# Клинок Смерти Чёрная падь

Сергий Бриз

Позитивный настрой человека в жизни против борьбы внутренних противоречий по отношению к долгу и справедливости, которые приближают его к трагической развязке истории с пониманием бессмыслия сопротивления фатальности.

> Посвящается памяти любимых людей веривших в светлое будущее нашего поколения

> Все события и персонажи выдуманные автором и совпадения являюся случайны.

> Роман написан по мотиву рассказа автора "История рассказанная на ночь"

## Глава 1

Эпизоды жизни человечьей

Звеньями цепи у парапета

Той дороги к Богу бесконечной

Скорбью душ людских, ища ответа

Простирались в вечности затона

Мрака бездны, жажде пониманья

В той Печати Синей небосклона

Постигая истину сознанья.

### Эпизод 1

1952 год. Лето.

Казбек жил в Ташкенте, работал в депо помощником машиниста, ездил на поездах в Россию. Прежние разбойные привычки налётчика болотом тягучим проявили себя ухарством к лёгкой, но рисковой добыче. В городе, он сколотил себе банду, занимался кражами по области и награбленные ценности перевозил в Россию на поезде. Добычу во время перевозки прятал под углём в закроме. По приезду в Россию добро награбленное сбывал барыгам, деньги делил с подельниками, свою долю прятал в Ташкенте в своём маленьком доме, который купил на окраине города. Руки его после ожога были без отпечатков пальцев, фамилию и легенду сменил, и о нём все позабыли. С авторитетами Казбек не связывался, жил тихо в своё удовольствие. В его банде вместе с ним было ещё два человека; наводчица Галина, красивая женщина тридцати девяти лет и молодой дерзкий парень по имени Рустам, татарин по национальности, кличка Хан.

Грабили они дома и квартиры по наводке Галины. На дело выходили редко, осторожничали. Чистили закрома тех, у кого рыло в пушку было. Про старые дела Казбека члены банды не знали и звали они его Сидор.

* * *

Вечером, на складе по заготовке инвентаря для уборки территорий и разных причиндалов для хозяйственников, где, на должности, заведующей складом, состояла Галина, подельники собрались скоротать время и обсудить свои махинации за кружкой крепкого чая. Расположившись за столом, стоявшим у стены напротив входа, Галина и Хан пили чай с малиновым вареньем, намазав его на хлеб с маслом. Казбек сидел напротив подельников, подперев голову рукой, и смотрел на своё отражение в начищенном чайнике.

– Хороший навар у нас с барыги получился. Молодец Галина, складно работаешь. Интересно, где ты его подцепила? – уплетая за обе щеки, бубнил Хан.

– Барыга в пивную зашёл, а там Маняша, моя подруга сердечная пиво бодяжит, – щебетала надуто Галина, – она то и увидела, как Кролик и Мустафа с барыгой за столом разговор вели. Пивная та не простая, туда не каждый ходит. Там лютого народа кишмя кишит. Ну, бывает, с привоза мужики заходят, но в основном вся наша публика собирается и деловые приходят. Публика разномастная, под шумок дела обсуждают, просто и не так заметно. Барыги там всегда трутся. А на железке на гоп-стоп приняли приезжих из Москвы, инженеры видно были. Оставили их, в чём мама родила. Так вот все думают, что это Мустафа с Кроликом их оприходовали, место то их.

– Я тебя про барыгу спрашивал, а ты мне за Мустафу лепишь, – приструнил её Хан.

– Так всё одно к одному, Хан ты мой кареглазый. Они с барыгой пиво цедили, а потом Мустафа ему под столом передал куль. Половой видел всё и Маняше сказал, та мне при встрече рассказала. Мустафа просто так с барыгами не встречается по мелочам. А, раздели приезжих, до нитки и легавых была, тьма тьмущая. Видать приезжие телегу накатали, не боялись засветиться. Везли они, как я услышала от людей, что там, на месте крутились детали какие-то для станков изготовленные в Москве по заказу завода. Ну, в общем, дело государственной важности, – отрапортовала Галина.

– Взяли-то мы рыжьё у барыги, причём тут Мустафа с железками своими? – хмурился Казбек.

– Так я у тебя Сидор не просто так хлеб ем. За неделю назад ко мне на склад с завода их завхоз приезжал, получал мётлы и совки по накладной. Так этот козёл мне ноги задрал, прямо здесь, на вениках, насильно. Я-то потерпела, и не такие, бывало топтали. Потом с ним встречаться стала у него на дому. Он мне по пьяному разговору и выболтал, что детали заводские вернули на завод в обмен на деньги, через каких-то посредников. Детали важные были. Руководство милицию привлекло, но те не смогли найти ниточку кто это был и на них человек вышел за обмен поговорить. Как уж они там всё это провернули, я не знаю, но денег, думаю, отвалили. Я и смекнула, что кулёк переданный Мустафой барыге, имеет связь с наградой за детали. Я рассчитывала, что у него деньги будут, но он, наверное, золото купил на них у кого то, – рассказала Галина.

– Почему не сказала, что завхоз приставал? – спросил Казбек.

– Кому из вас надо было сказать? – косо посмотрев сначала на одного, потом на другого, ответила Галина.

Казбек и Хан посмотрели друг на друга и рассмеялись, понимая, что Галина намекала на их общее отношение к ней.

– Хоть кому, – рассмеялся Казбек.

Галина, молча, смотрела на двух крепких мужиков и каждый из них, был ей по нраву. Отношения всех троих между собой ничуть не мешали общему делу, но бабий мозг всё же с досадой сверлил её голову, Как рой пчёл жужжали в голове Галины мысли и она подумала:

«Как доску стиральную шмурыгают меня, а вид делают, будто не знают, что оба спят со мной по очереди».

Казбек, улыбаясь, сказал Галине:

– Что застыла, отомри. Тебе прямо книжки писать. Это, как подумать надо, чтобы выстроить логическую линию? У тебя Галина мозги, наверное, все расплавились от напряжения. Ты, я понимаю, и жаловаться не стала на завхоза, а просто навела нас на него в отместку. Как говорится у бабы меж ног не гиря, а вес имеет.

– Смейся, сколько хочешь, главное про долю мою не забудь, – резала Галина

– Правда это или нет, трудно сказать, но то, что мы хорошо подмели у барыги на дому, это факт, – дунув на чай в блюдце, сказал Хан.

– Это всё так, но вы не думаете, о другом, – произнес, хмурясь, Казбек.

Хан облизывал пальцы от липкого варенья и с удовлетворением в голосе успокаивал Казбека:

– О чём ты говоришь Сидор? Печали вроде нет никакой. Золото ты скидываешь в России. Ты же официально, на поезде помощником гоняешь туда и обратно. Что беспокоиться? Здесь мы не светимся, дружбу не с кем не водим. Живём скромно, не шикуем, с деловыми не пересекаемся. О нас вообще никто не знает, только Галина, иногда на перекупку вещи отдаёт, но это не страшно.

Казбек приблизил своё лицо к чайнику начищенному, как зеркало, рассматривал своё отражение. Он потрогал рукою щёки и нос, приоткрыл рот, обнажив зубы и, произнёс:

– Я нутром чую, не трогают нас, пока не разобрались, откуда ветер дует. Давно бы на нож налетели, кабы не скромность наша.

Хан подлил себе в кружку кипятку из чайника и проговорил с набитым едой ртом:

– Таких, как мы, хоть пруд пруди.

Так они и сидели, пили чай, курили и болтали. Откровенно говоря, идти каждому из них было некуда, кроме конечно места проживания. Одиночество этих людей сближало и они, бывало, частенько засиживались допоздна на складе, находя любой предлог после работы собраться у Галины вместе и не идти в свою ночлежку. Все трое соблюдали субординацию. Казбек был главным и его авторитет не оспаривался в их общем деле.

У каждого из двух мужчин сложились интимные отношения с Галиной, но они делали вид, что никто из них с ней не имеет близости.

Татарин относился к любви с женщинами спокойно, справлял, как говорят нужду и ничуть не ревновал Галину к Казбеку.

Казбек, любивший задирать подол бабам, довольствовался близостью с Галиной, руководствуясь безопасностью в плане здоровья, так, как подцепить «птичью болезнь» на ту пору было очень просто. Все трое сохраняли интимные отношения, которыми управляла Галина в тайне. Такие отношения между собой всех устраивали на данный момент их совместной деятельности. Галине так и вообще было хорошо. Каждый ей дарил подарки и не имел претензий.

Уже время подошло к десяти часам вечера и подельники закруглялись. База закрывалась, и надо было опечатывать склад. В дверь кто-то постучал. Галина насторожилась.

Казбек вынул финку из-за голенища сапога, встал за дверь и кивнул головой Галине.

Галина прошла через склад, открыла дверь.

На пороге стоял высокий худой мужчина, одетый в одежду работника депо. На голове кепка, на вид лет под пятьдесят. Галина с удивлением посмотрела на мужчину, у которого на лице было написано «пошла прочь с дороги», но голосом вежливым он произнёс:

– Войти разрешите гражданочка?

– Вам кого надо дядечка? – по-хозяйски спросила Галина.

Отозвавшимся эхом прошлого в мыслях Казбека, стоявшего за открытой дверью, прошло мимо него, шаркающей походкой тревожное воспоминание, о глупости за которую ему придётся расплачиваться очень дорого.

* * *

Сапожнику пришлось очень долго и упорно разыскивать Казбека, как говорят иголку в стоге сена. Сапожник в прошлом опоздал на встречу с Сивым и только издали, с обратной стороны дома увидел Казбека, вылезавшего через лаз из-под сарая соседского дома, с баулом. Сапожник запомнил в лицо Казбека. Старый, умный Сапожник только потом понял, что Казбек и был тот человек, о котором он с Сивым разговаривал на счёт плана коммуникаций, подельник его покойного брата, Прохора.


По просьбе мужика из партизанского отряда Сивый дал распоряжение встретиться ему в архиве с человеком и достать план складов. Сапожник тогда ещё заартачился и напомнил на свою голову Сивому о понятиях. Сивый ничего не ответил ему на это.

На следующий вечер после смерти Сивого, не повезло Сапожнику, он встретил партизан. Взгляд Левшина полоснул его железом, лютым холодом проморозил до костей. И жёстко спрашивали Сапожника люди того мужика, из партизанского отряда, выпытывая куда сбежал Казбек, да так, что вор потом кровью неделю ходил по малой нужде.

Его величество случай помог Сапожнику встретиться с Казбеком. В Москве Казбек сбросил золото барыге Лапе. Сапожнику тоже приходилось иногда общаться с такими людьми, как Лапа. Мир тесен, не так было много надёжных людей. Вот Сапожнику и указал Лапа от кого золото пришло. Помощники Сапожника выследили Казбека.

* * *

Посмотрев на Рустама, сидевшего за столом в нахлобученной на голову шапке и пившего чай, Сапожник перевёл взгляд на кепку Казбека, лежавшую на столе.

Галина прикрыла дверь, подошла к столу, повернулась лицом к Казбеку со словами:

– Сидор, смотри наглый какой, входит без разрешения, как к себе домой.

Затем она нервно дёрнула плечами и села за стол. Сапожник, не оборачиваясь на Казбека, глядя на Галину, произнёс:

– Вы, мелюзга не елозите у меня под ногами. Встали и к стене отошли.

Сапожник спокойно, как игрушку вынул револьвер из-под пиджака и продолжил, уже в угрожающем тоне всё так же, не оборачиваясь к Казбеку:

– Ну, Сидор, так Сидор, всем спокойнее будет. Хорошо устроились, тишь да гладь, одна благодать. И ты Сидор будь любезен присядь со мной.

Сапожник прошёл через комнату, сел за стол лицом к Казбеку. Галина и Рустам встали из-за стола, отошли к стене. Казбек убрал финку за голенище сапога.

Сапожник смотрел на Казбека и, усмехнувшись, произнёс:

– Ну, здравствуй, Сидор.

– Мужчина, у нас склад хозяйственного инвентаря, вы не по адресу попали. Тут я заведую складом. Вы что хулиганите? Оружием размахиваете, я сейчас мили…

Галина замолчала, напряглась. Сапожник взвёл курок револьвера. Щелчок курка громко отдался по складу, положив конец препираниям. Казбек захлопнул дверь, спокойно прошёл к столу, сел на стул сбоку от Сапожника и спросил его с улыбкой:

– Ты кто будешь, худосочный? Тебе что здесь тир для стрельбы? Думаешь, ствол в руках, козырным стал?

– Я-то? – проговорил Сапожник. – Я проездом здесь и, пользуясь, случаем, напомнить тебе о просьбе зашёл, товарища нашего, Сивкого Петра Евсеевича. Я Сапожник, брат Прохора. У меня Пётр Евсеевич обувь ремонтировал. Я так кроить умею и гвозди в подмётки забивать, что память на всю жизнь оставляю о своём мастерстве.

Лицо Казбека побледнело при напоминании о Сивом. Глаза прищурились, но Казбек продолжил, в спокойном тоне разговор:

– Так помер товарищ наш, весной сорок второго. Я, что-то не припоминаю, что бы мы с тобой у постели почившего слушали его последнюю просьбу.

– Не успел я, – ответил Сапожник, – старость не радость. Только тебя я видел последним у него. Ушёл ты так быстро, что ноги мои старые тебя догнать не успели.

– Понятно. Я помню, о чём меня просил усопший. Умыкнули посылку у меня. Ты уж подожди, когда найдётся. Ясно излагаю? – пояснил с досадой Казбек.

Сапожник улыбнулся:

– Я подожду, только когда найдёшь, мне сообщи, у кого нашёл, я сам у него заберу. А, теперь спасибо за чай. Пойду я, вы уж извините, что без приглашения навестил вас. Да, вот ещё, совет тебе, считай подарок от меня за брата моего Прохора, за дружбу, что ты с ним водил. Обложили тебя уже. По следу идут за кодлой твоей легавые. Про тебя ещё не знают, но дела твои уже на столе милицейского отдела рассматривают. Это точно, мне один человек из ментовки рассказал.

– Негоже вору тереть вопросы с мусорами, – зубоскалил Казбек.

– Он тоже так говорил, ну человек этот из милиции, потом всё мне выложил за возможность умереть смертью лёгкой, – жутью веял Сапожник и спокойным тоном продолжил: – Ты, как решишь наш вопрос, то отсидись пару лет за разбитую витрину, смотришь и, следы потеряются твои. Живу я на Мазутке, там меня и найдёшь. Срок тебе, неделя.

Сапожник встал и направился к двери.

– Спасибо тебе за доверие, – проговорил Казбек ему вслед.

Сапожник открыл дверь и, не оборачиваясь, шутя, ответил:

– Спасибо нам много, нам бы должок вернуть.

Сапожник ушёл, захлопнув за собой дверь, а Галина встрепенулась, закурила. Хан сел за стол и посмотрел на Казбека.

– Это, что здесь было, Сидор? Ты перед ним, как шесть копеек на прилавке, – с удивлением произнёс Хан.

Казбек коротким ударом в челюсть свалил Хана со стула. Хан упал на пол, сел, замотал головой из стороны в сторону и уже с осторожностью, выказывая уважение, но держа фасон, спросил:

– Ты, что Сидор, затмение нашло?

– Тебе добавить? – рявкнул Казбек.

– Нет, не надо, я понятливый, только в толк не возьму, ты как вроде хвост поджал перед ним? – более тихим тоном нудил Хан.

– Нет, не его я боюсь. Одно дело, пулю схлопотать, другое дело, когда тебя живым на ремни резать будут.

Галина содрогнулась, зубы её выбивали дробь. Она по-женски испуганно осведомилась:

– Что Сидор, всё так серьёзно?

Казбек вздохнув, ответил:

– Серьёзнее некуда.

Хан поднялся с пола, сел на стул и с интересом глядя на Казбека спросил:

– Сидор, так ты на самом деле кто?

Казбек смотрел на своё отражение в чайнике, ответил, усмехнувшись:

– Дед Пихто, вот кто.

### Эпизод 2

1952 год. Лето.

Казбек шёл по улице Ташкента. Солнечная погода уходящего лета вытащила на улицу города остатки народа, любителей посидеть дома, и переулки кишели людьми, как муравьями. Казбек зашёл на рынок купить продукты в дорогу, ему сегодня предстояло уезжать в Москву с гружёным составом.

Около рынка стояла легковая машина, в машине сидел водитель в форме служащего НКГБ в звании сержанта, с умным видом читал газету. Казбек покосился на водителя и прошёл на рынок.

Рынок был большой, центральный. Казбек прошёл вдоль торговых прилавков и встал в очередь купить зеленого лука и петрушки. Перед Казбеком стояла миловидная девушка с дамской сумочкой, висевшей на руке. Казбек обратил внимание на хорошее платье девушки. Взгляд его, скользивший от ног до головы дамочки, остановился на её запястье. На руке девушки сиял полоской роскоши золотой браслет в виде змейки, с красными рубиновыми глазками. Девушка по имени Вероника приходилась женой Гоше Медведеву.

Казбек мысленно радовался:

«Не может быть, вот это удача. Этот браслетик из коллекции Сивого. Мне тот браслетик сердце грел, так и разбирало его себе оставить. Вот он кому перепал. Кто же эта краля? Значит, Жорик жив, здоров и распотрошил Общак. Теперь за этого козла ответ держать придется, если он разбазарил всё. Да нет, там чтобы прожечь, жизни не хватит. С нашими порядками не забалуешь деньги тратить. Если она носит его свободно, то видно кто-то у неё или муж, или отец на высокой должности стоят. На козе не подъедешь к такой».

Девушка купила у продавца овощей и пошла с полной авоськой на выход с рынка. Казбек пошёл вслед за ней. Он в свои годы ещё был красавчиком. Кобелиная натура его проявлялась в любом моменте, где присутствовали женщины, только из-за панического страха перед болезнями он сдерживал себе от случайных близких отношений, но пофлиртовать не упускал возможности. Казбек догнал девушку и обратился к ней, применяя всё своё обаяние:

– Разрешите вам помочь?

– Ну, что вы, мне не стоит никакого труда самой нести продукты. Конечно спасибо вам, но я сама справлюсь, – ответила Вероника, пытаясь избавиться от незнакомца навязчивого.

– Вы не подумайте ничего такого, просто, когда девушка в таком платье несёт продуктов целую сумку, сердце переживает и пройти мимо, не можешь, помочь хочется, – виноватым голосом ребёнка ответил Казбек, расплывшись в улыбке белозубой.

Вероника тоже улыбнулась, очаровывая из-под густых ресниц своим взглядом Казбека и уже успокоившись, проговорила ему:

– Если только в этом дело, то, пожалуй, помогите, мне тут не далеко, у ворот рынка стоит мой автомобиль.

Казбек взял тяжёлую для девушки ношу и с лёгкостью понёс содержимое к машине. Водитель, увидев Веронику, бросил газету на сиденье, выскочил из машины, обежал автомобиль, открыл заднюю дверцу и залебезил перед девушкой:

– Говорили, что только яблоки возьмёте, а сами вон целую сумку набрали. Знал бы, что так будет с вами пошёл.

– Ничего страшного не произошло Виталий, мне вот мужчина помог сумку донести, – успокоила водителя Вероника.

Казбек отдал сумку с провизией водителю.

– Спасибо большое вам за помощь, – протянув открытую ладонь Казбеку для пожатия, поблагодарила Вероника.

Водитель положил сумку на заднее сиденье автомобиля, пошёл к водительской двери и сел за руль. Казбек пожал нежно руку Веронике и, играя, произнёс:

– Ну, у вас и машина, прямо карета для королевы.

– Это служебная машина моего папы, – беззаботным тоном ответила девушка.

Казбек обворожительно улыбнулся Варе и продолжал топтать к ней тропинку:

– Тогда карета для принцессы.

Вероника рассмеялась от комплемента. Ей давно уже никто не говорил простых, но приятных для девушек слов и она, смущаясь, но держа немного пафос, ответила:

– Вы прямо меня всю возвеличили. Ещё раз спасибо вам и прощайте странствующий рыцарь.

– Всего хорошего вам, – ответил любезно Казбек и, когда машина уехала, достал карандаш из заднего кармана брюк, записал номер машины на пачке папирос «Казбек» и, повеселев от лёгкого флирта и удачи свалившейся на него, как снег на голову, пошёл покупать зелень.

## Глава 2

### Эпизод 1

1952 год. Лето.

В селе Студёное, в доме председателя колхоза, при свете керосиновой лампы напротив Звягинцева сидел за столом Гриша Медведев и ложкой перемешивал в миске салат из огурцов и помидоров.

Звягинцев нарезал хлеб на доске, разлил по стаканам водку и сказал:

– Гриша, я, конечно, советовать тебе не решаюсь по поводу жить тебе трактористом или попытаться исполнить свою мечту поступить в лётное училище, после того, что тебе сказали на Лубянке, но всё-таки оставить этот момент в жизни просто так, закрыв глаза, я бы не советовал.

– А, что я могу? На неприятность нарваться мне не страшно, я про свою матушку и сестру ничего не знаю. Где они? Вдруг наши отношения с братом моим на их судьбу повлияют. – осторожничал Гриша.

– Так, тем более, ты не знаешь, что с ними. А, ты съезди к брату в Ташкент, спроси у него, вообще, как это получилось, что он твоё имя взял и год рождения? Ведь может, причина, какая есть? – давил Звягинцев надеждой глупой.

– Брат фигура государственная, – кручинился Гриша.

– Ну и что? Ты к нему добро подойди, так мол и так, разъясни мол почему петрушка такая? – советовал Звягинцев.

– Жутко мне от слов офицера этого на Лубянке стало, как будто он мне приговор зачитал. Однако смирится, я не могу, трясёт всего от мысли, что воевал я за свободу своего народа, а народ этот в образе майора, мне определил, то, что считает нужным, невзирая на моё личное желание, – кипятился Гриша.

– Давай, выпьем сынок, – сказал Звягинцев и взял стакан с налитой в нём водкой.

Гриша поднёс свой стакан с «горькой» к своим глазам, повертел, играясь гранями стекла на свету лампы керосиновой и произнеся дерзко: – Двум смертям не бывать, а одной не миновать, – чокнулся стаканом о стакан Звягинцева и махом одним выпил содержимое, зачерпнул ложкой салат и захрустел молодыми зубами садовую радость.

Звягинцев, улыбнулся, спросил:

– Так всё же ты это к чему сказал так решительно?

Гриша прикурил папиросу и ответил спокойным тоном:

– Ну, что мне колхоз зря, что ли пальто купил? Поеду к брату, пусть увидит, что мы не в лаптях ходи.

– Молодец, – ответил Звягинцев и маханул залпом стакан водки.

### Эпизод 2

1952 год. Лето 25 Августа.

Гриша Медведев катил в кузове грузовика по окрестностям Ташкента. Палящий зной обжигал кожу на теле. Волосы Гриши под кепкой намокли от испарины, и тоненькие струйки пота стекали по вискам, по носу и по щекам. Гриша ехал в кузове грузовика, сидя на своём чемодане, приспособился на передке кузова в углу, раскинув руки, держался за борта грузовика. Грузовик был завален, каким-то хламом прикрытым брезентом. Несмотря на то, что грузовик ехал ветер прохладнее не становился, а только ещё жарче, обдавал кожу так, что Гришу немного подташнивало. Солнце, в прозрачной синеве неба, напомнило ему яичницу на сковородке. Гриша усмехнулся, сплюнул пыль с губ.

Так хотелось снять пиджак, но Гриша перевёл желание своё, подумав, что вдруг он случайно встретится с братом сразу, когда остановится грузовик и будет выглядеть не презентабельно, поэтому терпеливо ехал в пиджаке, мотаясь телом из стороны в сторону от движения машины по неровной дороге. Дорога пошла по горной местности. Гриша встал, сжал зубы, расставил широко ноги, смотрел на однообразный пейзаж за бортом грузовика, говорил сам себе вслух:

– Горы, конечно, красиво смотрятся, но только по мне лес с ёлками куда приятней, чем булыжники. Захлебнёшься пыль глотать.

Гриша, вдруг рассмеялся от пришедшей в голову мысли, что он пальто новое, для важности не одел, а в чемодан положил. Он устал отплёвываться от пыли, развернулся к кабине спиной. В кабине с водителем ехали две женщины узбечки. Гриша слышал, как они задорно смеялись и переговаривались на своём языке с водителем.

Впереди показался городок. Издалека казалось, что в каменной чаше, лежит зелёный куст с маленькими беленькими цветочками.

Машина въехала на городскую дорогу, отличавшуюся от горной дороги отсутствием камней. Гремя коробкой передачи, грузовик, газуя, остановилась около чайханы.

Гриша перелез через борт грузовика, спрыгнул на землю, подошёл к водителю Володе.

– Вот и прибыли, а ты волновался, – успокоил Гришу водитель, – зайди вон в чайхану там спросишь, про адрес свой и тебе всё популярно расскажут. Люди здесь местные отзывчивые. Мне пора, я дальше на шахты еду. Ну, бывай.

Володя протянул Грише руку для пожатия. Тот в свою очередь дружественно пожал руку водителя, проговорив:

– Спасибо тебе, что довёз. Удачи тебе дорогой, может, свидимся ещё.

Машина, прохрипев передачей, медленно тронулась и поехала по направлению в центр города, оставляя за собой поднявшуюся пылью беспризорность дороги. Гриша огляделся по сторонам, взял чемодан, стоявший на земле, поправил свою кепку на голове, направился к чайхане.

### Эпизод 3

1952 год. Лето 25 Августа.

Григорий зашёл в чайхану, сел за стол под навес, вытянув одеревенелые ноги под столом. На пиджаке лежал слой пыли. Гриша покосился на своё плечо и дунул. Пыль с плеча даже не стронулась. Он встал, снял пиджак и стал вытряхивать из него пыль, потом положил его аккуратно рядом с собой на скамью.

К столу подошёл мальчик, одетый в белую широкую рубашку. Поверх рубахи на выпуск была одета безрукавка. Штаны были из хлопка, на голове тюбетейка. Мальчик поклонился с уважением Грише и спросил на русском языке:

– Чаю хотите?

– Хочу дорогой, только по холоднее чаю, – ответил Гриша, повеселевший от радости напиться.

Мальчик улыбнулся красивой детской улыбкой, с любопытством разглядывая незнакомца, и посоветовал:

– Надо пить чай горячим и после него сразу жажда пропадёт, прохладнее становиться внутри тела.

Гриша говорил с подковыркой, с присущей ему весёлостью:

– Не может быть!

Мальчик, не поняв иронии, приняв удивление Гриши за чистую монету, с видом знатока произнёс:

– Как не может быть? Очень даже и может быть. Чай горячий, горячее воздуха. Когда попьёшь, то после него, кажется, что и жары нет даже.

Григорий улыбнулся:

– Неси свой чай, давай испытаем.

* * *

Гриша сидел за столом, смотрел на горы и вспоминал своё село. Звягинцев по-отцовски пытал его, почему ему отказали в приёме в партию, но Гриша не стал ему говорить правду, сказал, что пока отложили решение.

Звягинцев чувствовал, что-то не ладное, но не стал мытарить душу парня. А, Гриша проработал пару недель и ничего не говоря, собрался и поехал в Ташкент. Он решил, что ему бояться нечего, надо выяснить, что там, у брата по жизни творится. Да, с другой стороны действительно, чего бояться? Внутри его сердца кровь клокотала от несправедливости; почему, он на ровне со всеми бил врага, поднимал колхоз, служил в армии и должен жить, не так, как ему хочется? И как так получилось, что Гоша под его именем живёт и годом рождения. Нет, никому говорить не надо, а, надо выяснить у брата всё глаза в глаза.

Гриша вспомнил добрых и разговорчивых людей на вокзале, которые ему подсказали, что город, где находятся шахты горняков совсем не здесь и до него ещё долго добираться, и он поехал дальше.

Гриша курил, когда мальчик принёс чайник и налил ему чая в пиалу.

– Спасибо дорогой, – подковырнул его Гриша, – а то бы я с голода умер. Сейчас чаю поем и пойду.

Мальчик, спохватившись, побежал в дом и вернулся с лепёшкой, лежавшей на деревянной дощечке, положил дощечку с лепёшкой на стол перед Гришей со словами доброты:

– Кушайте на здоровье, пожалуйста.

Гриша отпил чая, откусил лепёшку и спросил:

– Мне бы узнать, как найти дом пять по улице Ленина.

– Сейчас я деда позову, он вам всё расскажет, – ответил мальчик и шустро зашёл в дом.

Вход в дом был завешен полотняным ковром. Мальчик вышел вместе с дедом, одетым в белую длинную рубашку, на голове тюбетейка. Видно было по походке, что дед совсем старый, но в глазах его мелькал огонёк задора. Дед подошёл к столу, присел на скамейку и поинтересовался:

– Чем могу быть вам полезным?

– Доброго вам здоровья, уважаемый, – отвечал Гриша, – Вы мне не подскажите, как найти улицу Ленина. Дом 5.

– Ну, кто не знает Ленина дом 5, Горком партии нашего города. А вы извините, будете, командировочный или на работу к нам устраиваться? – говорил с интересом к незнакомцу дед.

– На работу устраиваться приехал, – врал Гриша. – А, кто у вас там секретарь партии сейчас?

Гриша достал из кармана пиджака папиросы «Казбек», прикурил, жадно затягиваясь дымом.

– У нас сейчас всем верховодит товарищ Гончаров, Фёдор Лукич и его правая рука Медведев, помощник его, второй секретарь партии. Гончаров уже старый, помощник его молодой, норовистый такой парень, из шахтёров. Мальчиком пришёл на шахту в сорок третьем году и такой молодец. Комсомольцем, понимаешь ли, всю молодёжь поднял на ноги, спортсмен, однако, передовик производства. Три года во время войны наравне с взрослыми из забоя не выходил. На-гора давал две нормы, – разошёлся дед.

– Что же, так сразу взял и две нормы выдал? – начал допытываться Гриша, услышав информацию о своём брате Гоше.

– Нет, конечно. Он начинал работать в женской бригаде. Потом создали бригаду молодёжи комсомольской. Ну, что тут говорить молодец он. Работал и учился. Ко всем с любовью и заботой относится. Все дела делает, не отпустит никого, пока не решит с чем к нему пришли. Старается, однако. У нас весь город поднялся благодаря молодёжи и кино показывают, и дети занимаются в доме пионеров. Детский сад работает, школу, вон какую построили. Я сам учился даже в ней, – рассказывал дед чайханщик.

Григорий задумчиво посмотрел на горы и спросил:

– А живёт-то он один или женат?

– Он женат, – деловито произнёс чайханщик. – Жена красавица у него. Дочка большого начальника в Ташкенте. Отец её проживает в Ташкенте, а дочка с мужем здесь живут. Да ещё вместе с ними мать проживает Медведева. Правда плохо видит она. Война была, в партизанском отряде сражалась. Пытали немцы её, зрение ослабло, видит она плохо.

Гриша содрогнулся, мышцы на лице напряглись, глаза прищурились, и в уголках промелькнула блеском слеза. Он почувствовал в горле комок от волнения, взял лепёшку, откусил сразу большой кусок и, жуя, спросил:

– А дети-то у него есть?

– Конечно, есть, мальчик родился, Кириллом зовут, – повествовал дед.

Григорий, пытая информацию, хитро повёл разговор:

– Надо было сначала няньку родить, девочку, а то ребёнку без няньки плохо.

– Да у них и девочка есть, то есть, сестра Медведева. Не помню вот, как зовут её. Она у тестя его живёт в Ташкенте и мальчик с ними. Она там учиться на артистку, – рассказывал дед.

– Вы дедушка прямо, как информбюро. Откуда всё про всех знаете? – удивлялся Гриша.

Чайханщик приосанился и сказал с гордостью:

– Так у меня же чайхана. Все кто приезжают, прямо с автобуса ко мне чай попить идут. Чай пьют, отдыхают с дороги, все новости расскажут. Тем более у нас здесь рынок торгует прямо за моей чайханой через улицу. Народа, сам видишь, много ходит. Осторожно ходи. Жуликов много.

– Спасибо вам. Как в кино всё расписали. Интересно вас слушать. А, дорогу покажите в Горком? – пытал Гриша.

– Что тут идти, вон дорога, так прямо и иди по ней. Ленина улица у нас главная. Дойдёшь до второго перекрёстка, она и будет, и направо повернёшь. Там площадь будет и Горком там тоже. У нас всё там.

Гриша встал из-за стола, надел пиджак, взял в руки стоявший на земле чемодан.

Мальчик ловко убрал со стола посуду и обратился с удивлением к Грише:

– Вы пиджак, зачем одели? Жарко, однако.

Григорий, шутя, ответил мальчику, с серьёзным выражением лица:

– Чай попил. Такой горячий, что замёрз после него. Воздух, как лёд кажется. Ну, всего вам доброго. Пойду я, а то времени у меня мало. Надо отметиться сегодня по приезду.

– Удачного пути сынок, – пожелал ему добродушный узбек.

Гриша пошёл быстрой, уверенной походкой по дороге к центру города.

### Эпизод 4

1952 год. Лето 25 Августа.

Здание Горкома партии представляло собой, двухэтажное кирпичное строение, оштукатуренное и побеленное. Окна и рамы на окнах покрашены белой краской. Около входа росли пирамидальные деревья, посередине, перед входом, клумба с посажеными цветами, перед клумбой памятник Ленину, Владимиру Ильичу.

Около здания стоял легковой автомобиль, на водительском сиденье которого с важным видом, как было присуще всем водителям, возившим людей первостепенной важности, сидел шофёр. В руках держал газету для вида, сам дремал. Рядом ютился между деревьями пассажирский автомобиль Газ, в простонародье названный «козлик».

Окно на втором этаже было открыто. Около окна стоял секретарь Горкома партии Фёдор Лукич с кружкой в руках, смотрел в окно и потягивал со смаком чай. Фёдор Лукич отслужил уже своё по возрасту и не держался за своё место секретаря. Подходящей кандидатурой на его кресло был Гоша Медведев, молодой по годам, и Фёдору Лукичу приходилось тянуть свою лямку уже безо всякого энтузиазма, чтобы второй секретарь набрался опыта.

Гоша Медведев стоял рядом с Фёдором Лукичом в хорошем костюме, подтянутый. Ворот рубашки не смотря на жару, Гоша не расстёгивал.

– Вот, что я тебе хочу сказать, – говорил Фёдор Лукич наставительным тоном Гоше, – с тобой уже всё решено. Кандидатура твоя утверждена и давай, пожалуйста, не отнекиваться. Ты уже полностью состоявшийся человек. У тебя за плечами проведена большая работа. Да, пусть она происходила под моим чутким руководством, но это же хорошо. Ты научился правильно смотреть на все ситуации и решать все возникшие вопросы. Конечно, ты ещё молод, тебе сейчас только двадцать четыре года, но ты мой помощник, второй секретарь. Ты хорошо справляешься со своими обязанностями.

– Да вы что? Я даже и не думаю об этом. Мне нравится с людьми работать и благодаря вашему чуткому руководству, я черпаю столько знаний, что до конца дней своих обязан вам буду, – лукавил Гоша.

– Не только мне обязан, ты не забудь про своего тестя. Это он тебя на правильную дорогу вывел. Я с полной готовностью отдам тебе все свои связи и знания, когда придёт время. Да знаешь, в нашу дыру особо-то никто и не рвётся. Если бы не шахты по добыче угля, то тут бы давно уже всё быльём поросло. Думаю и шахты наши, со временем прикроют. Война закончилась, и мы уже теряем своё стратегическое значение. Что у нас тут? Одни горы да камни. Ещё дай Бог лет десять и всё. Местонахождения по добыче полезных ресурсов уже не будет, что тогда? Вот тебя поставим вместо меня через пару лет. Мне на покой пора, а ты подучишься, потом поработаешь и смотришь в Ташкент переедешь. Тесть твой молодец, знает, куда коня правит, – рассказывал сказки Лукич.

– Спасибо вам Фёдор Лукич. Я оправдаю доверие партии и главное ваше доверие, – заверил его Гоша.

– Я, сейчас домой отъеду, пообедать. Ты тоже пообедай. К вечеру я не вернусь, сразу из дома поеду в Ташкент по делам нашим, там и заночую. Ладно, пойду я, – закончил разговор Фёдор Лукич и вышел из кабинета.

Гоша, глядя в окно, почесал пальцем кончик носа и, разговаривая сам с собой, произнёс:

– Нос чешется. От кого интересно получу по носу?

Гоше видно было из окна, как Фёдор Лукич сел в автомобиль и машина, медленно объехала вокруг клумбы, направилась в сторону дороги.

* * *

К клумбе, оглядываясь по сторонам, подошёл Гриша, взглядом пробежал по зданию Горкома, остановился глазами на открытом окне.

Как два клинка стального лезвия схлестнулись взгляды братьев, и мысли искрами жгли зрелые сердца. Гриша подумал:

«Высоко брат взлетел, больнее будет падать».

Гошу больно кольнуло под сердцем мысль:

«Вот это да, братца здесь не хватало».

* * *

Гоша вышел из дверей здания Горкома и направился к скамейке, где сидел Гриша. Он, молча, присел рядом с братом и не знал, что сказать и как начать разговор. В воздухе повисло молчание. Каждый из братьев переживал встречу по-своему и каждый ждал от встречи своё.

Гоша не очень хотел оправдываться перед Гришей о том, что сделал, а тому, напротив, стало интересно, как поведёт себя прижатый к стенке брат. Почему-то вся злоба, с которой он ехал к брату, растворилась от вида зажатого испуганного человека.

Гриша, выдержав театральную паузу, начал разговор первым:

– Не думал я, что придётся нам вот так с тобой встретиться, за тридевять земель. Вижу я, что не очень ты рад нашей встрече брат.

– Да, скрывать не стану от тебя, – отвечал дерзко Гоша, – не думал и я, что нам встретиться придётся. Дороги у нас с тобой разные, чтобы пересечься им. Ну, да ладно, приехал значит, искал меня. Так всё просто не бывает. Ты извини, в кабинет не приглашаю, да и домой мне тебя звать не с руки. У меня семья. Я не знаю, где ты был все эти годы, с кем дружбу водил и кем стал ты сейчас? Я на большой должности, у всех на виду и репутация у меня безупречная. Говори, зачем приехал?

Из окна кабинета на втором этаже показалась голова девушки с кудряшками волос. Девушка говорила звонким голосом, обращаясь к Гоше, называя его вместо Георгия Григорием:

– Григорий Силантьевич, вас к телефону просят подойти. Вопрос по продовольствию.

Гриша удивлённо поднял брови, посмотрел вопросительно на брата. Гоша, смутившись, отвёл взгляд и громко ответил секретарше:

– Передайте, пожалуйста, что я, уже ушёл.

– Хорошо, – ответила девушка.

Гоша покосился на Гришу. Младший брат, опустив голову, курил папиросу, задумчиво глядя себе под ноги. Молчание тяготило обоих. Дальше в молчанку играть не было смысла и Гриша, произнёс:

– Теперь мне всё ясно с тобой.

Гоша вспылил:

– Что тебе ясно? Ты же ничего не знаешь. Мне ничего не оставалось делать, как только уйти из дома. Мне мать сказала, чтобы я ушёл. Кругом немцы, всё село истязали. И документы я взял все, какие были второпях. Свои потерял, пришлось твои использовать.

– Давай не будем здесь кипятиться, – заметил Гриша, – народ ходит. Предлагаю поговорить где-нибудь в укромном месте. И не юли, я знаю, что матушка с тобой живёт. Хочу увидеть её и возражений на этот счёт не принимаю.

Гоша сидел, молча, растерянно, на какое-то мгновение, потеряв контроль над ситуацией, потом встряхнул головой и произнёс:

– Ладно, давай поговорим. С матерью я тебе дам увидеться. Скажи, зачем приехал?

– Расскажу брат, расскажу обязательно, иначе, зачем я в такую даль к тебе ехал, не чай попить в чайхане. Говори где мне ждать тебя с матушкой нашей? – горько проговорил Гриша.

– Ты сядь в автобус, вон остановка напротив нас. Поедешь в сторону шахт, сойдёшь в конце города у рощи, там и жди меня, мать я привезу туда. Мне не надо, чтобы люди нас вместе видели, – набравшись уверенности, говорил Гоша брату своему.

– Я услышал тебя брат, – сказал Гриша, – только вот в толк не возьму к чему такая конспирация? Я ведь могу и официально прийти к тебе в Горком и там поговорить.

– Вот для этого и подожди меня в роще, чтобы раньше времени дров не наломал, а то потом спохватишься, да поздно будет.

– Хорошо, буду ждать тебя там. Воды привези с собой, будь добр, – закончил Гриша разговор и, встав со скамьи, направился к автобусной остановке.

### Эпизод 5

1952 год. Лето 25 Августа.

Вероника, жена Гоши и его сестра Варя ехали по городу в служебном автомобиле её отца, полковника НКГБ, за рулём сидел водитель Виталий. Варваре Медведевой исполнилось на ту пору девятнадцать лет. Высокая, красивая блондинка с пышной шевелюрой волос, она даже проезжая в машине заставляла оглядываться на себя мужчин. Сердце её не заполнялось ни кем из мужского пола для постоянных отношений, хотя на её руку и сердце претендовал молодой парень по национальности грузин, Гиви Ломидзе.

– Как у тебя учёба Варенька, в театральном? – спрашивала её Вероника.

– Заканчиваю в этом году, – щебетала радостно девушка.

– А свадьба когда намечается? – пытала её родственница.

Щёки Вари покраснели от смущения, и она ответила сконфужено:

– Я вообще-то не очень хочу замуж. В жизни много ещё интересного. Театр, гастроли. Замуж выйдешь, дети пойдут, стряпня, стирка, каторга женская. Я хочу овладеть искусством игры на сцене, перевоплощением, прожить много разных жизней; Королевы, Золушки. Хочется сняться в кино.

Вероника рассмеялась:

– А, как же женское предназначение рожать детей голубушка? Кто поможет нашему государству вырастить патриотов Родины? У тебя ухажёр такой интересный. Он грузин или армянин?

– Грузин, – вздохнула Варя, – фамилия у него Ломидзе, зовут Гиви. Не хочу быть Ломидзе, а хочу быть царицею театра.

* * *

Автомобиль, на котором водитель вёз Варю с Вероникой проезжал перекрёсток, как вдруг на большой скорости в него врезался грузовик. Сидевший в кузове Казбек и охранники от резкого торможения машины просто прилипли к переднему борту за кабиной.

Грузовик врезался в заднюю дверь легкового автомобиля со стороны, где сидела Вероника. Водитель легкового автомобиля вышел из машины, держась за голову, шатаясь из стороны в сторону, кругами пошёл по перекрёстку. Варя открыла дверь, выбралась из автомобиля и упала на землю.

Комиссар вышел из кабины грузовика, а Казбек с охранниками перелезли через борт кузова, спрыгнули на землю. Двое охранников заботливо подняли с земли Варю и посадили на скамью у дома.

Казбек, подойдя к легковому автомобилю, наклонился к окну, посмотрел на застывшее от боли лицо девушки, сидевшей в какой-то неестественной позе на заднем сиденье автомобиля. Казбек с сожалением узнал в девушке Веронику, прелесть, которой помогал на рынке нести сумку с продуктами.

Рука у девушки была закинута кверху, лежала на окровавленной голове. На кисти руки девушки блестел золотой браслет змейка. Капли алой крови перемешивались с алмазными глазами рубинов змейки на браслете. Лицо девушки казалось ещё живым, только глаза были закрыты и гримаса, выражала боль. Вероника была мертва.

Вокруг машин быстро собрался народ. Все охали сочувственно водителю продолжавшему ходить, шатаясь невдалеке от места аварии. Казбек обошёл автомобиль, угрюмо произнёс сам для себя:

– Вот и браслетик опять нарисовался.

Водитель грузовика неуклюже топтался возле бампера, осматривая решётку радиатора, и не выказывал никаких признаков волнения. Комиссар раздосадовано ругнулся. При его работе часто случались столкновения, и он все моменты разрешал быстро. Но сегодня комиссар смотрел на легковую машину угрюмо и произнёс со злобой в голосе:

– Ну, надо же, мать твою, как чёрная кошка дорогу перебежала машина эта.

Комиссар, стоял с растерянным видом, с повисшими, как плеть вдоль тела руками, не зная, что предпринять. Состав на станции отправлялся через двадцать минут. Конечно, без него никто не тронется, но выход поезда не по графику мог повлечь за собой ряд неприятностей. Казбек, видя нерешительность комиссара, проговорил:

– Уезжать нам надо товарищ комиссар, груз у нас.

Комиссар вспыхнул:

– Ты, что лезешь с советами своими? У меня водитель только один. Машина видишь чья? На номера посмотри, бестолочь.

Казбек продолжил:

– Так вот водителя и оставьте, он же врезался, пусть и отвечает.

Водитель, краем уха, услышав такой поворот в разговоре, насторожился и, подойдя к комиссару, громко возмутился:

– Товарищ комиссар, меня же засудят, под трибунал отдадут!

Казбек, не дожидаясь дальнейших распоряжений сел в кабину грузовика, завёл двигатель. Комиссар обернулся на звук двигателя. Казбек проговорил:

– Комиссар, вы, что хотите рядовым стать? Вам приказы из Москвы дают люди по чину выше, чем здесь. Поехали.

– Да я тебя…, – начал, было, комиссар, но Казбек прервал его жёстким тоном, сам при этом удивляясь своей наглости.

– Вот давайте груз доставим к поезду и там вы мне, что хотели то и скажите, – пояснил он комиссару.

Комиссар, молча сел в кабину, оставив водителя грузовика стоять на дороге вместе с потерей Гоши Медведева.

### Эпизод 6

1952 год. Лето 25 Августа.

Солнце палило нещадно. Гриша сидел на траве около дерева на опушке рощи. Рядом стоял чемодан, сложенный аккуратно пиджак Гриши лежал на нём.

Гоша подъехал на машине ГАЗ, сам сидел за рулём. В кабине рядом с сыном сидела Прасковья в чёрном платье, голова покрыта была косынкой.

Гриша встал, заволновался. Слеза горечи при виде матери тронула грустные глаза сына. Он снял с головы кепку и кинул её на траву. Из машины вышел Гоша, открыл дверь, помог выйти матери. Прасковья шла неуверенно, плохое зрение давало о себе знать. Слух Гриши резануло от того, что мать назвала брата именем, которое принадлежало, только ему и называла она имя ласково, сердцем, как в далёком детстве, прижимая его, младшего сына Горшу-Егоршу нежно к себе. Под коленкой памятью о войне заныла рана блуждающим осколком.

– Так, что за сюрприз-то ты мне обещал показать Горша-Егорша? Я и так у тебя дальше носа своего ничего не вижу, а ты всё с сюрпризами своими, – говорила Прасковья Гоше.

– Сейчас мама, ты только не волнуйся, – осторожничал Гоша.

Он взял мать за руку, подвёл её к Грише, который смотрел на мать, волнуясь, не зная какие первые слова надо произнести. Прасковья выглядела постаревшей, из-под платка выглядывала седая прядь волос. Мать посмотрела на Гришу с прищуром глаз и спросила у Гоши:

– Кто это сынок? Что он молчит?

Гриша опустился на колени перед матерью, смотрел, не отрываясь на её лицо.

Прасковья отпрянула назад, но Гоша сзади задержал её за плечи. Мать осторожно протянула руку, дотронулась до головы Гриши, провела ладонью по его волосам, по лицу. Медленно склонившись над сыном, она двумя ладонями сжала его подбородок, вздрогнула и прижала голову сына к себе.

Прасковья, молча, плакала, гладя ладонью по голове сына. Так они и стояли, молча некоторое время; мать и перед ней на коленях продолжение её мужа Силантия.

Гоша отвернулся в сторону, в нём вдруг закипела злоба. Жалости к брату он не испытывал, только горечь шла в горло, от того, что не смог избежать он ситуации встречи матери с Гришей.

– Горик-Егорик мой, – резала болью воспоминаний Прасковья сыну своему Грише. – Где же ты скитался? Как же я тебя ждала. Ты же обещал вернуться к нам с Варей. Мне брат твой говорил, что погиб ты, сгинул в лесу, связался с лихими людьми, и они тебя уморили.

Гоша стоял со стиснутыми зубами, кулаки были сжаты за спиной.

– Жив я матушка, – плакал Гриша, – и ни с кем не связывался кроме Родины своей.

Григорий смотрел на лицо матери, дотрагивался губами до её ладоней. Мать приблизила своё лицо к лицу младшего сына, поцеловала его в глаза. Гриша встал, осторожно обнял мать, предложил ей:

– Присядь матушка на чемодан.

Гоша пошёл к машине, открыл заднюю дверцу багажника, достал стул, подошёл к матери и поставил его на землю подле неё. Прасковья проигнорировала предложение Гоши, села на край чемодана Гриши. Младший сын сел рядом с ней на траву не выпуская её руки.

– Расскажи мне, где же ты пропадал Горик-Егорик мой? – успокоившись, произнесла Прасковья.

– В армии служил матушка. Писал вам, а ответов не получал. Остался на два года ещё служить. Вам писал об этом. Потом когда приехал в село вас не застал. Тётя Глаша сказывала, что забрали вас с Варей и увезли куда-то, – плыли слова Гриши посреди зноя.

– Да сынок забрали и увезли. Мы с Варей сами перепугались. Нам сказали, что на проверку, какую-то везут. Но потом в поезд посадили и привезли к брату твоему прямо на его свадьбу. С тех пор тут и живём, – туманно говорила мать.

– А Варя-то где матушка? – пытал её сердце сын.

– Варя сейчас в Ташкенте живёт у отца жены твоего брата и мальчонка его с ними. Варя учится. Артисткой хочет стать. Я вот здесь одна век свой доживаю. Как ты нас нашёл Горик-Егорик? – разговаривала мать уже окрепшим голосом.

– Да нелегко было вас найти. Время такое сейчас смутное. Меня в Москву вызвали на Лубянку и ответ держать велели, почему у нас в семье два брата под одним именем и годом рождения живут. Мне разрешили съездить к вам, уточнить что, да как. Я не мог в толк взять, почему они так со мной обошлись по-доброму. Дали возможность разобраться самим, мало ли у нас в семье ошибка какая. Теперь-то я понимаю, что Гошка под моим именем живёт. Дураку ясно, чтобы на фронт не попасть взял метрику мою, себе два года отрезал и миновал страх этот, что свинцом сидит у меня в ноге, – злобился Гриша.

– Да сынок, виноват он перед тобой, мальчик ещё был, смалодушничал, испугался. Он бежал от страха своего.

– Я от страха своего тоже бежал, только в отряд к партизанам, ты сама знаешь, вместе с нами была. Пожалел я тебя матушка, когда мы домой вернулись в сорок третьем, не сказал тебе, что Гошку с бандитами встретил. Он ведь смотрел волком, а сам зайцем дрожал, когда под стволом нагана дядьки Авдеева по земле задницей елозил. Я на ствол бросился за него, а Гошка убежал, знать не хотел оставаться с нами. И бежал он намеренно от войны, с моими документами, чтобы на фронт не попасть и участи избежать той, что нашего отца настигла. Он бросил нас, тебя, меня, Варю. Предал память об отце, – хлестал словами жгучими по сердцу матери Гриша.

Прасковья вздохнула, голос её задрожал:


– Знаю я про отца. Перед тем, как нас забрали к Гоше, дед Матвей мне рассказал про похоронку, которую ты скрыл от меня. Спасибо тебе сын, за то, что жалел ты меня, боль страшную один вынашивал. Понимал ты, как отца я любила, и удар этот я бы не выдержала тогда. Время прошло сынок, и боль утихла в сердце.

– Меня, зато боль жжёт калёным железом, – закручинился Гриша.

Гоша стоял каменным истуканом, потом прошёл два шага, опять застыл изваянием.

Прасковье было тяжело объяснить сыну Грише, что надо подумать и принять решение правильное в сложившейся ситуации. Она понимала, что сын не откажет ей не в чём, но она и понимала то, что своей просьбой она обрекает младшего сына на жизнь без его мечты. А, разве можно отнять у ребёнка его мечту? Он такой же её сын, как Гоша. Как разделить эту любовь между ними, не раня сердце каждого из них? Варя. Она вообще не причастна ни к чему. Прасковья, пересилив себя, попыталась объяснить Грише:

– Видишь ли, сынок, не всё просто теперь, как кажется. Гоша нас к себе забрал, одел, кормит, заботится о нас с Варей. Тесть у него большой человек по должности и сам Гоша вверх по службе пошёл. Что теперь делать? Мне вас обоих жалко, а больше всех Вареньку. Она благодаря Гоше жизни стала радоваться, светится от счастья.

Гоша смолчать уже не смог. Его так и распирало влезть в разговор. Он знал, что брат не подымет руки на свою кровь, главное надо разжалобить его сердце. Но Гоша не смог найти этих добрых слов, как и не пытался мысленно представить, о чём он будет говорить с братом. Он попытался по-доброму начать объяснение, но в итоге говорил со злобой и раздражением:

– Так получилось у меня, по-другому не вышло. Ты, что думаешь, пойду я, повинюсь и меня, пожалеют? Нет! Спросят, почему партия не проявила бдительность. У всех головы полетят. Я ведь не просто лежал на печи, я все годы мучился с этим камнем на сердце. Из забоя еле ноги выносил, не доедал, как все, работал не покладая рук своих. Да, совершил я ошибку в своей жизни, смалодушничал, так я за всё заплатил своим страхом и работой вместе со всеми. Иди, расскажи в Москве правду свою. Всех за твою правду под одну гребёнку причешут.

Гриша сначала вспыхнул, сжал кулаки, но успокоил себя через силу и произнёс:

– Это моя, правда? Мне казалось, что, правда, эта, наша. Спасибо тебе брат за матушку и сестру, облагодетельствовал. Ты совесть свою с детства потерял. Трус ты. Ты даже себе в этом признаться боишься. Что хорошо живётся, когда совести нет? Я ради вас готов умереть, но жить-то, как?

– Ты Гриша сам понимаешь, что разрушить всё можно быстро, а создать новое, может уже и не получится, – стонал Гоша гробом не зарытым. – Мама хорошо живёт, сестра учится, счастливая, сын у меня растёт. Ну, давай всё сломаем ради справедливости к тебе. Мать по миру пойдёт с сестрой, а то, гляди и, в лагеря отправят. Сын мой в детский дом попадёт, жену осудят, тестя тоже не пожалеют, хоть и начальник он большой.

Гриша уже не хотел продолжать беседу и, как бы подводя итог, бессмысленному разговору, спросил Гошу:

– Что ты мне предлагаешь ответить там, в Москве, чтобы жить можно было хорошо?

Прасковья, сидевшая на краешке чемодана, встала, вытирая слезы, подошла к Гоше. Гриша смотрел на мать, сидя на траве и вдруг почувствовал, что больше никогда её не увидит. Не увидит ту, которую любил с детства. Ту, которая тёплыми словами сглаживала его детские обиды, которая была для него всем тем, что связано со словом мама. Глаза ему застилали слёзы и сквозь пелену горечи, он слышал лишь слова женщины, которая холодной рассудительностью резала ножом по его сердцу.

Прасковья, превозмогая боль от произносимых ею слов, тихим голосом сказала:

– Ты прости меня сынок, но брат твой прав. Судьбу не переделаешь, иначе всё прахом пойдёт.

Гриша с изумлением смотрел на мать. Руки у него заходили ходуном. Гриша встал с травы, достал папиросу, прикурил и смотрел на мать, чувствуя почему-то себя виноватым. Он не мог ещё понять, почему у него возникло это ощущение вины? Оно катило изнутри тела холодком и мурашками разбегалось по спине, отдавая физической болью в ране под коленкой.

– Ты ещё молодой Гриша, – произнесла приговором Прасковья, – судьбу свою построишь. Мне ничего не надо в этой жизни. Мне главное, что вы живы все. Отец ваш жизнью пожертвовал ради нас. Я, готова жизнь свою отдать за вас, но этим сейчас не поможешь.

– Что тебе Гриша далась правда эта? – разухабился Гоша. – Варьку ты же любишь. Всё время говорил о том всем и дрался за петушки для неё. Теперь что, разлюбил сестру свою и готов ради правды своей всех по миру пустить?

Гриша опустил голову на руки и уже, чувствуя холод разговора, произнёс:

– Матушкой и сестрой прикрываешься. Что ж теперь, мне клевету принять на себя, что, мол, я не я? Сказать, что я имя твоё забрал. Как жить-то мне дальше? Ты умный Гоша, придумал, как уйти от войны, так придумай, как от правды моей мне избавиться, чтобы я рот не открывал. Так может умереть мне и не думать, что не достоин я имени своего, которым меня отец наш нарёк?

Гоша заволновался, облизал языком пересохшие губы. Прасковья вытерла слёзы платком и промолвила:

– Скажешь в Москве, что вы родились вместе в один день. Нарекли брата твоего Григорием, а тебя Георгием. Ты разницу имён не разумел и когда выправляли тебе бумагу в военкомате, то не поняли разницу эту и написали, что ты Григорий. Ты подумал, что так и надо. Когда я вас родила, об этом одна тётя Глаша из всего села помнит. А выпись церковную отдашь начальнику своему и скажешь, дали матери две выписи. Мать одну потеряла в войну. Церковь ту, что стояла у станции в лесу, где вас крестили, Гоша сказал, разбомбили немцы.

Прасковья достала из-за пазухи своего платья сложенный вчетверо листок жёлтого цвета и протянула Грише. Гриша шагнул к матери, взял листок из её рук, положил его в карман своих брюк.

– Уезжай в свою Москву, – сказал Гоша, – я тебя отвезу в Ташкент, прямо на вокзал. Не надо, чтобы нас с тобой вместе здесь люди видели. Я у тебя прощение не прошу. Ты меня, конечно, люто ненавидишь после всего, но мне и не надо твоего прощения. Чтобы сердце твоё спокойно было, ты думай, что всё это делаешь ради матери и сестры своей.

Гриша скрипнул зубами и сердцем порезанным сказал:

– Ты брат мне, как нож к горлу поставил. Одна моя жизнь против всех ваших.

Прасковья отвернулась от Гриши. Гоша взял мать под руку, подвёл её к машине, открыл дверь, помог сесть ей на переднее сиденье.

Любовь отца к матери перешла с кровью к Грише и колола в сердце занозой. Он надел пиджак, кепку, взял чемодан, сел в автомобиль на заднее сиденье.

Гоша сел за руль машины, завёл двигатель. Машина, переваливаясь на ухабах, поехала в сторону города. Гоша Медведев ещё не знал, что он потерял мать своего сына и встреча с братом ему покажется знамением.

* * *

Гриша сидел на скамейке в ожидании поезда у входа в вокзал, потом встал со скамейки и пошёл по направлению к складским помещениям от нечего делать.

К складам подъехал грузовик. Передок у машины был разбит. Из кабины вышел Казбек, с другой стороны кабины вышел комиссар поезда. Вокруг вагонов роилась охрана.

Гриша посмотрел в сторону Казбека, обратил внимание на знакомую фигуру. Казбек бежал к поезду. Грише напоминала крепкая фигура и не бритое лицо человека из его прошлой военной жизни, и он произнёс мысли вслух:

– Лицо знакомое. Что-то мне последнее время всё мерещится; то цыганка на вокзале, в Москве, теперь Казбек померещился. – Гриша смотрел в след бежавшему мужчине и дополнил, усмехнувшись: – К деньгам, наверное.

## Глава 3

### Эпизод 1

1952 год. Сентябрь.

Гриша ехал в вагоне ресторана поезда. Колеса мерно отстукивали километры, приближающие его к конечному итогу поездки, Москве. Гриша сидел за столом с двумя мужчинами, познакомившись с ними в поезде и, как водится в дальней поездке, общался, просто так, для времени провождения. Познакомился он с ними в тамбуре, где один из них тридцати восьми летний Владимир, начальник одной из продовольственных баз в Ташкенте курил, дымя папиросой в лицо своему спутнику Анатолию из Москвы, пятидесятилетнему специалисту по наладке поточных линий на заводах, рассуждая при этом, на тему жизни.

Гриша пристроился к попутчикам и быстро нашёл с ними общий язык после предложения ему, пойти в ресторан и скрасить путешествие коньячком.

Компания расположилась за свободным столиком и в атмосфере полёта мысли дорожной фантазии все члены новоиспечённого общества выпить, принялись вести никого не принуждающую ни к чему беседу, сделав заказ официантке, разминаясь горячительным напитком.

– Я, так раз в полгода выезжаю, – рассказывал сказки Анатолий. – Приеду, проверю линию, туда, сюда, работа сказка. Ну, правда командировка долго длится, но зато зарплата хорошая, командировочные. В этот раз повезло, приехал, а оборудование не пришло. Только через месяц придёт. Ну, я и домой, что там высиживать. Сюрпризом жене буду. Ну, а вы Григорий, чем занимаетесь?

– Хотел на шахты устроиться, – придумывал Гриша, – не понравилось мне, пыльно очень.

– Ну, а в Москве в качестве кого хотите себя попробовать? – ворочал языком захмелевший Анатолий.

– Я, вообще-то тракторист. Демобилизовался после армии. Не знаю, может подучиться стоит на механика, – говорил Григорий.

– Нам, как раз механики нужны. Хотите, я помогу вам на завод наш устроиться? – шла бравада от Анатолия.

– Почему бы не попробовать? Буду премного благодарен вам, – без радости ответил Гриша.

– Не стоит благодарностей, – с пафосом вторил ему Анатолий, – что ты. Приедем, заскочим ко мне домой и на завод сразу съездим. Я весь отдел кадров знаю. У нас и общежитие имеется для одиноких. Хорошие молодые кадры нам нужны.

Володя предложил:

– Давайте ещё по одной.

Анатолий рассмеялся и, теряя интеллигентность, согласился:

– Поддерживаю. Жрать, дело свинячье, пить, дело благородное.

Тут подсуетилась официантка, поставив на стол холодную закуску, добавила к ней ещё один графин с коньяком. Анатолий взял графин, разлил по рюмкам коньяк. Все присутствующие чокнулись рюмками и выпили. Гриша закурил папиросу и, выпустив дым через ноздри, посмотрел в окно, где непроглядной парящей занавесью окутывала поезд неизвестность.

– Я тоже по командировкам гоняю, – разговорился Володя. – У меня по секрету скажу, есть ещё один интерес в Москву в командировку ездить.

– Догадываюсь. Сердечная привязанность? – хитро сощурив глазки налитые спиртным, произнёс Анатолий.

– Как в воду смотрите, – щёлкнул пальцами Володя.

Гриша повернул голову в сторону Володи и с интересом разглядывал этого на вид культурного человека, за внешней аккуратностью которого прятался внутренний бардак души. В вагоне ресторане стоял весёлый гам и столбом дым от, дымящихся без остановки папирос хорошо подвыпившей публики. Дорога такого типа располагала к фантазиям и главное почти все половину историй рассказанных приукрашивали в общении и ещё главнее, что все в это верили, потому, что сами представляли себя в том свете, которого так и не достигли и хотели, чтобы в это верили другие.

Володя закинул ногу на ногу, закурил, выжидая, когда проявят к нему интерес. Анатолий вытер лицо салфеткой, выпил стакан боржоми, скрестил руки на груди, откинул голову назад и захмелевшим голосом, улыбаясь пьяной улыбкой во весь свой слюнявый рот, произнёс:

– Давайте свой десерт, если конечно не тайна. Люблю послушать вагонные истории, на ночь глядя.

– С дамочкой одной познакомился в Москве, – начал трепаться Володя, – ну не сказать, чтобы красавица, но фигура у неё загляденье.

– Интересно, – слюнявил ртом Анатолий.

– Женщина в годах, но себя блюдёт. Парикмахером работает. Ногти перламутровые. На голове шестимесячная, просто жу-жу, кудрявая болонка, замужняя, – ехидно засмеялся Володя, и глаза его засалились похотью.

Анатолий таращил прищуренными глазами в предвкушении интимного рассказа.

– В магазине с ней познакомился, – продолжил рассказчик. – Приехал в командировку, а меня знакомые пригласили на день рождения. Я пошёл в Столешников переулок в магазин, пирожное купить. Стою в очереди. Подходит женщина, ну та самая и смотрит на витрину. Пирожные заканчивались. Она, так промежду прочим и говорит, ах, ах, не помню за кем стояла, отошла на минутку и очередь потеряла. Я ей говорю, «таких, как вы, забыть невозможно. Вы стояли передо мной. Сзади в очереди начали волноваться. Народ крикливый подобрался, шуметь начали; «пирожные шесть штук в руки дают, она не стояла», ну, в общем, гвалт начался.

Анатолий изменился в лице, сидел посерьёзнев. Глаза его выражали удивление, а голова наклонилась на бок.

Гриша посмотрел на Анатолия и участливо спросил:

– Анатолий, вам нехорошо?

Анатолий сделал успокоительный жест рукой и ответил заплетающимся языком:

– Всё хорошо, просто слушаю, интересно очень. Я-то уже вышел из этого возраста, когда по женщинам ходил замужним. Приятно вспомнить. Ну, ну, что дальше Владимир?

Володя продолжал оживлённо рассказывать:

– Я и говорю людям, она, мол, пускай встанет вместо меня, а я выйду из очереди. Вышел из магазина, стою, думаю, может познакомиться получится. Про день рождения даже забыл. Она выходит, ну, прямо краля. Пальто с песцовым воротником. Тётке под пятьдесят, как потом выяснилось, а выглядит на тридцать пять, не больше. Я козликом перед ней. Она мне, «Спасибо, вы настоящий джентльмен». Я ей отвечаю, что таких, как она, первый раз встречаю. Ну, короче говоря, она меня на эти пирожные пригласила к себе в гости.

Анатолий взял в руки графин и разлил оставшийся коньяк по рюмкам. Руки его тряслись, и на висках выступил пот. Он осведомился:

– Наверное, через всю Москву тащились к ней домой.

Володя взял рюмку в руку, протянул руку к середине стола. Все трое чокнулись рюмками, выпили и Володя, закусив лимончиком, продолжал:

– Напротив кондитерской живёт, арка в доме, подъезд, справа, второй этаж. Пошли мы к ней. Квартира отдельная, хоромы, три комнаты. Муж, пердун старый, по командировкам разъезжает, месяца по три не бывает дома. Ну, что говорить, женщина ещё в соку, ну у нас с ней и закрутился романчик. Мне, казёнщина эта, поперёк горла встала. Гостиница не первого разряда, а тут, одеяла пуховые, наволочки шёлковые и халат мужа мне её понравился. Муж её специалист на заводе, высокого профиля.

Гриша вставил слово, окутанный своими думами:

– Сюрпризы бывают разные в жизни. Иногда не знаешь, где найдёшь, где потеряешь.

Анатолий повертел пятернёй руки и почему то с досадой произнёс:

– Халатик значит понравился. Она то, как сама?

– Да мне-то по большому счёту без разницы, но женщина огонь. Она, конечно, беспокоиться, боится меня потерять. Я же молод и красив, – сказал Володя, похлопав себя по щеке ладонью, и продолжил, самодовольно: – Ну и такое вытворяет, я вам скажу, что молодым не под силу, все соки из меня выжимает. Вот приеду, завтра утром и с вокзала к ней домой, в пуховую кровать. А, как она губами водит по телу, будто белочка хвостиком. Она в меня по уши влюблена, даже ключи дала от квартиры своей мне.

Анатолий произнёс злорадно:

– А не боишься, что муж узнает?

Володя, откинувшись на спинку стула и театрально, отведя руку с папиросой в сторону, ответил:

– Она мне по межгороду звонит, предупреждает, когда муж уезжает. Вот и на этот раз предупредила, что муж на три месяца уехал. А я себе командировку в Москву организовал. Пока олень этот рогами стучит о косяки вагонов, я на его жене поясницу разминаю.

Володя громко захохотал и прилично набравшийся увеселительного напитка фантазировал:

– Вы только представьте; Такой жирный боров с оленьими рогами в дверь домой не проходит когда возвращается из командировки и не поймёт почему. Рогов-то он не видит, а они за косяк двери цепляются и не дают пройти ему!

Володя зашёлся смехом, схватился рукою за живот. От смеха у него выступили на глазах слёзы.

Анатолий повернулся к Грише, протянув руку и еле двигая пальцами, обратился, выплёвывая слова:

– Дай закурить.

Гриша протянул пачку «Казбек», выбил из пачки папиросу и сказал учтиво:

– Вы же не курите.

Анатолий отмахнулся рукой от предложенной папиросы, икнул и набычась, спросил:

– И долго у вас канитель эта продолжается?

Володя вытер слезы, выступившие от смеха с глаз рукой, ответил:

– Два года уже. Надо менять контингент, стареет тётка. Претензий много стало у неё ко мне.

Анатолий встал со стула, поманил рукой к себе Гришу, а он привстал и, поддерживая руками Анатолия, спросил улыбаясь:

– Ну, что, в люлю?

– Гриша, пошли в купе ко мне, проводи, – еле говорил Анатолий.

Гриша вежливо простился с Володей:

– Вы извините, мы пойдём, надо ещё выспаться.

Володя, совсем охмелевший, сидел развязано на стуле, ответил громко, почти криком:

– Да, да идите. Я в Москве высплюсь на пуховой перине у оленя.

Анатолия передёрнуло всем телом от этих слов. Они с Гришей вышли из ресторана в тамбур, где Анатолий уточнил у Гриши:

– Григорий, ты со мной завтра поедешь ко мне?

– Мы приедем в пять утра, завтра до обеда я не занят, могу с вами съездить, – ответил Гриша.

– Вот и хорошо, – поплыл сквозь пьяную муть Анатолий.

### Эпизод 2

1952 год. Сентябрь.

Анатолий и Володя стояли, у парадного подъезда, от арки, справа, а Гриша курил чуть поодаль и с интересом разглядывал Столешников переулок и Московский шик витрин.

Володя рассчитался с таксистом, и машина отъехала задним ходом из переулка на улицу Петровку. Володя протянул руку Анатолию, стоявшему с распухшим лицом после ночной увеселительной попойки, в помятой шляпе на голове и с дорожным чемоданчиком со следами вчерашней закуски:

– Просто удача, что мы познакомились. Значит вы на Петровке живёте? Ещё раз, чтобы запомнить, дом пятнадцать, квартира пятнадцать?

Анатолий убрал свою руку за спину.

– Руки не подаю, потому, что не прощаюсь, до вечера.


Володя пожал руку Грише, развернулся к подъезду и шатающейся походкой исчез в парадном. Гриша посмотрел на Анатолия и спросил, поёживаясь от утренней прохлады:

– А Петровка далеко? Может зря такси отпустили?

Анатолий, находясь в каком-то раздумье, ответил тихим голосом:

– Петровка? Петровка тридцать восемь всегда рядом, где бы ты ни был. Она по всей стране рядом. Постоим немного Григорий. Подышим воздухом интриги.

Гриша поставил чемодан, прикурил папиросу.

– Я, попрошу вас Григорий, не отходите от меня, сейчас, – попросил нервно Анатолий.

– Да, я вроде никуда не собирался, – успокоил его Гриша.

Анатолий посмотрел на часы, произнёс:

– Время восемь утра. Ладно, пойдём, уже пять минут прошло, а то слишком далеко зашло дело.

Анатолий пошёл в тот подъезд, куда вошёл Володя. Гриша, пожав плечами, пошёл за ним. Несмотря на свой преклонный возраст, инженер юрко поднялся на второй этаж и встал у двери, переводя дух. Гриша встал за его спиной. За дверью в квартире слышался смех, возня, потом шаги и тишина.

Анатолий достал из кармана ключи, открыл осторожно входную дверь квартиры, стараясь не шуметь, вошёл на цыпочках ног вовнутрь. В квартире слышался заливчатый смех женщины, щебетанье, улюлюканье. Гриша уже понял ситуацию, но смолчал. Ему, конечно, по-человечески было жалко Анатолия, но находясь в состоянии похмелья, его разбирал смех от этой ситуации. Он смотрел на раскрасневшееся лицо «оленя» и представлял, как тот не пролазит в дверь из-за рогов, как описывал Володя. Но «олень» прошел, не задев за косяк рогами и, продолжил, бесшумно красться, наступая копытами в чёрных лакированных ботинках фирмы «Скороход» по ковру к спальне, остановился в открытых дверях. Смех в спальне затих. Гриша подошёл к Анатолию и заглянул через его плечо в комнату.

Да, кровать была широкая, и убранство её отдавало теплом проснувшегося тела. Жена Анатолия стояла на полу перед Володей на коленях. Руки его жены держали спущенные брюки любовника. Волосы на голове женщины были растрёпаны и кудрявыми локонами облепили живот млеющего от ласки ловеласа.

Анатолий кашлянул, Володя обернулся. На лице гуляки выражение удивления сменилось озабоченностью. Жена Анатолия высунула нос из-под рубашки Володи, струхнула и уткнулась в пах любовнику головой, пряча свой страх, страусом в песок.

Анатолий произнёс фразу победоносно, как произносит актёр реплику на сцене театра:

– Так значит, не боишься, что муж узнает?

Пауза повисла в воздухе гильотиной. Володя пьяно расплылся в улыбке и, хмыкнув, произнёс фразу:

– Надо же, олень явился.

* * *

Гриша сидел на стуле на кухне у Анатолия в доме, пил чай, Анатолий стоял у окна.

– Ну, вы Анатолий резкий человек. Я от вас не ожидал даже. Как вы ему засветили под глаз моим чемоданом, он, аж с ног свалился. А с женой-то, что теперь будете делать? Куда она побежала? – скрывая улыбку, говорил Гриша.

Анатолий ответил без всякого выражения эмоций:

– Да не жена она мне, сожительница. Свою благоверную я похоронил. Думал, что одному то жить? Квартиру мне хорошую выделило государство. Сошлись мы с ней года четыре назад. Детей у меня нет. Сын погиб в начале войны. Только училище военное закончил и погиб через месяц. Командовал он миномётной батареей, – после небольшой паузы продолжил: – Специалист я ценный. Зарплату куда девать? На прихоть и тратил. Убежала она к себе в коммуналку. Давай посидим вечером с тобой. У нас тут на углу перекрёстка Столешникова переулка и Пушкинской улицы, пивная в подвале.

– Ну, давайте посидим, – согласился Гриша.

– Я сейчас не могу говорить Григорий. Мне что-то плохо. Я на завод съезжу, а ты у меня останься, если хочешь, – пробурчал с тоской Анатолий.

– Я тоже пойду, – возразил Гриша, – Давайте лучше вечером зайду к вам, как освобожусь. У меня дело важное одно, я не знаю, сколько времени займёт и вообще, как у меня там всё получится, хорошо?

– Хорошо, – ответил Анатолий.

### Эпизод 3

1952 год. Сентябрь.

Григорий Медведев стоял около подъезда в здание Лубянки, нервно курил папиросу, в руке держал чемодан. Одет он был, не смотря на теплынь сентября в пальто. Докурив папиросу, Григорий вошёл в подъезд на встречу со своей неизвестностью.

Он оформил пропуск и поднялся на третий этаж, где, найдя нужный кабинет, постучался в дверь, после чего в ответ послышался голос:

– Входите.

Григорий вошёл в тот же кабинет, как и в первое своё посещение. Каково было его удивление, когда он увидел сидевшего за столом в военной форме с золотыми погонами сержанта Авдеева. Григорий растерялся, поставил чемодан на пол, протянул командировочный лист Левшину, на что тот, улыбнувшись и так же, как было свойственно ему спокойно, добродушно произнёс:

– Что молчишь, как воды в рот набрал, проходи, присаживайся. Онемел что ли?

Григорий посмотрел недоверчивым взглядом на Левшина, потом неуверенно прошёл к столу и сел на стул.

– Хотя бы, здравствуй, скажи, из вежливости Гриша, – подбадривал его добродушным тоном голоса Левшин.

– Здравия желаю, гражданин полковник, – ответил по форме Григорий.

– Эко на тебя страху то нагнали Гриша, что гражданина от товарища отличить не можешь, – изгалялся Левшин.

– Я уже удивляться перестал, что со мной происходит. За что мне милость такая по государственным учреждениям мытариться, – уходил от прямого ответа Григорий.

– Успокойся и давай с тобой всё по порядку начнём говорить. Когда тебя первый раз вызвали, я уже знал по какому вопросу, но виду не подал, а приказал тебя не трогать и дать уехать в Ташкент. Я запрос перед этим делал на брата твоего и лично помню, как он с Казбеком удрал в лесу от меня. Всё мне ясно стало. Только вот не ожидал я, что твой брат таким ушлым окажется и под крыло спрячется дочери полковника НКГБ. Городок, куда ты ездил, имеет стратегическое значение. Ну, конечно уже не такое, как в военные годы, но всё же вес имеет, – спокойно и рассудительно изъяснялся Левшин.

– Да я уже понял это, когда приехал туда. Одни горы и уголь, может и ещё что там копают, но мне неизвестно об этом, – просто, для поддержания разговора говорил Григорий.

– Вижу, удивлён ты, что я здесь. Думаешь, кто я и, что из себя, представляю? – хитро спросил Левшин.

– Да я уже столько узнал, что через край льёт, – осмелел Григорий.

– Ну и ладушки, – сказал своей сказкой Левшин, – меньше знаешь, лучше спишь. Брат твой помощник секретаря партийной организации города. Ну, это конечно не секретарь, но всё же тесть у него шишка большая. Не с руки нам с ними разбираться. Просто ситуация обязывает убрать все сомнения. Так вот, что ты мне ответишь Гриша? Ты, наверное, понимаешь, что твоя жизнь теперь другой оттенок приобрести должна. Мы задний ход давать не можем. Это недопустимо в данной ситуации. И ещё я тебе скажу, что у меня предчувствие, что после зимы ранняя весна начнётся и оттепель будет, какой раньше никогда не было.


Левшин посмотрел на портрет Сталина, висевший над креслом. Григорий с удивлением посмотрел на Левшина, потом на портрет Сталина.

– Вы это про…, – начал, было, Григорий, но Левшин оборвал его фразу жестом, приложив указательный палец к своим губам:

– Да, да Гриша, про это и про многое другое. Про твою будущую перспективу в жизни мы поговорим отдельно и не здесь. А сейчас я хочу от тебя услышать пояснение по поводу тебя и брата твоего. Что мне написать в отчёте по твоей анкете?

Григорий вздохнул, достал из кармана пиджака сложенную пополам выпись из церковной книги и положил её перед Левшиным на стол.

Левшин взял жёлтого цвета бумагу, прочитал её содержимое про себя и, посмотрев на Григория хитрым взглядом, произнёс:

– Ну, слушаю мудрые речи.

## Глава 4

### Эпизод 1

1952 год. Сентябрь.

Вечерняя Москва. Вечер всегда меняет настроение людей. Человеку становится уютно вечером при свете фонарей. Сумерки сглаживают недостатки. Макияж у женщин становится контрастным и от стен, дающих тень покрова таинственности, протягивается рука безрассудности, толкает прекрасную половину человечества на поиски своего счастья в личной жизни. Вечером скованность у людей исчезает. Если при свете дня женщина отвечала мужчине строго по регламенту рабочего времени на слова «проходите, пожалуйста» – сухим «спасибо», то вечером ответ был «благодарю вас», с кивком головы и вежливой улыбкой.

Столешников переулок в Москве, в самом центре города, как днём, так и вечером был оживлённым местом и человек, попадая в этот небольшой отрезок перемычки улиц Петровки и Большой Дмитровки, получал соблазн потратить деньги в магазинах и ларьках буквально стоявших на каждом шагу. Чистильщики обуви, табачный магазин, кондитерская, комиссионка, меха, книжный, ювелирный и ряд других десятков магазинов в небольшом переулке создавали картину, какой-то улицы не похожей на улицы Советской Москвы. В воздухе носился запах движения денег.

Вечером подростки согласно веянию того времени, беря пример с жиганов носили кепки, сдвинутые на бочок и ножи в карманах. Девушки, ох эти девушки, пленяющее создание, трепали своими линиями тела, соблазняя сердца мужчин. Кокетливыми взглядами из-под длинных ресниц смотрели огоньками глаз на прохожих мужчин сквозь свисающие локоны волос шестимесячной завивки, притягивая к себе кажущейся доступностью.

Рассматривая витрины, Григорий прошёл до конца Столешникова переулка, на углу дома перешёл дорогу на другую сторону улицы и спустился по ступенькам в столовую Общепита, находящуюся в полуподвальном помещении дома.

Дом был построен на фундаменте из кирпича со сводным потолком подвала, что остался после пожара от сгоревшей церкви Воскрешения в Скоморошках после нашествия Наполеона, когда-то в стародавние времена в 1812 году. Затем церковный надел земли с остатками сводчатого фундамента взял под себя священнослужитель Беляев и дом надстроен был третьим этажом в 1873 году.

И каких только заведений в этом доме не было; И каток здесь рядом знатный был и трактир прелестный самый лучший в центре Москвы. Были здесь в этом доме меблированные комнаты «Версаль», которые оставили след нелестными отзывами горожан и в дальнейшем после 1917 года переименованы новой властью в гостиницу «Спартак». Помнится, в подвальном помещении даже оптический магазин торговал, «Милк и сынъ».

В 1924 году здесь находилась редакция шахматного журнала «64», издательство по физкультуре и спорту, а также театральная студия имени М.Н. Ермоловой. Потом уже магазин продуктовый хулиганил своей безнаказанностью.

Ну, а далее открыли столовую дневную, в которой к вечеру ближе и водкой и кружкой пива не брезговали торговать.

Столовая представляла собой два зала, с беленым сводчатым потолком арками. При входе была гардеробная. Курить там строго не разрешали, но народ это поставил на горькую правду. Кушал трудовой народ в свой обеденный перерыв, а вот под вечер вся эта кутерьма превращалась в пивную. Дым от папирос стелился по залу, где некоторые из посетителей сидели в помещении без рубашек, только в майках нательных из-за духоты. Места в пивной были все сидячие, столы деревянные сдвинутые между собой и лавки длинные не всегда под вечер вымытые.

Мест не было свободных. Григорий огляделся по сторонам, заметил в самом углу зала, сидящего за столом человека, и с ним рядом место, занятое прислоненными к стене костылями.

Григорий подошёл к инвалиду и вежливо спросил:

– Потеснишься браток?

Мужчина по имени Иван сидел за столом с весёлым выражением пьяной радости на лице. Перед ним сиротливо, без закуски стояла ополовиненная кружка с пивом и, как Григорий заметил, ноги правой по колено у мужчины отсутствовало.

– А, что не потесниться? В тесноте, да не в обиде. Присаживайся мил человек, если не брезгуешь с калекой сидеть, – предложил инвалид.

Мужчина взял костыли, переставил их с другой стороны от себя. Григорий присел на стул, чемодан поставил под стол.

К столу подошла официантка, молодая, темноволосая девушка. Белый передник и кокошник на голове указывали на её принадлежность к обслуживающему персоналу.

Рая, так звали официантку, без эмоций проговорила:

– Слушаю вас. Что будем заказывать?

Григорий, выкладывая из карманов на стол пачку папирос и спички, спросил:

– А, что имеется у вас для страждущих?

Рая улыбнулась, чувствуя, профессиональным чутьём в Григории потенциального клиента их заведения, произнесла фразу уже более мягким голосом, перечисляя радости пивной:

– Пиво бочковое, раки отварные, баранки солёные, вобла сушёная.

Григорий, окидывая фигуру Раи озорным взглядом, сделал заказ:

– Пару кружек пива для начала, порцию раков, да и пяток баранок. Пока всё, потом посмотрим, как пойдёт, – заказал Григорий.

Рая записала заказ и, улыбнувшись Григорию, пошла к стойке заведения, скользя увертюрой между столами, показывая посетителям возможность своих бёдер резать миллиметры с хрусталём пивных кружек, стоявших на краю пропасти охмелевшей беспечности.

Инвалид, протягивая мозолистую руку Григорию, представился:

– Иван Фомичёв, гвардии сержант запаса.

Григорий в ответ пожал руку Ивану и произнёс с иронией в голосе:

– Григорий, тоже гвардии и тоже запаса.

И пошёл разговор у них хорошо, смешиваясь с монотонным шелестом звуков пивного заведения.

– Сам-то откуда будешь? Вроде на москвича не похож, – говорил Иван.

– Почему не похож? У меня что, физиономия соляркой перепачкана? – ответил с норовом Григорий.

Иван, рассмеявшись, продолжил добро:

– Нет, браток, лицо у тебя выглядит растерянным и простодушным. Такие лица у деревенских парней становятся, когда они в город большой приезжают.

– Верно, подметил, – развеселившись от точного замечания, ответил Григорий.

Рая принесла поднос с заказом Григория, сняла с подноса кружки с пивом янтарного цвета, на тарелке трёх раков с баранками вперемежку, поставила на стол и отошла к стойке обслуживания. Григорий отпил несколько глотков пива, поставил кружку на стол, отломил у варёного рака клешню, попробовал на вкус.

– А, ты с оказией здесь или принципиально? – продолжил разговор Иван.

Григорий улыбнулся и ответил:

– С оказией шёл к знакомому, он в Столешниковым переулке живёт, да только дома его нет, с работы видно не пришёл еще. Подумал, посижу, подожду пока его здесь. Раки ничего, вкусно с пивом.

Григорий пододвинул тарелку с раками к инвалиду со словами предложения:

– Угощайся, чего так гонять пиво, с раками вкуснее.

– Я одно пиво пью не, оттого что на закуску денег нет, а потому что пиво нельзя пить ни с чем.

Григорий ответил с иронией:

– Не может быть!

Иван почувствовал иронию в интонации Григория, но, не подав вида, продолжил:

– А, вот то-то и оно, что может. Меня ещё мой отец учил. Жидкость она должна проходить без препятствия, а еда забивает почки, тем более соль. Пиво это, как мочегонное средство. Ты ж от него во всю дуешь, когда наберёшься и остановиться не можешь. Конечно вприкуску-то оно вкуснее, но и вреда больше. И ещё когда пьёшь пиво и ешь, то жиреть начинаешь. Смотри, какой я худой. Пиво попью, а потом поем, но лучше сначала поесть, а потом пиво попить. Наука брат.

Григорий, слегка захмелевший, с улыбкой на лице слушал Ивана, подперев подбородок рукой, в которой дымилась зажатая пальцами папироса и, улучив паузу в поучениях Ивана растягивая слова, произнёс:

– Да, наука. Спасибо тебе, запомню. Это значит, чтобы почки не отвалились, лучше солёное не кушать, когда пиво пьёшь.

Иван повёл головой по сторонам, вынул из бокового кармана пиджака «чекушку» водки, посмотрел на Григория, спросил, молчаливо кивнув головой.

Григорий кивнул в ответ утвердительно и произнёс:

– А, «ёрш» не повредит здоровью?

– Ну, ты сказанул, «ёрш» не рыба, а разновидность напитка, – философски заметил Иван и, добавив в кружки с пивом водки, убрал «чекушку» в карман.

Григорий с Иваном чокнулись кружками с пивом, выпили «ерша» залпом, до дна.

– Молодец Григорий. Удивляюсь, что ты такой понятливый. Ну, про войну я тебя не спрашиваю, молод ты ещё, воевать, а вот служил ты, где? – начал обычный, пьяный разговор Иван.

– Давай ещё по кружечке, не возражаешь? – отвёл разговор в другое русло Григорий.

– Не возражаю, – мычал Иван.

Григорий поискал глазами официантку. За столами сидело много народа. Люди пили, курили, разговаривали. Вторая официантка по имени Фаина проходила среди столов, собирала пустые кружки из-под пива и тарелки на поднос, протирала столы. Григорий, ещё сильнее хмелея, таращил глаза на бёдра Фаины. Он попытался, как можно более нежным и трезвым голосом обратиться к Фаине:

– Красавица, будьте любезны, можно вас?

Фаина обернулась к Григорию и ответила кокетливо:

– Можно, только после работы.

Григорий вытянул губы трубочкой, поднял подбородок, многозначительно покивал головой и, повернувшись к Ивану, уткнулся носом в его нос, с папиросой во рту, развёл руками.

– А ты, что думал? Фаина девушка строгая. На работе, ни, ни, – авторитетно заявил Иван, подняв указательный палец на руке вверх.

Григорий спросил у Ивана шёпотом:

– А, после работы что?

Иван ответил ему, так же тихо:

– Спроси её сам.

Григорий повернул голову в сторону Фаины. К столу подошла Рая официантка. Григорий проговорил с полузакрытыми глазами:

– А после работы, что можно?

– А после работы можно выспаться. Как вам наши раки? – улыбалась сквозь пелену дыма добрая волшебница.

Григорий поднял голову на Раю и, начал было говорить заплетающимся языком:

– Я раком …, – замолк, икнул.

Рая прыснула смехом и строго сказала:

– Захмелел красавчик, может тебе щей подать?


Григорий поняв, что сказал, не очень правильно, попытался ещё раз перефразировать свою мысль:

– Тьфу ты, простите. Я с раками …

Рая открыто засмеялась и Григорий, потеряв надежду правильно высказать мысль, попросил Ивана:

– Ну, сам скажи, Ваня.

– Повторить, – коротко и ясно высказал суть мысли Иван.

* * *

Григорий вышел из заведения, за ним, ковыляя на костылях, вышел Иван. Они друг за другом поднялись вверх по лестнице и встали, облокотившись на перила у входа и инвалид, заботясь о новоиспечённом молодом друге, по отечески спросил:

– А, ты где остановился Гриша?

– Да я ещё не знаю где. Наверное, на вокзал поеду, там заночую. У меня ещё дело в Москве надо одно завершить, – плёл Григорий.

– Поедем ко мне, – предложил Иван, – у меня комната в коммуналке на Арбате. Шик просто. Живу один и диван есть для гостя.

– Да неудобно, как то стеснять тебя, – закатывая вверх налитые счастьем глаза, отвечал Григорий.

– Неудобно, когда с женой соседа на одной кровати вместе с её мужем лежишь. Думается, проснётся он, опохмелиться попросит. Отказать неудобно. Вроде, как родной, а деньги на него тратить жалко, – рассказывал Иван.

Григорий рассмеялся:

– Убедил ты меня, поехали.

### Эпизод 2

1952 год. Осень.

Состав, прибывший со специальным грузом из Ташкента, стоял на железнодорожных путях вокзала в Москве, ожидая уточнение места разгрузки диспетчером. Казбек спустился по металлической лестнице паровоза на землю. Машинист Степан выглянул в окошко кабины и обратился к Казбеку:

– Сидоров, ты куда собрался? Скоро перегонять состав будем.

– Да, я быстро, – ответил Казбек, – сбегаю до вокзала. Мне посылочку передать надо. Человек ждёт. Я туда и обратно мигом сгоняю и вернусь.

Казбек быстрым шагом направился в сторону строений вокзала. Он перебрался через железнодорожные пути, подошёл к зданию и подумал:

«Спасибо тебе Сапожник, что предупредил меня. Значит, за мной уже хвост милиционеры пустили. Говоришь, про меня ещё не знают. На пару лет можно исчезнуть. Вот только со статьёй невинной пахать там будешь днём и ночью. Можно для солидности и круче навинтить срок. Сейчас, сообразим».

Казбек подошёл к группе колхозников, стоявших напротив постового милиционера, достал из кармана кулон на цепочке, сработанный из серебряной монеты с изображением кузнеца с молотом. На обратной стороне кулона, где должна быть надпись «Пролетарии всех стран соединяйтесь», буквы были стёрты и по кругу, вокруг герба выгравирована надпись «Жни и куй – базар фильтруй». Казбек потянул за рукав колхозника. Мужчина обернулся на Казбека и спросил недовольным голосом:

– В чём дело товарищ?

Казбек расплылся в улыбке, изображая лицо добродушное, протянул кулон колхознику со словами:

– Купи на память о Москве, чистое серебро.

Колхозник с интересом посмотрел на кулон и, взяв его в свои руки, прочитал надпись, рассмеялся, спросил:

– И почём отдаёшь?

Стоявшие рядом с ним собратья по мелиорации сельского хозяйства обратили внимание на действия своего товарища и, заинтересовавшись весёлой надписью на кулоне стали разглядывать поделку, громко выражая свой восторг смехом.

– Не дорого отдам, – громко говорил Казбек, специально привлекая внимание милиционера, которому наскучило стоять, как фонарному столбу в одиночестве и он, скорее всего из любопытства, чем из-за рвения к службе подошёл к группе колхозников и, просунув свой нос через плечо крестьянина, пролепетал с вытаращенными глазами:

– Граждане, нарушаете! Что тут за торговля?

Колхозники замолкли. Казбек спокойно ответил постовому, специально накручивая ситуацию против себя:

– Вот, товарищи просят продать в память о Москве медальон.

Колхозник возмущённо ответил:

– Ничего я не просил, он сам ко мне подошёл и предложил купить медальон.

Казбек упёрся своей версией:

– Ты дядя, что-то не то говоришь. Это ты у меня увидел медальон на груди и спросил, не продам ли я его тебе на память о Москве?

Колхозник опять возмутился:

– Что ты говоришь? Вы не слушайте его товарищ милиционер. Врёт он всё, зачем мне его медальон? Да вот товарищи мои подтвердят, что я правду говорю.

Милиционер взял из рук колхозника медальон, осмотрел со всех сторон, прочитал внимательно надпись, задумался. Лицо его начало было расплываться в улыбке, но он спохватился и уже с серьёзным видом спросил Казбека:

– Это вы откуда взяли гражданин?

Казбек продолжал себя топить.

– Это моё, сам делаю и продаю друзьям.

Милиционер растерялся от такого наглого и откровенного признания и, не зная, как точно отреагировать на слова, произнёс:

– Ну, ты юморист, надо же такое написать, да ещё на монете. Да по тебе статья плачет.

Казбек разозлил постового не к месту сказанной фразой:

– Чистосердечно признаю свою ошибку, и больше не буду безобразничать.

– Ты, чего из себя дурака строишь? А, ну, пройдём в отделение и вы товарищи со мной. Свидетелями будете, – разошёлся постовой и взял Казбека под локоть.

Казбек, как бы нечаянно, выдернул руку и локтём ударил милиционера в подбородок. Милиционер отшатнулся, осел на землю, схватился рукой за подбородок. Удар казался с виду нечаянным и лёгким, но при этом была сломана челюсть постовому. Милиционер другой рукой пытался вставить свисток себе в рот и свистнуть, но боль от удара, перекосила рот у милиционера. Он застонал, так и оставив попытку, подать сигнал.

Рассмеявшись над действием милиционера, Казбек, подтрунивая над ним, проговорил с усмешкой:

– Ты свисток себе в другое место вставь, со спины, пониже поясницы. Свист будет называться высокохудожественным.

Милиционер разозлившись, сидя на земле, пытался достать из кобуры оружие. Казбек вовремя среагировал и поднял милиционера с земли за шиворот, затем поставив на ноги блюстителя порядка, поднял руки вверх со словами:

– Всё, всё, признаю свою ошибку. Иду за вами гражданин начальник, куда прикажите.

* * *

Не ожидал Казбек, что за использование денежных знаков в неправомерной форме статью переквалифицируют в семь лет лишения свободы, из-за сломанной челюсти постовому.

### Эпизод 3

1952 год. Осень.

Григорий с инвалидом Иваном сидели на скамейке во дворе на Арбате у подъезда дома, находясь в состоянии алкогольного опьянения, разговаривали на откровенную и больную для Григория тему.

Иван теребил душу словом:

– Ты говоришь вот, что жизнь старую перечеркнуть хочешь. А может быть оно и лучше будет. Никто тебя трогать не будет, никто не будет помнить о твоём прошлом. Ну, почему ты так хочешь сделать, ты мне так и не сказал?

– Сказать не могу, – отвечал Григорий, – но совета прошу у тебя. Что надо сделать, чтобы чувствовать себя, как будто я виноват во всём?

– Да ты как не старайся, если тебя любят, то и помнить тебя будут таким, каким ты для любящих людей остался. Но заставить себя можно, провести черту между прошлым и будущим, чтобы через эту черту не возможно было перейти. Так, чтобы дотянуться было нельзя до высот при всём желании, – нёс околесицу Иван.

– Мне надо это сделать, иначе я всю жизнь с собой не согласен буду. Буду считать себя правым и правота моя, сожрёт меня. Мне надо виноватым стать и научиться прощать, понять до конца всю боль мою и страх людей, из-за которых я боль эту принимаю на себя, – само бичевал себя Григорий.

* * *

Во двор под арку вошли три человека. Один из них мужчина интеллигентного вида в плаще и шляпе нёс в руках портфель жёлтого цвета. Мужчину сопровождали двое спутников. Один из них приблатнённого вида, крепенький, одет в пиджак, на голове кепка, брюки и чёрные ботинки, по имени Семён. Другой, по кличке Дрозд, с военной выправкой, худой, в плаще, в руках держал трость.

Григорий смотрел на портфель прохожего и в памяти всплывали неприятные моменты его жизни. Он поднял глаза и узнал в человеке с портфелем Остроухова, немецкого переводчика.

Григорий схватил за руку Ивана со словами:

– Иван, видишь мужика с портфелем?

– Вижу, ну и что? – не понимая вопроса, ответил инвалид.

– Это немецкий переводчик Остроухов. По его приказу над матушкой моей полицаи издевались, – злобился Григорий.

– Да ты что Гриша? Какие полицаи? Ты о чём? Здесь Москва, всё причудиться может. Выпили мы с тобой хорошо, разговор душу теребит, фантазия пошла пьяная, – ответил Иван.

Григорий встал со скамейки и, сплюнув, сказал:

– Этого гадёныша морду, никогда не забуду. Жив остался. Иван иди из двора на улицу, найди постового, а я задержу предателя.

Иван на костылях вышел из арки на прохожую часть улицы. Григорий оставил чемодан у скамейки надвинул на лоб кепку. С папиросой в руке, опустив голову, вниз пошёл походкой сильно выпившего человека за тремя прохожими, направившимися в конец двора. Гнев и ярость проснулись в Григории от воспоминаний давнего эпизода в жизни матери.

Остроухов и его спутники прошли до конца двора, присели на скамейку. Григорий, пьяной походкой подошёл к ним и, склонившись перед лицом Семена, попросил прикурить:

– Извините, огонька не найдётся у вас?

Остроухов не узнал Григория. Спутник Остроухова по имени Семён встал со скамьи, достал из кармана коробок со спичками, протянул их Григорию. Дрозд поднялся со скамьи, отошёл на два шага в сторону. Семён нарочито вежливо, чтобы быстрее отстал от него пьяный, проговорил:

– Вот пожалуйте, прикуривайте.

Григорий прикурил папиросу, положил коробок со спичками к себе в карман.

Семён поднял кверху брови, вдруг каким-то шестым чувством угадав опасность и продолжая держать вежливый тон, произнёс:

– Вы, конечно, может быть, меня не правильно поймёте, но, по-моему, вы что-то забыли.

– Разве? Ну, и что я, по-вашему, забыл? – провоцировал Григорий и взглядом встретился с Остроуховым.

Семён почувствовал подвох, но гонор пересилил разум и он, уже в настоятельном тоне, продолжил:

– Товарищ, огонёк верните на Родину.

Семён протянул руку в ожидании возврата спичечного коробка, но Григорий обратился с язвительной улыбкой на лице своём к Остроухову:

– Простите, мы с вами нигде не встречались?

Остроухов встал со скамейки, попытался отойти от Григория, но тот перегородил ему дорогу, шагнув перед ним, затем быстро достал коробок, вынул спичку и, черканув ею о серу, зажёг огонь, поднёс его к своему лицу.

Глаза Остроухова сузились, лицо выражало страх. Остроухов, не двигаясь, смотрел на Григория.

– Помнишь меня? – спросил люто Григорий.

Остроухов ничего не мог вспомнить, так как прошло много лет и, тем более он Григория не видел в лицо тогда в автомобиле, подбитом в лесу, но движение со спичкой пробудило в нём смутную и неприятную ассоциацию и он, раздражённо ответил:

– Не имею чести знать вас молодой человек.

Остроухов попытался сделать шаг в сторону, но Григорий, выбросив из руки обгорелую спичку, схватил переводчика за руку и со словами ехидства и злобы, продолжал:

– Как же так? А, вы всё тот же цвет кожи портфеля предпочитаете, как и в войну?

Семён понял, что этих, двоих людей, что-то связывает, но всё это было не к месту, не вовремя и он попытался в угрожающей форме положить конец ненужной ситуации:

– Да вы молодой человек пьяны. Я попросил бы вас оставить нас в покое, иначе…

Григорий дерзко прервал Семёна:

– Что иначе? Может быть, Клаузе на подмогу позовёте? Ты, наверное, не знаешь, с кем дружбу водишь. Так я тебе расскажу.

Остроухов выдернул свою руку из руки Григория, рванулся в сторону арки. Григорий сделал шаг за Остроуховым, ударил своей ногой по его ноге. Остроухов упал на землю.

Семён схватил Григория за пиджак. Григорий встрепенулся, сделал шаг назад, локтем ударил Семёна по лицу со словами:

– На тебе, по соплям, чтоб не лез, куда не просят.

Семён отпрянул, схватился рукой за нос, из которого пошла кровь.

Во дворе две бабушки, сидевшие на скамейке напротив, встали и быстро юркнули в подъезд дома. Остроухов полз на четвереньках по земле.

Семён, рявкнул собакой:

– Дрозд, уработай фраера!

Григорий шагнул в сторону Остроухова, бросил слово с неприязнью:

– Куда? Стоять муха навозная.

Дрозд ударил Григория по спине тростью. Григорий на мгновение оцепенел телом, развернулся к Дрозду лицом. Дрозд нажал на кнопку ручки трости. Из набалдашника, снизу выскочило лезвие.

Григорий пьяно проговорил:

– Ох, ты какой, золотой по бокам серебряный.

Дрозд резко ткнул тростью в лицо Григорию. Обученный приёмам рукопашного боя десантник увернулся, перехватил трость рукою, ударил Дрозда кулаком, прямым ударом в голову. Дрозд увернулся, ответив Григорию ударами слева и справа, профессионально, по лицу. Григорий выдержал удар. Дрозд ногой ударил Григория в пах.

Григорий перехватил удар руками, ответил ударом ноги между ног противнику, затем подскочил к Дрозду вплотную, ударил с двух рук кулаками снизу под подбородок со словами восторга победы:

– На!

Дрозд упал. Остроухов полз на четвереньках, остановился и, обернувшись, крикнул вороной Семёну:

– Кончай его Семён.

Семён поняв, что отвязаться от парня нет возможности, пошёл на крайнюю меру вынул нож с выкидным лезвием.

Григорий пошёл к Остроухову. Семён нажал кнопку ножа, щёлкнув лезвием оскалившейся стали, сделал скачок вперёд кошкой голодной и ударил снизу в спину Григория, который, услышав щелчок, быстро развернулся, подставил руки перед ножом крест, накрест, остановив удар, и вывернул железо из рук противника. Нож упал на землю, а Григорий коленкой правой ноги ударил Семёна в пах, затем сверху кулаком по голове со словами:

– Что упырь, крови десантника захотел напиться?

Семён упал на землю на четвереньки, но протянув руку, поднял нож и продолжал упорно ползти в сторону Григория.

Остроухов поднялся, засеменил в сторону арки, споткнулся, упал, поднялся, прижался к углу арки спиной, засунул правую руку под лацкан плаща. Григорий догнал Остроухова, шагая большими прыжками, схватил его за шиворот.

Дрозд и Семён шли на Григория. Остроухов вынул из бокового кармана плаща пистолет, вывернувшись к Григорию лицом, нажал на курок. Григорий успел отбить рукой пистолет в сторону, отпрянув вправо. Пуля после выстрела полетела в сторону Дрозда и попала ему между глаз. Худой мужик завалился на землю. Григорий, держа Остроухова за лацканы плаща двумя руками, повернул голову к Семёну. Семён ударил ножом Григория в шею. Тот в свою очередь увернулся, и лезвие вонзилось выше ключицы в шею Остроухова, обрызгав Григория кровью.

Григорий отшвырнул Остроухова к стене, развернулся к Семёну лицом и начал методично избивать противника, наносил технически правильно выученные удары приёмов рукопашного боя десантника.

Семён медленно оседал и, теряя сознание, завалился на землю. Остроухов держался руками за шею, хрипя, пытался зажать рану, сползая спиной по стене дома на корточки. Григорий рывком руки выдернул нож из шеи Остроухова.

С пеной у рта, потеряв над собой контроль, Григорий потряс ножом над Остроуховым, неистово прокричал:

– Помнишь тварь село моё? Мать мою Прасковью, помнишь!? Как ты её нагишом в колодец при всём честном народе в воду кунал! Так она через тебя ослепла! На лоскуты порежу недоносок!

Григорий размахнулся ножом. Лицо его было искажённо от гнева.

В арку вбежал постовой милиционер. Засвистел в свисток. Григорий остановил свою руку, бросил нож на землю и стоял, замерев весь перепачканный кровью Остроухова. Милиционер, уже примастыривал наручники Григорию, когда инвалид Иван, на костылях проковылял из арки во двор, остановившись, с сожалением произнёс:

– Вот и стал ты Гриша отрезанный ломоть, как хотел того.

## Глава 5

### Эпизод 1

1952 год. Осень.

Григорий направлен был в исправительный лагерь, который считался рабоче-крестьянским и был преобразован в сельскохозяйственную колонию, находившуюся на территории старого завода в Подмосковье, где в основном отбывали наказание провинившиеся перед законом люди по статьям за кражи, злоупотребление властью, за разные преступления против личности. В связи с близостью к Москве исправительного учреждения в нём не содержали опасных элементов с политическим статьями.

Охранник открыл дверь камеры и Григорий вошёл в помещение, держа в руках матрас, обвёл взглядом унылые, в серых тонах стены. Дверь за ним закрылась, оставив его один на один с неоспоримым фактом его жизненных перемен. В помещении было полно народа. При входе справа занавешенное куском материи место общего пользования. Посередине помещения стоял небольшой стол с лавками по сторонам, где вдоль стен тянулись длинной чередой двухэтажные нары. В конце помещения в углу слева от окна с решёткой на первом ярусе нар с закрытой занавеской отдыхал старший барака.

Люди, находившиеся в помещении, даже не вздрогнули и не обратили внимания на Григория, как ему показалось. На самом деле каждый из присутствующих, ожидая новизны ситуации в омуте застоялого однообразия существования, с замиранием сердца ждал начала разговора между новичком и Щуплым, который всегда выступал с провокационными разговорами и веселил народ, разводя новичков своими хитросплетёнными словами на поступки, которые ставили людей в зависимость от сокамерников.

Картинно, навстречу Григорию подошёл небольшого роста щупленький сиделец одетый верхом в майку, понизу в штаны длины выше щиколотки, по кличке Щуплый. Держа руки в карманах арестантских штанов он, с добродушной улыбкой и с выражением сожаления на небритом лице со впалыми щеками обратился к Григорию:

– Наше, вам, с кисточкой. И кто же вы будете такой красивый?

Григорий, не думая о подвохе и опечаленный приговором суда со сроком в семь лет ответил с тенью грусти в голосе:

– Григорий Медведев.

Щуплый начал своё театральное представление и сокамерники, с любопытством наблюдали за его действиями. Так, как особых развлечений не предвиделось, они смаковали эпизод разговора, делая вид, что им не интересно.

Щуплый продолжал в том же духе:

– Ой, ой, ой, и взаправду Медведь. Ну и за что же тебя к нам определили?

– Защищался от хулиганов, – ответил Григорий, – драка со смертельным исходом.

– Ой, ой, ой. Убивец значит? – наводил тень на плетень Щуплый.

– Какой убивец? – путался Григорий.

– Так да или нет? – провоцировал Щуплый.

– Не понимаю я вопроса твоего, – устало отговорился парень.

Щуплый присвистнул, прошёлся по периметру свободного места вокруг стола, продолжил витиеватую речь:

– Не ясно излагаю?

– Ясно, но не блещет, – отрезал Григорий, теряя терпение.

– Убил, значит, душегуб, – кривлялся Щуплый.

По камере пробежала волна приглушённого смеха, люди оживились и любопытство, овладело всеми, даже шторка заколыхалась занавешенная в углу на нарах.

Григорию самому стало смешно и, как бы придя в себя, он ответил простодушно:

– Сами померли.

Щуплый развёл руками и с деланным удивлением, промолвил:

– Красиво поёшь, заслушаешься тебя. Ты кто по жизни, певец России?

– Демобилизованный я из армии. Какое мне место занять? – уже терял терпение Григорий.

– Ну, так мы завсегда гвардейцев уважаем. Проходи, пожалуйста, вот прямо около нашего петушка Крюшона располагайся, возле параши. По нужде близко ходить, а то ты по первой ходке заплутаешь ночью, всех перебудишь, пока доберёшься до места назначения.

Все уже смеялись открыто, смотрели с любопытством на Григория, такого простодушного и откровенного.

Григорий тоже рассмеялся и спросил:

– А, петушок это что, прозвище?

Щуплый улыбаясь, продолжал:

– Нет, это его статус. Он, как птица, только не летает, а бегает по земле хвостом кверху, как павлин.

Сокамерники хохотали над ситуацией, которая превращалась в балаган и концерт, удался на славу. Григорий порядком устал и ему, хотелось прилечь. Он шагнул в сторону сидевшего с понурым видом мужика по прозвищу Крюшон.

– Поздоровайся вежливо, культурно, – продолжал Щуплый.

Григорий протянул руку для знакомства, а Крюшон вздрогнул и покосился на сокамерников.

С первого этажа нар из угла, рядом с занавеской раздался голос:

– Стой, замри!

Григорий инстинктивно остановился. С первого яруса нар встал высокого роста и крепкого телосложения мужчина, лет так по пятьдесят, как прикинул Григорий, потянулся, хрустя косточками плеч, подошёл к столу. Взяв чайник, он налил себе в кружку воды, выпил её медленно, не отводя глаз от Григория, затем сел на лавку у стола.

Что-то далёкое и знакомое в лице мужчины всплыло в памяти Григория. Он вдруг ясно вспомнил, где видел это лицо со шрамом около уха. Из памяти сознания Григория выплыла картина леса давно минувших событий. Мужчина этот стоит напротив Левшина в лесу. С дерева падает Гоша. Левшин направляет наган на Гошу, взводит курок. Гриша выходит из кустов с партизанами и бросается на ствол Левшина с криком не стрелять в брата Гошу.

Григорий про себя подумал, затаив дыхание:

«Казбек. Это точно он. Интересно помнит ли он меня? Манёвры, надо пока не подавать вида, что я узнал его».

Щуплый покосился на Казбека и встал в вызывающую позу. Сокамерники, видя изменившуюся ситуацию, привстали с нар, некоторые слезли на пол, наблюдали за ходом события, стоя рядом с Щуплым.

Григорий смотрел на Казбека, наклонив немного голову на бок, озаряясь добродушной улыбкой на открытом лице. Казбек не узнал Григория. Глядя в его открытый взгляд, серых с блеском отваги глаз и слыша простодушную речь, он просто пожалел парня, остановив его от ненужных действий. Долгие годы первого заключения оставили в нём неизгладимые из памяти картины, не писаных понятий отношения людей и его раздирало встрянуть в разговор. Казбек встряхнул головой, приходя в себя, понимая, что он здесь никто и зовут его никак, и права влезать в разговор Щуплого с парнем он не имеет.

Попав сюда специально, заметая следы от старых дел по совету Сапожника, Казбек прикинулся простым мужиком, попавшим по глупости за плёвое дело. Он был спокойным за себя. В лицо его кроме Сапожника мало кто помнил, да и тех, кто помнил, уже думалось, не было в живых. Но отступать уже было нельзя, так как он уже сделал ход и за это могли спросить с него, как полагается. Его просто бесил Щуплый. Сам он много лет соблюдал всегда неписаные правила зоны и глумиться над людьми, без основания было против его понимания.

– Ты чего лезешь не в своё дело? – проговорил Щуплый, глядя исподлобья на Казбека. – Ваш номер восемь, вас потом спросим. Народ сам согласен на шесте посидеть под крылом петушиным, по своей воле, а ты препятствуешь.

Щуплый подошёл к Григорию, любезно показал рукой на пустое место на нарах около туалета и проговорил:

– Проходи дорогой, вижу, устал ты с дороги. Поздоровайся с соседом, приляг. Чего томиться тебе?

Казбек шагнул к Щуплому и наотмашь ударил настырного сидельца ладонью по голове, затем, отступив назад, сел на скамью у стола.

Щуплый, казалось от лёгкого удара, отлетел к нарам, вскочил, как кошка на ноги и с невозмутимым видом, держа фасон, прошёлся по камере, сел за стол сбоку от Казбека, играя на лице скулами. Казбек кивнул головой Григорию со словами:

– Подойди, поговорим.

Григорий подошёл к столу.

– Рассказывай мил человек, кто ты? – произнёс Казбек добро.

– Григорий Медведев с двадцать восьмого года рождения. Попал сюда за превышение самообороны, срок отбывания наказания семь лет, – открылся Григорий.

Казбек присвистнул и, рассмеявшись, сказал:

– Это, как же ты оборонялся, что тебе семь лет впаяли?

– Сам не пойму, никого не трогал толком, а срок накрутили, мама не горюй, – чистосердечно рассказывал Григорий.

– Ну, ну, а мы слышали, что после твоей самообороны два жмура осталось на Арбате. Может, врут люди? – удивлялся Казбек.

Григорий, не моргнув глазом, ответил:

– Не врут, только и всю правду не договаривают. Не убивал я никого, так вышло. Я даже сам не поверил в то, что произошло. Я пистолет отвёл в сторону, стрелок своего и укокошил. И от ножа я увернулся. Нож, стрелявшему, в шею попал. Потом, тот, кто стрелял, говорят ещё двое суток жил, затем умер от сердечного приступа. Третий выжил, правда сказали дураком останется. Нож я из шеи раненого выдернул и на землю бросил. Отпечатки видно мои остались на рукоятке. Ну, в общем-то, и всё.

Сидельцы рассмеялись, и помещение наполнилась гомоном. Щуплый встал, засунул руки в карманы и сказал Григорию:

– Складно базар ведёшь. Я от пули увернулся и от ножичка ушёл.

– Щуплый, – проговорил Казбек, – освободи шконку надо мной, пусть парень располагается.

Шторка на нарах в углу под окном отодвинулась. На нарах сидел седой мужчина с холёным лицом по кличке Саша Шатен. Умное, красивое лицо с выразительными глазами смотрели куда-то поверх голов присутствующих. На вид ему было за пятьдесят лет. Все в камере замолчали.

– Тебе Сидор кто право давал решать, кому какое место полагается здесь? – произнёс сурово Шатен. – Ты у нас на положении числишься, за тебя люди слово дали с воли. Не знаю, правда, за какие заслуги, но просили к тебе претензий не предъявлять. Так ты и сиди себе спокойно, не лезь, куда тебя не просят.

Шатен встал, потянулся. Двое сидельцев Барсук и Топор вскочили с нар, встали около него. Барсук спросил у Шатена:

– Может чайку?

Топор, играя в руках заточкой, тоже вставил слово:

– Может Сидора поближе подозвать?

Казбек поднялся со скамейки со словами:

– Извини Саша, спал ты, я будить не решился тебя. Щуплый, тень, на плетень наводил. Не по понятиям это, ну, вот я ради твоего авторитета и выступил.

Григория остро резанула мысль:

«Так значит, тебя Казбек теперь Сидором кличут. Как я понял, никто про тебя ничего не знает, если старший сказал, «не знаю за какие заслуги». Ну, ты и тёмная лошадка. Левшин сказывал, что ты лихой бандит. Укрылся, значит, есть причина.

– Дивлюсь я на тебя Сидор. Ты без году неделя на нарах, а о понятиях рассуждаешь. У тебя кто-то из родственников чалился? Наверное, тебе по наследству законы наши передались? – сказал Шатен Казбеку и обратился к Григорию: – Ладно, парень, располагайся, где тебе Сидор указал. Вечером расскажешь мне перед сном свою страшную историю жизни.

Шатен прилёг на нары и, задёргивая шторку, вежливым голосом сказал Казбеку: