Александр Сивичев
COVID-19: Что это было?

Введение

Постановка вопроса: почему событие COVID-19 требует пересмотра

Пандемия COVID-19 стала событием планетарного масштаба, повлиявшим на все основные сферы человеческой жизни – от медицины до международной политики. По своему воздействию она сравнима не только с крупнейшими эпидемиями прошлого, но и с событиями уровня мировых войн, поскольку вызвала глобальные ограничения, массовую мобилизацию ресурсов и кардинальные изменения в повседневности.

Но по мере осмысления случившегося всё более очевидным становится то, что масштабы реакции на эту угрозу и характер принятых мер выходили за пределы медицинской логики. Страны действовали синхронно, независимо от локальной ситуации. Здравоохранительные протоколы, проверенные десятилетиями, были забыты или подменены. Вместо эпидемиологии – в публичной и политической риторике доминировали страх, имитация контроля и борьба с инакомыслием. Экономические меры сопровождались беспрецедентной эмиссией денег, разрушением малого бизнеса и концентрацией активов в руках транснациональных корпораций. Медийное поле было зачищено от альтернативных точек зрения, а ключевые международные структуры стали действовать без какой-либо подотчётности и прозрачности.

Все эти особенности указывают на то, что события, начавшиеся как распространение вирусной инфекции, в дальнейшем развивались по логике, характерной не для спонтанной реакции на бедствие, а для заранее спроектированной или, по меньшей мере, организованной схемы поведенческого, технологического и политического управления.

Это не утверждение о наличии заговора. Это постановка задачи: рассмотреть COVID-19 как системное событие, обладающее признаками спецоперации. Такой подход требует перехода от оценки прямых доказательств к анализу поведения, выгод, структуры принятия решений и долговременных последствий. Подозрение формируется не потому, что кто-то где-то что-то сказал или подписал, а потому что цепочка действий и их результатов слишком хорошо совпадает с заранее подготовленными сценариями, в которых основные действующие лица получают устойчивые преимущества, при этом не неся политической, финансовой или юридической ответственности.

Именно это и требует пересмотра. Не с позиции эмоций, а с позиции холодного логического анализа, в котором любые выводы должны строиться на совокупности признаков, повторяемости шаблонов и сопоставлении последствий с изначально заявленными целями.

Методологическая основа: как исследовать событие без прямых доказательств

Проблема, с которой сталкивается любой исследователь, пытающийся разобраться в событиях COVID-19 глубже поверхностного анализа, заключается в отсутствии прямых доказательств централизованного замысла. Ни одна структура не опубликовала манифест, прямо указывающий на цели подмены эпидемиологических мер инструментами политического управления. Не существует официальных документов, в которых говорится, что пандемия должна быть использована как повод для обнуления экономических моделей, концентрации власти или внедрения цифровой системы идентификации.

Но отсутствие прямых документов – ещё не основание для отказа от анализа. На практике, особенно в сферах, связанных с безопасностью, разведкой или правосудием, используются методы доказательства по совокупности косвенных признаков. В юриспруденции, например, человек может быть осуждён не потому, что найден приказ или признание, а потому что его действия, подготовка, обстоятельства и последствия образуют устойчивую и логичную картину намерения. Найденное оружие, закупленные заранее компоненты, тренировки, совпадения по времени – всё это не требует прямого признания вины, если вывод очевиден по структуре фактов.

Точно так же работает и системный анализ на уровне государств, институтов и международных структур. Он не зависит от признания вины или утечки плана, если имеются устойчивые связи между участниками, согласованность действий, логическая выгода и заранее зафиксированная подготовка. Классические специальные операции – в том числе разведывательные, экономические или идеологические – в большинстве случаев никогда не раскрываются полностью. Их наличие определяется по поведению фигурантов, по выгодам, по логике событий, по инструментам, которые применялись синхронно и с предсказуемыми последствиями.

В случае с пандемией COVID-19 мы имеем именно такую картину. Были заранее проведены учения, близкие по сценарию к произошедшему. Были изменены ключевые термины, касающиеся определения «вакцины» и «пандемии». Были запущены платформы, которые невозможно подготовить в спешке. Были действия, повторявшиеся по всему миру без эпидемиологического основания, но с высокой политической синхронностью. Были игроки, заранее финансировавшие разработку новых биотехнологий, получившие юридическую неприкосновенность и исключительные финансовые преференции. Всё это формирует устойчивое основание для анализа события как осмысленной схемы, а не как стихийного бедствия.

Методология этой книги строится не на поиске «записок заговорщиков» и не на конспирологии в традиционном смысле. Напротив, здесь используется строго логический, формализуемый подход, аналогичный тому, что применяется в разведке и следственных действиях при отсутствии явной улики. Последовательное сопоставление фактов, выявление интересов, анализ совпадений, синхронности, ретроспективная проверка на подготовку и поведение – всё это позволяет выстраивать рабочую версию, поддающуюся проверке не по эмоциям, а по структуре.

Таким образом, ключ к пониманию происходящего лежит не в частностях, а в совокупности. Мы не ищем сенсацию. Мы ищем архитектуру – и если она есть, она будет обнаружена в самом ходе событий.

Сравнение подходов: хаос, некомпетентность или операция

После 2020 года в публичном пространстве постепенно сформировались три основные версии объяснения происходящего. Первая – это гипотеза стихийного бедствия, на которое никто не был готов. Вторая – гипотеза управленческой некомпетентности, при которой государственные и международные структуры действовали поспешно, противоречиво и зачастую абсурдно, потому что не знали, как реагировать. Третья – версия скрытой координации, в рамках которой кризис был либо инициирован, либо оперативно использован как инструмент достижения заранее подготовленных целей.

Первая версия предполагает, что мир столкнулся с угрозой, подобной метеориту: внезапной, неконтролируемой, смертельной. Однако по факту поведение государственных институтов не соответствовало модели борьбы со стихийным бедствием. Не было срочной мобилизации систем здравоохранения по классическим схемам. Не было адекватной оценки рисков по возрасту, по регионам, по степени уязвимости. Наоборот, меры часто применялись там, где опасности не было, и игнорировались там, где она действительно существовала. Масштаб дезорганизации, непоследовательности и показных решений скорее говорит о том, что перед нами был не спонтанный катаклизм, а управленческое событие с искажённой логикой.

Вторая версия – некомпетентность – на первый взгляд объясняет многое. Действительно, наблюдалась паника, дезинформация, двойные стандарты. Руководства по эпидемиям противоречили сами себе, а исполнители на местах не знали, что делать. Но если это была просто некомпетентность, то почему все основные страны действовали одинаково? Почему рекомендации принимались одновременно, независимо от эпидемиологической ситуации? Почему ключевые решения – вроде локдаунов, QR-кодов, принудительной вакцинации – появлялись не как результат ошибки, а как устойчивые шаблоны, внедряемые во всём мире, в том числе под одинаковыми формулировками? Это делает версию о некомпетентности недостаточной. Она может объяснить первые недели, но не два года синхронного применения идентичных решений.

Третья версия – операция – на первый взгляд кажется самой радикальной. Но если отказаться от эмоциональной оценки и посмотреть на саму структуру событий, она оказывается наиболее полной. Только эта версия объясняет наличие готовых решений, совпадение действий, неподконтрольность ключевых институтов, одновременное наступление технологических и финансовых реформ. Именно она логично объясняет, почему отказались от классических протоколов, почему не дали выбора гражданам, почему реакция на вирус была важнее самого вируса. В этой логике COVID-19 – не только биологический факт, но и инструмент, с помощью которого реализовывались давно назревшие управленческие, технологические и экономические преобразования.

Эта версия не требует искать абсолютного центра управления. Достаточно допустить, что различные группы интересов, располагая доступом к управленческим структурам, координировали действия через существующие каналы – от фондов и НКО до наднациональных платформ. Не обязательно был единый штаб. Но было общее поле интересов, совпадающих целей и заранее разработанных решений, которым был нужен повод. Вирус оказался этим поводом.

Глава 1. Историческая перспектива: борьба с эпидемиями как управленческая задача, а не инструмент управления

Вопрос о том, как человечество боролось с эпидемиями до наступления цифровой эпохи, имеет не только академическое, но и прикладное значение. Он позволяет понять, что происходило в 2020–2021 годах: было ли это развитием проверенной логики санитарных мер или её сознательным отказом в пользу иной модели управления. Чтобы это выяснить, необходимо обратиться к историческому опыту – особенно в тех странах и эпохах, где эпидемии действительно ставили под угрозу государственную стабильность и общественное устройство.

С древности и до начала XX века борьба с эпидемиями велась преимущественно средствами административной медицины. Это не было управлением в политическом смысле: главной задачей было не использовать эпидемию как рычаг власти, а как можно быстрее локализовать угрозу и сохранить работоспособность общества. Средства при этом были грубыми, но предельно функциональными. Разделение заражённых и здоровых, карантинные кордоны, запрещение торговли в охваченных районах, эвакуация населения, обсервация контактных лиц – всё это составляло ядро ранней противоэпидемической практики. Уже в XIV веке при чуме вводились меры, которые позже стали образцом: обязательная регистрация заболевших, временные изоляционные лагеря, запрет на передвижение между регионами без разрешения, санитарный досмотр.

С появлением централизованных государств в Новое время эпидемиология начала приобретать форму институтов. Во Франции, Германии, Российской империи и особенно в СССР противоэпидемическая практика стала частью государственной инфраструктуры. В Советском Союзе, начиная с 1920-х годов, создавалась система СЭС – санитарно-эпидемиологических станций, обладающих полномочиями по контролю, реагированию и локализации инфекционных угроз. В этой модели эпидемия рассматривалась как дестабилизирующий фактор, который необходимо нейтрализовать без разрушения социальной ткани. Главное – сохранить функционирование страны. Даже в годы тяжёлых вспышек холеры, сибирской язвы или гриппа, государство не останавливало экономику, не запрещало базовые свободы, не стирало границы между здоровыми и больными в административном смысле.

Ключевая особенность той модели заключалась в её строго прагматическом характере. Меры применялись точечно. Локализация очагов шла по логике «минимального вмешательства» – с изоляцией инфицированных, наблюдением за контактными, санитарной обработкой среды и обязательной отчетностью. Сопутствующей задачей было не запугивание, а информирование населения. Пропаганда не использовалась как средство давления – напротив, власти старались избегать паники. Вакцинация, когда применялась, шла по классическим платформам и в рамках научной верификации. Внедрение новых препаратов проводилось с многолетним циклом исследований, и если вакцина становилась обязательной – это обосновывалось не эмоциями, а статистикой.

Исторический опыт даёт однозначный вывод: эпидемии рассматривались как задачи здравоохранения, а не поводы для трансформации всего общественного устройства. Государства не использовали инфекцию как инструмент управления. Наоборот, все усилия направлялись на то, чтобы не допустить деструктивного эффекта на базовые функции общества. Даже в условиях угрозы массовой смертности правительства не позволяли себе вводить меры, которые бы парализовали экономику, разрушали горизонтальные связи между гражданами или насильственно внедряли неподтверждённые технологии.

Именно в этом контексте действия властей во время COVID-19 выглядят исторически беспрецедентными. Реакция на вирус не повторяла ни одну из старых схем. Вместо сдержанной, локализованной, санитарной логики в 2020 году был запущен глобальный эксперимент, в рамках которого инфекция стала не столько объектом медицинской борьбы, сколько предлогом для социальных, технологических и политических преобразований.

Во всей истории борьбы с эпидемиями до XXI века преобладал один ключевой принцип: ограничение должно быть конкретным, адресным и временным. Эпидемия рассматривалась как локальное биологическое явление, и меры принимались исходя из того, чтобы воздействовать на очаг, а не на всё общество сразу. Это касалось как древних подходов, так и формализованных санитарных практик Нового времени.

Базовыми элементами этой стратегии были обсервация, карантин и фильтрация. Под обсервацией понималось наблюдение за лицами, имевшими контакт с заболевшими, но не проявлявшими симптомов. Эти люди временно изолировались или находились под медицинским надзором. Карантин означал помещение лиц с подтверждённым диагнозом в строго ограниченную зону, либо в лечебное учреждение, либо в специально отведённое помещение, исключающее контакт с населением. Фильтрация применялась при пересечении границ, транспортных узлов, въезде в города: здесь санитарные кордоны, досмотр и разрешительный режим позволяли не допустить проникновения инфекции из очага за его пределы.

Меры никогда не были тотальными. Они были ориентированы на конкретный очаг, конкретную категорию людей и конкретную временную рамку. Например, при вспышках холеры или сибирской язвы в СССР закрывались только определённые сёла или районы, но не города целиком. При гриппозных эпидемиях рекомендовались дистанционные формы работы для отдельных категорий, но ни школы, ни транспорт полностью не останавливали. Всё регулировалось логикой минимального вмешательства: как локализовать угрозу, не нарушая функционирования общества. Это подход, в котором меры не «символические», а функциональные, не политические, а санитарные.

Было важно и другое. Такие меры имели чёткое правовое и медицинское основание. Обсервация и карантин применялись только при наличии диагностики и официального статуса заболевания. Решения принимались врачами, эпидемиологами, санитарными службами, а не политиками или пресс-секретарями. Не было произвольного расширения понятия «больной» на бессимптомных. Не было автоматической изоляции здоровых. Не было запугивания или слежки. Государство действовало как администратор, а не как идеологическая машина.

Система фильтрации – один из наиболее показательных примеров. При угрозе завоза инфекции в город или район устанавливались санитарные посты. Медработники измеряли температуру, осматривали документы, проверяли жалобы. Это было формализованное, чёткое действие. Никто не требовал у человека доказательств отсутствия болезни на основании мобильного приложения. Никто не внедрял цифровую идентификацию под видом борьбы с инфекцией. И главное – никто не продлевал эти меры на месяцы и годы, превращая их в новую норму жизни.

Таким образом, исторически сложившийся механизм борьбы с эпидемиями строился на принципах локализации, адресности, медицинской обоснованности и правовой определённости. Это была модель, в которой государство принимало временные, ограниченные меры для защиты населения, а не для его контроля. По сравнению с этим опыт COVID-19 выглядит как выход за рамки санитарной логики и переход в область политико-управленческого моделирования под биологическим предлогом.

Наряду с ограничительными мерами вроде карантина и фильтрации, важнейшую роль в борьбе с эпидемиями всегда играла система работы со статистикой. Её задача заключалась не в производстве страха, а в предоставлении специалистам точной, оперативной, структурированной информации для принятия управленческих решений. Поэтому с начала XX века в большинстве стран существовали выверенные методы статистического анализа, ориентированные на объективную картину, а не на нагнетание.

Главным принципом была разбивка данных по времени и пространству. Заболеваемость фиксировалась в понедельной или декадной динамике, отдельно по каждому региону, с учётом локальной эпидемиологической обстановки. При этом каждый регион имел свой собственный эпидемиологический порог – уровень заболеваемости, при превышении которого считалось, что начинается эпидемия. Не было единого шаблона для всей страны: в одних областях допускалась сезонная заболеваемость выше, в других ниже, в зависимости от плотности населения, климата, медицинской инфраструктуры. Это позволяло принимать решения точечно – там, где ситуация действительно выходила из-под контроля, а не в масштабах всей территории сразу.

Не менее важной была возрастная структура статистики. Заболеваемость и смертность регистрировались по возрастным группам, с особым вниманием к уязвимым категориям: дети до 5 лет, пожилые, хронические больные. Кроме того, статистика вела учёт групп риска – медицинские работники, сотрудники транспорта, военнослужащие, заключённые, пациенты с ослабленным иммунитетом. Все меры принимались с опорой на эти данные: не было смысла вводить ограничения на всех, если риск касался только ограниченного сегмента населения.

Особое значение имело и то, как данные представлялись. Не использовался принцип нарастающего итога. Это ключевой момент. Никогда ни в одной профессиональной системе здравоохранения не считали суммарное число заболевших или умерших с начала вспышки. Это метод, полностью противоречащий логике эпидемиологического мониторинга. Он не даёт понимания текущей ситуации, не показывает, на какой фазе находится эпидемия, не позволяет выявить динамику. Такой подход используется в медиаполе исключительно для воздействия на восприятие, но не в медицинской практике.

В нормальной системе статистика обновляется регулярно, показывает снижение или рост, сравнивается с сезонными уровнями прошлых лет. На основании этих данных прогнозируется нагрузка на медучреждения, распределяются ресурсы, вводятся или отменяются меры. Это не инструмент запугивания, а технический механизм принятия решений. Именно так функционировали санитарные службы в СССР, Европе, Китае и других странах до 2020 года. Именно так обучали специалистов в эпидемиологии. И именно от этой логики полностью отказались в момент пандемии COVID-19, заменив её агрегированными числами без контекста и размытыми графиками, предназначенными не для анализа, а для манипуляции.

Эта подмена – не ошибка. Это признак смены цели. Если цель – здравоохранение, статистика точна, краткосрочна, локализована. Если цель – управление поведением, статистика становится инструментом воздействия. И в этом различии – один из ключей к пониманию природы произошедшего.

Особый интерес с точки зрения организационной модели представляет советский опыт борьбы с эпидемиями. СССР не только регулярно сталкивался с инфекционными угрозами, но и выстраивал на их основе устойчивую систему санитарно-гигиенического контроля, в основе которой лежал прагматизм, научная дисциплина и чёткая граница между медициной и идеологией. Болезнь рассматривалась как техническая проблема, а не как повод для масштабных социальных преобразований.

Одним из наиболее показательных эпизодов был «гонконгский грипп» 1968–1970 годов. Эпидемия охватила весь мир, в том числе и Советский Союз, где переболели миллионы человек. При этом в СССР не вводились чрезвычайные меры, не закрывались школы, не прекращалась работа транспорта, не вводились масочные режимы и не использовалась эпидемия как повод для расширения полномочий органов. Обеспечивалась работа учреждений здравоохранения, проводилась госпитализация тяжёлых, выпускались краткие информирующие сообщения в СМИ, и на этом меры заканчивались. Население не запугивалось, экономика не останавливалась, система управления продолжала работать в штатном режиме.

Ещё более показателен случай с эпидемией холеры в начале 1970-х годов. В ряде южных регионов СССР, включая Астрахань, Кавказ и Закавказье, были зафиксированы вспышки заболевания. Реакция была моментальной: блокировка районов, санитарные кордоны, оперативное развёртывание госпиталей, контроль за водоснабжением, доставка специалистов из Москвы. Всё проводилось в сжатые сроки, с минимальной публичностью, но с максимальной технической точностью. Население информировали строго по необходимости, без паники. Главное – быстро локализовать угрозу и не допустить её распространения. Пропаганда не подключалась. Целью было не убедить людей, а устранить инфекцию.

Отдельным примером можно считать случаи локальных вспышек сибирской язвы, в том числе те, что возникали на фоне утечек из лабораторий. Даже в этих ситуациях, когда речь шла о потенциально опасных биологических инцидентах, реакция государства оставалась строго санитарной. Очаг изолировался, заражённые и контактные лица помещались под наблюдение, проводилась дезинфекция, зона закрывалась для внешнего доступа. Не создавалось атмосферы катастрофы. Сохранялось доверие к специалистам, решения принимались на основе профессиональных заключений, а не политических лозунгов. Страна продолжала жить.

Эта модель борьбы с эпидемиями – без идеологизации, без цифровизации, без разрушения повседневности – демонстрирует, что даже в условиях реальной опасности можно действовать без нарушения базовых прав, без введения тотального контроля и без попытки использовать медицинскую угрозу в политических целях. Советская система, при всех её особенностях, была ориентирована на результат: подавить вспышку, минимизировать последствия, вернуть ситуацию в норму. Власть не стремилась сохранить контроль над населением после окончания угрозы. Эпидемия не становилась поводом для институционального или технологического шантажа.

Поэтому в свете этого опыта становится очевидным: то, что происходило во время пандемии COVID-19, не имело ничего общего с классической эпидемиологической практикой. Ни одно из ключевых решений 2020–2021 годов не повторяло советскую или международную логику борьбы с инфекциями. Напротив, эти решения выглядели так, будто цель заключалась вовсе не в борьбе с вирусом, а в использовании вируса как средства запуска новых политико-социальных моделей.

Советская модель была не единственной. Исторический опыт других крупных государств XX века – прежде всего Китая и стран Европы – также подтверждает общий принцип: эпидемии всегда рассматривались как санитарная задача, требующая ограниченного, технического вмешательства, но не как предлог для преобразования политического устройства или повседневной жизни.

Китай, несмотря на свою специфическую политическую модель, особенно в период Мао, демонстрировал схожий подход. Во второй половине XX века в КНР неоднократно возникали вспышки опасных инфекций, включая холеру, тиф, туберкулёз и гепатит. В каждом из этих случаев акцент делался на санитарную мобилизацию, просвещение, санитарную дисциплину, но не на централизованный контроль над повседневной жизнью населения. Были задействованы местные комитеты, бригады медиков, санитарные патрули, проводились массовые прививки – но всё это шло в рамках локальных решений, с чёткими целями и ограниченными сроками. Даже в ситуации с атипичной пневмонией (SARS-1) в 2002–2003 годах, которая впервые в XXI веке подняла вопрос о биологических рисках в урбанизированном мире, меры в Китае были жёсткими, но краткосрочными и по-прежнему не сопровождались масштабной цифровой трансформацией общества. Вирус был подавлен не через контроль за передвижением всех граждан в течение месяцев, а через точечную изоляцию и мониторинг очагов.

Аналогичная логика прослеживается и в европейском опыте. После Второй мировой войны, в условиях восстановления государств и высокой подвижности населения, страны Европы регулярно сталкивались с угрозами – грипп, корь, полиомиелит, менингит, туберкулёз. В ответ создавались национальные системы эпиднадзора, улучшалась диагностика, вводились прививки, но меры всегда соотносились с текущей угрозой. Эпидемии воспринимались как вызов системе здравоохранения, а не как повод для заморозки общества.

Даже в условиях высокой смертности – например, в случае с гонконгским гриппом в 1968–1969 годах, когда в некоторых странах Европы умерли десятки тысяч человек, не применялись ни локдауны, ни остановка экономик, ни цифровая идентификация граждан. Школы, транспорт, учреждения работали в обычном режиме. Информационная политика строилась на сдержанности и уважении к публике. Никто не говорил о «новой нормальности», не создавал атмосферу перманентного кризиса. Медицина действовала в рамках существующих ресурсов, а государство не стремилось навязать поведенческие модели, выходящие за рамки санитарной необходимости.

В этом сходстве между социалистическим, капиталистическим и авторитарным опытом есть важный смысл. Независимо от политической системы, государства до начала XXI века сходились в одном: инфекция – это задача медицины, а не механизм переподчинения общества. Санитарные меры применялись там, где это было оправдано, и ровно на тот срок, пока они были необходимы. После этого страна возвращалась к нормальной жизни без остаточных «наследий чрезвычайного положения».

Именно по этой причине реакция на COVID-19 не может быть объяснена ссылками на исторический прецедент. Напротив, она представляет собой отказ от всего накопленного эпидемиологического опыта и переход к совершенно иной парадигме – парадигме, в которой вирус стал поводом, но не причиной, в которой санитария отступила перед управлением, а борьба с болезнью была подменена перестройкой самого общества.

В исторической практике эпидемия всегда рассматривалась как объект здравоохранения. Это означало, что решение задачи принадлежало специалистам, имеющим медицинское образование, эпидемиологическую подготовку, опыт работы с инфекциями. Вмешательство осуществлялось через инструменты санитарии, профилактики, локализации очагов, временной изоляции, вакцинации проверенными средствами. Главная цель состояла в том, чтобы восстановить нормальное функционирование общества при минимальных потерях и как можно быстрее вернуть граждан к обычной жизни.

Это понимание эпидемии как технической задачи отражалось во всём: в том, кто принимал решения, как они обосновывались, на какие данные опирались, как велась коммуникация с населением. Политическое руководство, как правило, не вмешивалось в санитарные процедуры – максимум, что требовалось, это обеспечение финансирования и организационной поддержки. Основную нагрузку несли СЭС, инфекционные больницы, местные органы здравоохранения. Всё строилось на чётком разграничении: инфекция – это вопрос медицины, а не повода для изменения базовых принципов управления.

Это разграничение обеспечивало не только эффективность, но и предсказуемость. Люди понимали: эпидемия – это временно, это не означает смену правового режима, не приводит к отмене свобод, не требует новых политических деклараций. Эпидемия не превращалась в повод для перестройки государственной архитектуры. Государство реагировало, но не превращало борьбу с болезнью в самостоятельную доктрину. Ни в одной из крупных эпидемий XX века не вводились постоянные инструменты контроля за перемещением граждан, не создавались базы медицинских данных, не появлялись цифровые системы поведенческого отслеживания, не менялись ключевые нормативные акты по защите прав человека.

Тем самым эпидемия сохранялась в рамках своей природной природы – она оставалась биологическим явлением, требующим технического реагирования. Государство действовало как санитарный регулятор, но не как преобразователь самого общественного порядка. Даже в жёстких режимах, таких как Китай времён SARS или Советский Союз времён вспышек холеры, медицинские меры не трансформировались в систему управления населением после окончания угрозы.

COVID-19 стал радикальным разрывом с этой традицией. Уже в первые недели наблюдался переход от медицинской логики к политической. Вводились меры, не имеющие отношения к эпидемиологии, зато прекрасно укладывающиеся в модели управления поведением: контроль за передвижением, цифровые пропуска, алгоритмы отслеживания контактов, QR-системы, санкции за инакомыслие. Впервые болезнь стала основой не просто санитарных ограничений, а новой архитектуры подчинения. Эпидемия перестала быть объектом здравоохранения. Она стала оправданием для внедрения механизмов, ранее невозможных ни в одной правовой системе. Это было не продолжение медицинской логики – это была её замена.

Контраст между историческим подходом к эпидемиям и тем, что произошло во время COVID-19, настолько резок, что его невозможно объяснить ни развитием медицины, ни сложностью самого вируса. Он указывает не на эволюцию санитарной логики, а на смену модели. Впервые эпидемия стала не только и не столько медицинской задачей, сколько основанием для вторжения в те сферы жизни, которые ранее не подлежали регулированию со стороны органов здравоохранения: передвижение, образование, экономическая активность, межличностные контакты, свобода высказываний, религиозные практики, доступ к базовым правам.

Прецедент был создан быстро, без предварительного обсуждения, без парламентских процедур, без экспертной оценки последствий. В течение считанных недель граждане разных стран мира оказались в ситуации, когда базовые свободы были отменены на неопределённый срок, а поведение контролировалось не через медицину, а через цифровую инфраструктуру. Человек больше не был просто потенциальным носителем вируса – он стал объектом цифрового контроля, за которым наблюдают, чьё местоположение фиксируется, чьи действия фильтруются алгоритмами, чьи убеждения подвергаются оценке на соответствие «официальной линии».

Эпидемия, которая в классическом смысле требовала чёткого медицинского реагирования, вдруг превратилась в платформу для технологических, правовых и социально-политических нововведений, не имеющих отношения к борьбе с инфекцией. Повсеместно вводились приложения для отслеживания контактов, QR-пропуска, требование предъявления медицинского статуса для доступа к транспорту, общественным местам, образованию, работе. Ни один из этих механизмов не был временным. Наоборот, инфраструктура строилась как долговременная. Акт чрезвычайной санитарной меры быстро трансформировался в норму, подкреплённую технологией и бюрократией.

Особенно резонансным стало то, как эпидемия использовалась для контроля над информацией и мнениями. Публичные дискуссии, сомнения в эффективности мер, вопросы о происхождении вируса и даже ссылки на официальные документы, противоречащие текущей линии, начали восприниматься как угроза общественному порядку. Под предлогом «борьбы с дезинформацией» началась цензура в масштабах, не имевших аналогов в демократических обществах. Наука была подменена консенсусом, а здравый смысл – лояльностью к инструкциям. Это стало вмешательством уже не в сферу здравоохранения, а в сознание.

Таким образом, COVID стал прецедентом не потому, что оказался особенно опасным вирусом, а потому, что позволил размыть границы между медицинским регулированием и управлением жизнью в целом. Это был первый случай в истории, когда эпидемиологический повод был использован как инструмент всеобъемлющего воздействия на структуру общества, права личности, экономические отношения и архитектуру власти. Именно поэтому анализ COVID невозможно ограничить рамками медицины. Это – событие, открывшее новую эру. И для того чтобы понять её, необходимо рассматривать произошедшее не как болезнь, а как управленческую модель, замаскированную под санитарную необходимость.

Глава 2. Структура COVID-реакции: признаки управляемости

Несоответствие реакции тяжести угрозы

Любая чрезвычайная ситуация требует адекватной оценки угрозы. Это основа стратегического реагирования: меры должны соотноситься с масштабом, динамикой и характером опасности. В случае COVID-19 с самого начала наблюдалось систематическое расхождение между реальными медицинскими показателями и масштабом административной реакции. Вирус, который по своей летальности и структуре поражения уступал множеству известных патогенов, спровоцировал набор мер, беспрецедентных по масштабу, продолжительности и степени вмешательства в базовые свободы человека.

На ранних этапах распространения SARS-CoV-2 не было достоверных оснований для того, чтобы классифицировать его как катастрофическую угрозу. Данные из Уханя, позднее подтверждённые в Европе и США, указывали на относительно низкую летальность в общей популяции, с выраженной концентрацией риска в группе пожилых и лиц с тяжёлыми сопутствующими заболеваниями. Возрастной профиль заболеваемости был чётко очерчен, как и статистически незначительный риск для детей и здоровых взрослых. Большинство заражённых переносили инфекцию в лёгкой или бессимптомной форме. В обычной эпидемиологической логике это означало необходимость защиты уязвимых групп, обеспечения устойчивости системы здравоохранения и запуска точечной профилактики – но никак не глобальную остановку экономик и жизнь «по пропускам».

Тем не менее реакция пошла по иному пути. Были введены тотальные ограничения: повсеместные локдауны, запреты на передвижение, закрытие школ, остановка транспорта, прекращение работы предприятий, принудительная изоляция, масочный режим, закрытие границ. Это сопровождалось агрессивной риторикой, запугиванием, психологическим давлением через СМИ и внедрением цифровых инструментов контроля. Причём такие меры вводились синхронно во многих странах, несмотря на различия в реальной эпидемиологической ситуации. Это уже само по себе указывает на координацию, а не на спонтанную реакцию.

Никогда ранее – даже в случае с более смертоносными патогенами, включая сезонный грипп в тяжёлые годы, вирус Эбола или атипичную пневмонию – не вводились меры такого масштаба и продолжительности. Локдауны не применялись как инструмент санитарного регулирования в глобальном масштабе. Массовое закрытие образовательных учреждений, уничтожение малых бизнесов, уголовные наказания за нарушение «режимов» – всё это было новым. Не новым в техническом смысле, а новым по самой своей логике: государство действовало не как защитник, а как администратор новой реальности.

Если реакция превышает по масштабу саму угрозу, это указывает на наличие внешней цели. Такая реакция не является результатом ошибочного анализа или паники – тем более, если она поддерживается и продлевается при наличии обратной связи и накопленных данных. Это говорит о заранее определённой линии поведения, которая развёртывается независимо от биологической логики. Такого рода несоответствие – один из классических признаков управляемого кризиса, в котором повод важнее причины, а реакция важнее угрозы.

Одним из самых наглядных признаков того, что происходящее во время COVID-19 выходило за рамки классической эпидемиологической логики, стало массовое нарушение и подмена санитарных протоколов. Меры, которые применялись по всему миру, зачастую не имели никакого отношения к реальному риску, а иногда даже вступали в прямое противоречие с базовыми принципами инфекционного контроля. Это касалось всех уровней – от стратегических решений до повседневных инструкций для граждан.

Особенно показательно поведение властей в сфере транспорта. В условиях, когда вирус считался особо опасным и требовалось ограничение контактов, не предпринималось никаких серьёзных действий по дезагрегации потоков в метро, поездах и автобусах. Граждан заставляли носить маски и соблюдать дистанцию на улице, но при этом массово перевозили людей в переполненных вагонах, не вводя сменных графиков, не увеличивая количество рейсов. Это не просто несоответствие – это демонстративный отказ от здравого смысла, заменённого имитацией борьбы.

Сходным образом действовали власти в отношении открытых пространств. Во многих странах были закрыты парки, набережные, леса, пляжи – те зоны, где вероятность заражения минимальна в силу естественной вентиляции и отсутствия плотного контакта. Людям запрещали находиться на свежем воздухе, а иногда даже штрафовали за прогулку в одиночку или занятия спортом на открытом воздухе. Это абсолютно противоречит любому пониманию вирусной эпидемиологии. Вирусы респираторного типа распространяются в условиях плотной скученности, в замкнутых помещениях – но именно туда в итоге загоняли людей, лишая их возможности быть в безопасной среде.

Масочный режим – ещё один элемент, полностью потерявший связь с медицинской логикой. Маски применяются в медицинской практике в строго определённых условиях: при непосредственном контакте с инфицированными, в стерильных зонах, на короткий срок и в сочетании с другими мерами. В ситуации с COVID-19 маски стали не медицинским инструментом, а символом подчинения. Их носили в одиночестве, в автомобилях, на улице. Материалы, из которых изготавливались маски, в большинстве случаев не имели никакой фильтрующей способности. Маски использовались повторно, носились неправильно, не подвергались замене. Это не могло остановить распространение вируса, но эффективно сигнализировало об участии в «правильной» модели поведения.

Ещё более критичен был сбой в системе госпитализации. Вместо того чтобы увеличить число коек, развернуть специализированные учреждения и обеспечить сегрегацию пациентов, многие системы здравоохранения перешли к централизованному приёму «ковидных» больных с полной остановкой плановой помощи. Это привело к масштабному дефициту медицинской помощи при других заболеваниях, росту смертности от неинфекционных причин и формированию очередей в системе, которая ранее справлялась даже с сезонными пиками нагрузки. Пациенты с сердечно-сосудистыми заболеваниями, онкологией, диабетом, травмами оказывались в худшем положении, чем в периоды обычного функционирования системы. Это не борьба с инфекцией, это подрыв всей медицинской инфраструктуры под предлогом её защиты.

Во всех этих случаях наблюдается общий шаблон: меры применялись не по критерию эффективности, а по признаку демонстративности. Решения принимались не эпидемиологами, а административно-политическими структурами, ориентированными на публичную картинку, страх, символические акты и управляемость. В классической медицине такой подход недопустим. Но в управляемом кризисе именно он и становится основным: не устранение угрозы, а управление реакцией на неё.

Один из самых труднообъяснимых феноменов пандемии COVID-19 – это поразительная синхронность действий, проявившаяся практически во всех крупных странах. Несмотря на различия в системах здравоохранения, экономике, плотности населения, политических режимах и даже эпидемиологической ситуации, набор ключевых решений и сам характер реакций был практически идентичен. Это не может быть объяснено ни научным консенсусом, ни «естественной» эволюцией управленческих решений. Скорее, это указывает на централизованную или полуцентрализованную модель координации.

В течение марта–апреля 2020 года правительства десятков стран, независимо друг от друга, ввели почти однотипные меры: жёсткие локдауны, закрытие границ, обязательную изоляцию, прекращение внутренних и международных перемещений, остановку производств, удалённую работу, масочный режим, штрафы за нарушение «режимов», запуск цифровых платформ для слежения. Эти меры не были привязаны к числу случаев, к уровню смертности или перегрузке больниц. В ряде стран ограничения вводились до того, как вирус достиг эпидемического уровня. В других – сохранялись даже при полном отсутствии вспышек. Принцип был один: если решение принято в одной стране, оно должно быть воспроизведено в других.

Особенно это касается системных элементов – цифровой идентификации, QR-кодов, ограничений на посещение общественных мест, перехода к безналичным расчётам, остановки образования и дистанционных платформ. Всё это было реализовано по единому шаблону. Даже формулировки в официальных документах и в медиа часто совпадали дословно: «новая нормальность», «сохранение жизни важнее свободы», «пандемический паспорт», «вирус не знает границ». Это не результат случайного совпадения. Это риторика, заранее подготовленная и разосланная в соответствующие структуры.

Вопрос о том, кто именно координировал такие решения, открыт, но сам факт координации не подлежит сомнению. Основные каналы, по всей видимости, шли через Всемирную организацию здравоохранения, а также через платформы, ассоциированные с наднациональными структурами – Всемирным экономическим форумом, фондами глобального здравоохранения и частными партнёрствами (Gavi, CEPI, Wellcome Trust). Эти структуры заранее участвовали в моделировании сценариев пандемий (таких как Event 201), имели прямой доступ к государственным регуляторам и СМИ, а также обеспечивали финансирование ключевых направлений – от медицины до цифровой инфраструктуры.

Показательно, что в странах с противоположными политическими системами – от либеральных демократий до жёстких авторитарных режимов – применялись одни и те же меры, без значительного сопротивления внутри элит. Это может говорить либо о крайне эффективной глобальной сети влияния, либо о наличии скрытого центра принятия решений, работающего через доверенные каналы – неформальные встречи, закрытые меморандумы, международные соглашения. В любом случае мы имеем дело не с независимыми реакциями, а с сетью взаимозависимых действий, запущенных по общему сценарию.

Самый важный вывод здесь в том, что мера, принятая одновременно и одинаково разными странами без объективной необходимости, почти всегда является результатом согласования. А в случае согласованности – речь идёт уже не о медицине, а о стратегии. И тогда события перестают быть хаосом. Они становятся операцией.

Если попытаться свести воедино всю структуру COVID-реакции – от несоответствия угрозе и нарушения протоколов до синхронности мер – становится очевидно, что главной движущей силой стал не вирус как таковой, а состояние массового страха. Именно страх оказался основным инструментом воздействия, через который стало возможным быстрое принятие беспрецедентных ограничений, разрушение правовых норм и внедрение новых механизмов контроля.

Страх использовался как технология. Это не был побочный эффект или неконтролируемая эмоция общества. Напротив, информационная политика большинства стран с самого начала строилась на подчёркивании опасности, неопределённости и ужаса. Отдельные случаи смерти здоровых людей преподносились как обобщённые примеры, реальная смертность не сравнивалась с сезонными уровнями, статистика подавалась в виде нарастающих итогов, создавая иллюзию бесконечной угрозы. Каждый день в течение месяцев в новостях появлялись заголовки с цифрами новых «заражений», без пояснения, сколько из них тяжёлых, сколько бессимптомных, сколько ложноположительных.

Страх усиливался за счёт визуальных приёмов. Картинки с переполненными больницами, военными грузовиками, запечатанными подъездами, специально отобранные кадры из отделений интенсивной терапии – всё это транслировалось в медиаполе как универсальная реальность, даже если такие сцены происходили только в отдельных местах и в течение ограниченного времени. Не делалось различия между статистически нормальным уровнем госпитализации и исключительными ситуациями. Каждый случай смерти преподносился как доказательство масштабной катастрофы, вне возрастной или клинической специфики.

Классические методы успокоения общества, которые применяются при стихийных бедствиях и катастрофах, в этом случае почти не использовались. Никто не пытался объяснить, что большинство заражённых выздоравливают, что тяжёлые формы – редкость, что уязвимы в основном пожилые и тяжёлобольные. Напротив, акцент делался на неизвестности, на «новом» типе угрозы, на необходимости «полного подчинения» во имя коллективной безопасности. Этот дискурс выходил далеко за пределы медицины: он формировал поведенческую модель. Страх делал человека покорным. Покорность делала возможным принятие любых решений сверху – от ограничения передвижения до принуждения к медицинским процедурам.

В условиях страха происходило то, что невозможно было бы навязать в спокойное время: отключение образования, отказ от очной медицины, разрушение частного предпринимательства, дистанционирование между людьми, разделение общества на «допущенных» и «отказников», а также внедрение цифровых инструментов контроля. Всё это сопровождалось логикой: «иначе все умрут». Страх становился не только оправданием, но и формой политической дисциплины. Он вызывался, подкреплялся, обновлялся ежедневно. Прекращение страха грозило крахом всей конструкции.

Таким образом, управление в период пандемии не строилось на рациональности или медицинской необходимости. Оно строилось на эмоциональной основе – страхе смерти, социальной изоляции и санкций за несогласие. Этот страх стал тем самым универсальным ключом, которым открывались двери к трансформации институтов, ограничению прав и перераспределению власти. Не борьба с вирусом, а управление восприятием стало центральной задачей. И именно это делает COVID-реакцию не медицинским процессом, а управляемой моделью поведения – спроектированной и подкреплённой средствами массовой психотехники.

Глава 3. Фигуранты: кто имел возможности и выгоду

Принцип оценки: мотивация + ресурсы + неприкосновенность + влияние

В любой сложной системе, где невозможно установить прямую связь между решением и выгодоприобретателем, применяются методы косвенного анализа. Такие методы особенно актуальны в контекстах, где действия распределены между множеством акторов, нет открытого командного центра, а последствия реализуются не мгновенно, а в течение месяцев и лет. Именно такой случай мы имеем с пандемией COVID-19: ни одна организация не заявляла публично о планах использовать вирус как инструмент системной трансформации, но сами события, их последовательность, масштаб и итоги указывают на чёткую логику выгод и ресурсов.

Чтобы установить, кто имел не только интерес, но и возможность влиять на ход событий, необходимо оценивать не по заявлениям и не по формальным ролям, а по четырём признакам: мотивация, ресурсы, юридическая или институциональная неприкосновенность и степень влияния. Такая система оценки не утверждает вины, но выявляет структуру – те узлы, через которые могло происходить принятие решений, планирование, управление и адаптация кризиса под определённые цели.

Мотивация – это наличие интереса в изменении существующего порядка вещей. Она может быть экономической, политической, технологической, идеологической. Речь идёт не о предполагаемых желаниях, а о зафиксированных целях, декларируемых стратегиях, публичных интересах, которые могли быть реализованы через кризис. Мотивация не является доказательством участия, но она необходима для появления замысла.

Ресурсы – это материальная, институциональная и техническая база, позволяющая реализовать замысел. Это финансирование, инфраструктура, кадры, доступ к принятию решений, способность влиять на технологии, логистику, информационные потоки. Без ресурсов мотивация остаётся намерением. Только наличие конкретных инструментов делает участие возможным.

Неприкосновенность – это защитный контур, в рамках которого актор может действовать без страха ответственности. Это может быть юридическая иммунитетность, как у международных организаций; политическая неприкосновенность, как у влиятельных фондов; или структурная анонимность, как у глобальных партнёрств. Этот параметр особенно важен: в любой операции действовать может только тот, кто защищён от последствий.

Влияние – это возможность транслировать волю на другие структуры: государственные, корпоративные, медийные, экспертные. Влияние может быть прямым – через контроль над финансами или кадрами, или косвенным – через формирование повестки, стандартизацию норм, участие в разработке рекомендаций. Без влияния даже имеющий ресурсы актор не может масштабировать свои действия.

Именно на этом основании и будет выстроена дальнейшая часть главы. Мы рассмотрим ключевые структуры и институции, чья совокупная позиция по этим четырём критериям делает их фигурантами не по подозрению, а по логике – как те, кто объективно располагал возможностью влиять на события, продвигать решения, формировать реакцию и, в конечном итоге, извлекать выгоду из происходящего.

ВОЗ (Всемирная организация здравоохранения)

К началу 2010-х годов ВОЗ фактически утратила роль главного глобального арбитра в вопросах здравоохранения. После эпидемии свиного гриппа в 2009 году, сопровождавшейся обвинениями в избыточной реакции и ненадёжности прогноза, её авторитет был подорван, а влияние на национальные системы здравоохранения – ослаблено. К 2020 году ВОЗ нуждалась в возможности восстановить свою значимость. Пандемия COVID-19 предоставила для этого уникальный шанс. Именно ВОЗ оказалась в центре внимания как структура, обладающая полномочиями глобальной координации, возможностью формулировать нормы и диктовать порядок действий.

Организация обладает юридической неприкосновенностью в качестве агентства ООН, что означает отсутствие прямой ответственности за принимаемые решения и полную защиту от судебного преследования. При этом она имеет право издавать рекомендации, трактуемые государствами как нормативные указания. Такие рекомендации не имеют статуса закона, но де-факто трансформируются в обязательные меры: страны закрывают границы, вводят локдауны, меняют законодательство, ссылаясь на «позицию ВОЗ».

Уникальной особенностью ВОЗ является её способность централизованно собирать и обрабатывать эпидемиологические данные. Эта монополия на интерпретацию информации позволяет задавать картину угрозы без внешнего контроля. Все показатели – число случаев, летальность, географическое распространение – зависят от методологии, утверждённой самой ВОЗ. При этом независимого аудита исходных данных не существует. Это означает, что структура может формировать восприятие ситуации, не будучи подотчётной и не раскрывая детали методологии.

Не менее важен вопрос финансирования. Более 80% бюджета ВОЗ формируется не за счёт обязательных взносов государств, а через добровольные пожертвования – в первую очередь от частных фондов и международных партнёрств, таких как Фонд Билла и Мелинды Гейтс, Gavi, CEPI и другие. Эти структуры не только финансируют ВОЗ, но и сотрудничают с ней в рамках совместных проектов, включая программы вакцинации, моделирование пандемий, тестирование новых форм идентификации. Зависимость от внешних доноров означает смещение приоритетов: решения принимаются не в интересах государств, а с учётом повестки наиболее влиятельных спонсоров.

ВОЗ участвовала в симуляциях, моделирующих пандемические сценарии. В том числе – в Event 201, прошедшем в октябре 2019 года в Нью-Йорке при участии фонда Гейтса, WEF и Центра Джонса Хопкинса. Этот сценарий во многом предвосхитил то, что развивалось в 2020 году: от блокировок до цифровых паспортов. Участие ВОЗ в этих моделированиях говорит о её готовности к политическим, а не только медицинским функциям в случае глобальной эпидемии.

Вся структура работы ВОЗ в период пандемии демонстрирует, что её фактическая функция вышла далеко за пределы эпидемиологической координации. Организация играла роль транснационального администратора, обладающего возможностями принимать политические решения под видом медицинских. В условиях, когда государства ссылались на рекомендации ВОЗ, а граждане лишались прав в силу «санитарной необходимости», именно эта структура задавала архитектуру глобального реагирования – без права со стороны общества её оспорить или пересмотреть.

Таким образом, ВОЗ оказалась в уникальной позиции. Она действовала как международное правительство в сфере здравоохранения – с полномочиями, влиянием, инструментами и защитой, но без демократической легитимации и без юридической ответственности за последствия. Это делает её не просто участником, а ключевым механизмом реализации внешней стратегии под прикрытием медицинской необходимости.

Особого внимания заслуживает участие ВОЗ и аффилированных с ней структур в учениях Event 201, которые состоялись 18 октября 2019 года – всего за два месяца до первых сообщений о неизвестной пневмонии в Китае. Эти учения были организованы Центром безопасности здравоохранения Джонса Хопкинса совместно с Всемирным экономическим форумом и Фондом Билла и Мелинды Гейтс. В сценарии моделировалась вспышка новой коронавирусной инфекции, возникающей в условиях глобальной урбанизации, распространяющейся воздушно-капельным путём и вызывающей социально-экономический коллапс.

В рамках симуляции рассматривались те же меры, которые впоследствии были реализованы в 2020 году: глобальные локдауны, ограничения на перемещения, остановка международной торговли, принудительная вакцинация, борьба с «дезинформацией» через цензуру в социальных сетях, необходимость слияния государств и частных структур для централизованного реагирования. Даже название вируса – CAPS – отражало структуру «коронавирусной пневмонии». Хронология развития событий, предлагаемые решения и структура координации в сценарии Event 201 почти дословно воспроизводят то, что разворачивалось в реальности в течение следующих месяцев.

Участие ВОЗ в подобных моделированиях можно было бы считать разумной предосторожностью, если бы не точность совпадений и отсутствие попыток в дальнейшем осмыслить параллели. Ни один из организаторов Event 201 не выразил удивления тем, что разыгранный сценарий начал реализовываться в реальности почти сразу после окончания учений. Более того, элементы симуляции были немедленно внедрены в политику многих стран: цифровые паспорта, «фактчекинг», ограничение распространения альтернативных мнений, отказ от доказательной медицины в пользу административных решений.

Таким образом, Event 201 выступает не как абстрактная игра в возможное, а как предсценарий, в котором отрабатывались поведенческие, политические и управленческие механизмы, а не только медицинские. И если ВОЗ принимала в этом участие, это означает, что структура была не только информирована о возможных моделях реагирования, но и участвовала в их предварительной разработке. Это логично вписывает её в контур фигурантов, обладающих не только возможностями, но и конкретной схемой действий, проверенной заранее – под видом подготовки к неизвестной угрозе, которая по странному совпадению оказалась удивительно знакомой.

ВЭФ (Всемирный экономический форум)

В отличие от международных организаций, действующих на основе межгосударственных соглашений и формального мандата, Всемирный экономический форум представляет собой частную структуру, не подотчётную избирателям и не ограниченную механизмами демократического контроля. Тем не менее, он играет ключевую роль в формировании глобальной повестки – экономической, технологической, социальной и, как показал опыт последних лет, эпидемиологической.

Ключевая мотивация ВЭФ в контексте пандемии заключается в стремлении к глобальной реконфигурации социально-экономического порядка. Эта идея была прямо сформулирована в концепции «The Great Reset» – инициативе, запущенной в 2020 году основателем и бессменным руководителем форума Клаусом Швабом. Согласно этой концепции, пандемия COVID-19 представляет собой «уникальное окно возможностей» для перезапуска всей архитектуры мирового капитализма, перехода к новой форме «инклюзивного, устойчивого и цифрового» управления. То, что для одних стало кризисом, для ВЭФ обозначено как исторический шанс – и эта риторика не была скрыта, а транслировалась открыто, в книгах, интервью, видеообращениях, а также на страницах официального сайта.

Ресурсы ВЭФ – не в армии или бюджетах, а в доступе к элитам и инфраструктуре влияния. Форум объединяет крупнейшие государства, транснациональные корпорации, финансовые группы, IT-платформы, университеты, НКО, международные агентства. Всё это оформлено как сеть «партнёров», участвующих в ежегодных встречах в Давосе и во множестве смежных программ, включая Global Shapers, Young Global Leaders, Future Councils. Через эти механизмы ВЭФ не только формирует повестку, но и кадровый резерв для будущих управленческих элит, что на практике означает влияние на поколения политиков, технократов и предпринимателей по всему миру.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.