих книг с плеч издательства перемещается на мои. За три года в книжном мире я неплохо узнала основные способы продвижения книги: рассылка блогерам, реклама в партнерских группах, ведение авторских соцсетей, совместные чтения. А еще я узнала, что ничего из этого может не сработать. Как не сработали в свое время дорогущие и красивущие книжные боксы, с любовью и трепетом собираемые авторами за деньги, в десятки раз превышающие их скромные гонорары. Я боксы не собирала и мерч по книгам никогда не делала, за исключением открыточек с картинкой обложки, которые заодно служили мне визитками на встречах с читателями. Но все остальное, повинуясь стадному инстинкту, со скрипом пыталась делать. Видимо, простого прилежания недостаточно для того, чтобы книга взлетела. Да чего уж, хотя бы чтобы выплыла на поверхность.

Так или иначе, жизнь снова заставляла отвлечься от того, зачем, собственно, я шла в писательство — от творчества, и заняться делом, для которого у меня не было ни образования, ни желания.

Из Молодежной библиотеки написали сами. Радостно сообщили, что моя книга поступила к ним, и они готовы провести ее презентацию. Эти ребята имели “право первой ночи” — первая презентация моей новой книги всегда проходила у них. У библиотеки были хорошие связи с блогерами и красивый зал с колоннами и гобеленами в старинном здании, и такое сотрудничество меня устраивало. До тех пор, пока в местах моих презентаций не стали находить убитых блогеров с моими книгами в руках. Молодежная библиотека пока ничего не знала о происходящем, но меньше всего я хотела, чтобы кто-то еще погиб.

“Олег Максимович, как все продвигается? Меня зовут на презентацию в библиотеку, и я не хотела бы подвергать кого-то опасности”, — набираю я быстрее, чем успеваю сообразить.

Князев читает тут же и отвечает: “Андрей через час заедет за тобой. Обсудим у него в кабинете”.

Ожидаемо. Неприятно, невовремя, но ожидаемо. Такие вопросы действительно нужно решать лично.

Пишу куратору из библиотеки, что должна посоветоваться со своим продюсером, варю сыну макароны на обед и иду собираться.


В кабинете Змеева меня встречает одно существенное изменение — вернулся на свое место Апостол. Теперь на сидящих на диване посетителей бесстрастно взирал красными глазами белый с розоватым отливом удав.

— Он по тебе скучал, — подходя к террариуму, улыбается Змеев. — И очень хочет на ручки.

Когда-то я любила доставать удава и укладывать его к себе на колени, гладить прохладную кожу, почесывать равнодушную голову, следить за игрой света на длинном теле. Это успокаивало, помогало сосредоточиться. Возможно, сейчас тоже поможет.

Я принимаю из рук Змеева безразличного удава. Кажется, за те четыре года, что я не была здесь, Апостол вырос. По крайней мере, на моих коленях он теперь не умещается даже свернутый в клубок. Удав приподнимает голову и, стремясь расправиться, тянется в сторону Князева. Тот напряженно смотрит на удава, потом встает и переходит подальше о нас. Пользуясь этим, скидываю туфли и вытягиваю ноги на диване, Апостол с готовностью укладывается на них.

— Я так ревновать начну, — смеется Андрей.

Пожимаю плечами и не уточняю, кого к кому. Раньше мы любили играть в такие ни к чему не обязывающие игры, никто не воспринимал их всерьез. Правда, бывший партнер Андрея как-то ляпнул в судебном заседании, что мы любовники. Мы посмеялись, а потом подали иск о клевете и выиграли.

Руслан к таким шуткам относился спокойно: мы были женаты больше пятнадцати лет, никаких претензий друг к другу серьезнее “Почему ты не донес грязные носки до ванны? — А почему ты не вымыла посуду?” не имели, поводов для сомнений другу другу не давали. А после выигранного иска, если какие-то сомнения и были, они окончательно рассеялись. Да и было еще одно обстоятельство, на мой взгляд, абсолютно исключающее саму возможность нашей связи. Не считая того, что Змеев был самодовольной сволочью, которая всюду без мыл пролезет. И Руслан об это знал.

Апостол неторопливо устраивается у меня на руках, Князев еще какое-то время с опаской смотрит на него, потом машет рукой.

— Не понимаю я твоей любви к рептилиям, Оль.

Андрей кашляет, прячет в кулак с трудом сдерживаемый смех. Пусть смеется, мне все равно. Мы здесь не затем.

— Так что, как продвигаются дела? — закидываю голову Апостол себе на плече и с нетерпением смотрю на Князева.

Олег Максимович трет переносицу, смотрит в окно — долго, устало. И я понимаю — они никого не нашли.

— Твоя хвалена Настенька нам ничем не помогла, — наконец произносит он недовольно. — Заладила, что материала недостаточно для сколько-нибудь достоверного вывода. А что нам ее предположения?

Мысленно хвалю Настеньку: не прогибается под хотелки заказчика, знает методики — из нее выйдет хороший эксперт.

— А вы хотите, чтобы она вам заведомо ложное делала? — с вызовом смотрю на Князева. — Методику не дураки писали, знают цену ошибки.

Олег Максимович морщится, отмахивается:

— Да перестань, то я не знаю, как эти методики пишутся. У меня три трупа, Оль. С твоими книгами, — последние слова он произносит с нажимом, словно хочет напугать. Смотрит на меня долгим ртутным взглядом.

Не боюсь, хотя, наверное, было бы логично напрячься. Но я знаю, что никого не убивала, и Князев со Змеевым тоже это знают. Наверное, если они упрутся, то могут повесить это дело на меня. Хотя мотивы и способы будут придумывать долго. Даже ругая какую-то книгу, блогеры все равно подсвечивают ее — кто-то да усомнится в мнении блогера и пойдет читать сам. Хуже, если о книге молчат, как о моей Жар-птице. Даже плохой отзыв лучше тишины. Что угодно лучше тишины. Поэтому убивать блогера, который публично, на двухтысячную аудиторию, разнес твою книгу, было бы глупо. Что до способов… Ох, нет, даже думать об этом не хочу.

— Андрей, дай ей воды, — отворачивается от меня Князев.

Видимо, я все-таки побледнела, потому что Змеев слушает без привычных колкостей и быстро протягивает мне стакан. Покорно выпиваю все до капли. Не то чтобы мне действительно это нужно, но так всем будет спокойнее.

— Она не может вам в обход методики какие-то свои догадки написать, даже если таковые есть, — возвращаю я разговор к Насте.

— А они есть? — Князев быстро поворачивается ко мне. — У вас есть какие-то догадки?

Есть, Олег Максимович, есть. Но давать следствию непроверенную информацию, которая может пустить по ложному следу…

— О конкретной личности нет.

— А не о конкретной? — Змеев ловко подхватывает белоснежный стул, откатывает журнальный столик и усаживается напротив меня. Слишком близко, чтобы я могла хотя бы спустить ноги с дивана. — Дай нам зацепку, Оль.

Апостол, удобно разместившийся на моей груди, поднимает голову и смотрит на Андрея, словно с укором, но Змеев не реагирует. Сидит прямо, крепко стиснув руками спинку стула и широко расставив ноги.

Я обещала Настеньке, что никому не скажу, что это ее догадка. Но цена действительно слишком высока — если бы она знала цену, то сомневаться не стала.

Князев тоже подходит ближе, но не настолько, насколько обычно при допросе. Видимо, Апостол сдерживает его. Удивительно, что такой человек как Князев, может кого-то бояться. Тем более, безобидного удава.

— Ольга, я понимаю, что это только догадка. Возможно, ее мы уже даже отработали... — взгляд Князева снова становится тяжелым. — Но нам важно понимать, что мы ничего не упускаем.

— Это только догадка, не более, — сдаюсь я и достаю блокнот.

Пока Змеев вез меня в офис, мне написала Настенька. Она не любила не решенных задач, в этом мы с ней были схожи. Все две недели тексты, консультацию по которым просил Князев, крутились в ее умной головке, не давая успокоиться. Неделю назад Настенька выступала на конференции в Москве, и один из докладов там был посвящен маркерам психических нарушений в текстах и возможности хотя бы предположить наличие психических отклонений по определенным лингвистическим признакам. В среду после пар мы с ней долго обсуждали этот доклад. Делала его студентка юридической академии, ученица знакомого мне эксперта. Их группа давно ищет способы найти метод постановки диагноза по текстам, и для устной речи определенных успехов они добились. Но с письменной, особенно с такими короткими тестами все по-прежнему было глухо, и даже новый доклад ничего принципиального не добавил. Мы с Настенькой обсудили тогда, что при таких исследованиях нужно смотреть весь комплекс психо-неврологических особенностей личности, по одному тексту вряд ли что-то скажешь. Тогда мы сошлись на том, что, может быть, когда настанут лучшие для научных экспериментов времена, можно будет попробовать заняться такими исследованиями.

Настенька написала мне в тот момент, когда я подходила к машине Змеева, я тогда решила сесть на заднее сидение, чтобы спокойно почитать в дороге.

“Ольга Александровна, а ведь у автора тех записок, которые приносил СК, вполне могут быть какие-то заметные глазу неврологические нарушения, — писала она. — Как думаете?”

Я отправила ей пожимающий плечами смайлик, а сама тут же кинулась искать статьи и тот доклад, о котором мы говорили. Андрей что-то спрашивал, кажется, даже смеялся, мол, писатель, что с тебя взять. Но мысли мои были далеки от писательства. К концу часа, который длилась наша поездка, я написала Настеньке, что она вполне может быть права. Та попросила, если я буду говорить об этом Князеву, не называть ее.

— Смотрите, — я показываю исписанный дерганым почерком лист с фразами из записок нашего маньяка. — Видите вот здесь?

Князев со Змеевым, щурясь, пытаются читать, я несколько минут возбужденно рассказываю им свою теорию, пытаясь объяснить связь между строением фраз и наличием психоневрологических отклонений. Первым не выдерживает Апостол, он сползает с меня и кладет тяжелую голову на блокнот.

— Что, Апостол? — Андрей с усмешкой чешет удава по голове. — Тебе она тоже мозг сломала?

— Оль, давай к сути, — кивает Князев. — Ты хочешь сказать, что нам нужно психа ловить?

Нет, ну можно хоть раз вслушаться внимательно в то, что я говорю?! Почему-то студенты, когда я объясняю, быстро все схватывают, а эти двое вроде неглупые взрослые люди, так почему им так тяжело объяснить?!

Вытягиваю блокнот из-под удава, отбрасываю на диван и выдыхаю. Что толку на них сердиться? Да, для них это сложно. Да, я сама два года вместе со студентами ходила на нейро- и психолингвистику, прежде чем начала что-то понимать.

— К сути. Автор этих текстов может иметь видимые глазу неврологические нарушения.

— ДЦП? — с сомнением спрашивает Андрей. Для него эта тема триггерная, я знаю: близкий друг Андрея страдает ДЦП.

Я качаю головой:

— Сомневаюсь. Скорее всего, у него действительно какое-то психическое заболевание, возможно, мания. Речь у него тоже должна быть необычная, возможно, громкость плавает, скорость большая, тема может скакать. А еще у него могут быть достаточно сильные нервные тики. В любом случае, есть какое-то заметное глазу неврологическое нарушение. По крайней мере, если у него обострение.

Князев выпрямляется, задумчиво смотрит в окно, на Андрея, на мой снова начавший дергаться от перевозбуждения глаз.

— Сейчас у всех обострение, — мрачно заключает он и снова впивается в меня глазами. — Может, у тебя и конкретный подозреваемый есть? Постарайся вспомнить, может, крутился рядом кто-то странный.

Нет, не помню, не знаю. Самым странным было выступление в одной поселковой библиотеке — туда действительно пришли люди с ментальными особенностями, но никто из них особого интереса к моему творчеству не проявил. Да и возраст… Это были в основном дети, которых привели или привезли на колясках родители и бабушки. Я показала им красивые картинки с персонажами, сгенерированные в нейросети, сыграла на гуслях несколько простых мелодий, что-то про русскую культуру рассказала. Потом трепавшая поселок с самого утра гроза, видимо, дорвала-таки провода, и в библиотеке выключился свет, ознаменовав тем самым и конец моей презентации.

— Если бы был, уже бы сказала, — заверяю я Князева.

Тот кивает и уходит к окну курить. Андрей возвращается к письменному столу и утыкается взглядом в ноутбук, естественно, белоснежный. Укладываю поудобнее Апостола, подкладываю подушку под спину и закрываю глаза, пытаясь восстановить в памяти лица тех, кто приходил на мои выступления. Руслан, родители, знакомые писательницы, хотя они на мои мероприятия ходят сильно реже, чем я на их, Лиза. Мысль цепляется за нее. Она училась с нами, но на третье курсе не сдала синтаксис и вылетела и, что называется, пропала с радаров. Встретились мы с ней на книжном фестивале три года назад, и с тех пор она не пропускала ни одного моего выступления. Лиза работала библиотекарем где-то на окраине города, я даже один раз была у них. Это было единственным моим выступлением, на которое не пришел никто. Кроме Лизы. Но никакими нервными заболеваниями она не страдала, тиков или чего-то такого я у нее тоже не замечала. Да и… Вспоминаю высокого мускулистого Лиса и невысокую щуплую Лизу. А ведь с последней презентации они уходили вместе…