Сергей Васильев, Андрей Макаров, Юлия Рубинштейн, Александр Сурнин, Виктория Семибратская, Андрей Лисьев, Михаил Афонин, Сергей Гурьев, Сергей Сроковиков, Александр Добрый, Дарья Щедрина, Евгений Мирмович, Сергей Псарёв, Любава, Елена Адинцова, Валентина Янева
Никто кроме нас

Андрей Макаров. Свеча в конце темной дороги

Я смотрел то на часы, то на дорогу. Какаято девушка обещала приехать за книгой и пропала. Собирался с женой на дачу, и вот жду во дворе на скамейке неизвестно кого.

В семь вечера жена вышла из дома с рюкзаком и набитой сумкой.

– Так и не приехала?

– Позвонила от метро, сказала, что идет, и исчезла.

– Сколько за книгу дадут?

– Сто рублей.

– Размах твоего бизнеса потрясает. Лучше бы мы её сожгли.

– Дождусь, иначе зачем время тратил.

– Тогда оставляю тебе сумку и поеду. Отвезу мелочевку. Нашла в кладовке упаковку свечей. Круглые чайные. Помнишь, купили в «Икее»?

– Я и саму «Икею» не помню.

– Хотели устроить романтический ужин. При свечах.

Я не ответил, перелистывал книгу.

Жена вздохнула.

– Романтики нет – отвезу на дачу. Чтобы не сидеть в темноте, когда свет отключат. Хоть какаято от них польза.

Она старалась перебить мое молчание.

– Купили дачу, чтобы побыть вдвоем, а получилось еще хуже. Лежишь, как и дома, отвернувшись, и ничего не хочешь делать.

– Раз романтики нет, хочу спилить туи и посадить картошку.

– Не трогай туи.

– В альпийской горке вырою погреб, – настырничал я. – Или бомбоубежище. В последнее время актуально.

Жена достала из рюкзака свечи. Круглые и плоские, как шайбы. Пакет пообтёрся. Перекладывали с места на место. Не купили цветы и шампанское. Отправили романтику в кладовку.

– Так и не зажгли ни одной. Я вчера волосы перекрасила, а ты не замечаешь. Ничего не хочешь мне сказать?

Её губы задрожали. Но она справилась. Только глубоко вздохнула и поправила рюкзак.

– Поеду. И ты приезжай. Хоть на последней электричке. Если все это с книгой не придумал, чтобы остаться дома.

И ушла. А я открыл наугад страницу:

И ты падаешь в кашу из глины,

Автомат приподняв над собой.

И осколки взорвавшейся мины

Над твоею летят головой…

Военные стихи. Зачем девушке они понадобились?

А природа полна упоенья.

Зелень. Солнце. Орлиный полет…

Только с ноткою сожаленья:

«Не твоя!» – тебе пуля поёт…

Наверное, подарит другу, хоть 23 февраля не скоро. Сэкономит. Какой еще подарок купишь за сто рублей? Только книгу.

И ты знаешь, что ты не споткнулся,

А к себе притянула земля,

И ты просто не можешь подняться,

И ты знаешь, остаться нельзя.

Остаться нельзя. Но хочется. Лежать дома одному. Но если не приеду – жена будет плакать. А я буду знать об этом и не находить себе места.

Где эта курица шляется? Придет – швырнуть книгу. Или оставить её на скамейке и уйти?

Представил покупательницу. Голос потерянный. Все переспрашивала, как добраться. Глупая. Не могла запомнить. Придет фифа с накачанными губами. Стоп! Какие губы у курицы? Начищенный клюв с маникюром и телефон в сморщенной куриной лапе, в который она постоянно смотрит. Не она ли?

Нелепо одетая девушка зашла во двор. Одежда, словно только ярлыки оторвали. Купила вчера или сегодня. Полный пакет в руке. Всё вперемешку. Торт. Косметика в яркой коробке. Зеленый бок авокадо. Яйца. Одно разбилось, проступило темным мокрым пятном на сером картоне. Еще и картошка. Ненормальная. Хоть бы разложила по разным пакетам. Накупила на несколько тысяч, а на пакетах и подарке сэкономила. Сколько ей? Лет двадцать. Клуха! Кулема. Даже идет подурацки, выворачивая ноги. В руке телефон. Раба смартфона.

Не вставая со скамейки, помахал книгой.

В ее руке пикнул телефон.

Девушка быстро подняла его, круглое лицо на мгновение осветилось и сразу погасло.

– Ваша книга! – презрительно с расстановкой сказал я, когда она подошла.

Девушка села рядом, поставила пакет на асфальт. Он сразу завалился. Торт поехал, испачкав кремом прозрачную коробку. Не обращая на него внимания, взяла книгу, раскрыла ее и прочитала наугад:

Когда придет последний день войны,

Героям воздадут, что недодали,

И БМП, которую сожгли,

Мы перельем в победные медали…

– Когда придет? – неожиданно спросила девушка.

– Кто?

– Последний день войны.

– Вот уж не знаю! У вас там ктото есть?

– Муж.

– Ему известно лучше, чем мне. Его и спросите.

Девушка наклонила голову. Прямые волосы закрыли лицо. Страницы мелькали под пальцами.

– Он не отвечает.

И прочитала:

Им за все отплатила война

Своей черной опасной любовью,

Сохранив, наделила сполна,

Щедрой мерой и кровью, и болью.

– Давно он там?

– Второй год. Собирался в отпуск. Еще месяц назад. С тех пор ничего.

Глаза заблестели. Лицо скривилось. Она закусила губу и отвернулась.

– Думаете, ему есть время писать? – торопливо сказал я. – Новости слушаете? Освободили. Наступаем. Поэтому не отпускают. Времени ответить нет. Да и нельзя им. Мобильники запретили. Для их же безопасности…

Она подняла голову, смотрела, словно ища подтверждение моим словам, и неожиданно спросила:

– У вас жена есть?

– Есть, – поднял я руку с кольцом на безымянном пальце.

– Вы жене говорите, что любите её?..

Я пожал плечами.

– Обязательно говорите. Прямо сегодня скажите. И всегда говорите. Пока она рядом. Иначе потом пишешь, а приходит: «не доставлено», «не доставлено», «не доставлено». Дома ссорились часто. Скажет не то, ответит невпопад, а я злюсь. Крикну. Он дверью хлопнет. Вернётся – только весёлой буду. Лишь бы пришёл. Любой. Лишь бы вернулся.

– Он кто у вас? Пехота? Связь?

– Танкист.

– Ну что переживать? Он же не в окопе, в танке! Броня!

Какую чушь я нес, чтобы ее отвлечь. Но она не слушала. Бледное потерянное лицо с яркой красной помадой.

– О чем только не думаешь. Стараюсь мысли перебить. Дома не могу сидеть. Телевизор смотрю и не понимаю, о чем. Хожу по городу. По магазинам. Покупаю чтото. В церковь зашла, а в ней отпевают. Увидела: стихи военные продаются, и к вам поехала.

Из упавшего пакета молоко потекло тонкой белой струйкой. Я поднял его, поставил ровно.

– С утра ходите? У вас торт испортится.

Она недоуменно посмотрела на пакет. Красная кремовая роза смазалась.

– Накупаю, думаю, вдруг сегодня приедет.

Невольно глянул на часы. Осталась последняя электричка. На дачу попаду ночью.

Девушка достала кошелек.

– Не надо! – остановил я её.

– Почему? – она подняла голову. – У меня теперь много денег. Никогда столько не было. Покупать можно всё, что хочешь. И детей завести можно. Раньше изза денег откладывали, теперь можно. Ругались… боже, как глупо. Изза чего? Зачем? Уже не помню. Главное, чтобы вернулся. Пусть раненый. Искалеченный. Думаете, он напишет?

Она смотрела с надеждой.

– Обязательно напишет и обязательно вернётся. Просто не может не вернуться. Ждите его, всё будет хорошо.

Зажгли во дворе фонари. Уходили собачники.

– Вы торопитесь?

– Ничего, поеду на последней электричке. На даче огромный шкаф с книгами. Может ещё чтото найду вам. Позвоню. Автобус к метро. Они теперь редко ходят. Бегите! Что до ночи по улицам ходить. И ждите мужа. Он обязательно вернётся.

Автобус показался изза поворота, притормозил, клюнув носом перед лежачим полицейским.

Девушка побежала на остановку, смешно выворачивая ноги. В одной руке книга и телефон. В другой набитый пакет. Молоко капает на асфальт. Белая прерывистая дорожка.

Я еще посидел, взял сумку и направился к остановке.

Когда, запыхавшись, поднялся на платформу – подкатила последняя пустая электричка.

В вагоне только бомж дремал на сиденье, подогнув ноги.

Ехал и думал, что третий год война. Что такое война? Слава и подвиги? Горе и несчастье?

Приеду. Жена согреет чай. Затопим печь. Почитаю на ночь. Возьму наугад книгу из шкафа. Не зацепит на первых страницах – брошу в печку. Или отложу, сделаю закладку. Как в той, которую отдал сегодня.

Неожиданно я понял, что не помню стихов из неё. Отдельные строки. Чтото про море.

Пусть друг от друга мы вдали,

Не меньше чувства между нами,

И как квитанции любви

Приходят в море телеграммы.

Старая книга. И стихи старые. Давно уже нет телеграмм.

Правильно, что отдал её. Девушке она нужнее. Читает. И ждет письмо от мужа. Телефон рядом. Подхватывается от каждого звонка и сообщения, но приходит лишь спам.

За окном закончился город. Пустые станции перемежались чёрным лесом. На дачу приехал в полной темноте.

Электричка убежала, словно протянули ленту светящихся окон.

Невидимая тропинка петляла по лесу. Шёл, вытянув руку, чтобы не налететь на дерево. Уткнулся в забор и по нему добрался до калитки.

Снова отключили свет. Лишь слабый огонёк мерцал в конце дачной улицы.

Жена вышла, услышав электричку. Со свечой в руках. Маленький огонёк не мог осветить ни дома, ни чёрный лес, ни дорогу. Просто указывал путь.

Андрей Лисьев. Бастион Леонида

Марку

БТР выплюнул в серое летнее небо клок сизого дыма, вильнул с дороги в лесопосадку, хрюкнул движком и затих. Младший сержант Леонид, сапер, позывной Браво, отпустил скобу позади башенки, за которую держался. Несколько секунд он внимательно изучал небо в поисках вражеских дронов. Солнце стояло высоко и должно было скоро рассеять хмарь.

Вроде пусто.

Браво заправил под каску потный рыжий чуб, глянул вперед. Пухляш чтото тихо говорил мехводу Джеки в открытый люк. Джеки высунулся, и зло оскалившись, оглядел дубок, под кроной которого припарковал БТР. Из люка башенки выглянул Змей и вопросительно покосился на Пухляша. Тени на тощих щеках Змея недовольно вытянулись. Змей – лейтенант, Пухляш – старший прапорщик, но группу на задачу вел именно Пухляш.

УР77 «Змей Горыныч» объехала БТР, заглушив разговор лейтенанта и прапорщика. Те проводили «урку» долгим взглядом.

Но саперы, Браво и его напарник Фугас, продолжали вертеть головами, высматривали в небе украинские коптеры.

Мехвод «урки» Фил завел свою невысокую машину разминирования под упавшую лещину. Июньской листвы укрыть «урку» хватило. Едва двигатель второй машины умолк, Пухляш пожевал губами, дернул толстым подбородком в сторону дороги и обратился сразу ко всем:

– Поживимся?

Браво взглянул на часы – 14:30, до сумерек время есть, и первым спрыгнул с брони. Фугас последовал за ним и оказался невысоким, щуплым, пожилым бойцом, на голову ниже напарника.

Змей, Джеки и Пухляш спрыгнули с бронетранспортера с другой стороны.

– А? – спросил Фугас.

– Старый укроповский опорник, – объяснил Браво.

Опорник тянулся метров на двести в лесопосадке под прямым углом к дороге и той посадке, где укрылись обе машины. Браво и Фугас первыми перешли через дорогу.

– Ты чего нос повесил, – Браво не спрашивал Фугаса, он делал замечание.

Едва достававший до его плеча Фугас взглянул на молодого товарища исподлобья и с недоумением:

– Нас как учили? Разбиться по секторам и смотреть под ноги! Мы ж саперы!

Ветерану обеих чеченских Фугасу шел шестьдесят первый год, но на украинскую войну он попал впервые, потому внимательно слушал Браво, набирался опыта.

– Теперь главный враг не мины, а беспилотники, – с серьезным видом заявил Браво, – двадцать процентов времени смотришь под ноги, восемьдесят процентов – в небо!

Они синхронно шмыгнули носами и одинаково поморщились. От бывшей позиции хохлов веяло тяжелым трупным запахом.

Браво и Фугас остановились, обернулись – Пухляш, Джеки и Змей переходили дорогу. Фил и Манчестер – экипаж «урки» – остались с машинами.

– Разделимся! Лёнчик! – Пухляш указал Браво стволом автомата в дальний конец искореженной артиллерией лесопосадки.

Браво скривился от фамильярности и ускорился.

– Чтото не так? – от Фугаса не ускользнула гримаса товарища.

– Я ему не Лёнчик, я Леонид.

– Как Брежнев?

– Как спартанский царь, – Браво понизил голос.

– Ладно – ладно! Шучу! Помню! – Фугас развеселился. – Царь Леонид. Древняя Греция. Фермопилы, персы и все такое. В школе, чай, обучены.

Трупов, конечно, не как на картине Васнецова, но… много. Разбросанные в беспорядке, в тех позах, где их настигла смерть, изломанные большими калибрами тела и побуревшие от времени лица казались обожженными. Хотя… Такое вполне могло быть.

– Понял теперь, почему наши не стали тут закрепляться? – спросил Браво.

Фугас стиснул зубы и не ответил.

До основной линии нашей обороны было метров восемьсот, а до нуля около двух километров.

Ну и вонь! Тысячи мух кружились над разбитым опорником и жужжанием могли заглушить любой коптер.

Вонь! Привыкнуть к ней невозможно. Браво разглядел темную складку входа в блиндаж и направился туда. Опорник разрушили еще весной, но жизнь брала свое – переломанные деревья пустили листву, и как могли, норовили укрыть погибших.

– Лёнь! Так то ж наш? – чуть не споткнулся о тело Фугас.

На локте мертвеца краснела грязная повязка.

– Ну да, наш, – равнодушно согласился Браво, – опорник заняли «зетовцы», а потом хохлы размотали их артой.

– Разве ж не люди? – Фугас проглотил замечание о необходимости похоронить.

Браво не ответил. Они осмотрели вход в оплывший блиндаж, мин не обнаружили, Фугас полез внутрь. Браво остался снаружи.

Фугас вынес из блиндажа коробку сникерсов и улыбнулся, демонстрируя плохие зубы. С коробки соскользнули в песок несколько пожухлых открыток с надписями на английском. Фугас посторонился, Браво наклонился и пошарил стволом автомата в темной щели, вырытой в стенке окопа. Ствол зацепился за чтото мягкое – начатая упаковка зеленых натовских носков.

– О! Как раз мой размер! – обрадовался Браво.

Первая мина ударила в восьмидесяти метрах от них. Фугас упал на дно траншеи, а Браво помедлил. Уж больно далеко легла мина для пристрелянной позиции. Мухи исчезли, но жужжание в небе не прекратилось, это летал мавиккорректировщик. Проглядели!

Пухляш бежал по дороге к БТР, бежал тупо – не петляя. «Пугливый алкаш» – посвоему расшифровал позывной прапорщика Браво и поморщился – он слышал вторую мину, снова «не наша».

Мина легла в старую воронку на краю лесопосадки и вынесла в воздух двухметровое бревно. Бревно, кувыркаясь, вылетело на дорогу и сшибло с ног прапорщика. Ни Джеки, ни Змей ошибку перепуганного командира не повторили. Браво нырнул на дно траншеи и начал считать мины.

Восьмая мина легла ближе всех, разнесла старый труп, и чудовищная вонь усилилась. Браво всетаки вырвало. Не могу я к этому привыкнуть! Он высунулся из окопа и увидел белое лицо Фугаса. Дым от разрывов мин еще стелился полосой двадцать на тридцать метров, но обстрел прекратился.

Браво взглянул на часы. Прошло сорок минут. Мухи возвращались, а вот мавика над лесопосадкой слышно не было. Видимо, ушел на перезарядку.

Браво потянулся, расправил плечи… и ощутил чейто взгляд. Чужой взгляд. Он перенес автомат на грудь, Фугас встал рядом и сделал то же самое.

– Вон он! – Фугас указал в дальний конец опорника.

Сморщенное, черное от загара лицо незнакомца и… камуфляж с квадратным пикселем. Натовский камуфляж! Хохол? Здесь? В двух километрах от «нуля»? Один?

Браво положил руку на ствол автомата Фугаса, напарник готов был стрелять.

– Мужики, курить есть? – голос из окопа с еле уловимым акцентом.

– Ты кто, человек? – спросил Браво.

– Горловские мы.

– Ополченец значит?

– Угу!

– А куртка?..

– Здесь нашел.

– Фартовый ты, – ухмыльнулся Фугас, – я чуть было не пальнул. На! Кури!

Он бросил пачку сигарет ополченцу, тот поймал ее на лету.

Браво направился вдоль посадки назад, и едва он увидел лицо лейтенанта Змея, мелькнувшее в листве, услышал в небе треск. Ничего крикнуть Фугасу Браво не успел, рухнул на землю. «Три топора». Но разрыва не последовало.

Друг за другом легли пять прилетов, и ни одного разрыва.

– Что за?.. – у Браво проснулся интерес профессионального сапера.

Вспоминая, какие мины могут дистанционно разбрасывать американские гаубицы, он поднялся и двинулся в сторону БТР. Его бегом обогнал Змей.

– Нас от техники отсекают! Машины отжать хотят! – крикнул лейтенант.

Так вот почему «немцы» не стреляли на поражение, Браво перешел на бег. Отжать технику? Значит, хохлы рядом?

Змей наклонился на Пухляшом. Прапорщик был без сознания, но цел.

– Броник выручил, – констатировал лейтенант и оглянулся, ища глазами Джеки.

Мехвод БТРа стоял к ним спиной и внимательно изучал землю неподалеку.

– Джеки, что там? – Змей выпрямился.

– Гляньтека.

Браво подошел к Джеки и осторожно выглянул изза плеча мехвода. Неразорвавшийся снаряд калибра 155 мм лежал на песке.

– Ну ты!.. – возмутился Браво.

– Надпись глянь! – спокойно прогундосил Джеки.

Браво прищурился. И правда на корпусе снаряда виднелись буквы, написанные маркером. «Мы устали», – гласила надпись.

– Все пять снарядов без взрывателей? – Браво догадался, почему «топоры» не разорвались.

– Надписи пойдем читать? – спросил Джеки.

– Зачем? И так понятно, хохлы тоже люди.

– Они так и написали на втором снаряде, – заметил Фугас, – «Мы тоже люди».

Он подошел и стоял в двух метрах позади товарищей.

– Нам еще прапора везти, погнали! – сказал Браво.

– Сначала задача! Пухляш целый, потерпит. Берите его, – велел Змей саперам, переглянулся с Джеки.

Члены экипажа первыми направились к БТР, а Браво с Фугасом подхватили грузное тело Пухляша, и матерясь, потащили его к люку.

Новый прилет застал Браво снаружи, едва он успел всунуть ноги прапорщика внутрь. Все товарищи были уже там, двигатели обеих машин работали. Но свист мины… Браво понадобились доли секунды запрыгнуть внутрь бэтэра, синхронно дернуть за ручки верхнего и нижнего люка, захлопнуть их.

– Видал, как я? – с гордостью бросил Браво Фугасу, но тот его не слышал изза рева двигателя сорвавшегося с места бронетранспортера.

Работы «урки» Браво не видел. Подобно охранникам на футбольном матче, что стоят спиной к полю и высматривают правонарушителей, Змей, Джеки, Фугас и Браво изучали небо вокруг. Для работы «урки» выбрали время вечерних сумерек, те полчаса, когда дневные коптеры уже приземлились, а ночные еще не стартовали. Но мало ли чего? Качество военной оптики росло с каждым месяцем войны. Никакие проходы в минных полях машина разминирования не делала – чудовищной силы семисоткилограммовый заряд использовали, чтобы разнести очередную укрепленную позицию «немцев». Уж чточто, а строить опорники хохлы умели.

* * *

– А вот теперь, Лёнь, самое интересное! Направление будущей задачи смотри! И пометки делай!

Пухляша отнесли в санчасть, и старшим группы стал лейтенант Змей. Змей вел мавик с тепляком в сторону заминированной лесопосадки, где на рассвете Браво с Фугасом предстояло сделать проход для техники. Браво стоял рядом со Змеем и смотрел на экран планшета.

– Вот здесь до «Шалфея» прогал метров шестьсот, придется пробежаться…

– Ночью пробежимся, – перебил Браво Змея.

– Вот это наша брошенная «бэха», точка «Бастион», до перекрестка лесопосадок «Турист» и «Пикет» метров сто тридцать. идете чуть правее. Здесь реденько.

Браво наносил пометки на смятый лист А4. Разутая БМП1, она же «Бастион», стояла правым боком к передку.

– Вот они! – обрадовался Змей.

Днем солнце нагрело мины, и они фонили на экране тепловизора. От лысого перекрестка поперек направления лесополосы «Турист».

– Вот эти тусклые две, видимо, прикопаны. Вот эти три на поверхности стоят.

– Пяти мин для прохода «штурмов» достаточно будет?

– Думаю, да. Дальше чисто.

Действительно, полосы пять на пятьдесят метров могло хватить для прохода бронетехники с десантом.

Змей тяжело вздохнул и провел мавик на сто метров дальше в сторону опорника хохлов. Хотелось оценить эффективность работы «урки». Роте предстояло штурмовать опорник на рассвете.

* * *

Лисью нору, где коротали ночь Браво и Фугас, вырыли в стенке траншеи, как укрытие от мин и сбросов. Нора в высоту не превышала метр, расположиться там можно было только полулежа. Потолок обтянули плащпалатками, а вместо гвоздей в отверстия в углах палаток забили патроны калибра 5,45 мм. Хлипкая защита от обвала, но хоть земля в рот не сыпалась.

Браво разделся до пояса и принялся обтираться влажными салфетками. Замена душу.

– А что это? – Фугас ткнул в татуировку – изображение кота, который стиснул зубами лезвие ножа на предплечье Браво.

– Моя первая татуировка. Мягкость характера, меняющаяся на защитную агрессивность, из похожих символов, – Браво напряг бицепс, где изпод мышки выпрыгивал заяцзомби, – если от судьбы не уйдешь, то почему бы не продолжать бежать и после?

Фугас решил было дотронуться до скелетированных ребер зайцазомби, но в последний момент отдернул руку.

– Лёнь, а это что? – он указал на второе предплечье.

– Ну, здесь попроще, – Браво скомкал и бросил в угол использованную салфетку, – фигурка из Симпсонов в снаряжении, которое я носил летом двадцать второго.

– Симпсоны?

– Мультик такой. А это – просто шуточный рисунок, разработанный мною и татумастером, еще одна фигурка в стиле Симпсонов в военной форме.

– Не перебор? – Фугас рассматривал татуировки на тыльных сторонах ладоней Браво.

– Это – рунический компасвегвизир, указатель жизненного пути и защита, а здесь… – Браво ткнул пальцем в треснувший ромбик, – 23я руна верхнего футарка под названием Одал. Род, семья, безопасность и защита носящего его.

– Так ты что, язычник? – Фугас поморщился.

– А твое какое дело? – набычился Браво и повернулся к напарнику левым боком.

Его левое плечо украшал Идол Перуна, а бицепс – бог Один.

– Пухляш прав. Ты Лёнчик. До Леонида тебе еще расти и расти.

Браво скривился, но Фугас продолжил:

– Спартанцы татушек не носили.

– Моя вера! – категорично заявил Браво.

– Свастики не хватает.

– Ты это… – Браво был готов врезать Фугасу. Но напарник был почти втрое старше его.

– Нацики все в таких наколках, – не унимался Фугас.

– Без комментариев, – Браво натянул зеленую футболку ВС России.

Он хотел обидеться, но плечи Фугаса поникли, старик расстроился.

– Ладно, – Фугас воздел глаза к потолку и размашисто перекрестился, – у каждого своя дорога к Богу. У тебя – своя.

Внезапно он встрепенулся:

– Сказал бы я тебе…

– Вотвот, у каждого своя. Не лезь! – Браво пожалел, что его голос прозвучал угрожающе.

«Доверие не рушь между нами, – мысленно обратился он к Фугасу, – в нашем деле доверие очень важно».

Но вслух произнес:

– Ты лучше к первой задаче готовься, помандражируй что ли.

– Зачем?

– Для порядка! Тапочки есть?

– Зачем? – Фугас осклабился редкими желтыми зубами.

– Вот! – Браво указал на легкие полукеды в углу норы. – На «лепесток» если наступишь, то оторвет только пальцы или пятку максимум. А наступишь берцем – оторвет стопу.

– Да ну тебя! – Фугас сплюнул. – На задачу в белых тапочках идти?

* * *

Светало. Трава впереди стала серой, лишь продолговатый низкий цилиндр на земле оставался темным.

Браво вытянул шею и присмотрелся. Цилиндр стоял на шести серых дюралевых в дырочку лепестках. Раскрывшись у основания, они удерживали мину вертикально.

– ПОМка, – определил тип противопехотной осколочной мины Браво и указал на нее Фугасу. – Усики видишь?

– Неа, – обрадовался Фугас.

– Автомат подержи.

Фугас накинул автомат Браво себе на шею, его автомат оставался за плечами стволом вниз. В левой руке старый сапер держал длинную суковатую палку – удочку.

Браво хлопнул по карманам штанов в поисках зажигалки, нашел, и зажав зажигалку в кулаке, встал на четвереньки.

– Как с этой миной работать, помнишь?

– Ну… – Фугас неопределенно дернул плечом.

– Тогда смотри, – Браво лег на живот и попластунски пополз к мине.

ПОМку выстрелил украинский «град». Упав на грунт, мина отбросила во все стороны леску, прикрепленную к взрывателю, и самостоятельно активировалась. Малейшее касание лески – взрыв. Как граната на растяжке, только помощнее и во все стороны.

Браво полз медленно, он четко различал блестевшие от росы нити лески, тянувшиеся к мине. Не коснуться! Оказавшись на расстоянии вытянутой руки, Браво, не вставая, зажигалкой последовательно пережег «усики» лески у самого взрывателя.

Похорошему нужно вывинтить взрыватель, но некогда – мина уже не опасна.

Браво встал на колени, и обернувшись к напарнику, киношным жестом двух пальцев ткнул направление: вперед!

Следующая мина – компактный темнозеленый цилиндр – завалилась в складку земли и выделялась цветом на песке. Электромагнитная.

Не существует технологии разоружить электромагнитную мину, а она реагирует на движение. Мину можно или расстрелять из автомата, что означает выдать себя, или…

Браво, не оборачиваясь, протянул руку к Фугасу, и тот передал ему удочку. На конце удилища крепился сбрасываемый кусок пластида, с заранее прикрепленной синей трубкой – взрывателем ЗТП300, где 300 – это время горения трубки в секундах. Браво опустил пластид рядом с миной, но трубку поджигать не стал.

Таких мин по ходу движения оказалось три, аккурат в местах, указанных Змеем.

– И где пятая мина? – Браво сверился с листком бумаги.

Пятую не нашли. Совсем рассвело, пора обратно. Браво взглянул в небо и выругался.

На высоте пятнадцати метров мимо них скользило крыло. Восходящее солнце осветило жужжащее моторчиком устройство, выполненное из куска фанеры и полиэтилена. Разведчик!

– Бежим! – крикнул Браво Фугасу.

Поджечь шнуры и взорвать электромагнитные мины саперы не успевали. А замешкаться – значит подставиться под удар.

Осматривать небо было некогда, но шум вверху изменился. К кустарному БПЛА добавилось еле слышное «зззз» от двигателя мавика.

– Туда! – делая гигантские прыжки, Браво обогнал Фугаса.

До разутой брошенной БМП оставалось метров десятьпятнадцать. Только бы не рядом… – мелькнула мысль.

Хлопок за спиной, ноги подсекло – Браво кубарем покатился по земле. Рация улетела в траву. Левая нога загудела.

– Фугас!

Напарник не отозвался. Сейчас будет второй сброс! Браво вскочил, сделал шаг, правая нога подломилась в лодыжке, стопа вывернулась наружу. Боли Браво не чувствовал. Понял лишь, что никуда не бежит, а лежит на земле, уткнувшись лицом в траву. Быстрее!

На четвереньках он пополз к БМП, оставляя на траве кровавый след. Силы уходили, в глазах темнело. Оттолкнувшись коленями, Браво бросил непослушное ватное тело вперед, впился ногтями в край левого дверного проема на корме БМП, подтянулся и …

Мир в глазах померк.

Вытекаю.

Усилием воли Браво заставил себя перевернуться на спину, и толкаясь руками, втащил себя в десантное отделение БМП.

Неподалеку раздались два последовательных хлопка. Это украинские мавики бросали гранаты от автоматических гранатометов.

Фугаса контролят, догадался Браво.

Если снабдить ВОГ (выстрел осколочный гранатометный) напечатанным на 3Dпринтере стабилизатором, получится маленькая бомба, или «сбросник». Ими хохлы и закидали саперов.

Сейчас немного отдохну, и полезу дальше, – пообещал себе Браво. Сил не было. Изображения тоже. Он полежал с закрытыми глазами. Каска неприятно врезалась в затылок. Мешала спать. Он расстегнул ее.

Досчитаю до ста и полезу глубже. Браво мысленно начал считать, несколько раз сбивался, сознание ускользало.

Над головой раздался взрыв, БМП тряхнуло. ВОГ! Браво открыл глаза, хрен хохлы ВОГом пробьют броню БМП!

Ноги попрежнему торчали наружу, и втащить их внутрь сил не было. Левая кровоточить перестала, рана на правой, подломившейся, сочилась кровью. Браво обшарил разгрузку – аптечки не было.

Второй ВОГ взорвался в том же месте. Дураки они, что ли?

Чем перетянуть ногу? Браво взглянул на часы. Без четверти шесть. Должна уже быть наша атака. Но не сделали проход! И не доложили! Ни рации «азарт», ни аптечки. Атака, азарт, аптечка – все на «А».

Третий и четвертый ВОГи упали на крышу друг за другом и взорвались. Безрезультатно. В глаза посыпалась пыль. Браво оперся на локоть, сел и проморгался. Поблизости чтото жужжало. Кровь из раны на правой ноге продолжала течь. Когда она свернется?

Жужжание усилилось, Браво поднял голову и встретился взглядом с камерой мавика. Коптер завис в полутора метрах от БМП. Без сброса, значит, разведчик. Меня высматривает. Внутри Браво все похолодело. Хрен вам, придурки! Он показал камере мавика средний палец.

Мавик взвился ввысь, с места, как вертолет, а на крышу БМП упал очередной ВОГ. Браво уставился на левую ладонь и последовательно пересчитал сброшенные на него гранаты. Едва загнул пятый палец, на крыше взорвался шестой ВОГ.

Я ж говорю – придурки!

Кровотечение из раны на правой ноге вроде прекратилось.

Браво повалился на спину и решил притвориться мертвым. Хотя кого я обманываю?

* * *

Из канавы у лесопосадки, начисто вырубленной артой, поднялся Фугас. Без каски, без броника, в какомто кургузом мятом сером пиджаке, Фугас смотрел кудато вдаль, а его седой затылок выглядел совсем постариковски.

Фугас обернулся и уставился на руки Браво. Осуждающе. «Сейчас назовет меня Лёнчиком и про татушки начнет трындеть», – решил Браво и закричал:

– Ты чего там застрял, цывила! Айда сюда!

Браво завертел головой, спасительной «бэхи» рядом не было.

Фугас посмотрел в небо и зашевелил губами. Молится? Фугас поднял руку, пальцы были собраны в щепотку троеперстия, и перекрестил Браво.

Волна умиротворения обрушилась на него, боль в ногах отступила, а под головой снова возникла твердь пола БМП.

– Прости, Фугас!

* * *

Дронкамикадзе с гранатой от РПГ врезался в правый борт БМП, пробил броню и взорвался. Топливный бак «бэхи», находившийся посредине десантного отделения, заслонил Браво от осколков, но взрывная волна вышвырнула его в открытую дверь, перевернула в воздухе и ничком уронила на землю. Рот забило землей. Всё! Сейчас ВОГ в область головы и законтролят, как Фугаса.

Браво зажмурился и приготовился умирать.

На спину упало чтото легкое, скатилось под локоть. Не взорвалось. Браво чуть повернул голову. Цилиндрической формы предмет, обернутый бумагой, зафиксированной резинкой от денег. Записка? Браво протянул руку, коснулся пластикового оперения, изготовленного на 3D принтере, одернул руку. Граната! Но хотели бы взорвать, уже бы подорвали. Браво перевернулся на бок, свернулся калачиком. Содрал резинку и развернул записку. «Солдат мы знаем, что тебе больно и тяжело, тебе нужно сдаться, выползти из техники и ползти в нашу сторону».

Хрен вам, суки! Русские не сдаются!

Браво сосредоточился, посмотрел на часы, оказывается, прошло больше двух часов с момента ранения, выплюнул песок, медленно встал на четвереньки и так же медленно, тщательно дозируя оставшиеся силы, пополз назад в БМП. К своему «Бастиону», левому люку десантного отделения. Царь Леонид. Фермопилы. Греки, персы. Леонид не сдался.

Дунул ветерок, словно помогая ему. Легкий, но… Надо залезть подальше, решил Браво, негоже валяться в дверях.

Седьмой и восьмой сбросник угодили в крышу «бэхи», едва Браво просунул голову в проем. Его снова слегка оглушило. С крыши БМП скатилось чтото тяжелое, сорванное взрывами, и угодило по сломанной правой ноге. Острая боль ввинтилась из ноги в мозг, в глазах потемнело. Восемь гранат за два часа плюс FPVдрон.

Браво, превозмогая боль, перевернулся на спину, сел, и отталкиваясь руками, втянул перебитые ноги внутрь десантного отделения. Правая ступня еще сильнее свернулась в сторону, Браво потерял сознание.

* * *

Мать сидела на табуретке у кухонного стола и с тревогой смотрела на Леонида.

– Мама! – Браво попытался прочесть эмоции на лице матери: тревога, настороженность, отчуждение… – Я вернулся!

Мать не отвечала. Теперь ее взгляд стал растерянным, а по дрогнувшей щеке потекла слеза.

– Да ты что?

Она слегка наклонила голову и улыбнулась с горечью. Узнала?

Её губы беззвучно шевельнулись:

– Лёня!

Узнала! Но почему я не слышу ее?

Мать прижала обе ладони к лицу и беззвучно заплакала.

– Мама!

Лёня шагнул к ней, обе ноги стрельнули болью, и он снова очнулся на полу БМП.

– Боже, я хочу к маме! – вслух сказал Браво.

* * *

Первое, что он увидел, был солнечный свет, пробившийся через дырку от РПГ. Шевельнувшись, Лёня снова услышал жужжание в ногах – разведывательный мавик маячил в дверном проеме. Вот суки! Не уймутся! За спиной раздался стук. Через открытый люк в башню упала граната. Взорвалась. РГД, ручная граната дистанционная, определил ее тип Браво.

Рикошетом влетевшие из башни в десантное отделение редкие осколки ручной гранаты не задели его. Боекомплекта в БМП не было, топлива тоже, детонировать оказалось нечему.

Надо чтото делать. Браво прислушался к своим ощущениям, да – слабость. Но кровавая корка на ногах означала, что кровотечение прекратилось.

Отдохнул, значит? Тогда пора становиться Леонидом! Браво оглядел десантное отделение – здесь толком не укрыться, – и пополз в нос. По пути он прихватил пластиковую бутылку воды, разглядел банку тушенки на полу, но тянуться не стал – банка укатилась далеко, да и есть не хотелось. Только пить.

Едва Леонид оказался у внутреннего проема из десантного отделения в башню, БМП подбросило. Новый FPVдрон промахнулся, и противотанковая граната взорвалась под днищем.

* * *

Браво шел по разбитой «располаге». Четыре «хаймарса» разметали дощатые домики турбазы, синие с белым. От строений не осталось ничего. Он обошел панель солнечной батареи, венчавшую рухнувшую стену, увидел дымящуюся дырку в земле. Фугасные реактивные снаряды избыточно мощны для таких сараев. От следующего дома стена уцелела, изза нее чтото шипело и хлопало.

– Тушенки хошь? – Когорта в безупречно чистом камуфляже появился изза спины и встал рядом с Леонидом плечом к плечу.

– Ваня?

Когорта не ответил.

– Товарищ старшина! – Браво обратился по форме.

– Туда смотри!

Изза стены взвилась вверх, подобно гранате, раскаленная банка тушенки и шлепнулась неподалеку.

– Вы же погибли, – вспомнил Браво, его спина похолодела.

Когорта не ответил, а шагнул вперед, потом еще. Обернулся.

– Нну?

– Нене, – Браво замотал головой и протянул жалобно, подетски: – не хочу тушенки, у меня своя.

Он вспомнил банку тушенки на дне десантного отделения «бэхи», и с болью в пересохшем горле сглотнул слюну.

Открыл глаза. Ни Когорты, ни разбитой располаги не было.

* * *

В башне Леонид задерживаться не стал. У БМП1 двигатель установлен спереди, по центру и справа, а слева от двигателя в узком проходе друг за другом располагались сидения стрелка и механикаводителя.

Леонид протиснулся в этот проход мимо бочонка, вонявшего соляркой. Пустая, полная? Выяснять не хотелось. Осколки гранаты, взорвавшейся внутри башни, не пробили стенки бочки, и пожара не случилось. Ну и славненько! Хороший бочонок!

Леонид уселся на сидение мехвода спиной по ходу движения, отстегнул защелки броневого листа, отделявшего двигатель от экипажа. Сполз на пол и загородил листом проход в башенный отсек. Зафиксировал спинкой сидения.

Над крышей десантного отделения взорвались две очередные гранаты, сброшенные с коптеров.

Браво огляделся в полумраке, выглядело неплохо. БМП стояла к хохлам правым бортом, этим объяснялись все прилеты FPV с гранатами от РПГ – оба справа. С этой стороны Леонида защищал двигатель, с кормы – броневой щит, слева, с носа и сверху – броня «бэхи». Люки мехвода и стрелка оказались очень кстати закрыты. Не «бэха», а бастион! Бастион Леонида! Хрен меня теперь с мавика разглядят! Но люки башни БМП открыты, значит, будут кидать гранаты туда.

На полу валялся жгут белых пластиковых стяжек, свалились с двигателя, когда Леонид снимал бронещит. Браво довольно крякнул. Взяв одну стяжку, он затянул ею, как жгутом, изуродованную правую ногу выше раны, подумал, лег на спину на пол.

Отодвинул щит, подтянул к себе бочонок, снова лег и закинул на него ногу. Зажмурился, прислушиваясь к ощущениям. Раны болели, голова кружилась, от потери крови Леонида лихорадило. Солнце взойдет – согреюсь! Он глянул на часы, следовало запомнить время, чтобы через два часа сменить стяжкужгут. Полдень миновал.

В башенный люк влетел очередной сбросник и взорвался, не причинив вреда. Щит служил надежно. Разглядели? Или догадались, где я?

* * *

Алиса стояла спиной к темной двери, две верхние пуговицы на белой блузке расстегнуты. Она узнала Леонида, ее глаза округлились, девушка всплеснула руками и обеими ладонями ухватила себя под затылок. Словно тяжела стала ей копна рыжих волос. Алиса заговорила, но Браво не услышал ничего.

– Алиса! – закричал Леонид. – Я – триста!

Девушка опустила руки в недоумении, в глазах застыл испуг. Услышала?

– Алиса!

Она правой рукой дотронулась до горла, как будто что душило ее, и… заплакала.

Леонид увидел себя у ее ног, встрепенулся и вдруг поплыл над «бэхой», над землей, над Алисой. А она плакала и провожала его взглядом.

– Нет!

Леонид задергался. Ударился рукой о железку и очнулся.

– Господи! Спаси! Пожалуйста! – взмолился он вслух.

* * *

А чем я стяжку разорву? Леонид отыскал смартфон, в котором не было симки, но батарею перед выходом он зарядил полностью. Прошло два часа. Включил фонарик на смартфоне, осветил свое убежище. Отыскал на полу «семейный ключ», ключом попробовал разорвать стяжку. Мягкий пластиковый «семейный ключ», пластиковая стяжка, и бессилие.

Господи! Если я не сменю стяжку, ткани на ноге отомрут, и привет ноге! Отнимут! Браво слышал о таких случаях. Он закусил до крови губу и…

– Господи, помоги!

Стяжка лопнула. Леонид выдохнул, опустил ногу с бочонка. Нога покалывала… Кровотечение возобновилось. Ладно! Выждав несколько минут, Леонид стянул ногу новой стяжкой.

Поставил таймер в телефоне на два часа и закрыл глаза.

* * *

– Лёнь! Подвинься! – Макс Долгодушев отодвинул Леонида ближе к моторному отсеку и уселся за рычаги. – Все путем будет!

«Бэха» уже не БМП, а ИМР – инженерная машина разграждения на базе танка. Мотор взревел.

Макс уверенно направил ее вперед, потом назад и снова вперед. Ерзал машиной тудасюда. Вокруг рвались мины.

Леонид протянул к Максу руку, чтобы ухватить за штаны, но тщетно.

Этого не может быть! Макс погиб летом 2022го. Тогда под огнем он расчистил плацдарм для понтонной переправы. Леонид понял, что бредит. И он вспомнил, что сейчас произойдет.

– Не уходи!

Его голос заглох в гулком разрыве, мина ударила по броне и оглушительно взорвалась.

– Я сейчас! – Макс распахнул люк и полез наружу.

– Стой!

Бесполезно! Леонид закрыл глаза от яркого света и открыл снова, когда чтото этот свет заслонило. Макс свесил в люк черную, обожженную, лишенную волос голову и задорно уставился на товарища единственным красным глазом:

– Интересно! Что дальше будет?

Что дальше? Леонид открыл глаза. Попрежнему «бэха», люки закрыты, гдето чтото потрескивает. Огонь? Но почему так холодно? Хохлы подожгли «бэху»? Леонид шмыгнул носом, втянул слабый запах горелой травы. Видимо, хохлы попытались поджечь БМП, пока он был без сознания. Но промахнулись.

– Господи, – заплакал Браво, – пожалуйста! Спаси и сохрани! Я не знаю молитв, но обещаю – выживу, выучу молитвы и приду в церковь.

– В храм, – подсказал ему ктото.

– Кто здесь?

«За мной пришли? Нет. А почему не пришли? Наши явно видят, как хохлы долбят «бэху». И атаки не было. Потому наши и не пришли. Мины мы не сняли и не доложили».

– Я должен доделать свою работу, – произнес Леонид и прислушался к звуку собственного голоса.

Голос звучал слабо.

«А я смогу? Я должен! Макс не просто так явился мне. Он свою работу сделал тогда, на плацдарме. И я сделаю! Не сдамся! Господи!»

Леонид ощутил, что не может оторвать голову от пола, и слеза потекла по щеке к уху.

Пить! Он нашарил на полу бутылку воды, наткнулся на «семейный ключ».

Попил, поерзал ключом под стяжкой. Кожа теряла чувствительность. А вот стяжка! Леонид начал тереть ее. Не сдавайся! Сто нудных, однообразных с небольшим усилием движений, и … стяжка лопнула. Перетер!

Леонид посидел несколько минут, прислушиваясь к ощущениям в ноге. Ее покалывало, раны мокрели, но кровь не струилась. Вот и хорошо!

Браво нашел новую стяжку, стянул ею сломанную ногу и обновил таймер.

И уснул! Не впал в бред, а просто уснул.

* * *

Вечер. Телефон… Батарея – пятьдесят четыре процента. Еще разок посплю, отдохну и под утро пойду. Доползу!

Леонид сумел разорвать стяжку легко. Кровотечение прекратилось. Нужна ли новая?

* * *

Браво увидел себя в гражданке в аэропорту перед табличкой «зеленый коридор». Рядом прощалась семья. Молодой лысеющий отец по очереди поцеловал детей в щеки, старшего мальчика и младшую девочку. Девочка не понимала сути прощания, а мальчик хмурился. А мать ждала своей очереди и хмурилась, совсем как сын. Она же совсем молоденькая! Леонида толкнули.

Какойто хлыщ с хвостиком длинных волос отбросил руку девушки, провожавшей его, обернулся с искрой вызова в глазах и сказал:

– Это ненадолго! Поверь!

Он скользнул цепким глазом по лицу Леонида, словно угадав в нем военного:

– Их быстро сломают.

Леонид повертел в руке паспорт с посадочным талоном. Алматы. Я улетаю с ЭТИМИ? Леонид глубоко выдохнул, выдернул из паспорта посадочный талон и небрежным жестом уронил его в урну. Как царь Леонид. Усмехнулся.

Ни женщина, ни ее дети, ни девушка не замечали Браво, они смотрели на своих убегавших мужчин с тревогой и… подступавшим легким презрением.

Ну и ладненько! Леонид повернулся спиной к «зеленому коридору», шагнул в белый туман под ногами и вскрикнул от боли.

Сломанная нога соскользнула с бочонка и ударилась о край сидения «бэхи».

«Бэха»! Мой бастион! Леонид обрадовался, что он здесь, а не в том дурацком аэропорту!

– Господи! Спасибо тебе за все! За эти видения. Фугас, Когорта, Макс, Алиса, мама. Вы пришли ко мне не зря. Мы победим? Мы победим!

Леонид поискал стяжку и… Я же ее забыл установить! Кровотечения не было. Он повернулся на левый бок и бережно уложил сломанную ногу на посеченную осколками. Установил будильник на четыре утра.

* * *

Проснулся до будильника от голода. Нащупал бутылку воды. А я сюда вернусь? Сделал глоток. Пора. Придется ползти, кровотечение возобновится. Для верности Леонид стянул стяжкой сломанную ногу. Вперед!

Браво отодвинул бронещит и заглянул в башню. Блики лунного света падали из открытого люка. Идею вылезти через башню Леонид отбросил, спрыгнуть с брони он не сможет.

На четвереньках он прополз в десантное отделение и высунулся наружу. Редкая облачность не слишком мешала луне. Скоро рассвет. На всякий случай Леонид проверил в кармане штанов смартфон. Фонарик не помешает. Очень осторожно, действуя одними руками, чтобы не потревожить рану, Леонид сел на край люка десантного отделения, свесил левое колено, оперся им о холодную, усеянную осколками землю.

Леонид поморщился, прикинул направление и расстояние до минного поля. Вперед! Встал на четвереньки и пополз.

А ведь совсем не героическая поза. Но попластунски со сломанной ногой не поползешь.

Едва Леонид об этом подумал, как коснулся переломом земли и взвыл от боли. Ползти следует, держа раны на весу. Но так ползти не получится!

Леонид закусил губу и пополз, не обращая внимания на боль. В глазах темнело с каждым метром, потекла левая, посеченная осколками нога. Ее тоже следовало перетянуть! Но чего теперь?

Леонид включил фонарик и пошарил лучом по траве. Мин так я не увижу. И время уходит. Вотвот рассвет, и меня снова засекут дневные коптеры.

Боже! Убереги!

Леонид сел. Отдышался. Оперся на левое колено и встал, покачиваясь. Снова включил фонарик и сразу разглядел голубую трубку в траве. Первая!

Он нарвал травы, чтобы хоть както изобразить ориентир. Пополз дальше. Мне должно хватить сил на дорогу обратно! Я не хочу умирать! Леонид вспомнил, как в бреду воспарил над Алисой, и стиснул зубы. Нет! Господи! Я не хочу с неба смотреть, как живет любимая девушка, живет без меня! Не хочу смотреть, как стареет мама. Господи! Пожалуйста! Дай мне сил!

Леонид наткнулся рукой на вторую трубку и припал к земле. Так можно и подорваться с дуру! Осторожно.

К третьей трубке он подкрался, обнаружил, что лежит на зажигалке, но перевернуться и извлечь ее из кармана… нет сил!

Леонид закусил губу, ощутил вкус собственной крови. Толкнулся руками и сел.

За спиной незримо встали Фугас, Когорта, Макс Долгушев. Леонид не обернулся. Они тут. Знаю. У Бога за меня просят, и Он помогает мне!

Утренний ветерок потрепал его волосы. Да. Мне Господь помогает!

Леонид щелкнул зажигалкой, огонек появился сразу, и поджег шнур трубки.

Триста секунд. Пять минут!

Леонид упал на грудь, оттолкнулся кулаками, в которых были зажаты смартфон и зажигалка, пополз назад ко второй трубке.

Вот она.

Поджег вторую.

Дополз до третьей.

Роса?

Это же моя кровь!

Светало. Кровь на траве видна, и ориентир не нужен. А вот и трубка, а вот и мина. Не мешкай!

С четвертой попытки Леонид поджег шнур.

А теперь я хочу полежать.

Сейчас встанет солнце, согреет землю, согреет меня, высушит кровь.

Приступ малодушия? Да? Правда!

Вперед, солдат! Где твой бастион? Леонид поднял голову. БМП, покосившись, стояла на прежнем месте и… смотрела башней на Леонида.

Какойто темный рассвет сегодня.

Леонид пополз к «бэхе». И неба нету. Он остановился, включил фонарик и опять ничего не увидел. Темень давила на глаза. Господи, дай мне свет!

Из последних сил Леонид пополз на четвереньках дальше.

Взрывная волна мягко ударила его сзади, опрокинула на землю. И… Леонид уткнулся плечом в чтото стальное.

Гусеница! БМП ведь разута. Это ее гуська тянется от передних катков.

Теперь не пропаду!

Леонид вдоль гусеницы дополз до БМП и собрался было отдохнуть, как взорвалась вторая мина, и новая волна едва не отбросила его от брони.

Ускоряйся давай!

Пока пыль не осела, хохлы тебя не увидят, даже если коптеры близко.

Третья мина взорвалась, едва Леонид дополз до кормы БМП. Он ухватился за дверцу правого десантного отделения, та жалобно скрипнула, и протиснулся внутрь.

Упал на живот, когда оперся ладонью на банку тушенки. Банка крутанулась!

Есть не хочу!

Обе ноги сочились кровью, Леонид полз попластунски, не обращая внимания на боль. Света он не видел.

Ориентируясь «на автомате», он пролез в башню, наткнулся на бронещит, нашел оба сидения и улегся на прежнее место.

Нет!

Леонид сел и долго тер ладонями глаза. Сквозь марево близкого беспамятства он разглядел щит и водрузил его вертикально на прежнее место, прикрылся. Нашел бочонок, лег на спину и водрузил на него сломанную ногу.

Не спать!

– Пацаны! Теперь ваша очередь! Я свою работу сделал!

Первый ВОГ упал на крышу БМП, взорвался, следом – второй. Третий влетел в башню и едва не оглушил Леонида. Норм! Осколки посекли бронещит.

Начинался новый день, и Леонид встречал его с довольной улыбкой.

Взрывы сбросников взбодрили его. Он разорвал стяжку и попил воды. Воды оставалось совсем немного.

Но наши видели подрывы мин? С этой мыслью Леонид потерял сознание.

* * *

Часы показывали 19:12, когда мимо «бэхи – бастиона Леонида» с ревом пронеслось чтото очень большое, тяжелое.

Наши! Атака «посерому»? Снаружи, удаляясь, затарахтели автоматические пушки, затем вдали застучали автоматы. Хлопков гранат Леонид не слышал. Если наши брали тот опорник, где утром я расчистил проход, то я и не должен слышать гранат!

Спустя вечность Леонид услышал рев квадроцикла. Он изо всех сил закричал, но удивился слабости собственного голоса. Это был скорее стон, тонкий и угасающий.

Боже!

Квадроцикл удалялся.

Леонид сел, обеими руками отбросил бронещит.

Проход в башню и дальше в десантное отделение светился. Тоннель? Откуда свет?

Леонид ощутил облегчение и уверенность в себе.

Свет манил.

Леонид пополз к выходу.

Добрался до кормового люка, перевернулся ногами вперед, и сел. Обтер тыльной стороной ладони испарину. Ладонь была мертвеннобелой.

Неподалеку гремел бой. Стрельба затихала. Сейчас поедут обратно и меня найдут! Снова послышался рев квадрика…

– Аааа!

Слишком тихо!

Квадроцикл снизил скорость в низине, заметались фонарики. Фугаса нашли.

– Господи, дай мне сил!

Леонид вскочил и запрыгал на левой, посеченной осколками ноге. Ему показалось, что он узнал силуэты товарищей:

– Змей! Джеки!

Не удержался, упал, покатился с воплем боли по траве.

Через минуту его уже обтирали, бинтовали, поздравляли, кололи промедол. «На тебя скинули сорок сбросников! Мы считали!» Леонид чтото бормотал в ответ, захлебываясь от радости: «Опорник взяли? Взяли! А я жив! Жив! Господи! Спасибо Тебе!»

Андрей Лисьев. Теперь ты в строю

Деревня под Бериславом. Ты стоишь в очереди у ларька в ожидании хлеба. Хлеб уже привезли, но еще не выложили, лишь аромат свежей выпечки разносится над пыльными акациями и армейской колонной, ожидающей переправу.

И ты, весь такой седой и ироничный, изучаешь лица людей. Две мамашки с симпатичными взрослыми дочками гуляли и завернули сюда. Ты радуешься, что женщины перестали кутаться в жару. Видать, привыкли к военным. Две старухи – одна плотная, вторая сухая, обе в косынках осуждающе теребят взглядами девочку лет четырнадцати, вставшую в очередь с чупачупсом во рту. Неряшливо одетый старик опирается на палку и красными слезящимися глазами изучает стартовую ступень «панциря», что рыжеет в траве. Все молчат. А ты думаешь о том, как быстро люди привыкают к танку на своей улице.

В глазах женщин – настороженность. Еще недавно они были нимфами и грациями, женами и мамами, принцессамидочками. И вот уже полгода женщины живут с пониманием: никто не защитит, ни муж, ни отец, ни брат. Нет государства. Нет эмансипации, феминизма. Всё испарилось. Есть только одетые в потное хаки мужики с контуженными глазами, «только что с передка». В глазах женщин, и молодых, и старых, общее невысказанное понимание: здесь они – добыча. Как тысячи лет до сих пор. Усталые «вежливые люди» оскотиниться на войне не успели и девушек не трогают – хлеба бы купить. Но женщинам неуютно.

Над ГЭС изза Днепра тонко взвивается звук сирены – воздушная тревога. Очередь не реагирует. Техника приходит в движение, лязгают гусеницы. Колонна рассредоточивается.

В голубом небе друг за другом лопаются белые шарики, это «панцири» сбивают HIMARSы. За вспышкой над головой следуют два разрыва: сначала перехваченного снаряда, следом – звук старта зенитной ракеты. Люди в очереди вздрагивают, ктото пригибается, все молча считают вспышки. Все знают, что «панцири» не могут сбить все снаряды, и прилет будет! Будет прилет!

В глазах женщин – страх. Никто не защитит. Лязгают гусеницами русские мужские игрушки, в небе рвутся американские мужские игрушки. Инстинктивно мамашки с дочками шагают к тебе спиной, так укрываются под деревом в непогоду.

Восемь! И? Девятый HIMARS падает в четырехстах метрах на околицу. Очередь издает стон. Женский стон. Дребезжат оконные стекла, гдето чтото вылетело. Над деревней вырастает облако бетонной пыли, которое тут же сменяется черным дымом пожара.

– Шиномонтаж, – скрипит старик.

В глазах женщин ужас. Ктото пытается вырвать руку из материнской, ктото настаивает, что хлебушка надо купить. Девочка убегает, выронив чупачупс, в сторону пожара.

Ты уже не можешь видеть этих глаз.

Из глубины души вырастает чтото древнее, звериное, первобытное. Ты смотришь на дым и вдруг понимаешь: с этим дымом только что улетучилась твоя мирная жизнь. Что все деньги мира – мусор. И ты не просто так оказался среди этих мужиков в зеленом. Теперь ты – в строю. И ты пойдешь защищать этих женщин и детей…

Своих женщин и детей…

Наших женщин и детей…

Чужих женщин и детей…

Еще вчера тебя бесило нелепое русское государство с коррупцией и бюрократией. Теперь ты и есть русской государство. Здесь и сейчас. Вперед!

Дмитрий Дарин. Подарок

1

– А почему тебя зовут Шура, если ты Саша? Ну, Александра? – спросила крупная девочка из старшей группы неожиданно писклявым голосом. Рядом с ней стояли еще две её подруги, и не стесняясь, осматривали Шуру с ног до головы.

Та, что звалась Шурой, стояла, прижавшись к стене. Вернее, прижатой. Она была новенькой, а новеньких в детдоме сразу испытывали на достоинство. Но она этого не знала, только чувствовала какуюто несправедливость, ведь она никому ничего плохого не сделала. Сами собой стали наворачиваться слёзы, а плакать был нельзя. Она хотела съесть апельсин, данный вместе с напутствием от бабушки, но, может, нужно было сразу им поделиться? Друзей, которые могли бы помочь и подсказать, Александра завести ещё не успела, а враги, кажется, завелись сами и сразу. Полуочищенный апельсин стал сочиться изпод пальцев.

– Потому… потому что это так… ласково звать, – пролепетала Саша.

Девочки засмеялись, даже загоготали.

– Ты гляди, – снова записклявила крупная, – она ласку любит! А нука, дай сюда!

Саша покорно протянула мокрую ладошку.

– Фу! – фыркнула одна из наседавших девочек и ударила Сашу по руке. Апельсин вылетел из ладони и с неприятным чмоканьем приземлился у двери комнаты.

– Да ты неряха пачканная, – нахмурилась крупная, – быстро на колени и ешь свой апельсин с пола. Я кому сказала?!

Саша переводила недоуменный взгляд с одной девочки на другую. От ужаса и унижения её и без того большие синие глаза расширились и вдруг потемнели. Потекшие было слёзы испарились. Саша отошла от стены, под довольные усмешки нагнулась и подняла злосчастный апельсин.

– Я сказала – с пола жрать! – нахмурилась писклявая и сделал шаг вперед с очевидным намерением ударить. Остальные тоже шагнули, но чуть позади. Саша размахнулась и влепила апельсиновой мякотью прямо ей в рот. Все трое опешили и встали, как вкопанные. Саша отвернулась и вышла из комнаты. Только на улице на нее напала какаято нервная дрожь. Её трясло, но слёз почемуто не было. Саша не узнавала себя – всегда кроткая, любимица родителей и двух бабушек, она даже нашалившую кошку не могла обидеть, а тут… Саша также понимала, что за такой поступок ей придется плохо, может быть уже этой ночью, ну и пусть. Лучше плохо потом, чем плохо сейчас. А хуже того, что от нее требовали и быть не могло.

Саша вспомнила, что ей говорила бабушка еще час назад, даря на прощание этот апельсин:

– Ты, потерпи, внученька, ты же знаешь, что мне на операцию ложиться, а кто тебя в школу соберет, кто накормит. Одни мы теперь с тобой на белом свете, но я тебя заберу, месяца не пройдет. Потерпи, моя хорошая, мама с папой смотрят на тебя с неба, надеются на тебя. Ты же кровинушка наша, чуток только потерпеть, четыре недельки. Ну, пять от силы. Операция, говорят, не такая уж сложная, но потом лежать в палате нужно. Я в больничной палате, ты в этой. Воспитательница точно уверила, что девчонки здесь хорошие, дружелюбные, скучать не будешь. Хорошо, Шурочка?

Мама умерла при её родах, отец погиб на СВО. Мачеха, формально не разводясь, сбежала с какимто столичным хлыщом, не прожив с ними и трёх лет. Был бы папа жив… он всегда легонько щелкал дочку по носу, когда она терла кулачками заплаканные глаза и приговаривал:

Ударит в барабаны

Солдатик оловянный,

Ура, ура! Вперёд, вперёд!

А не наоборот!

Саша представляла, что это она – стойкий оловянный солдатик, про которого читала ей бабушка, как она гордо вышагивает вперед и не оглядывается на отстающих. Слёзы утихали вместе с обидой.

Но где детские обиды, а где взрослое горе. Саша привыкла к несчастью, но привыкла его разделять с единственным родным человеком – бабушкой, а тут с кем? Тут у каждого свое горе, если каждый делиться будет… Оттого и злые, как бездомные собаки. Ничего себе – дружелюбные… От такого «дружелюбия» всё снова всколыхнулось в детской душе – она вспомнила похороны отца, слова людей в камуфляже, на котором у каждого сверкали медали, десантный флаг над свежей могилой… и тут слёзы уже потели рекой, даже вытирать их не имело никакого смысла. Оловянный солдатик не помог – всётаки олово – металл мягкий, не сталь.

Проходившая по двору воспитательница равнодушно потрепала её по головке.

– Нуну, перестань. Пообвыкнешь, небось. Иди на ужин – вон в тот корпус – и не плачь – здесь такого не любят.

Это Саша уже поняла. Здесь такого не любят. И таких не любят. И никого не любят. Воспитательница не стала дальше утешать и тем более вникать в девичью душу – таких душ тут больше ста, – и проследовала дальше. Саша перестала дрожать, утерла глаза и носик платочком, которым бабушка обтёрла апельсин и отдала вместе с ним, посмотрела в гаснущее небо, словно пытаясь запомнить его перед долгойдолгой ночью, и пошла в столовую.

Даже невесёлое лето пролетает быстрее весёлой, но холодной зимы. Саша больше не плакала. Не потому, что задевали её теперь редко – так, попробовали еще пару раз, но хватило ледяного тона и ледяного взгляда, чтобы пробы прекратились. Только дразнили иногда издалека: Шурадура, или Шурашкура, но вполголоса, промеж себя, не в лицо. Естественных врагов, даже из старших отрядов, у неё теперь не было, но и подруг тоже. Может, униженные раньше неё, не смогшие дать отпор, теперь испытывали к Саше чтото вроде завистливой ненависти, заменявшую бесполезную ненависть к унижавшим. Может, боялись мести старших девочек за дружбу с непокоренной. А может, оттого что у неё всетаки были родные – бабушка, которая когдато заберёт Сашу отсюда – именно её, а не когонибудь из них. А им, «инкубаторским», как дразнили их иногда недалекие воспитатели, нужно было уметь понравиться тем редким тётям и дядям, которые приезжали выбирать себе ребёнка. Это чемто походило на выставку кошек, куда их однажды свозили на экскурсию – но даже кошки в клетках комуто принадлежали. У них были хозяева, то есть семья. У «инкубаторских» не было никого. И каждой девочке, и каждому мальчику на смотринах нужно было лезть из кожи, чтобы убрать из глаз волчий прицел, не сжимать кулачки, улыбаться во весь рот и становиться белыми и пушистыми. Но притворство слезало с детских душ быстрее, чем просроченная краска с потолков их обшарпанных комнат. И тогда натерпевшиеся от бессмысленного и беспощадного детского бытового бунта приемные родители возвращали ребенка в детдом. «Боже мой, какой это оказался ужасный ребенок. Никакого сладу с ним. Чужая кровь, как волка ни корми…» – взрослые говорили, как по шаблону. Но в действительности, ужасными были сами неудавшиеся родители – ктото попрекал куском хлеба, ктото «включал золушку», которая должна была не жить, а отрабатывать жизнь в приемной семье. Ктото, наоборот, сюсюкал и обхаживал сверх меры, так что от такого сладкого обращения в детских душах быстро образовывался кариес. Чужая кровь… а вот у Саши была бабушка – родная кровь, а значит, она оказалась здесь случайно, временно. И потому так и осталась здесь всем чужой. Чужой, но никогда больше не плакавшей.

Операция прошла не слишком удачно, понадобилась вторая и потом третья. Но обошлось, и Сашина бабушка смогла сдержать свое обещание. Уже выпал первый ноябрьский снег, когда бабушка, отгладив внучку по постриженным волосам и отцеловав в макушку и обе щеки, потом расписавшись где нужно, повела её домой. Саша обернулась – с детдомом её теперь соединяла только пара следов – больших и маленьких. Когдато с прошлым нас начинают соединять только большие следы, и только потом к ним снова присоединяются детские. Так устроена жизнь.

2

Саша вернулась в школу, в свой класс, где дети ей обрадовались взаправду. Это было так здорово и приятно – возвратиться туда, где тебя помнят, прийти не на новенького. Её окружили на первой же перемене, совали конфеты и бутики – как будто Саша всё это время жила впроголодь. Такого, конечно, не было – в детдоме кормили сытно, хотя и не очень вкусно, но выразить участие подругому дети не умели. Сашу это не смешило, скорее, приятно забавляло, но ей не хотелось, чтобы её жалели и даже просто сочувствовали. Жалось жалит сердце подчас больней оскорблений. Саша просто не хотела ни от кого ничем отличаться, а выделяться тем, за что жалеют, не хотела тем более.

– Шура, а как там училки? Лучше нашей географички?

– Шурочка, а физра там есть?

– Шурка, а правда, что там девочки в одинаковой форме все?

– А правда, что косы запрещено носить?

Саша приветливо улыбалась и отвечала на все вопросы, но коротко, чтобы сбить слишком уж повышенный интерес. На второй перемене с вопросами лезли уже меньше, к последнему уроку вопросы и вовсе иссякли, и она наконец ощутила себя в своей тарелке.

Через месяц уже начались самые приятные хлопоты – предновогодние. В каждой российской школе проводятся утренники, приглашается Дед Мороз, родители, кто позажиточней, покупают, а в основном – шьют чадам костюмы зайцев, пингвинов, пиратов, лисичек и снежинок. Сашина бабушка мастерила внучке костюм ёлочки из своего старого зеленого бархатного платья. Бархатная ткань советского производства была, однако, качественной и почти не выцвела, да и платье надевалось по редким случаям – «ёлочка» выходила на славу. Саша каждый вечер крутилась вокруг швейной машинки «Чайка», подсказывая про кружева и бусины. Особенно про звезду, которую нужно было приделать к зеленой шапочке. Бабушка с притворной строгостью отгоняла внучку, чтобы не мешала, но разве девочку и кошку отгонишь надолго от того, что им интересно?

За неделю до самого весёлого праздника платье ёлочки было готово. Оно было украшено стеклярусом, атласными лентами, снежинками из тюля, а на голову был сшит целый колпак с зеленой мишурой, увенчанный серебристой звездой из фетра. Саша примеряла его перед зеркалом по несколько раз в день и никак не могла дождаться утренника. Но не только чтобы очаровать всех своим нарядом – она неосознанно ждала, что все неприятности, вся боль будет смыта новогодним весельем с её детского сердечка, что праздник отчеркнет прошлое и всё плохое, всё тоскливое останется только в памяти, но не в душе. Однако случилось иначе.

– Теперь похлопаем Стёпе – за его костюм космонавта. Стёпа, выходи на середину, сюда, встань перед ёлкой, – командовала классный руководитель – учитель географии Зинаида Эдмундовна.

«Космонавт» Стёпа, пунцовый от стеснительности, встал на указанное место.

– Стёпа – хотя не отличник, но твёрдый хорошист. Таких берут в космонавты. И за хорошую учебу и замечательный костюм ему полагается… что? – вопросила Зинаида Эдмундовна.

– Подарок! – хором откликнулся класс.

Когда Дед Мороз вынул из своего волшебного мешка упакованную коробку и отдал ее еще больше загустевшему Стёпе, все дети захлопали – каждый мечтал, чтобы скорее уже вызвали его, похвалили за костюм и дали подарок.

– Что нужно сказать Деду Морозу? – строго спросила классный руководитель.

– Спасибо, – буркнул хорошист Стёпа, почти бегом ушел за спины детей и стал сразу разворачивать коробку. Ему никто не мешал и не подсматривал – все дети смотрели на следующего счастливчика, вызванного к ёлке. Саша стояла с краю, ей вдруг подумалось, что она в платье ёлочки она лучше всех будет смотреться у живой ёлки. И еще она хотела попросить разрешения рассказать новогодний стишок собственного сочинения:

Я бабулю так люблю,

Не шалю и не грублю,

И учусь серьёзно,

И у дедушки Мороза

И у Снегурочки

Попросить бабулечке

Крепкого здоровья,

И не хмурить брови!

Ведь она была не просто Александра, а Александра Сергеевна. «Почти Пушкин» – шутил отец. Саша хотела этим стихом порадовать и поблагодарить бабушку за такое платье – самое лучшее на празднике. И бабушка у неё – самая лучшая. И папа – самый лучший. И мама, которую она видела только на фотографиях. Но осталась только бабушка, и стишок был для неё. Саша выписала строчки на листочек из тетрадки и время от времени подглядывала, чтобы не сбиться, когда её вызовут. Но вот уже осталось две девочки и один мальчишка – Макар, двоечник, а её всё не вызывали. Наконец, выкликнули двоечника – как и полагается по заслугам – последним.

– А теперь, дети, давайте позовем Снегурочку – пробасил Дед Мороз и все дети стали кричать за ним по слогам: Снегурочка! Снегурочка! На третий раз дверь распахнулась и в залу вплыла не очень молодая, но очень разрумяненная Снегурочка с огромными приклеенными ресницами. Взяв детей за руки, освобожденные от сданных родителям подарков, Снегурочка завела хоровод вокруг ёлки.

Саша стояла в стороне, как окаменевшая. Она не понимала, почему её не позвали, почему не похвалили платье, почему не дали сказать и не дали подарка. Она не плакала, только часточасто моргала и смотрела на хоровод счастливых детей, которым не было до нее никакого дела. Саша даже не заметила, что её бабушка разговаривает у учительского стола с географичкой и Дедом Морозом, показывая то на неё, то на ёлку.

– Чего вы хотите? – раздраженно говорила Зинаида Эдмундовна. – Все родители сдали по пятьсот рублей, кроме вас.

– Так откуда ж мне знать, Господи? – всплеснула руками Сашина бабушка. – Никто не говорил, никто не упреждал. И деткам не говорили, а то Сашенька бы обязательно мне передала.

– Конечно не говорили. Ведь это сюрприз для детей, как мы можем им про их же подарки говорить? Да еще суммы озвучивать? Не соображаете?

– Милочка! Ну как же! А Сашенька? Вот, возьмите, сколько у меня есть, но давайте подарок подарим, ей же обида на всю жизнь! У неё отец погиб на Украине, как же можно! – бабушка стала рыться в сумке и достала старомодный кошелек с металлической застежкой. – Вот, двести… триста…

– Не надо, уберите, – брезгливо поморщилась Зинаида Эдмундовна. – Нужно было в школьный чат заходить, там всё было указано, а сейчас поздно уже. И Украина тут ни при чём.

– Куда заходить?

Зинаида Эдмундовна потеряла интерес к разговору и отошла от стола.

– Послушайте, может у вас остался хоть какойто подарок? – бабушка умоляюще посмотрела на Деда Мороза. Тот развел руками и вывернул мешок – там ничего не было.

– Уважаемая, я и рад бы, но нам дают ровно столько, сколько нужно выдать. А с другой школы ничего не осталось, – развел руками Дед Мороз. – Но погодите.

Он подошел к классному руководителю и чтото стал шептать на ухо, приподняв ватную бороду. Зинаида Эдмундовна сначала отмахивалась, но потом, видно, уступила, вернулась к столу и достала шоколадку «Алёнка».

Когда хоровод остановился, географичка подошла к ёлке, хлопнула в ладоши и крикнула:

– А Дед Мороз у нас забыл про одну девочку. А ну, Александра, подойди сюда, ко мне.

– А она детдомовская, – крикнул ктото из мальчиков. – Вот и забыли.

Саша посмотрела на класс, выискивая того, кто это крикнул, но не сдвинулась с места.

Пауза затягивалась. Зинаида Эдмундовна, уже без улыбки, подошла к Саше и протянула ей шоколадку.

– На, бери свой подарок!

Саша отвернулась и пошла к выходу. Звезда на её колпаке плыла ровно, гордо и высоко. За внучкой торопилась бабушка с её пальтишком и уже не праздничной шапкой. Когда за ними закрылась дверь, Снегурочка снова взяла детей за руки и повела хоровод под «Каравай, каравай, кого хочешь выбирай», но уже в обратную сторону.

3

Михаил потянулся к маленькому барчику, сделанному им собственноручно в углублении обычного шифоньера, и достал початую бутылку недорогого коньяка. За эти дни он надедморозил себе на больную печень и пить бы не следовало, но завтрашний день обещал остаться незанятым и можно было выспаться и восстановиться. Да и кто на Руси бросает пить на полбутылке?

Зато на закуску осталась целая плитка шоколада «Алёнка». Михаил зашуршал фольгой и вдруг представил себе давешнюю девчушку с серебристой звездой на смешном колпаке. Это её шоколад достался Михаилу, та злобная училка, видимо, отдала ему «Алёнку» нарочно, чтобы в жадности не упрекнули. Жадность – не жадность, а чуткости там ни на грош… Михаил покачал головой и поднес рюмку к губам, с которых полдня нужны было отплевывать вату с дедморозовской бороды. Но не выпил… В голове завертелось чтото неуютное:

«Какая гордая девчонка, гляди, побрезговала шоколадомто. А он вот не побрезговал. Да, чёрт возьми, какое ему дело – это же не его дочка, не его училка, и школа не его. Своей дочурке он подарил такой подарок, что прям счастье… а эта – чужая, на всех чужих детей не настрадаешься. Не его и всё. Но городто его. И тот парень, который, как он слышал, погиб на спецоперации, тоже отсюда. Наверное, по частичной мобилизации взяли. Он сам по возрасту и по званию подпадал во второй разряд, но до него пока не дошло. А вот мужику этому не свезло… да… а может, вообще доброволец. И я сейчас буду есть шоколад его дочери? Жаль, не спросил её именифамилии в придачу с отчеством. А что бы ты сделал? Сбегал в магазин за отдельным подарком? Так всем не наносишься, а задним числом уже както не то…»

Вдруг Михаил понял, что нужно делать, поставил рюмку на стол и взял вместо неё телефон

– Сёма, ты? Ты же еще работаешь в этой конторе… организации… ну, как её… да, фонде… да, который посылки шлет на фронт… ну да… нет, я теплое в прошлый раз отдал, сам мёрзну… другое дело, слушай, может, поможешь одной девчонке? Там исправить надо…

Убедившись, что на том конце его поняли правильно и записали адрес школы, Михаил обменял телефон на рюмку в обратном порядке и спокойно выпил досуха, не закусывая.

Волонтёр Сёма не обманул. Связи их фонда «Посылки фронту» были налажены на всех уровнях. Недели через две об этой истории уже знали на передке под Бахмутом, где воевал и погиб Сашин отец.

– Ты помнишь Серёгу – позывной Сталкер? – спросил своего бойца комроты.

Боец, пропитывавший в банке с растительным маслом бинт для самодельной свечи, откликнулся не сразу.

– Помню, как не помнить. Я его доку сдавал с рук на руки, когда «птичника» на позицию сопровождали. Тудато нормально, а обратно – накрыло из РПГ.

– Да… – ротный выпустил сизое кольцо в закоптелый потолок, – не довезли Сталкера. Помню, он еще приговаривал – «вперёд, вперёд, а не наоборот…» – чтото такое.

– Вот он вперёд за птичником и полез… за «двухсотым» уже… я говорил ему, дождемся темноты, потом вытащим. Не, полез. А наоборот как раз лучше вышло бы.

Ротный помолчал, накуриваясь всласть.

– Тут такое дело… дочку его обидели. В школе. Волонтеры донесли.

Боец зажег свечу, и прикурил от неё же.

– В смысле?

– Да в прямом. Обнесли на Новый год подарком. А детям знаешь – это обида на всю жизнь.

– Кто ж спорит. И что теперь? Скоро весной запахнет.

Ротный сделал еще затяжку и притушил окурок о ладонь.

– Олег, у тебя же отпуск не за горами?

Олег, не отрывая взгляда от жёлтого свечного огонька, пожал плечами.

– Отпуск скоро, да я на побывку к своей дочке поеду. И пацану своему. На Алтай. А Сталкер с Урала был, если не ошибаюсь.

– Не ошибаешься. Из Челябинской области.

Пару бойцов из освещенного теперь угла блиндажа подошли к столу.

– Мне Сталкер раз жизнь спас – я за ним под обстрелом в нужный окопчик нырнул. А в тот, где мы полминуты назад сидели – стодвадцатка прямиком прилетела.

– Я тоже в том окопчике с жизнью прощался. Сталкер выручил, да ты сам же знаешь, Сыч!

Олег, которого назвали Сычом, закурил по новой.

– Да я так… к слову. Заеду. А что сделать нужно?

– Я бы директора школы расстрелял! – полушутя отозвался ктото из дальнего тёмного угла.

Личный состав дружно рассмеялся. Олег завершил шутку второй половиной:

– На побывку оружие с собой не полагается. Если только из говномета.

– Ладно. Оставим этих педа… гогов жить пока, – милостиво разрешил ротный.

– Давайте, пацаны, сбросимся на такой подарок… на такой, чтобы все в классе от зависти задохнулись, – раздался тот же голос, который предложил расстрелять директора школы.

– Тогда уж и послание ей нужно записать, – предложил Олег, – дружно, вместе. Что отец, мол, герой и всё такое.

– Верно! – одобрил ротный. – Чтобы не посмели больше обижать дочь героя. Но не завидовали, а гордились.

4

Оказывается, в природе встречаются и хорошие понедельники. Саша узнала об этом, когда в конце урока географии открылась дверь и в класс вошло четверо серьезных мужчин. Один – самый коренастый – в камуфляже, с ровным рядом медалей на груди. Второго, в обычной толстовке, с сумкой через плечо, она не знала, третий, в строгом костюме, был, кажется, из какогото начальства, толкал речи на школьных торжественных мероприятиях. Четвертым был директор школы, он следовал последним, пропуская остальных вперед. Зинаида Эдмундовна свела узкие брови и поджала такие же узкие губы в презрительнострогую гримасу, и уже открыла рот для возмущения, но увидев расшаркивающееся начальство, оставила строгость только в глазах.

– Здравствуйте дети, – неожиданно мягко сказал директор школы и махнул рукой встающему классу, садитесь, мол.

Ученики расселись шумнее, чем вставали, и навострили уши. Сейчас должно было произойти чтото очень интересное. Макар и Стёпа вжали плечи – наверняка пришли по их душу за разбитую давеча теплицу в частном секторе.

Молчание долго не продлилось. Тот, который начальник, ужалив взглядом Зинаиду Эдмундовну, развел руками и начал:

– Дети, вы знаете, что по Указу Президента нашей страны Владимира Владимировича Путина о мобилизации от двадцать первого сентября две тысяч двадцать второго года были мобилизованы… призваны на службу граждане России… триста тысяч человек… среди них, конечно, есть и мужчины нашей области и нашего города. Они храбро защищают нас на передней линии борьбы с новым фашизмом, который расцвел пышным цветом на Украине. И не все возвращаются назад. Многие… некоторые падают там… пали там смертью храбрых. Это герои, которыми гордится наша область и наш регион, и наш город…

– И ваша школа! – перебил с досадой тот, который в толстовке. – И ваш класс. Потому что здесь учится дочь такого героя. Мы посылаем гуманитарку бойцам на фронт, за ленточку, на самый передок и в тыл тоже. И всех вас приглашаем к нам волонтерами. Мы – это волонтерский фонд «Посылки фронту». Но тут обратный случай. Посылка приехала с фронта. Дочери героя СВО – Александре Оловянниковой.

Все разом обернулись на замершую Сашу. Она медленно встала, и застыла у парты. Только глаза её, перебегающие с одного взрослого на другого, засинели ярче.

Коренастый откашлялся и сделал шаг вперед.

– Меня зовут Олег. Олег Иванович, фамилию не называю, позывной Сыч. Я здесь у вас проездом в отпуск из зоны боевых действий. Мы воевали с твоим отцом, Саша. И он спас мне жизнь. И не мне одному. И вот мы на фронте узнали, что тебе на Новый год не достался подарок. По… ошибке наставников… или по другой причине… – Олег обернулся и так выразительно посмотрел на Зинаиду Эдмундовну, потом на директора, что сразу стало ясно происхождение позывного, – в общем, мы, сослуживцы и боевые товарищи твоего отца решили исправить этот… промах. Но прежде чем вручить тебе наш фронтовой подарок, посмотри этот боевой привет от нашей роты. Сёма, подключи.

Олег дал свой мобильник, к нему подключили портативную колонку, которую Сёма вынул из заплечной сумки.

– Дети, давайте все сюда, – махнул рукой Олег.

– А как же урок? – хотела было возразить географичка, но под взглядом директора осеклась.

Детвора не заставила себя просить дважды и тесно сгрудилась вокруг Олега. Двоечник Макар даже умудрился потрогать медали. Одна Саша осталась на месте, как приколоченная к полу.

– Александра, что же ты стоишь, иди сюда, – позвал Сёма. – Вот, становись в самый центр. Это же тебе.

Дети расступились, Саша встала прямо напротив экрана телефона. Включилась запись, и какието бородатые люди с теплыми глазами и широкими улыбками чтото говорили, называя ее по имени, уважительно поминая отца, но что конкретно – Саша не разбирала, в ушах стоял какойто гул, словно в них заложили вату из всей бороды тогдашнего Деда Мороза. Может, это шумели одноклассники, может, прозвенел звонок и шумела вся школа не перемене. А может, волнительный ком встает не только в горле, но и в ушах. Но слова «дорогая Сашенька» и «поздравляем» она всетаки услышала. Как же жалко, что этого не видит и не слышит бабушка!

Подняв уже поблескивающие первой слезой огромные глаза на Олега Сыча, Саша ждала, что нужно делать дальше.

– Вот тебе флешка, тут всё записано. Дома на компьютере посмотришь ещё раз. И бабушке покажи, – словно угадал её мысли Сыч.

– У меня нет компьютера, – чуть слышно пролепетала Саша и удивленно посмотрела на засмеявшихся взрослых. Что же тут может быть смешного, если у ребенка нет того, что давно есть у всех.

– Есть, Сашенька, есть! – Сёма снял сумку с плеча и раскрыл её перед девочкой. Там через пластик поблескивал новый плоский серого металлического цвета ноутбук. Олег вынул его и положил на парту.

– Это наш тебе новогодний подарок. Пусть в марте, зато праздник продолжается. Владей!

– Ого! – зажужжали дети. – Да это же Макбук! Во крутень! Дорогущий! Ну, Шурка, везучая!

Олег выпрямился, медали звякнули друг о друга, все сразу затихли.

– Везенье, дети, здесь ни при чём. Растите настоящими людьми, которые любят свою Родину. И малую, и большую – всю страну. Потому что лучше страны нашей не найдешь. И потому её не победить. И всегда у вас, и ваших детей, и у детей ваших детей будут самые лучшие подарки. Честь имею!

На этих словах прозвенел звонок. Дети окружили Сашу и вместе высыпали в коридор. Мужчины тоже вышли, только директор школы задержался на полминуты. Больше для вынесения выговора не понадобилось – возражений от «классухи» не последовало.

Дарья Кумова. Миракл

В маленьком продуктовом магазине коренастый, почти квадратный Семён в закатанных спортивных штанах и футболке «которую не жалко» крутился вокруг бочки с питьевой водой, набирая воду в пятилитровые баклажки. Множество лишних суетливых движений явно указывало на то, что действие это для Семёна – непривычное.

– Понююхаешь! – под нос себе с чувством протянула баба Галя, подразумевая, что избалованному комфортом россиянину предстоит в полной мере вкусить перчёной жизни Луганщины.

– Чего, бабушка? – мужичок быстро развернулся к ней, всей своей квадратной фигурой выражая готовность помочь старушке.

– Та шо ж творишь?! Прольётся же! – пролаяла баба Галя и неожиданно лихо подскочила перекрыть кран.

Характер у бабки был прескверный. Но при этом она совершенно искренне желала окружающим добра. Поэтому, в красочных выражениях объяснив Семёну, какой он дурак и растяпа, баба Галя помогла россиянину, ничего не разлив, набрать воды по самый краешек баклажек, а затем скомандовала:

– Вон туда поставь! Наташка посмотрит, – Наташей звали смазливую продавщицу магазинчика.

Семён вопросительно глянул на старушку. В ответ она повелительно кивнула на свои две канистры с водой:

– Тут, через улицу.

Крепкому Семёну не составляло особого труда отнести бабушкины канистры, но, глядя на невысокую сухенькую бабу Галю, он удивился:

– Как же это вы сами таскаете?

– А так и тягаю!

– Одна живёте, да?

Изпод старых нависших век поблёкшие глаза бабы Гали послали Семёна с его вопросами неприлично далеко.

Со своим старшим сыном баба Галя не разговаривала с 2014го года, с того дня, как он предложил увезти её к себе в Киев, который скоро заживёт прекрасной европейской жизнью. А младший сын ушёл в ополчение и в 2015м погиб. Невесткавертихвостка через три года не постеснялась второй раз замуж выйти в свои пятьдесят лет. А у внучки давно своя семья в Луганске. Ничего этого баба Галя не рассказала Семёну.

Про самого Семёна она без разговоров всё видела: россиянин, по всему видно – гражданский, а раз гражданский, то из дорожных рабочих, что делают дорогу от Алмазной до Стаханова – кому ещё тут, в Алмазной быть, приехал из Омска, потому что Стахановскую агломерацию отстраивает Омск. Такой теперь порядок, что регионы большой сытой России берут под шефство разбитые города Донбасса. О чём ещё расспрашивать?

Канистры с водой баба Галя отобрала у Семёна перед калиткой своего дома, на корню обрубив его стремление донести их хотя бы до порога.

Её дом был маленьким и довольно обшарпанным. Но, возможно, как раз на фоне этого убогого домишки грядка с холёными сортовыми розами выглядела особенно великолепно. Семён имел неосторожность похвалить цветы.

– Ойой! – насмешливо протянула баба Галя в качестве ответа на комплимент. – Ну стой!

И с тяжёлыми канистрами в руках она медленно поковыляла к хате.

Семён, стоя у калитки, чувствовал себя абсолютно подурацки. Чего он тут стоит? Как будто ждёт от старухи благодарности за совершенно обычную, необходимую помощь. А с другой стороны, уйти – както невежливо, что ли.

Бабушка выползла из дома и, согнувшись буквой «Г», зависла над грядкой.

– Да вы что, не надо! – закричал Семён, когда до него дошло, что она для него срезает свои розы, которые, казалось, единственные добавляют нежных красок в картину обветшалого жилища вредной старушки.

Баба Галя на секунду почти выпрямилась и недовольно махнула рукой.

– Да бабушка, ну хорош я сейчас к мужикам в вагончик с цветами припрусь?!

– Так ты вон, к Наташке воду забирать пойдёшь, и подари, она – баба простая насчёт того самого.

Старушка протягивала Семёну пять длинных полураскрытых роз с лепестками цвета рассветного солнца – розовыми с золотым отливом, и испытующе смотрела. Он, смущаясь, взял розы, и баба Галя колюче улыбнулась, как улыбаются люди, когда им нравится, что они оказались правы, но только то, в чём они оказались правы, эти люди категорически осуждают.

– Да нет! Ято женат! – слишком поздно спохватился Семён, – Мне не надо!

– Нуну, – уже повернувшись к Семёну спиной и ковыляя к дому, посмеивалась себе под нос баба Галя, – не надо ему!

Она сама была замужем два раза и прекрасно знала «кобелячью ихнюю породу».

В комнатке бабы Гали с двух противоположных стен смотрели друг на друга Иосиф Сталин на чёрнобелом портрете и Богородица на старой иконе. Со Сталиным старушка целый день многозначительно переглядывалась, осуждая соседей. А Богородице молилась по вечерам. Баба Галя молилась долго и усердно. Она повязывала на голову чистую, старательно выглаженную косынку, зажигала свечу и брала в руки молитвослов, который в сущности ей был не нужен – одни и те же молитвы баба Галя читала уже девятый год, даже не замечая, что давно стала делать это с закрытыми глазами. Затем, отложив молитвослов, она брала в руки тетрадку, в которой поимённо были записаны все, кого баба Галя считала нужным помянуть в своих молитвах. Заупокойный список занимал четыре страницы. Перед половиной имён стояла приписка «воин». Это были отец бабы Гали, прошедший Великую Отечественную, её сынополченец, его товарищи, соседи и даже незнакомые погибшие военные, про которых ей ктото когдато рассказал. Заздравный список состоял исключительно только из воинов. Это был личный способ бабы Гали делать всё для победы, не отвлекаясь на остальные мелочи.

Утром следующего дня баба Галя пришла в магазин за сдобными булочками. Привозили их два раза в неделю, а разбирали за пару часов. На столе у Наташкиной кассы в обрезанной пластиковой бутылке красовались пять стройных роз необычного золотисторозового цвета.

– Ухажёр? – колюче улыбнулась баба Галя.

Наташка горделиво кивнула.

– Нуну, – едко протянула старушка.

Ковыляя к дому, баба Галя встретила Аннушку – пожалуй, единственную соседку, которой она выказывала уважение. Аннушка была вдовой героя, матерью красавцаартиллериста, продолжившего дело отца. Работала врачом, трудилась волонтёром в детском доме. Единственным её недостатком, по мнению бабы Гали, была страстная любовь к сплетням. Она сама не понимала, что только за эти самые сплетни и прощает Аннушке её невыносимую идеальность.

– У Натахито нашей новый кавалер!

– Ишь ты!

– Дорожник, с Омска. Длинный такой, худющий.

– Длинный? – переспросила баба Галя, вспоминая приземистую фигуру Семёна.

По достоверным сведениям Аннушки именно длинныйхудющий одарил Наташку пятью великолепными розами. А свои розы баба Галя ни с какими другими бы не спутала! Внучка для неё этот сорт из Краснодара заказывала. Название ещё какоето дурацкое – миракл. «Это же поанглийски! “Чудо” переводится!» – смеялась внучка. А бабушке всё равно казалось, что могли бы и покрасивее розу назвать.

Цветы были отрадой старушки. В редкие наезды внучки они вместе усаживались на диван и с внучкиного телефона выбирали подарки для бабушки: луковицы тюльпанов и лилий, кустики роз – и обязательно, чтобы ни у кого в Алмазной таких не было.

Получается, из сказанного Аннушкой следовало, что розы вместе с информацией о сговорчивости продавщицы насчёт «того самого» коренастый россиянин передал какомуто своему соседу по вагончику – длинному и худющему.

Баба Галя снова встретила Семёна спустя неделю в том же магазинчике у бочки с водой. Наполнив баклажку ровно по краешек, Семён в нужный момент ловко закрыл кран и без лишней суеты закрутил крышку. Увидев старушку, он широко улыбнулся:

– Здравствуйте, бабушка! Тоже за водичкой?

В руках у бабы Гали были знакомые Семёну канистры, поэтому, не дожидаясь её ответа, он составил свои баклажки бочком к прилавку.

– Наташ, посмотрите? Я бабушке схожу помогу.

– Галиной Алексеевной меня зовут, – снисходительно бросила старушка.

– Семён, – удивлённо отозвался рабочий, подсознательно считав, что за какието ему самому неведомые заслуги снискал благосклонность заносчивой бабки.

По пути до дома баба Галя расспрашивала Семёна про жену и дочку, одобрительно кивала, чем доставляла ему невероятное удовольствие: он любил рассказывать про своих девочек. Дочку жена назвала Дианой – как принцессу. Правда, росла она папиной любимой бандиткой. А Оля – жена, вечно их окультуривает: таскает по всяким театрам и выставкам.

– Ну а к намто денег приехал заработать, чи шо?

– Да не то, что денег, – замешкался Семён.

Он не был героем. Если бы к нему подошли, протянули автомат и спросили: «Пойдёшь?» – Семён бы согласился. Не потому, что хотел, а потому что просто должен был бы согласиться. Но его спросили только, поедет ли он делать дорогу. И Семён поехал.

Изпод старых нависших век поблёкшие глаза снова испытующе смотрели на него.

– Просто, – Семён окинул взглядом разбитую улицу, – нужен ведь.

Он неловко улыбнулся. И в этой улыбке баба Галя увидела то, что Семён больше всего на свете хотел скрыть: здесь, в её относительно спокойной Алмазной, в целых шестидесяти километрах от линии соприкосновения, этому крепкому сибиряку было страшно.

И старушка неожиданно мягко повторила:

– Нужен.

Вечером она, как обычно, зажгла свечу, повязала наглаженную косынку, взяла молитвослов в руки и, закрыв глаза, зашептала «Отче наш». Затем она нараспев прочитала Псалом девяностый и Молитву Кресту, молитвы Александру Невскому, Сергию Радонежскому, Георгию Победоносцу, ИоаннуВоину. Не открывая глаз, она взяла в руку вложенную между страниц маленькую заламинированную икону Архистратига Михаила – предводителя небесного воинства. Эту икону когдато священник подарил её младшему сыну. На оборотной стороне была написана молитва, которую воинам положено читать перед сражением. Баба Галя читала её от их имени, на правах матери. Потом следовал длинный канон Богородице. Наконец, она взяла в руки тетрадку, поимённо помянула покойных, перекрестилась три раза и принялась за живых:

– Спаси и сохрани, Господи, воина Андрея, воина Александра, воина Константина, воина Вадима, воина Алексея, воина Петра, воина Екатерину, воина Михаила, воина Артёма, воина Николая, воина Максима, воина Ахмеда, воина Баура, – независимо от вероисповедания в её представлении они все были Христовым воинством, – воина Димитрия, воина Ивана… Этот список был длинным. Закончив, баба Галя, как будто извиняясь, улыбнулась Богородице и добавила: – раба божия Семёна.

В три часа ночи Семён почемуто проснулся. Страшно захотелось курить. Осторожно, стараясь не потревожить присвистывающего во сне соседа – длинного и худющего кавалера Наташи из продуктового, он слез с верхней полки двухъярусной кровати и тихонько просочился в дверь. Вязкая южная ночь была чуть приправлена запахом дорожного битума, но природный её аромат сочной, входящей в расцвет жизненной силы, листвы уверенно брал верх. Семён выдохнул сизый табачный дым в густочёрное бархатное небо, и разглядывая яркие, как будто из детского мультика про белых медведей, звёзды, бесцельно побрёл прочь от вагончиков, в которых крепко спали его уставшие товарищиработяги. Вдруг огромное чёрное небо со страшным грохотом раскололось пополам. Казалось, что прямо из этой небесной расщелины вниз на Семёна обрушилась не пойми как там оказавшаяся земля. Звёзды вспыхивали и потухали, а затем наступила темнота.

В маленьком продуктовом магазине обсуждали ночной прилёт по бытовому городку омских дорожников.

– Ну не суки, а? Люди мирные, приехали строить!

– Тю! Они по больницам лупят, а ты говоришь!

– Знать бы, какая мразь навела!

Наташа молча старательно натирала прилавок, поджимая дрожащие губы. Баба Галя осторожно подошла к ней.

– Наташ, твойто жив, не знаешь?

Наташа чуть вздрогнула, ещё сильнее сжала губы и замотала головой.

– Охохох, – тяжело выдохнула старушка.

– Там воронка прямо на месте вагончиков, где они ночевали. Кирюха, Светкин малой, бегал смотреть уже, – сдавленно проговорила девушка, – говорят, вроде скорая увозила когото, раненых.

– Куда ж повезли, к нам, в Стаханов, чи в Луганск? Узнать, вдруг уберёг Господь?

– А я – кто? Жена? Родственница? – продавщица снова принялась натирать и без того чистый прилавок. – Кто мне скажетто?

– Да, не скажут, – понурилась баба Галя.

Прошёл год, и снова зацвели розы. В розарии Омского дендрологического сада Оля увлечённо слушала экскурсию, пока её муж с дочкой бессовестно перешёптывались и хихикали.

– А маме бы понравилось, если бы ты для неё розу украл?

– Нет, маме бы не понравилось.

– А мне бы понравилось.

Семён попытался строго посмотреть на дочку, но тут же заулыбался, встретившись с её хитрыми блестящими глазами.

– Ну одну!

– Диана!

– Ну смотри, какие клёвые!

Он повернул голову. На стройных стеблях красовались головки роз с золотисторозовыми, словно солнце на рассвете, лепестками.

– Пап! – Диана осторожно подёргала отца за рукав, – папа!

За год Семён почти полностью восстановился после тяжёлой контузии, но иногда «зависал», когда к нему неожиданно возвращались воспоминания. Девочку это всегда пугало. Она легонько ущипнула его за руку.

– Ты опять?

Семён похлопал глазами, как будто только что проснулся, обнял дочку и шёпотом прочитал название сорта на справочной табличке около куста:

– Миракл…

Александр Сурнин. Один день

из книги «Блокадные были»

Быть строителем дома – значит быть в состоянии строить дом.

Аристотель

Будильник изобрели садисты. Алик всегда был в этом уверен, а в последнее время ещё раз убеждался каждое утро. И немудрено – он забыл, что такое ранний подъём, немало лет проработав на дому, где рабочее место было в двух шагах от спального – какой тут мог быть будильник? Никогда в жизни. Проснулся, глазки раскрыл, поднялся, нажал на кнопку и пошёл умываться. Вернулся, а компьютер уже загрузился – всё, вот ты и работаешь. А в последние недели всё сломалось. В город пришла война.

Сначала эту войну лицемерно называли АТО. Антитеррористическая операция. И в первые дни это казалось нелепым и смешным. Все говорили: ну какие здесь террористы? Хотят их найти – пусть поищут, побегают по полям и успокоятся. И действительно, пришедшие войска поначалу бегали по полям. А потом стали заходить в города. Один раз люди вышли навстречу танкам, встали у них на пути и остановили. И разжалобились при виде голодных, грязных и уставших пацанов. Накормили их, напоили и отправили назад, в расположение. То же повторилось и на второй раз. А в третий раз по мирным людям был открыт огонь. И в одночасье пришло понимание того, что это уже не игрушки, что это уже война. Гражданская война.

Пару недель после референдума Алик изумлённо смотрел по сторонам, впитывая в память всё происходящее, а потом сказал себе, что когда начинают убивать твоих друзей и земляков, нельзя оставаться в стороне. Нужно чтото делать. Друг Васюня к тому времени уже уехал в Россию. Нашёлся человек, предложивший ему работу именно по его специальности – ландшафтному дизайну. И Васюня немедленно уехал, и жену забрал с собой. А мама его уезжать отказалась. У Алика же в связи с войной пошли перебои с работой, что вполне понятно. А его деятельная натура требовала оторвать задницу от стула и заняться чемто полезным. И с этим намерением он однажды поднялся и пришёл в здание исполкома, ставшее штабом народного ополчения. Пришёл просто так, без какихто конкретных предложений, на общих основаниях. А войдя в кабинет коменданта города, оторопел – за столом сидел человек, которого он называл другом детства, с которым учился в одной школе. И ещё со школьных лет этот человек имел репутацию надёжного и справедливого мужика.

«О как, – сказал себе Алик. – Хорошие люди здесь обосновались. И главное, свои. А всякие козлы в интернете кричат во всю глотку, что здесь исключительно заезжие российские наёмники. Засланные казачки. Пограбить приехали. А здесь свои. Будем знать».

В действительности Алик давно не верил ни интернету, ни городским слухам. Сказать, что они были сильно преувеличены, значило ничего не сказать. Поскромничать. Он верил только своим глазам, и призывал к этому всех окружающих. К примеру, буквально за пару дней до прихода в штаб, услышав сплетню о том, что по здешнему базару ходили чеченцы с автоматами, он насмешливо спросил говорившую:

– А что, у них на лбу было написано, что они чеченцы? Или ты их об этом спрашивала?

Вразумительного ответа не последовало, и тема была закрыта. Поздоровавшись с комендантом как со старым товарищем, Алик сказал:

– Я не знаю, чем могу быть здесь полезен. У меня болят ноги, поэтому я не боец. На войне быстро гибнет тот, кто медленно бегает. Но тем не менее… вот визитка с перечнем всех моих специальностей. Посмотри и скажи – нужен я тебе или нет.

Комендант заглянул в визитку и тут же ответил:

– Так ты помимо всего и компьютерщик? И полиграфист? Конечно нужен!

– И что от меня будет требоваться?

– Как что? Работа в штабе. Штаб, дорогой мой, это прежде всего куча бумаг. Очень важных и не очень важных. Но все они – нужные. Вот и будешь заниматься делопроизводством за компьютером. Здесь собрались сплошные бойцы, а мне нужен штатский человек, который отвечал бы за документацию. Никакой военной романтики, обычная рутина. К такой работе ты готов?

– А я что, так похож на романтика? – хмыкнул Алик.

– Ну тогда завтра к девяти утра жду тебя здесь.

– Буду, – согласился Алик и шагнул к двери.

– Постой, – задержал его комендант. – Давай определимся сразу с твоим позывным.

– А что определяться… Погремуху нужно принять?

– Это на зоне погремухи, – заметил комендант. – У военных позывные. Говори, как называть тебя будем.

– А что меня называть, – не задумываясь, произнёс Алик. – Сам погляди – вы тут все бойцы, военные, а я штатский. Вот тебе и позывной – Штатский. Как Шостакович. Он тоже форму не носил.

– Годится, – одобрил комендант. – Моё имя тоже можешь забыть. Здесь я Якут.

– Очень приятно, – ехидно хмыкнул Алик. – Похож… Значит, до завтра?

– Да, к девяти добирайся.

Вот тут Алик поневоле завёл на утро будильник. Впервые за много лет.

Будильник действительно изобрели садисты. Оторвавшись от сна в непривычную рань, Алик умылся (спасибо, что опять появилась вода), оделся, наскоро выпил кружку чая и вышел на улицу.

Улица была пугающе пустынной – транспорт который день подряд не ходил, да и частники предпочитали лишний раз не выезжать. После нескольких попаданий снарядов в маршрутки люди старались не высовываться из домов без дела. На работу – и с работы. Если была работа.

Не проявляя никаких эмоций, Алик зашагал по проезжей части в нужном ему направлении.

Через несколько минут за спиной послушался шум одинокого мотора. Алик не отвернул в сторону и не обернулся – машина остановилась сама.

– Куда идёшь, браток? – послышался вопрос водителя.

– На площадь, к исполкому.

– Заходи, подвезу.

Алик сел в салон и спросил водителя:

– Что нового?

– Да ничего. С утра тихо, а ночью – сам слышал.

– Да уж слышал…

Дорога за беседой обо всём и ни о чём заняла минут пятнадцать. Выходя из машины, Алик сунул было руку в карман, спросив, сколько с него причитается, и услышал в ответ:

– Ничего мне не нужно. Останься жив.

Это могло бы показаться странным или невероятным только тому, кто не видел войны. В осаждённом городе произошла переоценка ценностей. И на первом месте оказалась ценность человеческой жизни. А деньги… что деньги. Самого важного на них не купишь. Так стоит ли пытаться урвать лишнюю копейку? У великого русского поэта Геннадия Жукова была строчка, как будто по этому поводу и написанная:

А сколько скопить нужно денег, чтоб выстелить гроб?

Я не думаю, чтоб эта строчка была прочитана всеми жителями осаждённого города, но люди жили именно по такому принципу. Это война.

Зайдя в кабинет, Алик поздоровался с комендантом здания штаба, носившим позывной Шериф, с которым они делили кабинет на двоих, и спросил:

– Что хорошего?

– Да всё то же, – ответил Шериф. – Задержанных всех успеешь оформить?

– Много принято? – поинтересовался Алик.

– Достаточно, – вздохнул Шериф с огорчением.

Его огорчение можно было понять. До войны он работал в милиции, имел звание капитана, а во время осады пришёл в штаб ополчения и сказал: «Бо2льшая часть моих ребят уже здесь, и мне без дела сидеть негоже. Я к вам». И был назначен комендантом здания штаба. У него было множество обязанностей, и одна из них – содержание арестованных. А это непросто даже на первый взгляд, ибо каждый арестованный – как дитя малое. Каждому нужно отвести место, каждого нужно накормить, напоить, вывести на работу, встретить с работы, пересчитать и не дать возможности скрыться или улизнуть от исполнения наказания. Каждый задержанный становился его личной головной болью. Не говоря уже о том, что он отвечал за жизнь и здоровье каждого. Это работа нелёгкая и неблагодарная. Алик мог только посочувствовать ему, что он мысленно и сделал, после чего включил компьютер и занялся первоочередными делами.

Одной из обязанностей Алика было составление реестра арестованных. А их прибывало каждый день. В самом начале осады в ополчении был организован отдел военной полиции, и первое, что было ими сделано, – люди с оружием пришли в милицейский горотдел и сказали, что все их функции они берут на себя. Задача милиционеров – сидеть в дежурной части и переадресовывать все звонки и сообщения во вновь образованный отдел. Затем в городе были жёстко прикрыты все известные по милицейской картотеке наркопритоны и самогонные точки. После чего такие же люди с оружием прошли по всем злачным местам – кафе, ресторанам, пивнякам, крупным магазинам, – оставили там свои визитные карточки и попросили в случае любых нарушений порядка звонить по указанным там телефонам, пообещав реагировать на звонки незамедлительно. И в самом деле, работали оперативно. Нарушители задерживались и доставлялись в штаб. Не помогали ни угрозы, ни посулы, ни попытки откупиться. Все ночевали в штабе, а утром представали пред ясны очи коменданта, который единолично творил суд и расправу. Суд был скорым, приговоры не отличались разнообразием – пять суток общественнополезных работ. В эту категорию работ входило всё: рытьё окопов, подметание улиц, уборка помещений в штабе, да и мало ли что ещё могло понадобиться. И это действовало – попробуй порыть окопы под обстрелами хотя бы день, больше не захочешь. И это было справедливо – каждый, каким бы статусом он ни обладал, отвечал сполна за свои проступки. И так было нужно. Как ни крути, а политика, не подтвержденная хорошей полицейской службой, – это миф. И по каждому случаю задержания обязательно поднимались реестры. И если обнаруживалось, что ктолибо задержан не впервые, к нему было уже другое отношение, да и срок работ ему давался побольше. Вот потомуто в городе, несмотря на тяжелейшее осадное положение, было спокойно. До того спокойно, что юные девицы не боялись гулять в одиночку по ночам. И что за этим стояло? Постоянная готовность военной полиции выехать в любую точку города и кропотливая учётная работа штабных. Рутина…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.