# Не тайная связь

Амина Асхадова

– Где. Моя. Дочь?

– У тебя нет дочери.

Кулак врезается в стол, и все, что на нем лежит – летит на пол.

Подбородок обжигает болью, когда он впивается в него пальцами и сильно сжимает.

– Ты стреляла в мою семью. В моего брата. Ты скрыла от меня дочь. Наплела, что она от другого мужика. В конце концов, ты под арестом. Но я даже после всего этого тебя, стерву, люблю. Не превращай меня в зверя, Ясмин. Не надо.

– Ты и есть зверь…

– Послушай сюда! Я все тебе с рук спускал. Теперь я имею на тебя все права, и мое терпение на исходе.

Он подходит еще ближе и дергает меня на себя. Когда полотенце трещит по швам, я шокированно упираюсь ладонями в твердую грудь.

– Я замужем, Эльман. За другим. Тайной связи больше нет.

– С этого момента связь не тайная. Этой ночью ты вернешь мне дочь, либо подаришь новую. Процесс мне понравится, тебе – нет.

Важно: вторая часть. Первая часть в моем профиле – «Тайная связь»

Все герои книги – совершеннолетние.

«Не тайная связь»

Амина Асхадова

## Глава 1


Ясмин


– Ма-м-ма!

– Поспи еще немного. Скоро прилетим, – уговариваю дочь, приглаживая ее кудряшки.

Нахмурившись, она вертит головой в разные стороны, и все ее мягкие кудри неряшливо взлетают в разные стороны.

Непослушная.

Словно в доказательство моих уговоров, из динамиков борта самолета раздается холодный голос:

– Уважаемые пассажиры, самолет готовится к посадке. Просим вас занять свои места и пристегнуть ремни безопасности!

Мой пульс увеличивается в несколько раз, и я начинаю нервно ерзать на месте. В салоне самолета становится очень душно, и на миг мне даже кажется, что кислорода в легких становится катастрофически мало. Я понимаю, что это собственная тревога разгоняет пульс до сотни и заставляет мое сердце усиленно работать, но ничего не могу с этим поделать.

Мне тяжело было решиться на возвращение туда, где было разбито мое сердце, а ведь я обещала себе никогда сюда не возвращаться.

Все изменилось несколько недель назад, когда моему мужу прислали приглашение в Россию. Его племянник Мурад Шах получил высокую прокурорскую должность и собирается отметить это событие на все сто, а в письме черным по-белому было написано, чтобы мой муж прилетел не один, а со своей семьей, хотя все два года до этого семья мужа не проявляла ко мне особого интереса.

Все потому, что наш брак с Камалем был бельмом на их глазах. Наплевав на всех, Камаль взял меня в жены, даже несмотря на то, что я носила под сердцем ребенка другого мужчины.

Камаль оберегал меня как зеницу ока, после брака он поселил нас в пригород Лондона, а если он летал в Россию к родственникам, то исключительно один, что со временем стало вызывать все больше и больше вопросов.

К тому же, вскоре после брака я родила ребенка – чудную дочь, которую до сих пор еще никто не видел, поэтому наше долгое отсутствие в России повлекло за собой недовольство и неудобные вопросы.

Получив приглашение, мы решили лететь.

– Уважаемые пассажиры, наш самолет идет на посадку.

Эта новость вызывает во мне гамму чувств – от страха до предвкушения.

По мере снижения самолета мне начинает казаться, что приглашение в Россию было кем-то тщательно спланировано, и что едва шасси коснется земли, как меня выволокут из самолета, а правда – тайная, грязная, порочная – выплывет на поверхность.

Та правда, которую я хранила в себе много месяцев, а затем и лет, ведь Камаль взял меня в жены будучи беременной от другого. Камаль и мой брат молились, чтобы родилась девочка, и чтобы ее отец, Эльман Шах, никогда не претендовал на нее. Девочки в таких семьях были не в почете, мужчины из этой семьи возвращались только за наследниками, вот и Эльман – жестокий мужчина, которому по дурости я отдала свое тело, а позже и сердце – не вернулся бы за нами.

Наше лето в Санкт-Петербурге было бурным и страстным, но увы – наша тайная связь закончилась слишком быстро, оставив мне после себя битое стекло и чудную дочь.

Сжав кулаки, я пытаюсь согреть холодные конечности и успокоиться, но панические мысли лишь разгоняются до бешеной скорости – подобно той, с какой прямо сейчас снижается наш самолет. Еще взлетая над Лондоном, я пыталась сделать свою любимую медитацию, которой я научилась на одном из ретритов на Бали, но у меня ничего не вышло – сердце по-прежнему трепыхалось в груди, а кровь бешено бурлила по венам.

Меня отпускает лишь тогда, когда самолет полностью останавливается на земле. За иллюминатором самолета – серость и холод, а это означает, что мы прилетели.

Приземлившись в Волгограде, я сразу набираю мужа, который прилетел сюда несколькими днями ранее. Он обещал нас встретить, поэтому я не придаю значения гудкам в телефоне – возможно, он еще на пути к аэропорту и поэтому не может ответить на мой звонок.

– Ма-м-ма! – дочь удивленно указывает пальцем в иллюминатор.

– Юна, это снежинки. Ты еще их не видела, – поясняю дочери. Ей было всего полтора года.

Вместе с небольшим чемоданом и с дочерью в охапку я покидаю самолет в числе последних пассажиров. Сойти с трапа мне помогает вежливый мужчина, в глазах которого я вижу интерес.

За несколько лет в браке я привыкла, что кольцо на моем пальце и ребенок на подхвате не являются помехой для подкатов от чужих мужчин. Камаль только, увы, к этому не привык, и поэтому всегда бешено ревновал меня. На этой почве мы сильно поругались, когда он не хотел отпускать меня на ретрит к моей подруге на Бали, но в итоге я все равно полетела туда. Камалю со многим приходится мириться.

Незнакомый мужчина спускает мой чемодан, пока я с Юной на руках делаю первые шаги по волгоградской земле, однако далеко от трапа отойти не успеваю – почти сразу попадаю в омут острых, как моя смерть, глаз.

Я понимаю, что возле трапа нас ждали и уже очень давно. Прижав к себе дочь, я застываю на одном месте и испытываю разную гамму чувств – от страха до изумления. При виде Мурада Шаха и его делегации мне становится дурно.

На инстинктах прижимаю Юну к груди и напрочь забываю, как дышать.

– Где мой муж?

– Сперва здороваются, затем задают вопросы, Ясмин.

Проигнорировав его слова, я продолжаю упорно стоять на месте. Осенний российский ветер пронизывал меня с ног до головы, а я по глупости надела одно лишь платье, несмотря на предостережения Камаля о том, что осенью здесь очень холодно. Осенью я здесь не была, была только летом – горьким и сладким летом, которое я провела в постели Эльмана Шаха.

– У него дела, – заговорил Мурад сквозь зубы. Он был недоволен моим характером, как и вся семья Шах.

Эльману мой характер тоже не нравился, хотя трахать меня было ему в удовольствие. Когда наше бурное лето закончилось, и мой брат обо всем узнал, Эльману пришлось очень несладко. Мой брат отправил Эльмана Шаха в больницу, а меня – беременную – выдал замуж за Камаля. Вот и сказке конец.

– Долго хорохориться будешь? Садись в машину вместе с ребенком. Холодает.

– Я тебе не верю.

– Че за бред?

Прижав к себе спящее дитя, я с сомнением окидываю мрачную фигуру Мурада Шаха и не решаюсь сесть в автомобиль с охраной.

– Почему я должна садиться в твою машину? К чему такая честь, господин прокурор? В вашем услужении не нашлось простого водителя?

– Если посмотреть в широком смысле, то вы мне не чужие. Я приехал встретить вас с самолета.

– Дай мне поговорить с Камалем.

– Он занят, – настойчиво повторяет Мурад. – Итальянки все такие грубые или бывают исключения?

Пропустив его ироничный вопрос мимо ушей, я предупреждаю:

– Хорошо, мы поедем с тобой. Но имей в виду: если со мной и ребенком что-то случится, то весь гнев Сицилии и Лондона обрушится на твою голову, Мурад Шах.

– Эй, ну-ка следи за своим языком. Я лишь встречаю невестку с ребенком, а ты угрожаешь прокурору, – он прищуривается. – Помочь с детским креслом?

– Я сама!

Дернувшись от Мурада как от прокаженного, я в последний раз оглядываю опустевшую территорию аэропорта и кое-как заставляю себя сесть в салон вместе с Юной. Надеюсь, что Камаль был действительно занят и мне просто мерещится опасность, исходящая от Мурада.

– Готовы?

– Да, – бросаю, не взглянув в его сторону. В это время я посадила дочь в детское кресло и немного расстегнула ей одежду, чтобы она не вспотела. В машине было очень тепло, и она быстро уснула.

Мурад забирается в пассажирское кресло и отдает указ, а затем поворачивается к нам. Когда его взгляд упирается в Юну, мне кажется, что вот именно в эту минуту Мурад все поймет.

Поймет, что ребенок на самом деле от его брата – от Эльмана Шаха.

– Сколько ей?

– Что?

– Я спросил, сколько лет твоей дочери?

– Полтора года, – проговариваю отточеным языком.

На самом деле ей на несколько месяцев больше, но, когда Юна была зачата, я не была замужем за своим мужем. В роддоме я оказалась на несколько месяцев раньше, и мы подделали документы о рождении Юны. Что сделано, то сделано.

– Там уже все заждались, – произнес Мурад, не отрывая взгляд от Юны.

– Кто все? – спрашиваю немного резко, а затем склоняюсь к дочери и тем самым закрываю ее от рентгеновских темных глаз. – Ты так говоришь, словно приедет кто-то еще.

Мурад мне не отвечает.

Он отворачивается и делает вид, что не услышал моего вопроса. Было видно, что он злится на мою строптивость и непокорность, и сейчас решил отомстить своим молчанием. То, что Мурад мстителен – я почувствовала сразу.

Мне срочно нужно было увидеть мужа и попросить его не задерживаться в кругу семьи, а скорее вернуться в Лондон.

Нам здесь не место.

Нам здесь опасно.

Почти всю дорогу мы едем в молчании, лишь однажды Юна проснулась и стала проситься на руки, но я уже давно выработала к этому иммунитет и отучила ее от своих рук.

– Возьми и успокой ее, – велит Мурад, поморщившись от крика дочери.

– Она сама успокоится. Я не приучаю ее к рукам, у меня болит спина.

– Это новое веяние моды у матерей? Похуизм?

– Это моя дочь, и я воспитываю ее так, как считаю нужным. К тому же, ты просто не знаешь ее характер. Если всегда потакать ее капризам, можно сойти с ума.

Похныкав, Юна быстро успокаивается и начинает изучать виды, сменяющиеся за окном, а Мурад больше не спорит со мной.

Я бросаю взгляд в окно и замечаю, что мы приближаемся к коттеджному поселку, но я слишком много лет отсутствовала в этом городе, поэтому не могу точно сказать, движемся мы в правильном направлении или нет. Я упорно жду подвоха, поэтому несколько раз нервно поправляю свое платье и случайно задеваю ногтем капроновые колготки. Черт! Они с треском рвутся в районе бедра, но от мысленной драмы меня отвлекает вопрос Мурада:

– Дочь еще не разговаривает?

– Увы.

– На Шахов она не похожа, – замечает Мурад, обернувшись на нас. – У итальянской породы сильные гены.

От слов Мурада мои руки начинают трястись, и я напрочь забываю про порванные колготки. В его рентгеновском взгляде я вижу свою погибель, ведь Мурад посмотрел на Юну всего раз и уже запомнил черты ее лица.

Это страшно.

Юна взяла внешность Италии, но это не исключало похожесть на ее отца. На Эльмана Шаха. Мурад либо слеп и глуп, либо пытается усыпить мою бдительность.

Не стоило сюда приезжать…

– Неважно, есть ли в ней ваши черты или нет. Девочки все равно не имеют значения.

– Ты ошибаешься, – пресекает Мурад, столкнувшись со мной взглядом. – Значение имеют как мальчики, так и девочки. Кстати, сколько ей лет?

– Ты спрашивал это несколько минут назад…

Я стараюсь отвечать коротко, потому что чувствую, как мой голос дрожит. Мурад тоже чувствует. Он ведь прокурор, большой человек в городе и наверняка он заслужил свой пост не только по той причине, что он наследник Шаха.

Если бы Юна была похожа на Эльмана, это бы нас сгубило.

– Спрашивал?

– Да, ты спросил, и я ответила, что ей полтора года.

– Да, припоминаю такое. Память у меня плохая.

Мурад прищуривается, а затем широко улыбается мне. Хочет расслабить, заставить поверить, что все хорошо и что будет очень сладко. Я улыбаюсь ему в ответ, но не так широко. Мне все еще дурно. Когда Мурад отворачивается к дороге, то я с шумом сглатываю слюну, что образовывается в горле от напряжения.

У прокуроров не бывает плохой памяти.

Черт с ними, с этими колготками, нам нужно уезжать отсюда. Срочно.

Звонок мобильного телефона заставляет меня подскочить на месте. Я торопливо ищу в сумочке свой телефон, пока не понимаю, что звонят не мне, а Мураду.

Юна, окончательно проснувшись, по привычке тянется ко мне.

– Нет, нельзя, – проговариваю строго.

Похныкав, дочь привычно опускает руки и быстро переключается на игрушку, которую я достаю ей из своей сумочки. Закончив разговор, Мурад оборачивается и неожиданно протягивает руку к кудрявой макушке Юны – та весело хохочет, а у меня дыхание обрывается.

Боже.

– Эй, малышка, ты знаешь, кто сейчас звонил?

Юна смеется.

Задорно и очень весело.

– Звонил дядя Эльман. Он сказал, что скоро приедет.

Что?

Сквозь детский смех Юны, который является чистым проявлением радости и беззаботности, я слышу свое бешеное сердцебиение. Мурад одергивает руку, и Юна внезапно начинает плакать.

Но мое внимание обращено совсем на другое.

– Что? Эльман приедет? Зачем? – переспрашиваю сквозь шум в ушах.

Боже, почему же меня так кроет при его имени? Прошло два с лишним года, раны, сшитые нитками времени, давно затянулись. Или нет?

– Зачем? А что за повод для приезда? – переспрашиваю чуть нервно, встретив на себе равнодушный взгляд Мурада.

– Мое назначение на должность прокурора. И… мой день рождения.

– Да, повод действительно веский, – взволнованно кусаю губы.

Я бросаю беспомощный взгляд на дочь, но она еще слишком мала, чтобы прочесть в моих глазах страх от неминуемой встречи с ее отцом.

Камаль будет психовать, когда узнает эту новость. Он очень разозлится, ведь в его представлениях мы с Эльманом никогда не должны были встретиться. Совсем никогда.

Шок.

Паника.

Растерянность.

Всю дорогу я убеждаю себя, что наша с Эльманом тайная связь давно в прошлом и о ней никто не знает, но вернуть самообладание после такой новости не так уж просто.

– Мы приехали, – обернувшись, Мурад дергает уголками губ.

Я киваю, чувствуя прилив жара на щеках. Эльман уже здесь? Или он приедет на назначение Мурада? У меня столько вопросов, но нет ни одного ответа. Бросив взгляд в окно, я взволнованно кусаю губы и не тороплюсь выходить из машины.

Кажется, с приездом Эльмана в город становится очевидно, что эта встреча разворошит всех.

Всех без исключения.

## Глава 2


– Привет, дорогая!

Ко мне спешит сестра мужа, Диана Шах. Я делаю глубокий вдох и все же выбираюсь из автомобиля Мурада. Это будет трудный день. Сегодня, завтра и вообще всегда.

Натянув на себя улыбку, я коротко приветствую ее в ответ:

– Здравствуйте.

Я позволяю Диане поцеловать себя в щеку, но на этом все. Увернувшись из псевдо-материнских объятий, я почти что бегу за дочерью, используя Юну как уважительную причину своего избегающего поведения. Я не хочу объятий. Не хочу нежности.

Я вообще не люблю эту женщину, хотя она приходится самым дорогим человеком для Камаля. И для Эльмана тоже… Так сложилось, что они одной крови. Дядя и племянник.

Диана Шах приходилась старшей сестрой моему мужу, а еще она была стойкой женщиной, которая пережила со своим мужем все, что только можно было, и я знаю, как она настрадалась в браке с одним из самых влиятельных мужчин страны. Эмин Шах славился своей жестокостью и незаконной деятельностью в прошлом, это теперь он бизнесмен с чистым прошлым, а один из его сыновей заслуженно занял прокурорское кресло, но мне его прошлое известно – руки Эмина по локоть в крови.

Не мне было его судить, потому что в чем-то они были похожи с моим отцом, которому по молодости пришлось стать главой влиятельной семьи на Сицилии. Отец до сих пор просыпается в кошмарах – за то время он лишил жизни своего брата, потерял юную беспечность, и его сердце заледенело навечно.

Еще Диана Шах была матерью Эльмана. Да, однажды я крупно влезла в эту семью, а если начистоту – то побывала в постели нескольких мужчин. Камаль выиграл эту битву у Эльмана, и мой брат отдал меня ему в жены без любви и согласия. После свадьбы Камаль оборвал связь с Эмином Шахом, но окончательно так и не смог, поэтому мы здесь.

– Ну, пойдемте в дом. Какая у тебя прелестная дочка! А какая она кудрявая – вся в маму!

Стоило мне достать Юну из детского кресла, как Диана рассыпалась в комплиментах, но положительных чувств к этой женщине у меня не было. Наши мамы были близкими подругами, но затем Диана Шах встала на сторону своего криминального мужа и сильно подставила мою маму. Ударила ее ножом в спину. Моей маме не было и восемнадцати, когда ее родителей, моих бабушку и дедушку, жестоко убили. Тогда же пытались убить и мою мать, но Диана предпочитает не вспоминать о подруге, только лишь я осталась ей напоминанием о тех далеких временах.

– Ма-м-ма, – сонно причмокивает Юна.

– Мы приехали, – сообщаю с улыбкой. – Пойдешь сама? Давай, ты умеешь, детка.

Опустив Юну на асфальт, покрытый тонким слоем снега, я мягко подталкиваю ее к дому и следую за ней.

– Можно мне взять ее на руки, Ясмин?

– Не стоит. Я не приучаю дочь к рукам. Берегу свою спину.

Осекшись, Диана отступает передо мной и приглашает в дом. Мурад остается позади, как и сильнейшее напряжение. Мне не нравился Мурад, и я хотела бы пересекаться с ним по минимуму, в отличие от Эльмана, встречи с которым я желала и боялась одновременно.

– Она очень похожа на твою маму, Ясмин, – с горечью говорит Диана.

– Ну достаточно, – осекаю Диану, оглянувшись.

– Я сказала что-то не то?

– Да, сказали. Удивительно, что вы помните, как она выглядела, но не помните того, как ваш муж жестоко расправился с ее родителями. Впрочем, вы даже в столь трагичный для нашей семьи момент предпочли надеть розовые очки. Не нужно делать вид, что мы любезничаем.

Я холодно улыбаюсь растерянной Диане, беру Юну на руки, чтобы уйти побыстрее, и направляюсь к дому в гордом одиночестве.

В доме я обнаруживаю Софию и двух сорванцов – своих племянников. Они несутся в мою сторону быстрее урагана, и я крепко их обнимаю.

– Привет, бандиты! – взъерошиваю кудряшки обоих и целую каждого в щеку.

– Привет, тетя Яся, – кричат они наперебой.

– Сорри, но я без подарков. Они не поместились в чемодан, но остались в Лондоне и ждут вашего приезда, договорились?

У Софии было двое детей – старшая Мария и младший Даниэль. Брат мечтал о сыне, но не меньше любил свою принцессу дочь. Соня очень смелая, раз решилась на второго, а я ведь даже первого ребенка не хотела…

София прерывает мои мысли, затягивая в свои объятия.

– Привет, Ясь.

– Привет.

София была единственной, с кем я поддерживала связь, потому что много лет назад ей удалось сбежать из отцовского дома и тайно обручиться с моим братом. Они не побоялись выйти на тропу войну и объявить всем о своей любви. Увы, мы с Эльманом так не смогли, поэтому максимум, который был нам уготован – это тайная связь. Позже мы о ней очень сильно пожалели.

Я раздеваю сначала себя, затем Юну, и мы вместе проходим в просторную гостиную. Здесь тепло, а атмосфера дома кричит о роскоши и богатстве. Осмотревшись внимательнее, я понимаю, что Эльмана здесь нет, и вместе с этим испытываю разочарование и страх одновременно.

Когда мы встретимся, буду ли я готова?..

– Так, ну-ка дай мне Юну, мою кучерявую красавицу…

– Бери, только она уснула в машине. Сонная еще, видишь? С перелетами наш график оставляет желать лучшего.

– Тебе грех жаловаться. Бог тебя помиловал, когда наградил таким спокойным ребенком.

Я дергаю уголками губ. Спокойная она при гостях, в остальное время – непослушная и капризная.

– Между прочим, я говорила тебе не приучать твоих сорванцев к рукам, тогда бы они выросли самостоятельными, – напоминаю невестке.

– Возможно, но я не могу иначе. Они требуют любви и ласки.

Убрав непослушные кудряшки с лица Юны, я скольжу взглядом по ее лицу и встречаюсь с карими глазами. Эти глаза напоминают мне об Эльмане. Всегда напоминают и вечность напоминать будут. Раньше смотреть в них было очень больно, чуть позже – привыкла.

– Юна очень выросла с тех пор, как мы прилетали к вам в Лондон, итальянские гены проявились еще больше. Наши с Эмилем дети совсем не меня не похожи, такие же смуглые и кучерявые. Вот и она твоих кровей, Ясь.

– Да, мне все так говорят. А твой брат?.. Эльман?..

– Что Эльман? – недоуменно переспрашивает София.

– Мурад сказал, что он приедет, – выпаливаю на одном дыхании.

– Приедет.

– Один или?..

– С женой, – улыбается Соня. – Она у него неплохая. На ноги подняла после того, как он в больницу загремел. Всегда рядом с ним была, хотя у него шансов было ноль.

– Да…

Я с трудом натягиваю улыбку на свое лицо.

Он приедет. Но с женой. Это чертовски больно даже спустя столько лет…

В конце нашей тайной связи Эльман сказал, что собирается жениться, а для меня он уготовил роль любовницы, на которую я не согласилась. Он женился, еще когда мы были вместе. Не знаю, кому я хотела отомстить – Эльману за разбитое сердце или его новоиспеченной жене, которая забрала его у меня, но той ночью я выстрелила и попала в его жену. Той же ночью я отдала себя Камалю, это была самая горькая ночь и самое страшное утро.

Обернувшись на шум, я встречаюсь взглядом с заплаканной Дианой Шах. Она вошла в дом и тут же направилась на кухню, но я заметила, как она украдкой вытерла слезы по пути.

Наверное, Камаль был слишком занят, поэтому не встретил нас. Очень жаль, ведь я не сдержалась и наговорила Диане гадостей. Будь моя воля, я бы никогда не приехала сюда, но обязательства перед Эмином у него всегда стояли превыше всего.

– Я отлучусь, чтобы позвонить Камалю, – предупреждаю невестку.

– Беги. Они с отцом третий день проводят в городе. У них много дел.

Я киваю. Спустя несколько гудков Камаль берет трубку, и я прошу его поскорее приехать, но он ничего мне не обещает. Он с Эмином уехал на новый завод по производству вина. Когда мой папа, истинный итальянец узнал про винный бизнес Эмина, он его высмеял, но в ответ Эмин выслал моему отцу пару бутылок вина прямиком на Сицилию. Папа, правда, пить вино не стал и даже не попробовал его на вкус, но зато он отправил Эмину видео, как он испытывает новое оружие на полученных бутылках вина.

Впрочем, все это было фарсом и глупой игрой стариков – дай только повод, и война между ними вспыхнет с новой силой. Страшно представить, что будет, если они когда-нибудь узнают о нашей с Эльманом тайной связи. И о Юне. Эта правда может стать поводом для войны, в которой выживут не все.

На протяжении всего дня я не могу выбросить из головы мысль, что Эльман тоже приедет по случаю назначения Мурада на должность главного прокурора города. Мне удалось узнать, что торжество состоится уже завтра – весь город будет отмечать, и мы тоже должны веселиться и выражать искреннюю радость по этому поводу.

Я помогаю невестке накрыть на стол и стараюсь не пересекаться взглядом с Дианой Шах. Мурад за весь день так и не появился в доме, и, хотя напряжение спало, для меня все равно осталось загадкой, почему он решил встретить нас из аэропорта.

Когда наступил вечер, ни Камаля, ни Эльмана так и не было. Признаться честно, последнего я ждала с дрожью в теле.

Ужин проходит в молчании, а я в миллионный раз прокручиваю мысль, что Эльман приедет не один. Прикусив губу, я вспоминаю как часто я заходила в профиль его жены, чтобы узнать о состоянии здоровья Эльмана. Мой брат избил его до полусмерти, а сильная травма головы вызвала состояние комы. Я отчетливо помню, как накануне своей свадьбы я звонила на его номер в надежде, что он ответит мне, и я признаюсь в том, что у нас будет ребенок, но вместо Эльмана мне ответила плачущая Диана Шах. Она была на грани истерики, потому что у ее сына была черепно-мозговая травма и огнестрел на уровне сердца, и мне не оставалось ничего другого, как выйти к алтарю – к ожидающему меня Камалю в белом фраке.

Я захлебывалась слезами и училась жить с нелюбимым мужчиной, чуть позже жизнь с нелюбимым стала восприниматься как норма, и я поняла, что человек привыкает ко всему.

Спустя много времени в профиле жены Эльмана стали появляться фотографии из жизни, а не только из больницы. Она героически выходила Эльмана в то время, как я предала его и вышла замуж за другого. Она молодец. В какой-то момент подглядывать за их с Эльманом жизнью стало очень больно, после чего я приняла решение заблокировать ее.

– Лиана позвонила и предупредила, что они приедут завтра, – сообщает Диана за ужином.

Сжав вилку в кулаке, я не понимаю, что я чувствую: облегчение или сожаление. Эльман с Лианой сегодня не приедут.

– Тем и лучше, – улыбается Диана. – Тогда Ясмин с дочерью может занять спальню Эльмана на эту ночь. А к завтрашнему дню мы освободим гостевую комнату, в которой Эмин устроил настоящий склад и велел никого туда не пускать. Я не думаю, что Эльман будет против.

– Ой, мам, с чего он будет против? – вступается София. – Брат очень редко приезжает к вам в гости.

– На то были причины, твой брат еле выкарабкался с того света. Впрочем, он до сих пор это делает.

– Виновных, кто с ним это сделал, так и не нашли? – вступаю в их диалог, не поднимая глаз.

– Не нашли. Уже и не найдут, много воды утекло…

В спальне Эльмана было холодно и мрачно. Я включила ночник, его мягкий свет лишь слегка разбавил темноту. Обхватив себя за плечи, я оглядела просторную комнату. Несмотря на то, что он жил здесь очень давно, я все равно ощущала его запах, словно невидимое присутствие осталось запертым в этих стенах.

– Забирай свою хулиганку. И вот чистое постельное белье, – София заводит в спальню сонную дочь и передает мне белье. – Доброй ночи, Ясь.

– Спасибо. Доброй ночи.

Я запираю за ней дверь и иду в ванную, чтобы искупать Юну перед сном. Она очень капризничает, потому что допоздна играла с Марией и Даниэлем, но истерик не закатывает – понимает, что в любой момент я могу стать строгой мамой. Перед сном я укладываю дочь рядом с собой, ведь кроватки здесь, конечно же, нет.

Крохотное тело прижимается ко мне в поиске ласки, а я до сих пор не привыкла ощущать себя в роли матери. До сих пор. У нее Эльмановы глаза, что сильно бьет по моему сердцу.

– Мам-м-ма… – сладко причмокивает дочь.

Дождавшись, пока Юна уснет, я встаю с кровати и изучаю комнату. Удивительно, раньше здесь жил Эльман, а теперь мы спим здесь с его дочерью.

На стене развешено несколько рамок с фотографиями, которые повесила в спальне сына Диана. Я решаю свесить их и положить лицом на полку, стараясь спрятать хоть что-то, что вскрывало старые раны. Убрав все фотографии, подхожу к шкафу и зачем-то открываю его. Внутри посреди всего прочего я нахожу знакомую папку черного цвета, выполненную из чистого дерева. Раскрыв ее, я думаю увидеть старые фотографии из прошлого Эльмана, но вместо них внутри таилось совсем другое.

Сердце грохочет как безумное, а глаза обжигает влага.

«С любовью, не Яся, а Ясмин», – было написано на смятом клочке бумаги. Это была моя записка ему. Ясей меня называл Камаль, а Ясмин – звал только Эльман. Эти строки были моим признанием, что с ним все было по любви. С этой запиской он обнаружил меня в постели Камаля. Он смял ее в то утро, а его взгляд…

Я ни на секунду за эти годы не забывала тот его взгляд.

Эта записка – все, что осталось от нас, и он ее сохранил. Видеть ее спустя время было обжигающе горько.

– Ма-м-ма!

Обернувшись, я замечаю, что Юна проснулась и стала ворочаться в поисках материнского тепла. Чувства зашкаливают, а записка обжигает кожу пальцев подобно горячему пеплу. Очень горячему. Действуя лишь на эмоциях, я рву эту записку на много-много частей и закидываю папку глубоко в шкаф – где она и лежала все это время.

Я делаю это слишком громко. Со злости.

Юна начинает плакать, и я приближаюсь к ней.

– Не надо. Не плачь, – прошу ее, обливаясь такими же горькими слезами. – Мне тоже плохо.

Когда ничего не помогает, беру ее на руки. Лучше бы Камаль был рядом, с ним Юна успокаивалась очень быстро. Было бы хотя бы чуточку легче.

Спустя время Юна успокаивается и засыпает у меня на руках. Я осторожно перекладываю ее на кровать, но сама не могу уснуть. Комната кажется слишком тесной, слишком наполненной его присутствием. В каждой детали ощущается Эльман: запах, оставшийся на подушке, предметы на полках, его одежда на полках, которая пахла Эльманом. Как будто он все еще здесь, а я – посторонняя, что вторглась в его личное пространство и со злости порвала записку. Сейчас – я резко жалею об этом.

Я чувствую, как нервы начинают сдавливать мое горло – словно сама комната оживает, напоминая мне о прошлом, которое, казалось, давно ушло, но сейчас снова заполняет каждый уголок, не оставляя мне ни малейшего шанса на покой.

Здесь я не усну.

## Глава 3


Ночью я так и не смыкаю глаз, а на рассвете слышу шум подъезжающих машин со двора. Внизу хлопает входная дверь, и в доме появляется несколько новых голосов.

Чуть позже я слышу приближающиеся шаги к нашей спальне.

Я стояла у окна, пытаясь выцепить мельтешащие тени во дворе, но до конца так и не поняла, кто именно приехал, поэтому с содроганием слушала, как открывается дверь за спиной.

– Яся.

Я откликаюсь на свое имя и, задернув шторы, медленно оборачиваюсь. Я думала, что приехал Эльман и что он по привычке направился в свою спальню, которую мы с дочерью заняли этой ночью.

Я ошиблась.

В руках немного покалывает холодом, а из груди испаряется тепло, это заставляет меня вернуться обратно, к своей рутинной жизни.

– Привет, Кам. Ты приехал.

Мы жили с Камалем и дочерью в Лондоне. О нашем доме в Бирмингеме ходили легенды, а о таком муже как у меня – мечтали многие девочки. Камаль был красив и амбициозен, а черты его лица и спортивное тело многих женщин сводили с ума, впрочем, как и большое количество денег на его счетах, но только никто не знал, какими жертвами и какой кровью все это досталось ему. И тем более никто не знал о том, как сильно я не хотела становиться женой Камаля Шаха.

Благодаря моему мужу мы жили в роскоши, наш дом располагался в самом лучшем районе Бирмингема, а мы с дочерью никогда ни в чем не нуждались. Богатство и достаток дались моему мужу за то, что когда-то он оставил свое наследство в России и не стал мешать Эмину Шаху и его сыновьям ворочать свои грязные дела.

В какой-то степени я приложила к этому свою руку, а точнее – свое тело. Однажды я легла в его постель, затем стала женой, а другого обрекла на вечную муку и боль. Эльмана обрекла – на муку и боль.

Камаль зажег ночник и подошел ко мне.

– Что с тобой, пташка? Ты бледная, – прошелестел его голос.

Увы, после тех увечий, что он получил от Эльмана, мой муж оправился не полностью. Его речь до конца не восстановилась, он говорил медленнее и неразборчивее, а его лицо покрывали редкие глубокие шрамы, но он все равно любил меня, а свои шрамы романтично назвал в мою честь.

– Со мной все в норме.

Когда Камаль подходит, я не отступаю и позволяю ему заключить себя в объятия, а затем пристально рассмотреть. Его не было рядом несколько недель: сначала он летал в командировку в Австрию якобы для заключения крупной сделки по инвестированию в наш регион, но мне доложили, что на самом деле он летал заключить крупный контракт на поставку оружия. Затем оттуда он вылетел в Россию, и уже здесь ждал меня с дочерью.

Новость о поставке оружия мне не нравится.

От чего или от кого Камаль хочет нас защищать? Все было спокойно, и даже самый злейший враг Камаля – того, с кем ему пришлось поделить мою любовь – был побит. Камалю даже не пришлось пачкать руки, чтобы наказать Эльмана Шаха – того, с кем у нас была тайная связь. Он до сих пор не поднялся на ноги полностью.

Сердце неровно забилось от дурных предчувствий.

– Ты выпил? – сразу улавливаю запах.

– Мы были на винном заводе Эмина. Я выпил.

– Ясно. Я хочу спать, вечером состоится мероприятие, ради которого мы прилетели.

– Конечно.

– Если тебя не затруднит, ты ляжешь на диване? Здесь не было детской кроватки, и я едва уложила ее ночью.

– Лягу. Только Ясь…

– Да?

Обернувшись, я потуже запахиваю халат и делаю вид, что мне ничего неизвестно об оружии. Камаль делает несколько неровных шагов и тяжело дышит.

– Он прилетит тоже.

– Я знаю, – я отвечаю как можно ровнее.

– Не приближайся к нему. Не говори с ним. Не смотри ему в глаза. Я тебя прошу.

Камаль набирает в рот воздух. Сквозь зубы.

Почти шелестящий шепот касается моей макушки:

– Никто ни о чем не узнает, – он кивает в сторону спящей дочери. – Эльман без утешительных прогнозов, никто не будет копать туда, куда не следует.

Я зажмуриваюсь.

В этом всем есть моя вина. Полная и безоговорочная.

– Кому он нужен, правда? – шепчет Камаль, зарываясь подбородком в мои волосы. – Ты красива и здорова. Тебе он не нужен. Не приближайся к нему. Я буду ревновать, Ясь.

– Я поняла.

– Ты все еще любишь его?

Я утыкаюсь влажным носом в напряженную грудь. Поскорее бы Камаль отпустил меня и не мучил больше подобными вопросами.

– Я сотню раз говорила, что нет…

– Хорошо. Возвращайся к дочери.

– Ты не будешь спать? – спрашиваю его.

– Сна нет. Не буду.

– Тогда если она проснется, то ты сможешь забрать ее? Я хочу выспаться… Она всю ночь плакала, мне было очень плохо здесь, Камаль.

– Я знаю. Хорошо. Отдыхай.

– Тебя и так не было две недели, и няни заболели. Все разом. Еще и сегодняшняя ночь. Ты оставил меня одну, я чуть с ума не сошла, веришь мне или нет?!

– Извини, Ясь.

– Мне очень сложно быть матерью. Когда она плачет, я теряюсь. Я говорила тебе, что не планировала становиться мамой. Никогда.

– Ясь, она уже родилась. Обратно не сделаешь. Хватит. Довольно.

– Я люблю Юну, просто я устала. Рутина убивает меня.

– Сотый разговор по кругу, Ясь, – вздыхает Камаль, с силой потирая свое лицо. – Я тебе помогаю, няни тебе помогают, Давид иногда забирает ее на время, пока ты летаешь на ретриты и наполняешься. Я стараюсь облегчить твое материнство деньгами и помощью, но хватит говорить, что ты не хотела быть матерью. Довольно, говорю тебе. Слышишь меня?

Кивнув, украдкой вытираю слезы, а затем долго пытаюсь уснуть. Камаль за все утро так и не смыкает глаз, и я все время чувствую его взгляд на себе. Раньше я говорила, что раз нет любви, то нет и боли, но спустя годы поняла: где нет любви – там боль. Эта боль припекала грудь днями и ночами.

Весь оставшийся день проходит в суматохе: мы с Софией занимаемся детьми, мужчины тоже заняты своими делами – они решили устроить барбекю и открыть пару бутылок вина. Камаль остается дожарить мясо, дети играют в гостиной, а мы садимся за стол. Я пробую мясо и щурюсь от удовольствия, а вот вино отодвигаю в сторону. Сегодня вечером я хочу пребывать в здравом уме без промилле алкоголя в крови.

Весь день я старалась игнорировать присутствие Эмина Шаха в доме – кажется, мы с ним даже не поздоровались, но стоило мне отказаться от его вина, как я ловлю на себе его недовольный взгляд:

– Итальянке не понравилось вино?

– Пью вино только в винодельне своего папы, – холодно бросаю, не посмотрев в его сторону.

– Ты меня не уважаешь? Как это зовется по-итальянски: гордость или отвращение?

Повернувшись к Эмину Шаху, встречаю его мрачный многообещающий взгляд и в который раз замечаю: Эльман был очень на него похож. Жаль, что в Эмине я вижу не его отца, а убийцу своих родных. У преступления нет срока давности, и для меня он по-прежнему остается хладнокровным ублюдком.

Сделав глоток предложенного вина, я произношу:

– Вы слишком переоценили мои чувства к вам. Это равнодушие. А что касается вина, то оно просто отвратительное.

Отложив приборы, поднимаюсь из-за стола и слышу вслед:

– Такая же сучка, как и ее мать!

– Эмин! – выкрикивает Диана.

– Папа! – вступается София.

– Я сучка, но до вас мне далеко, – улыбаюсь ему сквозь зубы и покидаю стол. – Приятного аппетита.

Камаль приходит с новой порцией мяса, но слишком поздно. Ни у кого из присутствующих кусок не лезет в горло. Слава богу, что в этом доме не появляется Мурад – он давно живет отдельно, с двумя Шахами справиться было бы намного сложнее.

Весь день я ловлю на себе взгляд Шаха и понимаю одно: мы живы только благодаря тому, что Камаля не так легко убить. Как минимум, противовесом смерти служит Диана, родная сестра Камаля. Пока она жива – живы мы, в противном случае нам придется бежать или же… защищаться.

Камаль как самостоятельная единица давно стоял у Эмина Шаха поперек горла – тайный наследник династии, у которого забрали все при рождении. Женившись на итальянке, Камаль и вовсе стал для него врагом номер один. Только Диана и Камаль были наследниками по крови, а Эмин давно забыл, что в нем не течет кровь династии, он просто добился силой – и власти, и Дианы.

Если когда-нибудь Эмин Шах узнает, что Юна была зачата от его сына, он избавится от нас самым жестоким способом, на который он только горазд.

Вечером в дом приезжают визажисты и стилисты, к этому же времени приезжают няни, с которыми мы оставляем детей. Поцеловав Юну, я даю няне указания и рассказываю распорядок дня дочери, чтобы ее вовремя покормили и уложили спать. Позже нам с Софией делают макияж и укладку, и еще около часа кручусь у зеркала, подбирая наряд.

– Это то самое платье, которое ты купила на Сицилии? Ну, когда мы с тобой вместе шоппились? – вздыхает София.

– Нет, это для меня сшила моя лондонская швея.

– Ох, не коротковато?

– В самый раз.

– Ты идеальна, Ясь. Камаль должен быть благодарен судьбе, что встретил тебя.

Опустив глаза, киваю. София ошиблась: благодарен он должен быть только моему брату и тому отчаянию, с которым я легла в его постель.

Склонив голову, любуюсь собой. Платье идеально село по фигуре, я расправила невидимые складки на дорогой ткани и надела туфли. Я знала, что в Волгограде почти зима, но в моей душе всегда было лето, поэтому я выбрала платье с оголенными плечами черного сексуального цвета, что подчеркивало мою фигуру и визуально удлиняло ноги. Кудрявые волосы я решаю связать лентой, и у меня получается цельный итальянский образ.

Сев в автомобиль, мы отправляемся на празднование в честь назначения Мурада – гостей будет полон зал, а алкоголь будет литься рекой.

В машине меня слегка потряхивает, ведь на этот вечер должен прибыть и Эльман, а это значит, что вечер только начинается.

Осталось только встретиться с ним и сделать вид, что мне все равно.

Ведь тайная связь давно позади, а прошлое совсем не волнует меня. Ни капельки.

## Глава 4


– Мы не будем задерживаться, – сообщает Камаль, управляя автомобилем, взятым в каршеринге. – Дома ждет дочь. Она скучает.

– С ней няня и брат с сестрой, – привожу аргумент.

– Она скучает по нам. По тебе и мне. К тому же, сегодня нужно переехать. Не собираюсь ночевать под одной крыше с ним.

– Как скажешь.

Опустив подбородок, я несколько раз поправляю свое платье и прошу Камаля прибавить в машине музыку, чтобы он не услышал, как дрожит мое дыхание. Мне начинает казаться, что Камаль почувствует мое волнение, и тогда беды не миновать. Ему не нравится, когда я думаю об Эльмане. Очень.

Бросив осторожный взгляд на Камаля, я подмечаю, как его губы сжимаются в тонкую линию, а когда мы подъезжаем к элитному комплексу, то напряжение в машине и вовсе достигает своего апогея.

Выскочив на морозный воздух, я привожу дыхание в норму и дожидаюсь, пока Камаль передаст ключи от автомобиля лакею. Он быстро приближается ко мне, захватывая лицо в свои холодные ладони.

– Ясь…

– Не говорить с ним и не смотреть на него. Я помню, – перебиваю сухо.

– Вообще-то я хотел попросить, чтобы ты поправила платье. Стоило выбрать наряд поприличнее и потеплее.

– А я в целом неприличная, Камаль. Ты должен был это понять, когда трахал меня в первый раз.

Камаль морщится и просит меня выбирать выражения. Я делаю вид, что мне все равно и что слова Камаля не задели меня, хотя на самом деле к такому моралисту как мой муж я давно привыкла: с Эльманом у меня случилась первая любовь, но Камаль с самого начала называл это грязной тайной связью и считал, что нашим браком он очистил меня от этой грязи.

Я, в свою очередь, так не считала.

Пропустив слова Камаля мимо ушей, я беру его за руку, и мы молча заходим в лифт. Отвернувшись от Камаля, я украдкой бросаю взгляд в зеркало и подмечаю как лихорадочно блестят мои глаза, а на губах частично съедена помада и покусана кожа. Я достаю помаду и делаю несколько коротких штрихов, скрывая от глаз Камаля свою нервозность.

Когда лифт останавливается, и мы выходим в большой просторный зал, наполненный людьми, мое сердце ударяется по ребрам и летит в самый низ.

Этот вечер был посвящен брату Эльмана, новому прокурору города. Зал был роскошным, как и все, что касалось семьи Мурада. Высокие потолки украшали изысканные хрустальные люстры, бросающие мягкий свет на дорогие мраморные полы, а золотистые и кремовые оттенки стен, обрамленные резьбой, создавали атмосферу элегантной утонченности.

Все гости были здесь. Почти – все.

Кроме Эльмана…

Его присутствия я не чувствовала, даже сердце – и то замедлило свой ход.

Мурад, как всегда, выглядел величественно в своем строгом костюме, принимая поздравления с холодным достоинством, как подобает его семье. Я должна была быть спокойной, расслабленной, держать лицо и произносить те же вежливые фразы, которые ожидают от жены успешного человека, но я не могла расслабиться ни на минуту.

Камаль задерживается, приветствуя знакомых ему гостей. Я подхожу к Мураду и вручаю ему подарок со стандартным набором слов:

– Поздравляю с получением высокой должности. Уверена, что ты находишься на своем месте, Мурад.

– Даже не сомневайся, Ясмин.

– Я и не сомневаюсь. Нисколечко. Ты раскроешь любое дело, которое дойдет до твоих рук.

– Ты права.

– Ты что-то хочешь сказать? – не понимаю.

– Нет, ничего. А ты?

Мурад прищуривается, склонив голову набок. Я выдерживаю его взгляд еще несколько секунд, затем натягиваю глупую улыбку и ухожу в сторону – туда, где безлюдно. Мурад начинал раздражать своей двусмысленностью, а в условиях моей тайны двусмысленность меня очень пугала.

На празднование Мурада Шаха собралась вся элита города – женщины в вечерних платьях, мужчины в строгих костюмах. Разговоры и легкий смех заполняли зал, пока официанты скользили мимо гостей с подносами, полными шампанского. Ощущение неизбежного и настающая тревога не покидали меня, но я держалась изо всех сил и даже не притрагивалась к алкоголю, хотя он бы точно смог охладить собственные мысли.

Где он?

Он придет один или со своей женой?

Мурад, стоящий в центре зала, обернулся в сторону входа, и шум мгновенно стих. Все взгляды устремились туда, куда смотрел именинник. Я тоже повернула голову, и сердце застучало быстрее.

На пороге зала стоял Эльман.

Он был в черном костюме, идеально сидящем на его высокой фигуре. Его лицо было серьезным, глаза смотрели уверенно, и он медленно шел вперед, ничем не выдавая того, что когда-то ему причинили боль – физическую и душевную.

Я услышала, как рядом кто-то тихо перешептывался – гости явно ожидали увидеть другого человека. Я тоже не верила своим глазам: он шел самостоятельно и без помощи ортопедических средств, хотя Камаль убеждал меня, что Эльман колясочник без утешительных прогнозов.

Его походка была уверенной и спокойной, у Эльмана Шаха все было под контролем, а вместо коляски, в которой я привыкла видеть его на фотографиях в соцсетях, рядом с ним шла его жена.

Лиана.

Они держались за руки, когда рассекали просторный зал, а я, несмотря на уговоры Камаля, не могла оторвать от него взгляд. Мое сердце, которое раньше было наполнено ненавистью и обидой, сейчас забилось с новой силой. Эльман двигался вглубь зала, приветствуя гостей, а они растерянно реагировали на его уверенный вид. Люстры над головой отбрасывали золотые блики на его лицо, делая его еще более неприступным и жестоким.

Приблизившись к Мураду, он крепко обнял брата.

Все, что происходило дальше – было как в тумане.

Он произносил речь, которую я не слышала.

Он испытывал те чувства, которых я не видела.

Он стоял среди гостей и своих родных, сдержанно улыбаясь, но в его глазах я видела тот же лед, что и в тот день, когда все рухнуло.

Годы изменили его. Эльман стал суровее, жестче, но он по-прежнему был тем мужчиной, который когда-то держал в своих руках мое сердце… и раздавил его. Его взгляд, который я когда-то знала до мельчайших нюансов, теперь казался чужим и непроницаемым, и эта чуждость причиняла боль сильнее, чем любой нож.

Он давно не мой.

Рядом с ним стояла его жена – она его выходила, она за него боролась, она грела его постель днями и ночами. Наверное, она хорошая жена.

Схватив бокал с шампанским, я делаю несколько спасительных глотков несмотря на то, что давала себе обещание быть трезвой этим вечером. Я осушаю бокал за считанные секунды.

Наступает наша очередь публично поздравить Мурада, и нас с Камалем приглашают, чтобы мы произнесли торжественную речь в честь нового прокурора города, но я отказываюсь идти вместе с ним.

– Мне нехорошо, Камаль. Произнеси речь один, пожалуйста.

Меня трясет.

Я боюсь, что я просто умру, поэтому ухожу в тень и даю себе несколько минут, чтобы отдышаться, но когда я поднимаю лицо, то встречаю на себе холодный пронзительный взгляд.

– Эльман… – шепчу одними губами.

Он, конечно же, меня не слышал.

Эльман стоял у дверей, опираясь на колонну. Его темные глаза словно прожигали меня насквозь, делая воздух вокруг нас густым, тяжелым.

Время остановилось. Я даже не заметила, как он закончил свою речь и ушел в сторону. Как и я. Я даже не знаю, долго ли он смотрел на меня? Видел ли он, как я заглушаю свою боль алкоголем со льдом?

Он помнит, как нам было хорошо вместе?

Помнит то жаркое лето, проведенное в его доме в Санкт-Петербурге?

Помнит наш первый раз? Мои слезы? Наши стоны?

Несколько лет назад Эльман Шах заполучил меня себе из самой Италии – для этого он сорвал мою помолвку с наследником влиятельной итальянской семьи, а ради спасения мне пришлось бежать в Россию и упасть ему в самые ноги. Эльман был хитер и опасен, и на тот момент я не знала, что сценарий моего бегства был тщательно им спланирован, я узнала об этом значительно позже.

За то, что произошло дальше, за первый поцелуй, за первый секс и за многие другие утехи мы жестоко поплатились: Эльман был прикован к инвалидной коляске, а я была выдана замуж за Камаля.

Да, это он подсадил меня на секс и поцелуи, на безумство и порок, а позже – мы друг друга уничтожили. Воспоминания льются рекой, и я чувствую, как по моим венам разливается знакомая боль.

Если бы я только знала, чем закончится этот вечер – я бы пожелала не появляться здесь никогда.

Эльман медленно двинулся в мою сторону, и его неспешная походка резко вытеснила весь воздух из зала.

Я почувствовала, как моя рука задрожала, едва удерживая бокал с шампанским. Волнение пробежало по телу, заставив все внутри сжаться от страха.

По мере приближения Эльмана я готовилась к своей погибели, ведь ощутить его близость на вкус и при этом не сгореть дотла было почти невозможно.

## Глава 5


Вдох. Выдох.

Я делаю несколько таких циклов дыхания, когда Эльман равняется со мной, а затем…

Затем он просто проходит мимо меня. Я слышу за своей спиной голоса и звуки объятий, а чуть позже понимаю – он подошел к родителям своей жены, к Батуриным. От их искренних радостных приветствий мне хочется провалиться сквозь землю.

– Эльман, как мы рады тебя видеть! Сын наш, жизнь и душа нашей дочери!

Когда-то он был и моей жизнью, моей душой.

С чего я думала, что он подойдет ко мне? Для чего считала секунды, когда он поравнялся со мной, а затем прошел дальше? Для чего сердце билось о ребра как сумасшедшее?

Боже, какая я дура.

– Ясмин.

Я вздрагиваю, и из бокала проливается шампанское прямо на мои руки. Пальцы становится прохладными и липкими, но это все становится неважным. Договорив с Батуриными, он встал ко мне вполоборота – так, чтобы никто и подумать не мог, что мы ведем диалог.

У него изменился голос. Это первое, что я подмечаю.

Я крепче сжимаю бокал с шампанским и поднимаю свой взгляд, откликнувшись на его сладко-скрипуче-строгое «Ясмин».

Остановившись передо мной на расстоянии вытянутой руки, Эльман скривился как от зубной боли – то ли от упоминания моего имени, то ли от боли в ноге, которая при близком рассмотрении явно давала о себе знать.

Камаль клялся, что Эльман колясочник без утешительных прогнозов, тогда почему он возвышается надо мной как нерушимая скала? Почему зовет меня по имени – с такой сладостью и ненавистью одновременно?

Несмотря на шрамы, которые на нем оставил мой родной брат, Эльман был по-прежнему красив.

– Эльман.

Мой голос дрожит. Я крепче сжимаю ножку хрусталя и нервно облизываю пересохшие губы. Мы не говорили с ним с тех пор, как он размазал пепел от сигареты по моей разбитой губе и с ненавистью повторял: «Шлюха. Итальянская невоспитанная шлюха Яся». Тогда я узнала, что у него сильные руки и крепкая печатка на пальце – от удара его руки распухла моя губа. Было очень больно.

Наша тайная связь была не долгой, но яркой и страстной, а в конце мы разбили друг другу сердце и тела.

– Не ожидал увидеть тебя здесь.

– Взаимно.

– Слышал, у тебя есть дочь, – не спрашивает, а утверждает.

Запах никотина и смерти окутывает мои легкие, а в глазах Эльмана отражается тот домик, где он грозился убить меня после другого. Он почти сделал это, помешал лишь мой брат.

Я была уже беременной тогда и пришла ему об этом сообщить, но не успела.

– Да. Ее зовут Юна, – я не позволяю голосу дрогнуть, но внутренне я уже проигрываю. Его присутствие было настолько мощным, что я едва справляюсь с дыханием.

Когда разговор заходит о дочери, я понимаю, что поздравления здесь неуместны, поэтому не жду их от него, как и расспросов. Я быстро сменяю тему:

– Кажется, у твоего брата серьезный шаг в карьере.

Он усмехается, но в его глазах нет радости. Только что-то темное, болезненное, когда он спросил о дочери. И пожарище – то самое, что было в его взгляде в начале нашей тайной связи.

– Ты знаешь, что мне плевать на его карьеру… Ясмин.

Я сглатываю вязкую слюну. Его холодные слова ударяют по мне сильнее, чем я того ожидала. Окружающие звуки вечера кажутся далекими, словно я нахожусь в другой реальности, где были только мы одни.

Его голос звучит так резко, что я не могу сдержать дрожи. Словно его имя было проклятием, которое я носила с собой все эти годы.

Он все еще помнил. Все еще ненавидел.

– Тогда зачем ты здесь? Ты не должен был приезжать…

Я знаю, что рискую, задавая этот вопрос, но не могу удержаться. Слова вылетают из губ, а я замираю в ожидании.

Склонив голову набок, Эльман прищуривается и платит мне словесной пощечиной:

– Я наследник этой династии, если ты не забыла. Я по праву нахожусь здесь и ношу фамилию Шах. Ты же носишь фамилию моей семьи только потому, что сменила мой хуй на хуй моего дяди.

Опустив лицо, я чувствую, какими горячими становятся щеки, а на глаза наворачиваются предательские слезы.

Пощечина удалась.

– Может, тебе следует вспомнить, кто является истинным наследником династии?

– Так, ты по этому принципу выбирала от кого залететь?

Я задыхаюсь от горечи. И от осознания, что в этой битве мне не выиграть – слишком слаба. Морально уничтожена. Убита. Раздавлена.

Его слова ударяют меня больнее, чем все, что случилось в том домике несколько лет назад.

Со мной так нельзя. Я – дочь Давида Романо. Жена Камаля Шаха. В конце концов, я мама. Мама тайно рожденной дочери Эльмана Шаха. И девушка, полюбившая бессердечного зверя.

– Ты очень долго готовил речь к нашей встрече, верно? – резко поднимаю глаза.

– Много чести для одной итальянской подстилки.

Для одной итальянской подстилки.

– Извинись перед ней.

Это Камаль.

Он подходит очень быстро – сразу, как только поздравляет именинника с праздником и вручает ему подарок. Последние слова Эльмана он, к сожалению, слышит тоже.

– Ты не расслышал? Извинись, я сказал, – еще раз повторяет Камаль.

Я не смотрю на Эльмана, но слышу его усмешку. Нутром чувствую.

Сжав тонкую ножку хрусталя, я ощущаю прилив жара.

Сейчас что-то будет, я чувствую. Камаль, в отличие от холодного Эльмана, импульсивен и способен на отчаянные поступки. В этом мы были с ним похожи, взять хотя бы ту ночь, когда я отдалась ему впервые.

– Не надо, Камаль, – предупреждаю его действия, схватив его за запястье. Этот жест не остается незамеченным для Эльмана.

– Я должен извиниться? Перед кем, перед твоей шлюхой?

Я вздрагиваю от его слов. До слез.

В следующую секунду раздается звонкий звук битого хрусталя и сильного удара. Крепкого, смачного и очень больного. Это Камаль заступился за меня, но и Эльман не остался в стороне – нанес ответный удар, и все в округе с криком расступились.

Я была в их числе. С бешено колотящимся сердцем я пячусь назад – от осколков, от озверевших мужчин. Эльман только недавно встал на ноги и все еще хромал, но даже несмотря на это он уверенно держал удар Камаля.

Отшатнувшись от двух свирепых мужчин, я чувствую острую режущую боль – это бокал с шампанским разбился в моих руках, но никому не было до этого дела, потому что посреди зала сцепились члены семьи Шах.

Сцепились из-за меня.

Сбросив осколки с раненой руки, я убегаю как можно дальше от потасовки и пытаюсь справиться с эмоциями. Руку пронзает острая боль – несколько осколков осталось в коже, но их не видно, потому что все затекло кровью.

Я глотаю воздух ртом, не в силах справиться с эмоциями, пока рядом со мной не появляется Диана Шах. Она усаживает меня за столик и аккуратно подает мне салфетки.

– Что случилось, детка? – встревоженно спрашивает Диана.

Качнув головой, я молча опускаю горящее лицо. Вечер испорчен, как и репутация Мурада в глазах тех, кто пришел его поддержать. Здесь были журналисты, представители власти и государственных структур, а Камаль взял и все испортил – он замахнулся на сына Шаха.

Зря он это сделал, теперь нам несдобровать. Дома ждала дочка. Он должен был думать о последствиях…

С другой стороны, он за меня вступился. Не дал в обиду. Камаль никогда не давал меня в обиду, только защищал и оберегал.

Когда Диана убегает к сыну, ко мне подсаживается незнакомая женщина. Она выглядит опрятно и сразу принимается помогать мне: прикладывает салфетку на окровавленную ладонь и с сочувствием улыбается мне.

– Вы не знаете, что произошло? Я видела вас рядом, когда началась драка.

От ее поставленной речи у меня идет мороз по коже. Она журналистка. Если я не придумаю выход из ситуации, пойдут сплетни, а сплетни могут быть очень близки к правде.

– Да, вы правы, – улыбаюсь женщине, притворившись дурочкой. – Споры за власть в семье Шах тянутся уже много лет, вы не представляете, как я устала от них. Сегодня Эльман снова сказал, что он наследник Эмина Шаха и он получит все, а мой муж ничего. Эта борьба за бизнес и деньги очень выматывает.

Девушка из СМИ верит мне, и я чувствую облегчение. Никто не узнает, что двое мужчин вступили в борьбу всего лишь из-за женщины. Из-за меня.

Через несколько минут в зале стихают звуки борьбы, и Камаль находит меня – на его скуле выступает плотный красноватый отек, но он не обращает на это внимания. Взяв меня за руку, он хмуро осматривает ее и поднимает меня с места в свои объятия. Уперевшись в его напряженную грудь, я нахожу под пиджаком тугую кобуру, в ней нетронутое оружие, а это значит, что он сдержал себя в руках.

– Пошли отсюда.

Камаль хватает меня за руку и ведет на выход. Я не оборачиваюсь в сторону Эльмана Шаха. Боюсь, что этим еще больше рассержу мужа, поэтому не противоречу и иду следом, но в последний момент я все же не выдерживаю.

Обернувшись в дверях, я выискиваю в толпе Эльмана и почти сразу натыкаюсь на его взгляд. Пока Лиана вытирала кровь с его лица, Эльман провожал нас пристальным взглядом, и в этом взгляде было все – от пожарища до лютой обжигающей ярости.

Ничего не угасло.

Ничего не погорело.

Что будет дальше – я не знала, но страшно было уже сейчас.

## Глава 6


Камаль усаживает меня в автомобиль и только после этого приходит в себя. Его дыхание нормализуется, а руки перестают сжимать руль с бешеной силой. Он откуда-то достает раствор, обрабатывает мою ладонь и заботливо накрывает рану антисептической салфеткой. Бинта в машине не находится.

– Болит? – спрашивает.

– Заживет…

Я смотрю на Камаля и замечаю, что его лицо в ссадинах и гематомах. Они с Эльманом серьезно повздорили, теперь он еще долгое время не сможет проводить переговоры в Лондоне, хотя его должность не предполагает делегирования. Мне трудно было представить своего мужа, прирожденного дипломата вот в таком виде.

– Что теперь будет? Мурад не оставит это просто так, мы сорвали грандиозное событие в его честь…

– Не забивай свою голову, Ясь. Я обо всем позабочусь.

Мы с ревом трогаемся с места, и я бросаю на Камаля осторожный взгляд. Он взбешен и прямо сейчас – опасен, но не для меня.

– Я просил тебя не говорить с ним. Не смотреть на него, – заводится он.

– Он подошел первый…

– Ваш разговор по словам. Перескажи мне.

– Там и пересказывать нечего…

– Пересказывай.

– Я не хочу…

– Пересказывай! – рявкнул Камаль.

Сжавшись, опускаю подбородок и потираю порезанную руку. Шепотом начинаю говорить:

– Он напомнил мне, что я ношу фамилию Шах только по одной причине: когда-то я сменила его хуй на хуй его дяди. Потом назвал меня итальянской подстилкой и шлюхой. Ты доволен?

– Я просил тебя, Ясмин. Я тебя просил, – выдыхает сквозь зубы.

– Он подошел ко мне сам. И заговорил тоже первым. Я не виновата, ясно?!

Сцепив челюсти, Камаль с бешеной скоростью выезжает на проспект. Я понимаю, что мы едем за дочерью, что будет дальше – я не знала, и спрашивать не хотелось.

– Ко мне подходила журналистка. Я сказала, что вы не поделили деньги и бизнес. Чтобы не было слухов.

Мы добираемся до дома Шахов очень поздно, когда на улице становится совсем темно. Охрана пропускает нас внутрь, но почти сразу я замечаю возле ворот неизвестную машину. По окнам в доме я понимаю, что помимо детей и няни внутри никого нет, но здесь был припаркован автомобиль с номерами особенного цвета – так похожий на тот, на котором меня встречал Мурад.

Все начинается, когда мы выходим из машины. Охрана предупреждает, что приехали из органов и что не пропустить их – они не могут.

– Камаль Булатович, вы должны проехать с нами, это распоряжение Мурада Шаха.

– Кто вы такие? – я напряженно впиваюсь в локоть Камаля.

– Вам не стоит беспокоиться. Это обычная процедура допроса и возмещения ущерба, нанесенного комплексу. Пройдемте с нами.

– Почему вы допрашиваете только моего мужа? Он ни в чем не виноват!

– Ясь, – прерывает Камаль. – Все в норме. Иди домой к дочери, ладно?

– Эльмана Шаха уже опрашивают. Это обычная процедура, – настойчиво повторяет мне офицер.

– Какой там ущерб? Два бокала шампанского? – не понимаю я.

– Зафиксирован ущерб в несколько миллионов рублей. Пройдемте с нами, Камаль Булатович, – повторяет офицер.

– Камаль…

Мое сердце бешено бьется, и я впиваюсь в руку мужа, не отпуская его. Он обнимает меня одной рукой, второй обхватывает подбородок. На улице в одном платье и плаще становится очень холодно и очень страшно. Без Камаля мне здесь страшно.

– Не уходи с ними, Камаль, – прошу его.

– Чего ты дрожишь? Обычный допрос. Накосячил, надо оплатить ущерб. Сейчас только решим, кто и сколько из нас двоих будет платить. Я вернусь.

– Мне это не нравится.

– Что со мной может произойти, Ясмин? Кто посмеет?

– Я им не позволю… – обещаю в пылу.

– Я рад, – честно отвечает Камаль. – Я вернусь и заберу тебя.

– Вернешься?

– Да.

– Хорошо.

Я взволнованно кусаю губу и выпускаю руку Камаля из своей, провожая взглядом фигуру Камаля и офицеров. Потом не выдерживаю и выбегаю за ним за пределы двора, но его уже сажают в служебный автомобиль.

– Камаль! – выдыхаю без сил.

Проводив взглядом автомобиль мужа, я запоминаю автомобильный номер и очень быстро возвращаюсь в дом. В конце концов, если бы это были не люди Мурада, их бы не пропустила охрана дома. Осталось только разобраться, какого черта Мурад творит и насколько все серьезно.

Для чего понадобилось забирать Камаля? Мы могли отдать эти деньги без суда и следствия, а теперь…

Няня появляется совсем не вовремя, стоит мне только перешагнуть порог дома. Она сообщает, что Юна ни в какую не хочет спать. Когда Юна видит меня, она сразу тянет ко мне руки

– Ма-ма!

. Вручив мне ее в руки, она спешит к детям Софии, а я еще какое-то время задерживаюсь в гостиной с дочерью. Я даю дочери несколько развивашек на выбор, и это на время увлекает ее.

– Юна, посиди здесь, ладно? – я усаживаю дочь на диван и вручаю в руки развивашку, которая понравилась ей больше всего. – Мне нужно позвонить. Я только найду телефон и приду к тебе. Будь хорошей девочкой.

Поднявшись по крутой лестнице наверх, я нахожу в комнате свой оставленный телефон и сразу набираю Мурада. Что за шутки он устроил? Это беспредел, не иначе…

После пятого звонка я понимаю, что он не возьмет трубку, и с яростью бросаю телефон на пол. Я чувствую, как ярость молниеносно охватывает тело и разум и хочу выплеснуть ее хотя бы таким образом, но спустя минуту дисплей загорается от входящего звонка.

Правда, не от Мурада.

– Привет, Джулия, – перехожу на итальянскую речь, увидев имя на экране.

– Ясмин, я звоню напомнить вам про свой концерт в России. Вы мой учитель, вы же придете поддержать меня? Почему-то в этот раз я особенно волнуюсь…

В голове проносится вспышка. Концерт.

Джулия Гведиче запланировала дать свой первый концерт в России еще несколько месяцев назад, но я об этом совсем забыла. Я даже забыла, как Джулия приглашала меня, ведь она запланировала дату своего выступления под меня, зная, что я буду находиться здесь в ноябре.

Я не могла не приехать. Джулия была сестрой Валентино – человека, который много лет был предан моей семье.

– Конечно, я буду, маленькая синьорина.

– Я буду очень ждать, синьора.

Опустив руки вдоль тела, я устало падаю спиной на кровать, а затем резко подскакиваю.

Вечер выдался настолько нервным, что я забыла о дочери и оставила ее на первом этаже совсем одну. Сначала Мурад, затем Джулия отвлекли меня. Стянув с себя куртку, я остаюсь в вечернем платье и быстро спускаюсь обратно, в гостиную.

Только Юну здесь, увы, не нахожу.

Я тревожно оглядываю пустую гостиную и чувствую, как увеличивается собственный пульс, а ладони потеют.

В гостиной моей дочери не было.

Бросив плащ на диван, я замечаю огромную разбитую плазму, что лежит на полу, и сердце сжимается от страха. Если бы ее уронила Юна, она бы испугалась и плакала, но в доме было тихо. Тихо и страшно.

Развивашка, которую я дала дочери, валялась брошенной рядом с плазмой.

– Юна! – кричу, мотая головой в разные стороны.

Страх парализует все тело и сковывает движения. Я забываю об Эльмане, о концерте и обо всем на свете, ведь в голове присутствует только страх за дочь – истинный, неподдельный, жуткий.

Я открываю каждую дверь, но все тщетно – моей дочери нигде нет. Совсем нигде. Я зову ее снова, но ответом мне служит молчание. Пугающее, дикое, болючее.

– Юна! Юна, где ты?!

Горло окольцовывает жуткий страх, пока я не слышу знакомое «ма-м-ма» за одной из дверей. Толкнув дверь, я залетаю внутрь и оказываюсь в темном кабинете – свет здесь темный, приглушенный, но я четко улавливаю несколько фигур. Одну большую и одну маленькую. Маленькой была моя дочь.

– Юна, – всхлипываю с дрожью в голосе.

Следом, когда зрение привыкает к полумраку, к горлу подкатывает ком и едкий страх, который пронизывает все нутро.

Эльман сидел на кресле, широко расставив ноги, а прямо перед ним стояла Юна – она положила свою ладошку ему на колено и что-то лялякала. На своем, на детском. Она еще неуверенно ходила, поэтому ей важно было за что-то держаться. Сейчас ее опорой был Эльман.

Эльман бросает на меня ленивый взгляд, а затем переводит взгляд обратно – на дочь.

На мою дочку с кудрявыми волосами и такими же темными глазами, как у Эльмана.

Мне стоило подойти и немедленно забрать ее, но я не могла оторвать от них своего взгляда. Сердце билось громко и навылет, ударяясь о ребра и устремляясь в самый низ, к животу.

Склонившись над дочерью, Эльман приложил свою ладонь к ее щеке и потер, а затем коснулся ее кучерявой макушки, словно трогая ее мягкие кудряшки наощупь. Его рука была такой большой по сравнению с телом Юны, что я невольно застыла на месте.

Юна расмеялась, заставив меня мелко задрожать.

Кажется, что ничто не способно нарушить их идиллию. Даже я.

– Что ты здесь делаешь? И где Камаль?

– Он задержится.

– А ты?.. Ты один?

– Один.

– А где все?..

– Вечер в самом разгаре. Никто не вернется в ближайшие несколько часов.

Не вернется. В ближайшие несколько часов.

Я опускаю взгляд на Юну, хватающуюся ладошкой за Эльмана как за единственную опору на свете, и до боли прикусываю щеку. Видеть их вместе было сладко и солено одновременно.

Еще никогда они не были близки так, как сегодня, и это пугало. Очень. Как и то, что в доме мы были почти что одни, а между нами искрило обоюдной ненавистью и не только.

## Глава 7


– Почему ты не поехал обратно на вечер Мурада?

– Я же сказал, что мне плевать на его карьеру.

– Ясно…

Я пытаюсь сгладить острые углы и хотя бы как-нибудь отвлечь Эльмана от Юны, чтобы он не рассматривал ее так жадно, так скрупулезно – так, словно подозревал ее в чем-то своем.

Ухватившись за дверной косяк, я чувствую максимальную безысходность и беззащитность. А еще нежность и мечтания, полные надежд и чего-то еще – необъяснимого и тайного. Мечтания, полные болючей тоски. Да, точно тоски…

Мое сердце готово было разорваться – от нежности и пронизывающего страха одновременно, когда Юна подходит к отцу слишком близко и хватается за его ладонь, лялякая и пытаясь рассказать ему о чем-то, но увы – ее язык никто не понимает.

Эльман стискивает челюсти, испытывая какие-то свои, ведомые лишь ему одному чувства, но не от моего присутствия, а от того, что Юна неожиданно сжимает двумя ладошками его большой палец на руке.

– Юна… – выдыхаю.

Не выдержав, я решаю положить этому конец.

Я опускаюсь перед ней на колени и хватаю запястье Эльмана, с силой отводя его в сторону. Я нарочно отцепляю от него ладошки Юны, а в ответ ловлю полыхающий взгляд Эльмана на себе.

– Что смотришь? Не трогай ее. Не надо. Она дочь шлюхи, ты забыл?!

– Не забыл, – шелестит в ответ.

Я утыкаюсь носом в ее кудряшки, но вместо запаха дочери ощущаю запах Эльмана. На ней абсолютно везде был его запах.

Поцеловав дочь в висок, я улыбаюсь ей сквозь слезы, а она – мне. Юна любит обниматься, и сейчас тот момент, когда я не отказываю ей в этой ласке, потому что если откажу, то она снова потянется к Эльману. Она ко всем тянется, когда ей не хватает любви, и этот вечер не стал исключением. Убрав кудряшки с ее лица, целую каждую деталь – губы, маленький носик, большие глаза с длинными пушистыми ресницами…

Красивая она у нас вышла. Чудная. Хорошенькая. Смуглая маленькая полуитальянка.

Что ни говори, но помимо секса у нас с Эльманом получилась нереальная дочь. Прижав ее к себе, я на миг забываю о присутствии Эльмана в комнате и вспоминаю только тогда, когда Юна начинает снова тянуться к Эльману.

Этого я сделать ей, увы, не позволяю, и тогда Юна закатывает истерику.

– Ну чего тебе не хватает? – спрашиваю ее тихо. – Не надо, Юн. К нему нельзя.

– Ма-м-маа! – завизжала дочь.

– Нет, я сказала!

Схватив ее ладошки, я моментально отвожу их от Эльмана и слушаю новую порцию истерики, но все равно разворачиваю дочь совсем в другую сторону. Не переставая плакать, дочь отбегает от меня на несколько шагов и смотрит исподлобья.

Если я сказала, что нельзя, значит, нельзя.

Как бы ни было тяжело видеть ее слезы…

Эльман никак это не комментирует, только чувствую, как печет его взгляд и как плотно сжаты его челюсти. Он злится.

– И часто ты так с ней?

– Как?

– Оставляешь ее без присмотра?

Похолодев, я поднимаю подбородок. Только сейчас я понимаю, как неуместно я сижу на полу – возле его разведенных ног. Я бы поднялась, но тогда Юна снова подойдет к нему, а этого допустить я не могла – она с Эльманом и без того провела вместе слишком много времени.

– Она едва не опрокинула на себя отцовскую плазму. Я успел подхватить ее. Плазма весит дохуя, Ясмин.

Теперь я понимаю, почему в гостиной лежала разбитая плазма рядом с развивашкой…

Боже.

– Ты меня отчитываешь? Ты? Меня?

– Да.

– Ты нам никто, чтобы отчитывать.

Эльман стискивает челюсти, а мне вот-вот кажется, что он замахнется и ударит. За острый язык. И за то, что предала однажды. Вкус его пощечины даже спустя годы чувствовался на языке.

– Тогда следи за своей дочерью в следующий раз. И не будь с ней похуисткой, как со мной, – говорит тихо.

– Я слежу. И хорошо слежу. Я вообще не нуждаюсь в твоем порицании. Оставь их для своей жены и для своих детей, а мы с дочерью разберемся сами.

– Детей у нас с Лианой нет.

– Что так? Ты ее не трахаешь?

– Следи за языком хотя бы при дочери, – сверкает глазами.

– Забудь о моей дочери. Вообще забудь. Свои появятся, тогда и будешь воспитывать…

– Не появятся. У нас не будет детей.

Вскинув подбородок, я вопросительно смотрю на Эльмана. Не будет? Как это?

– А как же наследники? Ты ведь хотел, чтобы я рожала тебе детей, когда собирался сделать меня своей любовницей.

– Ты устроила стрельбу на моей свадьбе. Мне об этом известно. А что насчет тебя? Известно ли тебе, что ты натворила?

Выдержав пытливый взгляд, я пожимаю плечами. У меня тогда были свои проблемы и своя драма, некогда мне было думать о Лиане.

– Ты выстрелила в Лиану, задев важные органы. Ее прооперировали, но шансы на беременность крайне малы.

– Сочувствую. Юна, пойдем спать, – обращаюсь к дочери.

Я поднимаюсь с колен, но в этот момент Эльман перехватывает меня за шею и силой тянет на себя. Теряя равновесие, я почти падаю на его колени, но в последний момент успеваю опереться на его грудь.

Наши губы находятся в сантиметрах друг от друга, и я чувствую, как сильно он пьян.

– Сочувствуешь? – выдыхает Эльман. – Ты умеешь, Ясмин? Сочувствовать? Ты умеешь чувствовать хоть что-нибудь, блядь? Ты же, сука, холодная как айсберг. Даже с дочерью.

Я поднимаю взгляд выше, к его глазам, и долго-долго в них смотрю.

Умею ли я?..

Умею?

Я не знаю.

Мне кажется, что ненависть в наших взглядах обоюдна, но у меня все равно больше. Потому что он прав: сочувствовать я не умею. Опустив взгляд ниже, на его губы, я слегка подаюсь вперед и оставляю влажный след в уголке его губ, затем скольжу по щеке и вдыхаю его запах.

Его губы такие же мягкие, как и были раньше, а щетина царапает и делает больно.

И запах у него такой же крышесносный – он рождает флешбэки, где было много секса и страсти. С Камалем было первое, но совсем не было второго.

– От чего тебя шатает больше, Эльман? – выдыхаю ему в полураскрытые губы. – От того, что Лиана не может родить тебе ребенка? Или от того, что ты по-прежнему хочешь и ревнуешь меня? Разберись в себе.

Уперевшись руками в твердую грудь, я резко отстраняюсь.

Взяв насупившуюся Юну на руки, я стремительно выхожу из кабинета и тут же врезаюсь в няню, которая стояла прямо возле двери.

– Что вы здесь делаете? – спрашиваю строго.

– Извините, но я услышала, как сильно плачет Юна, и…

– Это вас не касается! Что вы здесь делали? Вы подслушивали?

Сделав шаг к женщине лет пятидесяти, я заставляю ее отступить к стене.

– Что вы! Я ничего не слышала, я только подошла…

– Славно, если это так, – прищуриваюсь без тени на улыбку. – В этом доме за предательство отвечают жизнью. Вам это известно?

В проеме двери появляется Эльман и хмуро смотрит на няню.

– Господин Шах, я ничего не сделала… Я ничего не видела и не слышала, клянусь!

– Ясмин, отпусти женщину и иди наверх. Не надо пугать человека.

– Надо выполнять свои обязанности, а не шастать по дому, – бросив внимательный взгляд на няню, я устремляюсь к лестнице.

За спиной громыхает бутылка и бокал – это Эльман наливает алкоголь и пьет его рекой. Чуть позже я слышу звук, как хрусталь разбивается об стену, и почти перехожу на бег.

Мы с дочерью заняли гостевую комнату, к этому моменту отсюда убрали многочисленные коробки и поставили кроватку для Юны. Кроватка была важным для меня критерием, потому что я не хотела приучать дочь спать вместе с нами, а даже после одной такой ночи мне было бы трудно вернуть привычный распорядок дня у нас в Лондоне.

Дочь быстро засыпает, стоит только положить ее в кроватку. Я считала, что мое воспитание верное и четко следовала заведенным правилам, даже если дочь болела или капризничала, поэтому я никогда не слушала других людей и их непрошеные советы.

– Спи, все будет хорошо, – обещаю дочери. – Скоро мы вернемся в Лондон, а твой папа останется здесь, с другой…

Прикусываю себе язык и изнеможенно опускаюсь на двуспальную широкую кровать. День был долгим, и я чувствую, как усталость валит меня с ног, но лечь в кровать и уснуть было очень страшно.

Где-то на втором этаже раздаются шаги. Это Эльман, я сразу узнаю его шаги. Они стучат по паркету в такт моему сердцу – оно сначала замирает перед каждым шагом, а затем врезается в ребра с бешеной силой. Прижав одну руку к груди, в другом кулаке я сминаю простынь.

Эльман уже наговорил мне столько гадостей, что оставаться здесь не было ни малейшего желания, но в то же время я хотела, чтобы он зашел. Боялась и хотела.

Камаль был прав, когда ревновал меня к нему, и повод у него был.

Совсем рядом хлопает дверь, и я вздрагиваю. Он ушел к себе. В его спальне мы не успели как следует убраться, и возможно ему не понравится детский бардак. Еще я рылась в его вещах и порвала записку.

Вспомнив про записку, меня прошибает пот. Узел напряжения достигает своего пика, и я резко подскакиваю с места. В этот момент раздается вибрация на сотовом – это звонил Камаль.

– Камаль?

– Ясь… – в трубке раздается тяжелый выдох. Я напрягаюсь.

– Камаль, что-то случилось?

Когда он не отвечает, мои нервы не выдерживают. Я обхватываю горло холодной рукой и, не в состоянии найти себе место, начинаю ходить из угла в угол.

– Не молчи, Камаль, у меня нет никаких сил.

– Нашего дома в Бирмингеме больше нет. Его сожгли.

– Что?.. Там же мои картины, детские фотографии Юны! Там вся моя жизнь!

– Ясь, там ничего не осталось. Пожар пытались потушить. Сгорело все.

Было слышно, как тяжело Камалю.

Я опустилась на пол прямо посреди комнаты. Я не считала наш дом в Бирмингеме своим домом, но там выросла Юна, и все же он был ценен для меня.

– Для нас подготовят другой дом, который я выкупил несколько лет назад в качестве склада. Это займет время.

– Сколько?

– Задержимся в Волгограде еще ненадолго. К этому времени найдут поджигателя.

– Они знали, что дома никого нет?

– Не знаю, – процедил Камаль. – Надо переждать. Я найду квартиру в Волгограде, мы съедем завтра.

– Хорошо…

– Ясь, ты как?

– Плохо. А что с тобой?

– Все в норме, я скоро приеду к тебе.

– Это из-за оружия? Кто-то ищет оружие, которого у тебя теперь навалом?! – обвиняю Камаля во всех грехах.

– Ясь…

Бросив трубку, опускаю руки вдоль тела.

В это время на телефон приходит автоматическая рассылка – приглашение на день рождения Мурада, оно состоится на следующей неделе на яхте.

Я стираю сообщение, потому что настроения праздновать что-либо больше нет и ни на какую яхту мы не поедем тем более.

Мы уехали из дома, но вернемся в никуда, эта новость убивает.

Душ кажется мне единственным способом снять напряжение, пока дочь спит. Я раздеваюсь, включаю горячую воду и встаю под струи воды. Вода расслабляет затекшие мышцы, смывая с меня все тревоги прошедшего вечера. Горячие струи воды скользят по моему телу, и я закрываю глаза, пытаясь хотя бы на несколько минут забыть обо всем.

Об Эльмане и Юне.

О сгоревшем доме.

О невинном поцелуе, который оставила на губах Эльмана несколько минут назад. Я могла бы поцеловать его серьезно, только обручальное кольцо обжигало палец и напоминало о клятвах Камалю.

Прикоснувшись к губам, я чувствую, как они горят.

Я перестаю следить за временем, но когда я открываю глаза, то вижу вокруг себя кромешный сгусток пара и ничего больше. Похоже, что я включила слишком горячую воду, но мне было очень хорошо. Когда тело перестало быть деревянным, я смогла помыть волосы и уже собиралась выходить из душа, как неожиданно хлопнула дверь.

Камаль обещал, что скоро приедет, поэтому у меня нет ни капли сомнения – это он.

– Камаль, подай мне полотенце.

Ответа не последовало, но вместо этого я услышала медленные до боли знакомые шаги.

– Это не Камаль.

## Глава 8


– Это не Камаль.

Распахнув глаза, я в изумлении встречаюсь с темным, полыхающим взглядом Эльмана. Я была обнажена перед ним, а он даже не отвел своих глаз. Напротив, его взгляд был тяжелым, полным гнева и чего-то еще, от чего у меня сжались внутренности.

Эльман был словно призраком прошлого, который ворвался в мой нынешний мир, чтобы разрушить то хрупкое спокойствие. Спокойствие, что я выстраивала годами. Тихая гавань, штиль, безветрие – так бы я описала свой брак с Камалем, и сейчас все это давало трещину.

– Выйди! Выйди немедленно, слышишь? – повторяю несколько раз, но ему словно все равно. Он не слышит меня. Он одурманен, а его взгляд расфокусирован.

– Ты думала, что можешь рыться в моих вещах и остаться безнаказанной? – его голос прорезает воздух, словно сталь, режущая кожу. Я сжимаюсь, прикрываясь рукой, пытаясь скрыться от его взгляда, но это было невозможно.

Он видел меня обнаженной.

Он пробовал меня в разных позах.

Секс с ним был сладким и запретным, от которого остались лишь мучительные воспоминания, только и всего. Больше он не может смотреть на меня и больше не может трогать. Между нами – пропасть из времени, тайн и ненависти.

– Я не собиралась… – пытаюсь оправдаться, но слова тонут в грохоте воды. Я вижу, как его челюсти сжимаются, а взгляд темнеет еще сильнее. Эльман шагает ближе, отрезая меня от выхода, и я чувствую, как жар от воды сменяется холодом его гнева.

– Закрой рот, Ясмин, – он приближается ко мне так близко, что я ощущаю тепло его дыхания на себе.

Боже.

В доме мы были совсем одни. Что, если он захочет завершить зверство, начатое несколько лет тому назад? Я не понимала: осталось ли это в прошлом или мне грозила опасность?

Два года назад он тушил сигареты об мои губы, он был разгневан моим предательством и обещал, что я не достанусь больше никому. Как показало время – досталась…

Когда Эльман дотрагивается до меня, я отшатываюсь. От воспоминаний былой летней страсти меня прошибает пот, а в низу живота ударяет током. Я упираюсь мокрыми ладонями в каменную сильную грудь и на секунду я ощущаю, как бьется его сердце.

Бешено, люто, раздирающе бьется.

Кажется, что оно не билось уже долгие годы, а теперь забилось с удвоенной силой. Из-за меня.

– Не смей касаться меня. У тебя есть жена.

– Вот, как ты заговорила? – на его губах заиграла ненавистная усмешка. – Строишь из себя моралистку после того, как прыгнула на другой хуй?

– Ты не имеешь права так говорить со мной! Пусти меня!

Собравшись с силами, я отталкиваю Эльмана в надежде, что мне удастся проскочить мимо него, но взамен я резко оказываюсь прижатой к плитке и единственное, что мне удается – это вскрикнуть.

Перехватив мои запястья, Эльман толкает меня в глубь душевой, отрезая все пути к отступлению.

– Я задал тебе вопрос: какого хуя ты рылась в моих вещах?

– Рылась и рылась! И что же было такого ценного в твоих вещах?! Всего-то записка от девчонки, в которую ты влюбился как мальчишка!.. – взрываюсь в ответ.

Чуть позже понимаю – я зря это сказала.

Зря надавила на боль зверя.

«Ясмин, я люблю тебя. Пиздец как люблю. Тебя одну».

Тогда он признался мне в чувствах, а я сказала, что между нами нет будущего, потому что он Шах. Я напомнила ему об условиях тайной связи: он дает мне свое покровительство от итальянской мафии, а я отдаю ему свое тело. Нам было классно вместе, но в итоге за тайную связь мы оба поплатились.

– Влюбился. Безответной. Любовью, – выплевываю с болью, добивая его окончательно.

В следующую секунду я вскрикиваю.

Развернув меня к себе как куклу, Эльман прижимает мое тело лопатками к холодной стене. Напряжение набирает пиковые границы, когда сквозь его мокрую одежду я чувствую его желание. Такое же твердое и прямолинейное, как тем летом, когда мы трахались сутками напролет.

Он протягивает руку, и его пальцы касаются моей шеи – жадно и немного больно. В этот момент я чувствую, как напряжение переходит все границы. Наши глаза встречаются, и я вижу в его взгляде смесь ненависти, боли и желания.

Уверена, в моих этого всего не меньше…

– Хочешь ответить за свой острый язык, Ясмин?

– Не смей…

– Я недостаточно воспитал тебя тем летом, и ты так и не стала покладистой.

Его широкая ладонь жадно накрывает грудь и до боли сжимает ее, заставляя меня сгорать от стыда за все происходящее. Когда его тоскующие губы впиваются в мои, то я понимаю только одно.

Камаль не простит меня.

Не простит.

На глаза накатываются слезы, грудь захватывают рыдания, а его жестокий поцелуй кажется мне соленым и вожделенным одновременно. Я приоткрываю губы, и его язык резко толкается внутрь, прошибая тело током – от макушки до кончиков пальцев на ногах.

Я думала, что от тоски давно позабыла его поцелуи, но нет – тело помнит. Оно, кажется, Эльмана навечно запомнило, и эта память, увы, не стирается.

Эльман толкает меня вглубь душевой и заставляет прогнуться в пояснице, вжимая щекой в плитку. Его длинные пальцы впиваются в мою ягодицы и раздвигают бедра, а твердый член даже сквозь мокрую одежду настойчиво упирается мне в промежность. Опустив ладонь между ног, он входит в меня пальцем.

Резко и грубо.

Я издаю жалкий всхлипывающий звук, от шока мое тело деревенеет, а сердце выпрыгивает из груди.

Он хочет взять меня. В душевой. Прямо сейчас.

Развернув к себе, хрипло просит:

– Опустись на колени. Отсоси как ты умеешь.

– Не буду…

– Что так? Раньше ты с радостью опускалась на мой член, Ясмин.

– Раньше ты был не таким мудаком, поэтому опускалась, – мой голос задрожал, я знала, что прошу впустую. Мои слова были лишь слабым эхом среди его гнева и решимости, а мои попытки освободиться для него были не более, чем забавной игрой.

– Раньше я был полным идиотом, раз верил в твою верность. Поэтому хватит строить из себя принцессу. Опускайся.

Я хочу проснуться из этого страшного кошмара, но его прикосновения были самыми что ни на есть реальными. Его пальцы, хоть больше и не трахают меня, все равно въедаются в память раскаленным металом. Я стою перед ним ни жива ни мертва, а вода, что льется на нас сверху, больше не кажется такой теплой. Меня всю трясет.

Я ненавижу его за то, что он все еще имеет власть надо мной, но я не могу допустить этого – не сейчас, не когда в соседней комнате спит наша дочь, о которой он ничего не знает.

– Я мама, Эльман, – шепчу я, пытаясь остановить его, удержать хоть какое-то расстояние. – Мама ребенка, который спит в соседней комнате. Она может проснуться!

Эльман замер, а его дыхание на мгновение изменилось. Его руки скользнули вниз, и я увидела, как в его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление.

Упав на кафель голыми коленями, я накрываю лицо руками. Он едва не взял меня – обнаженную, распластанную перед ним. Внизу живота образовался сгусток напряжения, заставляя чувствовать себя грязной и порочной. Я бы никому не сказала, просто бы не смогла. Я бы молчала перед Камалем и перед всеми.

Эльман это знал.

– Сколько ей?

– Ч-что?

– Сколько лет твоей дочери? – раздается его холодный голос сверху.

Когда Эльман садится передо мной на корточки, то слезы начинают душить тело, а язык заплетается во рту. Я не могу заставить себя успокоиться.

– П-полтора года…

– Быстро же ты залетела от него, – просчитав сроки, произносит.

– Так получилось… Мы были в отпуске, потом я узнала, что беременна… – даю отточенную до зубов информацию.

– Почему ты плачешь, Ясмин?

– Просто так…

– Врешь.

Я упираюсь взглядом в его широкие плечи, а он берет меня за подбородок и направляет посмотреть в его глаза. Горячая вода уже не греет, а зубы отстукивают свой собственный ритм. Он проходится влажной ладонью по моей щеке и замечает шрам на скуле. Это он оставил его, шрам от сигарет.

Эльман помнит, что вытворял со мной в порыве бешенстве, но в его глазах не было ни капли сожаления. Я привыкла жить со шрамами от его рук.

– Я хотел от тебя дочь. Такую же как она.

Такую же как Юна.

Он сжимает кулаки, а в его голосе слышится голимая горечь.

Голимая.

Горечь.

– Слишком поздно, Эльман. Я подарила дочь другому.

Подняв глаза, я со страхом наблюдаю, как Эльман морщится и опускает кулаки вниз. Превозмогая боль, поднимается на ноги. Он поправляет бугор на штанах и уходит, не проронив больше ни слова. Кажется, что даже говорить со мной ему было больно, а говорить о Юне – больнее вдвойне.

Я ревела, валяясь на кафеле, словно время можно было повернуть вспять. Если бы несколько лет назад, когда я звонила ему, телефон взял Эльман, а не его мать, то я бы сказала ему о беременности и о том, что меня выдают замуж против воли. Все могло быть иначе.

Даже после сигарет, шрамов и пощечин – я бы сказала ему.

– Почему ты не взял трубку?! – в моем выкрике звучит обвинение. Страшное, разрушительное.

– О чем ты? – оборачивается в проходе.

– Я звонила. В октябре. Два года назад. Ты не снял трубку, ответила твоя мать.

– Наверное, я пытался не сдохнуть после того, как твой брат сломал мне ребра, ноги и проломил череп. Меня с нуля зашивали, ты же в это время, как я понимаю, плодотворно проводила медовый месяц, – имеет в виду мою дочь.

Да, плодотворно. Я корчилась над унитазом почти каждый день того долбаного медового месяца, вынашивая твоего ребенка.

Вслух же, конечно, этого не произношу.

Ведь если Эльман узнает, что он биологический отец Юны, его уже ничего не остановит.

– Я не виновата, я не давала брату наводку. Он сам выследил нас.

– Это уже не ебет. Зачем ты звонила два года назад? – спрашивает глухо.

Горячая вода продолжает струиться по коже, но я больше ничего не чувствую. Все, что осталось – это холод внутри и ощущение, что моя жизнь все еще принадлежит этому человеку, несмотря на все попытки разорвать связь между нами.

Только с появлением Юны на свет эта связь стала не только прочнее, но и опаснее.

– Сказать, что я тебя ненавижу…

– В таком случае могла не звонить. Мне было похуй.

## Глава 9


– Скажи, нам обязательно было ехать на яхту? Я поздравила Мурада днем, когда мы приезжали к Диане на завтрак. Подарок можно вручить и завтра.

– Так нужно, Ясь.

Камаль напряженно закурил, и я отвернулась к окну. Перед глазами проплывали серые бесцветные улицы. Сегодняшней ночью мы отправились на набережную к морскому порту – здесь нас ожидала яхта, в которой пройдет день рождения молодого прокурора.

Хорошо, что мы с Камалем сняли жилье на то время, что мы застряли в Волгограде, потому что находиться в одном доме с Эльманом и его женой было выше моих сил. Сегодняшнее утро это только подтвердило.

– Я устала от этого фарса…

– Я тоже заебался. Скоро вернемся в Лондон и все будет по-другому.

Камаль не хочет признаваться в том, что, женившись на мне, он подставил под угрозу свой авторитет и влияние. Фактически он променял все на одну меня и теперь был вынужден плясать под дудку зажравшихся Шахов.

Автомобиль плавно тормозит на набережной, и Камаль касается моей руки. Я едва уловимо вздрагиваю и вскидываю взгляд. Водитель останавливается прямо возле причала, нас, членов семьи Шах, здесь уже давно ждали.

О дне рождении молодого прокурора был оповещен весь город, а на празднике будут присутствовать все члены семьи.

Камаль вытаскивает меня из автомобиля, и холодный ноябрьский ветер врезается в лицо. Я невольно крепче кутаюсь в плащ, под которым надето блестящее платье в пол, купленное на неделе показа мод. Оно выгодно подчеркивало бедра и узкую талию, ведь после рождения дочери мне даже не пришлось потеть в зале, и я быстро вернулась в свою форму. Моя подружка Лаура назвала меня ведьмой, ведь она долгое время не могла оправиться после родов.

Ветер дует так, будто хочет стереть с меня последние остатки тепла. Я поднимаюсь по трапу, и холод черных волн под ногами усиливает ощущение, что я двигаюсь в другую реальность. Камаль держит меня за руку, но его хватка слишком тяжелая – он, как и я, чувствует напряжение в воздухе.

Под нами раскачивалось словно целое море, и я мысленно взмолилась, чтобы этот вечер прошел быстрее.

Когда мы поднимаемся на палубу, вокруг нас царит показная роскошь. Яхта Мурада, словно сверкающая игрушка, блестит в свете вечерних фонарей. Все вокруг сияет: позолоченные перила, дорогие элементы декора, огромные панорамные окна, за которыми виднеется зал, полный гостей. Длинные скатерти, сверкающие хрустальные бокалы, приглушенный смех и шампанское – каждый элемент говорит о безграничной власти и богатстве. Я чувствовала себя на тонущем Титанике.

Мы входим в торжественный зал, и меня сразу окружает тепло и шум. Атмосфера роскоши давит, но я стараюсь не показывать этого. Весь зал утопает в ярком освещении: сверкающие люстры отбрасывают мерцающий свет на бархатные стены. Гости, одетые в лучшие наряды, смеются и поднимают бокалы за Мурада, поздравляя его с днем рождения.

У нас забирают верхние наряды, и первое время я чувствую себя обнаженной под взглядами множества людей.

Все это выглядело как идеально срежиссированное шоу для избранных. Мурад стоит в центре, словно король на троне. Молодой прокурор, окруженный своей свитой, представляет собой олицетворение власти и контроля. Все гости стремятся оказаться рядом с ним, стараясь произвести впечатление, льстят ему, шутят и хвалят. Это его вечер, его момент триумфа, и он наслаждается этим. Настолько богатую сторону жизни мало кто видел из обычных людей.

Рядом с Мурадом стоял Эльман. Его фигура была неподвижной, а взгляд…

Взгляд был прикован ко мне даже несмотря на то, что рядом с ним стояла его жена.

– С днем рождения, Мурад, – произношу, натянув на себя улыбку.

– Ясмин, Камаль, – приветствует нас виновник торжества, и мы сухо вручаем свой подарок. Это были дорогие часы, привезенные из Лондона. Камаль не поскупился на подарок своему племяннику. – О, я как раз ждал тебя, Ясмин. Сыграешь для нас на рояле? Я слышал, ты основала музыкальную школу в Англии, у тебя выпускаются молодые таланты.

– Да, – соглашаюсь. – Одна из моих учениц через неделю выступает в центре вашего города.

– Кажется, ее зовут Джулия?

Я не удивляюсь, когда Мурад называет имя моей ученицы и точное время выступления. Этому человеку известно все, что происходит в этом городе, и происходит это не без его ведома.

– Именно.

В зале стихают звуки.

Тяжелой поступью и иду к инструменту и уже заведомо знаю, что буду исполнять.

Эльман, я чувствую, догадывается тоже.

Когда-то я играла ему Ромео и Джульетту сутками напролет. Я играла, а после – мы занимались любовью, правда тогда я считала, что любовью там и не пахнет.

Эльман стоит неподалеку, и его взгляд тяжелым грузом давит на меня, когда мои пальцы начинают утопать в белоснежных клавишах. Мелодия начинается с тяжелых, угрожающих аккордов, напоминающих о вражде двух домов, как в знаменитой увертюре-фантазии Чайковского. Как иронично и, наверное, тривиально – исполнять именно эту композицию…

Звуки, то мягкие и нежные, то резкие и пронзительные, льются по залу, словно обнажая все чувства, которые я старалась скрыть. Каждая нота бьет точно в цель, передавая то, что невозможно сказать словами, а макушку непрерывно обжигает тяжелый взгляд.

Эльман помнит.

Он ничего не забыл.

Надеюсь, что мелодия пробирается прямо к его сердцу, оставляя за собой следы воспоминаний, потому что в моем сердце уже не просто склад, а целый космос воспоминаний.

Финальные ноты медленно угасают, погружая всех в звенящую тишину, пока гости не взрываются аплодисментами, но я слышу только молчание между мной и Эльманом – молчание, в котором все еще пылает наша неразрывная, хоть и болезненная связь.

Мы не говорим друг другу ни слова, но это молчание громче любого звука.

– Ромео и Джульетта? – Мурад поднимает брови, когда я возвращаюсь к ним, а потом переводит взгляд на Камаля. – У твоей жены талант. Кстати, надеюсь, сегодня без выходок?

– Если ты помнишь, прошлая потасовка началась не только по моей вине.

Мурад ухмыляется, и меня передергивает от его хищного выражения лица. Эльман же, в чей огород был брошен камень, прищуривается с тем же оскалом, а в его локоть крепко-накрепко вцепляется Лиана, словно напоминая ему о своем присутствии.

Жалкое зрелище.

– Камаль, тебя здесь никто не трогает. Не стоит портить праздник и давать СМИ повод для обсуждений. Дурные слухи нам не нужны, поэтому держи себя в руках, дядя.

– Держать себя в руках? – выплевывает Камаль. – Это ты мне говоришь, Эльман?

– Камаль, хватит, – прошу, схватив мужа за локоть. – Давай просто уйдем?

– Уходить поздно, мы отплыли от берега, – огорошил Мурад. – Просто не забывай, кто здесь хозяин. В Лондоне ты будешь бить морду кому пожелаешь, а здесь ты и твоя итальянка подчиняетесь нашим законам.

– Следи за своим языком в отношении моей жены, – предупреждает Камаль.

Шутливо подняв руки, Мурад широко улыбается, а после – провожает нас задумчивым взглядом.

Утянув мужа за собой, я пытаюсь его успокоить:

– Зачем ты нарываешься, я не понимаю? Ты ведешь себя так, словно нам нечего скрывать!

Я спешу отойти в сторону и забираю у мимо проходящего официанта бокал с шампанским. В горле резко пересыхает.

Они делают все, чтобы показать, кто здесь хозяин. Они хотят раздавить нас, но если мне все равно на происходящее, то у Камаля прямо срывает крышу. Если сорвет и здесь, то Мурад точно не спустит это дяде на тормозах. Хорошо, что хотя бы следы от прошлой потасовки на нем уже зажили благодаря мазям, которые я привезла из Италии.

Сделав пару глотков, я слышу гул двигателей. Яхта медленно отплывает от берега. Сердце начинает биться чаще, а пальцы, сжимающие ножку хрусталя, холодеют. Все вокруг кажется нереальным, словно я стою на грани пропасти.

Мурад и его гости, не замечая ни времени, ни места, погружаются в веселье. Звуки смеха и звон бокалов усиливаются, музыка становится громче, шампанское льется рекой. Гости начинают танцевать, их смех заполняет зал, но я чувствую себя оторванной от этого праздника, словно стою на расстоянии.

– Он просто охуел!

Голос мужа, как и его хватка, резко возвращают меня в реальность.

– Мурад?

– Мне плевать на Мурада. Сукин сын, ты слышала Эльмана?

– Эльман тебе особо ничего не сказал. Тебя просто злит тот факт, что мы спали.

Камаль обхватывает мой подбородок и заставляет посмотреть на него. Я знакома с его выходками и импульсивностью, поэтому поднимаю голову почти равнодушно.

– Хватит напоминать мне об этом! – цедит он.

– Тебе не нужно напоминать, ты сгораешь от ревности всякий раз, когда он смотрит на меня. И даже сейчас, – я перевожу взгляд на Эльмана и встречаюсь с ним глазами.

Притянув меня за талию, Камаль резко вжимает меня в свои объятия, но самое ужасное в том, что я так и не отвожу свой взгляд от Эльмана, а он – от меня. Сердце делает кульбит, а щеки заливает краской, когда я продолжаю смотреть на Эльмана пока меня обнимает и целует собственный муж.

Отвернувшись, я прячу лицо на груди Камаля.

– Хватит. Довольно. Меня раздражает твоя импульсивность, ты должен быть хладнокровнее…

Ты должен быть как он.

Я едва не произношу это вслух, но вовремя прикусываю себе язык.

– Поддержки от своей жены, я так понимаю, мне не ждать? – тихо взрывается.

– Я смотрю на ситуацию объективно. Ты психуешь.

– Ясно. Пожалуй, мне надо остудиться, – на эмоциях бросает Камаль, отпустив меня.

– Куда ты? Камаль!

Сделав еще несколько глотков шампанского, ставлю бокал на фуршетный стол и направляюсь следом за Камалем. Он даже не оделся, зато вылетел из фойе как ошпаренный, а там, между прочим, минусовая температура!

Выбежав следом за ним, я моментально теряюсь. На открытой палубе очень холодно, а порывы ветра едва не сносят меня с ног. Я решаю вернуться за верхней одеждой, а затем поискать Камаля на верхних палубах.

Впрочем, спустя двадцать минут поисков я понимаю, что попытка отыскать Камаля проваливается к чертям. Камаль часто так делал – взрывался и уходил, а мне приходилось бежать за ним следом. В один момент, еще в начале нашего брака, после очередной такой выходки у меня пропало молоко. Камаля не было дома неделю, и я осталась одна с голодной дочерью на руках. Не было ни смесей, ни собственного молока, и мне пришлось отправиться под жутким ливнем в магазин, чтобы купить смеси. Я потом сильно заболела, а Камаль извинялся дорогими подарками. К слову, дорогих подарков в моей спальне было очень много, а часть украшений я вовремя отвезла на Сицилию. Успела до пожара.

Как же я устала от этого всего…

Прекратив поиски, я спускаюсь на нижнюю палубу и вижу, как из тени выходит девушка.

Это была Лиана.

Набрав в легкие побольше ледяного воздуха, я шагаю в сторону, планируя обойти ее по правой части судна, но она преграждает мне дорогу, подводя нас к краю борта.

– Кого я вижу? Всего лишь самое большое разочарование в жизни Эльмана Шаха.

– Ты мне льстишь, Лиан. Самое большое его разочарование – это брак с тобой.

Лиана усмехается, перегородив мне обратный путь. За ее спиной была слышна музыка и веселье.

Остановившись перед ней, я не могу не признать, что на самом деле Лиана была красивой и утонченной. Увы, единственное чего ей не хватало – это мозгов, ведь однажды она застрелила мою Сицилию, мою любимую лошадь, подаренную мне Эльманом на день рождения.

И она жестоко за это поплатилась пулей, которую получила на собственной свадьбе.

– Ты искала Камаля? Кажется, он сильно разозлился на тебя и ушел на одну из палуб.

– На какую? Ты знаешь, где он?

– А что, в вашем браке не все так гладко?

– Жизнь тебя ничему так и не научила? Не надо ко мне лезть, если не собираешься помогать, – огрызаюсь на нее и делаю попытку обойти ее стороной, но она делает ответный шаг.

Зря, очень зря ты лезешь ко мне, девочка.

– С чего ты взяла, что я должна тебе помогать? Ты трахалась с Эльманом за моей спиной, зная, что скоро у нас будет свадьба. Из-за тебя он сел на коляску, и я потратила много лет, чтобы поднять его на ноги, а теперь ты возвращается и хочешь все разрушить?

– Невозможно разрушить то, чего нет. Детка, без любви вы далеко не уедете, – спокойно отвечаю ей. – А теперь дай мне пройти.

Лиана натягивает на лицо улыбку и полную невозмутимость, скрывая свою нервозность и обиду. Несколько раз она оглядывается, чтобы убедиться, что мы здесь одни, а затем подходит ближе.

Я подбираюсь, обхватывая поручни позади себя. На открытом воздухе очень холодно. Если на улице минус, то какой же температуры вода внизу?

Даже низкие поручни, которые едва упирались в поясницу – и те холодили душу.

– Я слышала, как надрывается твоя дочь и как ты воспитываешь ее, – начинает Лиана. – По всей видимости, ты пригодна только для того, чтобы тебя трахали, а как мать ты просто ужасна. К тому же, судя по всему, ты только дочерей рожать способна, а девочки никому не нужны. Ты не знала, что мужчине наследник нужен? А с дочерью мне даже появляться на людях было бы стыдно. В общем и целом, мне так жаль тебя…

Обхватив поручни кулаками, я хватаю ртом больше кислорода.

Я предупреждала ее. Клянусь, я предупреждала.

Схватив ее за ворот безвкусного платья, тяну Лиану на себя и медленно выдыхаю ей в губы:

– Да, у меня дочь. А ты не то, что наследника родить не можешь, ты даже дочь Эльману подарить уже никогда не сможешь. Пустышка.

На лице Лианы мелькает множество эмоций – от удивления, что я знаю о ее бесплодии, до безумнейшей ненависти.

Такая ненависть – она способна убивать, и я это не понаслышке знала.

Ощутив сильный толчок в грудь, я опускаю взгляд вниз и слежу за рукой Лианы. Она толкнула меня. Ощутимо сильно. Настолько, что палуба уходит из-под ног и больше не остается ничего, кроме ощущения, что я лечу вниз.

Я лечу в ледяную черную воду, покрытую коркой льда, которая трескается подо мной на много-много маленьких осколков. Дальше от соприкосновения с ледяной водой наступает шок, парализующий каждую клеточку тела.

## Глава 10


Вода. Она повсюду.

Вода обжигает меня холодом, прокалывает кожу сотнями ледяных иголок, а дыхание застывает в легких. Я не чувствую своих конечностей, а каждое движение под водой дается мне с колоссальными усилиями, и только отчаянный инстинкт выживания заставляет меня цепляться за сознание. Льдинки режут ладони, и я беспомощно пытаюсь выбраться на морозную поверхность, но сила воды упорно утягивает меня вниз.

Почти невесомый плащ за одно мгновение становится невероятно тяжелым и жадно облепляет тело, при этом сковывая все движения. Абсолютно все.

Мир кажется далеким и размытым, когда я остаюсь наедине с приглушенными звуками и тьмой, а вода обжигает холодом каждую часть моего тела. Она попадает в рот, в ноздри, в легкие, и в голове не остается ничего, кроме детского смеха Юны. Картинка дочери, словно фотография из прошлого, всплывает в голове.

Кажется, дочь будет последней, о ком я успею подумать перед собственной смертью.

Все тело распирает от боли и кажется, что это конец, когда я внезапно чувствую толчок. Сильные руки обхватывают меня, и чей-то напряженный голос прорывается сквозь шум в ушах.

Я даже не понимаю, чей.

Слова доходят до меня словно сквозь вату, когда я оказываюсь на поверхности и с надрывом делаю свой первый вдох.

– Обними меня за шею, – слышу приказ.

Не осознавая до конца, что делаю, я подчиняюсь. Обвиваю шею руками и прижимаюсь к широкой спине щекой и грудью, а внутри все переворачивается. Ощущения были на грани реальности, словно это происходит не со мной. Я больше не барахтаюсь, пытаясь выплыть на поверхность, а просто смиренно лежу на чьей-то спине.

Под ладонями все это время струится большая сила и перекатываются мышцы, позволяя довериться своему спасителю. Вода бурлит вокруг нас, а ледяной ветер обжигает разгоряченные щеки, поэтому я крепко вжимаюсь в чужое тело и очень боюсь его отпустить.

С тяжелым рывком меня вытаскивают на палубу, а еще через секунду меня своенравно берут на руки как будто имеют на это все права. Мой взгляд расплывается, я дрожу так сильно, что челюсти сотрясаются, а дыхание вырывается рваными вздохами.

– Дыши, – приказ звучит грубо, словно я не пытаюсь, черт возьми, делать это. – Иди сюда. Обхвати меня за шею, Ясмин. Вот так.

– Эльман, – всхлипываю, пытаясь дышать и не сойти с ума одновременно.

Я обхватываю шею Эльмана и врезаюсь щекой в его твердую грудь. Он такой же холодный как я, но только чуточку сильнее, поэтому я позволяю увести себя в незапертую каюту.

Внутри каюты очень темно, и я почти не чувствую тепла. Эльман несет меня, плотно прижимая к груди, запирает дверь и, не теряя времени, начинает срывать с меня мокрую одежду. Я дрожу так сильно, что не могу даже возразить. Он сам сбрасывает свою рубашку, оставляя верх обнаженным, и прижимает меня к себе.

Грудная клетка болит, будто сдавлена железными обручами, а горло саднит от спазмов и кашля. Я пытаюсь выплюнуть ледяную воду, которой я сполна наглоталась, но не выходит.

– Сейчас пройдет, – обещает Эльман. – Иди ко мне. Давай. Умница. Дыши глубже.

Я рвано глотаю воздух пока Эльман притягивает меня к себе еще плотнее.

Он тоже холодный. Очень. Еще я чувствую крупную дрожь, но не пойму, кого именно трясет – меня или его. Или нас обоих…

Вжавшись в его обнаженную грудь, прихожу в себя. Интервал между кашлем увеличивается, и он мучает меня все реже, только горло по-прежнему саднит до боли. Мысли постепенно возвращаются, но нервы на теле словно атрофировались, и я не могла пошевелиться. Мною можно было крутить, как угодно, и делать со мной все, что угодно – сопротивления не будет. У меня просто нет сил, а тело кажется таким деревянным и застывшим.

– Как ты?

– Я т-тебя н-ненавижу… – говорю ему между судорожными вдохами.

– Я знаю.

Эльман согревает мои ледяные пальцы, прижав их к своим губам и обдувая горячим дыханием. Это было бы романтично, если бы я не умирала минутами ранее.

– Сними все, иначе ты замерзнешь насмерть, – его голос колючий, но по-настоящему встревоженный.

Я качаю головой и выпаливаю:

– Иди к ч-черту!

– Я предлагал по-хорошему.

Разозлившись, Эльман хватает меня за ворот, расстегивает замок на спине и рывком стягивает мокрое прилипшее платье с моего тела, оставляя меня в одном лишь нижнем белье. Я слабо противлюсь, приговаривая:

– Ненавижу тебя!

– Ненавидь дальше. Сюда только иди.

Я врезаюсь в его тело как в камень, и, только когда я чувствую тепло его кожи, начинаю немного приходить в себя. Эльман обнимает меня, стараясь согреть, и это пугает и обжигает одновременно. Я чувствую, как его дыхание горячим облаком ложится на мои пальцы и лицо. Напряжение между ними ощущается как натянутая струна, но сейчас на него стало так плевать.

– Холодно… Ты т-тоже холодный…

Посадив меня на кровать, Эльман кутает меня в одеяла и начинает искать фен, который точно должен находиться в каюте. Наблюдая за его резкими движениями, я вытаскиваю телефон из кармана плаща – он насквозь промок, но еще работал.

– Кому ты собралась звонить?

– Н-не т-твое д-дело…

Приложив телефон к уху, я слушаю монотонные гудки. Меня все еще пробивает дрожь, а язык заплетается от холода. Я звоню Камалю один раз, второй, но он не отвечает. В руках почти севший телефон – я набирала Камаля порядка десяти раз. Если он себя погубит, это будет не моя вина.

Бросив телефон в стену, стискиваю челюсти.

Я бегала за ним как дура, и вот, во что это вылилось.

Тихая ярость колотится в сердце, разгоняя кровь и согревая тело. Эльман никак не реагирует – кажется, он помнит меня именно такой и поэтому совсем не удивляется моей импульсивности. А еще он занят поиском фена для нас обоих, ведь нам стоило быстрее высушиться и вернуться в зал, чтобы Мурад и остальные ничего не заподозрили.

Бросив взгляд в окно, я вглядываюсь в темнеющую воду и все больше ощущаю, как нервы стягиваются тугим узлом. В каюте щелкает зажигалка, и в отблеске огня я вижу лицо Эльмана. Он нашел фен и закурил, от чего воздух в каюте моментально заполнился запахом никотина.

Телефон издает предсмертный звук на другом конце каюты и, судя по всему, умирает навсегда, оставив нас с Эльманом один на один.

– Ему звонила? Не заебалась бегать за ним?

– А ты за мной?

Обменявшись любезностями, оба напряженно молчим. Эльман никогда не курил. Только однажды попробовал: когда мы занимались с ним сексом, я протянула сигарету к его губам и попросила попробовать. Нам было классно вдвоем. Позже – очень хуево.

– Надо высушить твои волосы. На это уйдет дохуя времени, – предупреждает тихо.

– Я сама…

– Сама руки под одеяло. И не высовывайся, пока не согреешься.

Эльман начинает сушить мои волосы, ведь они превратились в самые настоящие сосульки только безо льда. Вид у меня был просто отвратительный, и я перестаю чувствовать себя привлекательной, но в глазах Эльмана я читаю совсем другое.

– Нравлюсь тебе такой? – спрашиваю чуть громче, чем работает фен.

Эльман не отвечает, перебирая мои волосы с грубой заботой.

Но, судя по тому, как он стискивает зубами сигарету, ответ очевиден. Спрятав улыбку, опускаю лицо.

Спустя время в каюте становится не то, что тепло, а даже очень жарко. Воздух из фена разогревает пространство, высушивая волосы, одежду и тело. От горячего воздуха волосы вновь завиваются в кудри, а тело становится почти сухим.

В каюте остались я, Эльман и запах никотина. Шум фена стих, и зазвенела тишина.

– Хочешь попробовать? – протягивает мне сигарету.

– Напробовалась. Больше не хочу.

Напробовалась…

Когда Эльман подходит ближе, то легкие наполняются едким запахом дыма, а сердце ударяется о ребра. Это запах крови и смерти. Я вспоминаю, как Эльман тушил сигарету об мое лицо, и поэтому дергаюсь от его протянутой ладони как от удара.

– Не бойся. Не трону.

– Меня не интересуют сигареты, я же сказала, – опускаю подбородок, а затем все равно поднимаю, чтобы жадно посмотреть на Эльмана с сигаретой во рту. – Я бросила.

Он сделал затяжку, и я увидела, как полыхнул огонь на кончике сигареты.

– Бросила?

– Да. У меня был хороший учитель.

Прикрываю глаза, вспоминая какой пепел на вкус и запах. Помню, как жгло губы – они были разбиты и обожжены. С тех пор ни одной сигареты в рот я не брала, в доме курил только Камаль.

– Могла выбрать другую мелодию.

– О чем ты вспоминал, когда я играла?

– О том, как трахал тебя.

Потушив сигарету в пепельнице, Эльман затушил последний свет в каюте. Тот маленький огонек изредка, но освещал его дьявольские холодные глаза.

Теперь же нет ничего. Ни огня, ни света, ни тепла.

Когда тяжелая ладонь опускается на шею, я зажмуриваюсь. Горячее дыхание опаляет макушку, затем висок и щеку. Его губы скользят по скуле, а ладонь крепко удерживает подбородок.

От Эльмана, к тому же, пахнет алкоголем. Как и от меня.

– Не трогай… чужое…

– Чужое, блядь, – рокочет мне на ухо. – Да похуй мне, чужое или нет. Ему тоже было похуй, когда трахал тебя.

Взяв несколько толстых прядей, Эльман наматывает их на свой кулак. Пепельница падает на стол, раскидывая пепел по дорогому ковру. Я тихо вскрикиваю. Я любила его до тех пор, пока он не стал монстром. Пока не оставил следы на моем лице. Пока не назвал шлюхой, итальянской подстилкой, пока не стал говорить обо мне как о вещи.

– Твоя жена застрелила лошадь, которую ты подарил мне, – цежу ему в лицо. – Она виновата в моем отчаянии, которое толкнуло меня к Камалю. Поэтому кого ты и должен ненавидеть, так это свою жену!..

Стук в каюту заставляет меня отшатнуться и возвращает к реальности.

– Эльман, я слышу, что ты здесь, – раздается за дверью.

Это была Лиана. Эльман холодно встречает ее, отперев каюту. Пока они говорят на повышенных тонах, я надеваю на обнаженное тело высохшее платье и несколько раз встречаюсь взглядом с Лианой. Встретив изумление в ее глазах, невольно улыбаюсь.

Не ожидала, что я выживу?

Я тоже думала, что умру. Эльман, хоть и не спрашивал, кто скинул меня с борта, но, очевидно, все понял.

– Эльман, послушай меня… – просит Лиана со слезами на глазах.

– Пошла отсюда.

Захлопнув дверь, Эльман сжимает кулаки и молча смотрит на мои сборы. За дверью слышатся удаляющиеся всхлипы Лианы.

– Жестоко ты с ней. Что такое, не любишь? – хмыкаю, разыскивая свой телефон, который бросила в другой конец каюты.

Найдя телефон, я хватаю влажный плащ в руки и хочу покинуть каюту, но в последний момент дверь захлопывается. Прямо перед моим лицом. Сверху ее придавливает тяжелая ладонь Эльмана. То, что она тяжелая – я знала не понаслышке.

– Выпусти меня к чертовой матери! И разберись со своей истеричной женой!

– Помолчи. Я слышал, ты выпросила выступление своей ученицы в нашем городе. Ты пойдешь на концерт.

– Пойду.

– Много лет назад, когда твоя мать была беременна тобой и братом, она написала картину.

Перестав вырываться, я вдруг разворачиваюсь лопатками к двери. Поймав мой заинтересованный взгляд, Эльман продолжает:

– Картина уцелела с тех времен. В первозданном виде. Без реставраций. Ее писала твоя мать и никто больше…

– Где она? – перебиваю, ощущая жар по всему телу.

На глаза навернулись предательские слезы: мама ушла слишком рано, и я хранила каждую ее вещь как самое ценное в этом мире. Картина, написанная моей мамой – это больше чем вещь, это часть ее души. У папы сохранилось их не так много и почти все были написаны после брака. А именно эту – про которую говорил Эльман – мама писала, будучи беременной нами. Таких картин я еще не видела.

Еще одна картина хранилась у меня дома в Лондоне, но теперь она сгорела.

– Она у меня. Здесь, в Волгограде.

– У тебя только одна… картина?

– Нет.

Боже.

– Есть еще одна. Ты захочешь их увидеть, Ясмин.

– Захочу… – не скрываю своих чувств.

– Я приеду за тобой, когда закончится выступление. Картины находятся в моей командировочной квартире.

– Ты уже все продумал, верно?

– Все.

– До мелочей?

– До мелочей.

– Почему бы тебе просто не отдать мне картины моей мамы? Они не твои!.. – восклицаю.

Подняв руки, Эльман делает всего один жест и произносит:

– Я не меценат, Ясмин.

– Я помню…

– Славно.

«Я не меценат, Ясмин. У тебя есть проблемы, у меня есть условия. Ты пришла за помощью, объясняй и проси».

Флешбэк из прошлого режет слух. Я буквально задыхаюсь от тех воспоминаний, когда я согласилась на его условия, и он взял мою невинность. Он был моим первым во всем.

– Я просто приду и заберу их?

– А ты хочешь чего-то еще? – уточняет Эльман.

– Я подумаю. Насчет завтра, – мой голос дрожит.

– Думай. У тебя есть один день.

– А после?..

Эльман ласкает мои пряди, а затем грубо наматывает их на свой кулак и тянет вниз, заставляя меня прогнуться. Я встречаюсь с ним взглядом, едва дыша.

– Я их сожгу. Расскажешь Камалю – тоже сожгу. Шаг влево, шаг вправо – я сожгу все картины. Уяснила, Ясмин?

– Да…

– Умница. Можешь идти. За спасение можешь не благодарить.

– Я и не собиралась…

Вылетев из каюты как ошпаренная, я хватаюсь за поручни. Они ледяные и шершавые, но я не чувствую ни холода, ни боли. Горло душат спазмы.

Если я не приду – картины мамы превратятся в пепел.

Если я приду…

То я не знаю, что будет.

## Глава 11


– Что это?

Я опускаю взгляд на стол, на котором лежат три билета. На двух билетах – наши с Юной имена.

– Билеты домой. Мы улетаем завтра.

– Наш дом сгорел. Куда мы вернемся? – не понимаю, разглядывая билеты как что-то инородное в этой арендованной квартире.

– В другой дом, Ясь. У нас много недвижимости по всей Англии. Куда захочешь, туда и поедем. Могу отправить тебе варианты домов на выбор, хочешь?

Качаю головой, а Камаль облокачивается бедром на столешницу из белого камня и смотрит на меня в ожидании ответа. Уверена, что он действительно может выслать мне десятки вариантов домов, но едва ли меня заинтересует хотя бы один.

– Нет, я доверяю твоему выбору. Мне любой уголок Англии безразличен, – добавляю значительно тише.

– Ясно. Хочешь здесь остаться? – спрашивает резко.

– Нет.

– А чего ты хочешь, Ясмин?

Подняв подбородок, смотрю Камалю прямо в глаза и просто пожимаю плечами.

– Я не знаю, чего я хочу, Кам. Извини. Билеты – это отлично, сразу после концерта я начну собирать наши с Юной вещи.

– Хорошо, – в голосе Камаля слышится облегчение. – Я не смогу тебя сегодня забрать. Прибывает делегация, вернусь поздно.

Я тоже.

– Не нужно. Я вызову такси. Кстати… – я облизываю пересохшие губы, опустив взгляд на новенький смартфон последней модели в своих руках.

– Что кстати?

– Спасибо за новый телефон, хотя ты и так знатно потратился на компенсацию материального ущерба. Те несколько миллионов списали ведь на тебя…

– Плевать. Мне это ничего не стоит.

– Все равно мне так жаль, что я уронила свой телефон в воду.

– Все в норме. Главное, что ты сама никуда не упала. Я знаю тебя, ты можешь, – чувствую улыбку на его губах.

– Да, не упала…

– Ты уже вызвала няню для Юны?

– Еще нет. Я забыла.

– Тогда я лучше сам вызову, – чувствую на себе неодобрительный взгляд.

Прокручивая кольцо на безымянном пальце, позволяю Каму поцеловать себя на прощание. У него назначена важная встреча, о которой я мало что расспросила, но теперь было поздно.

О происшествии на яхте я Камалю не рассказала – не хотела, чтобы он чувствовал себя виноватым. За одну лишь ссору на яхте он подарил мне новый телефон в качестве извинения. Еще я промолчала, потому что боялась, что он прямо на яхте устроит что-нибудь эдакое, и тогда нам точно было бы несдобровать. Он импульсивен, как и я, и нам двоим очень сложно уживаться вместе, я поняла это в первые месяцы нашей совместной жизни.

Раньше он казался мне другим.

Когда наступает вечер, мы созваниваемся с Джулией. Она активно готовится к своему выступлению и, как всегда, очень переживает. Я трачу еще около получаса, чтобы успокоить ее, подыскивая самые ободряющие слова, и даже провожу для нее свою любимую медитацию, благодаря которой в конце разговора Джулия чувствует себя значительно лучше. Напоследок я заверяю ее, что приеду пораньше и мы проведем репетицию.

Когда приходит няня, я почти сразу вызываю такси и уезжаю к Джулии.

– Здравствуй, маленькая синьорина, – приветствую ее.

Я крепко обнимаю свою ученицу, которой когда-то дала прозвище маленькой синьорины и однажды пообещала, что она будет знаменита.

– Здравствуйте, синьора, – смущенно улыбается Джулия.

Джулия Гведиче приходилась сестрой Валентино Гведиче, который охранял меня и по совместительству был в меня влюблен, за что и поплатился своей жизнью. В последний день перед его смертью я пообещала ему, что его сестра добьется феноменальных успехов и станет известной на весь мир.

«Когда я вернусь домой, я доучу твою сестру. Она станет известной на весь мир. Обещаю тебе».

Валентино меня поблагодарил, а вскоре его убил Эльман – из ревности и страха потерять меня. Но свое обещание я сдержала, и маленькая Джулия объездила уже пятнадцать стран, покоряя своим талантливым исполнением самых искусных творческих людей нашей планеты, ведь ее пальцы были просто созданы для клавиш. Я все сделала для этого, я потратила на нее много времени и средств, но долг свой исполнила и даже устроила ее концерт в России.

Джулия была похожа на меня внешне: у нее были такие же кудрявые роскошные локоны и большие выразительные глаза, а фигура обладала хорошенькими выдающимися бедрами и узкой талией, но вот внутри она была полной противоположностью меня. Ее мягкость и податливость хорошо уживались с моими всплесками и взрывами.

Сейчас передо мной стоит талантливая, целеустремленная молодая женщина, чье исполнение заставляет замирать сердца. Я чувствую, как мое сердце наполняется одновременно радостью и горечью: обещание, данное Валентино, выполнено, но воспоминания об утратах остры, словно осколки.

Только на концерт, увы, никто не приходит.

Совсем никто.

Мы с Джулией репетировали до последней минуты, а когда, казалось бы, люди должны были потихоньку занимать свои места – никто так и не пришел. Ни через десять минут, ни через час.

Сцена выглядит по-настоящему удручающе: пустой зал, ряды стульев, которые так и не дождались своих зрителей. Вокруг нас царит оглушающая тишина, а часы над сценой, казалось, отмеряют время с какой-то пугающей настойчивостью, словно указывая на наш проигрыш.

Джулия, несмотря на юный возраст, держится стойко. Ее глаза наполняются слезами, но она упорно не позволяет им пролиться. Я вижу, как ее пальцы сжимаются в кулаки, как она пытается скрыть боль. Ведь она так долго готовилась, так верила в этот вечер.

Открыв интернет, я решаю прочитать новости.

«Концерт итальянской пианистки Джулии Гведиче был запрещен по распоряжению главного прокурора города Мурада Шаха. В официальном заявлении указано, что ее музыкальная программа содержит композиции, направленные на разжигание национальной розни. Более того, по утверждению прокуратуры, в этих мелодиях прослеживается идеология итальянского фашизма, что противоречит законодательству и ценностям страны. Решение вызвало широкий резонанс среди общественности, и многие задаются вопросом, на чем основаны столь серьезные обвинения в адрес молодой исполнительницы».

– Что за абсурд?!

– Что случилось? – спрашивает Джулия дрожащим голосом.

– Прости меня, маленькая синьорина, – шепчу я, срывающимся голосом. – Это не должно было случиться.

Я перевожу новости на итальянский язык и даю их ей прочесть. Джулия хмурит брови, а затем смотрит на меня с изумлением.

– Это не ваша вина, синьора, – отвечает она, хоть в ее голосе и звучит едва заметное разочарование и страх.

Слова пылают на экране, словно напоминание о том, что мстительная рука Мурада может дотянуться куда угодно. Я ощущаю, как во мне закипает гнев, ведь только удар пришелся по невиновной.

– Я знаю человека, который сделал это, – выдыхаю, чувствуя, как голос срывается от бессильного гнева.

Джулия моргает, пытаясь осознать услышанное.

– Почему он это сделал? – спрашивает она, но я не могу найти правильных слов, чтобы объяснить все, что разрывает меня изнутри. Ярость закипает внутри с немыслимой силой.

– Потому что иногда взрослые люди поступают жестоко.

Схватив телефон со сцены, я оставляю Джулию вытирать слезы и набираю Мурада. Он отвечает почти сразу, словно ждал моего звонка:

– Почему итальянки думают, что могут звонить мне в любое время дня и ночи? – спрашивает издевательски, прекрасно зная причину звонка.

– Потому что ты мудак и моральный урод!

– Ничего себе заявка на условное, – произносит спустя время. – Или даже на лишение свободы до двух лет. Что выбираешь, Ясмин?

Я провожу ладонью по лицу, с трудом сдерживая себя.

– За что ты так с ней?!

– Я изучил программу ее выступления. Одна из композиций действительно может быть интерпретирована как пропаганда фашистских идей, и исполнение подобных произведений влечет за собой уголовную ответственность.

– Ты что, хочешь выдвинуть ей обвинения?

– Если это сделает тебя сговорчивее.

– Сговорчивее?

Я опираюсь бедром о сцену и замедляю дыхание.

– Я вышлю тебе адрес и время, подъедешь и дашь показания. Возможно, я пересмотрю свое решение, и твою итальянку и пальцем не тронут.

– Ты творишь беспредел… – выдыхаю тихо. – И когда?

– Я сейчас в командировке. Прилетаю завтра.

– Я улетаю. Тоже завтра.

В трубке слышу усмешку – Мурада что-то очень сильно рассмешило.

– Тогда встретимся завтра, – развязно отвечает Мурад и кладет трубку первым, давая понять, что разговор завершен.

Джулии я ничего не говорю. Ни к чему пугать ее лишний раз – я так решаю. Вручив ей шикарный букет цветов, отстраненно спрашиваю:

– Ты много работаешь над исполнением, Джули?

– Не менее четырех часов в день, синьора.

– Мало. Нужно больше. Когда ты улетаешь? – спрашиваю у нее напоследок, набрасывая плащ.

– Через два дня. У меня скоро свадьба, сеньора. Я вас приглашаю…

– Свадьба – это хорошо. Ты любишь его?

– Очень.

– Это самое главное. Без любви не занимайся любовью, Джулия.

Вытянув лицо от удивления, Джулия озабоченно спрашивает:

– Все в порядке, синьора?

– Возвращайся домой, Джули. Прямо сейчас. Как дойдешь – отзвонись. Все поняла?

– Как скажете…

– Страну пока не покидай. Возможно, тебя не выпустят… – говорю значительно тише. – Но я разберусь, обещаю тебе.

Выскочив на улицу, я делаю несколько глубоких вдохов и застегиваю плащ. Пальцы слегка дрожат и вовсе не слушаются меня, поэтому я попадаю в застежки не с первого раза.

Завтра.

Завтра мы вернемся в Англию. Все будет как прежде – серо, печально и драматично, а главное – стабильно. А до этого я разберусь с Мурадом и пойму, что он замышляет.

С парковки раздается тихий звук клаксона, означающий, что меня уже ждут. Он режет по оголенным нервам, разгоняя кровь с бешеной скоростью. Внедорожник с немецкой эмблемой стоял в тени от входа, он был почти один на опустевшей парковке. Неяркие габариты подсвечивали мою фигуру и смотрели прямо на меня.

– Эльман…

Я начинаю идти, но спустя несколько порывов замедляю шаг. Мысли о том, что все это неправильно, заставляют меня притормозить, а затем и вовсе остановиться.

Кольцо обжигает безымянный палец. Почти что нестерпимо.

Перебросив сумку на сгиб локтя, я снимаю обручальное с пальца и несколько раз прокручиваю его в своих руках, а затем надеваю обратно. Не дай бог я потеряю это кольцо или вернусь домой без него, тогда Камаль устроит мне американские горки и допрос с пристрастием, и если ко второму я уже привыкла, то американские горки я не любила с тех пор, как меня на них покатал Эльман.

Мы много на них катались – почти все лето. Было ярко и незабываемо, а после – очень больно, поэтому эту часть отношений я не любила. По крайней мере, не с Камалем.

Что я делаю сейчас? Зачем я снова бегу как мотылек на пламя?

Это неправильно, грязно, порочно – можно какими угодно словами обозвать нашу связь, но только все это в прошлом. В конце концов, между нами ничего не будет – я только заберу мамины картины и все…

Я возобновляю шаг, и через тридцать секунд оказываюсь в просторном автомобиле. Здесь тепло, а еще пахнет кожей от салона и веет опасностью от его владельца.

– Почему медлила?

– Я сомневалась.

– А сейчас?

Вскинув взгляд, я целиком и полностью задерживаю дыхание. Кажется, что если я не задержку кислород в легких, то просто умру.

Эльман смотрит прямо, неотрывно, но больше всего меня пугал его взгляд – немножко расфокусированный, бесконтрольный.

Облизав губы, честно признаюсь:

– Сейчас тоже сомневаюсь, потому что твой брат испортил Джулии концерт. Он редкостный урод.

– Я знаю. Пристегнись, Ясмин.

Делаю, как он велит, и опускаю взгляд. Когда мы трогаемся с места, Эльман блокирует двери, а мое сердце, кажется, совсем перестает биться. Прикрыв дрожащие веки, я понимаю, что блокировка сработала автоматически, но флэшбеки из прошлого упорно разгоняют пульс до максимума.

Разблокировав телефон, я набираю Джулию. Я велела ей позвонить, когда она доберется до арендованной квартиры, которая располагалась всего в двух шагах.

Вот только звонка от нее так и не поступило.

Зато на телефон почти сразу поступает несколько сообщений, все они от няни, поэтому они быстро перебивают мою тревогу о Джулии. Я открываю фото и видео с Юной и улыбаюсь, особенно от просмотра последнего файла – на нем Юна поймала смешинку и очень громко смеялась.

Напечатав няне режим сна Юны, я отправляю сообщение и блокирую телефон. Без смеха дочери в салоне автомобиля вновь становится не по себе – атмосфера кажется накаленной до предела, а сердце громыхает вместо музыки, очень громко и навылет.

Заехав в комплекс с высотками, Эльман загоняет автомобиль на подземную парковку.

– Зачем? Мы же ненадолго, – обращаюсь к нему.

Эльман мне не отвечает. Кажется, он давно погряз в своих мыслях, о которых мне было неведомо.

Оказавшись в лифте, я отхожу от Эльмана на несколько шагов и крепко сжимаю в руках новенький телефон. Знаю, что няня уже ничего не пришлет, потому что я настойчиво попросила ее следовать графику сна, но держать телефон при себе было спокойнее.

На высокий этаж мы добираемся за рекордное количество секунд, а вот у входной двери, едва Эльман отпирает ее, я притормаживаю и закономерно встречаю на себе вопросительный взгляд Эльмана.

– Проходи, – его голос кажется холодным, но очень давящим. Максимально не соблюдающим нейтралитет.

– Может, ты просто отдашь мне картины мамы?

Не нужны нам больше ошибки.

Отдай мне картины и отпусти.

Облокотившись на стену возле входной двери, я с замиранием сердца поднимаю взгляд. В проеме двери очень темно и пусто, а я, кажется, слышу собственное гулкое сердцебиение в ушах.

– Ты боишься меня?

– Да…

– Я не сделаю больно, – обещает Эльман, остановившись взглядом на моей щеке с едва заметным шрамом. – Заходи.

Пересилив себя, я делаю шаг и оказываюсь внутри зияющей темноты. Напряжение возрастает до максимума, когда Эльман, дыша мне в затылок, заходит следом и проворачивает ключ в дверном замке. Несколько раз.

## Глава 12


Поддавшись импульсу, я разворачиваюсь обратно в попытке поменять собственное решение, но вместо выхода из квартиры упираюсь в твердую грудь.

Выхода, увы, больше не было.

– Я не знала, что Эмиль следил за нами тогда, – выдыхаю ему куда-то в шею.

Эльман зажигает неяркий свет, а после обхватывает мое лицо и заставляет посмотреть на него.

Я тяжело дышу, он же, на удивление, очень спокоен. Как удав.

– Я знаю.

– Я бы никогда не предала… Вот так, чтобы тебя возили на коляске, – добавляю в порыве. – Я не хотела. Люди брата затащили меня в машину силой и увезли. Я видела, что он сделал с тобой…

– Ш-ш… Где видела?

– Я смотрела ее соцсети…

– Раздевайся, Ясмин.

Уперевшись лопатками в стену, я позволяю Эльману расстегнуть пуговицы на моем плаще, а затем и снять его вовсе. Оставшись в брюках и теплом свитере, который пару дней назад мне подарила Соня, я собираю непослушные волосы в хвост и отхожу от Эльмана на несколько шагов, что не ускользает от его внимания.

Для меня было очень важно держать нейтралитет.

Я иду следом за Эльманом на кухню и попутно разглядываю квартиру. Здесь просторно и свежо, но без женской руки совсем неуютно. По всей видимости, Лиана не знала про эту квартиру.

Словно прочитав мои мысли, Эльман поясняет:

– Это квартира моего отца. Была когда-то. Он продал ее много лет назад, когда они с матерью переехали в дом. Я выкупил и сделал новый ремонт. Подчистую.

– Зачем она тебе?

– Чтобы хранить твои картины, – произносит невозмутимо. – Если серьезно, то родители не станут сюда возвращаться. Хуевые воспоминания.

– Квартира-тайник? А ты стратег…

Квартира располагалась возле набережной. Подойдя к окну, наблюдаю за ним черное мрачное море и вспоминаю, какая холодная была вода, из которой Эльман вытащил меня на себе. От флешбэков по телу гуляет дрожь.

За спиной громыхают бокалы и тяжелые шаги.

Я оборачиваюсь, оставаясь на своем месте и цепляясь за кухонный стол, как за единственную преграду между нами. Напряжение почти звенит в воздухе, когда Эльман достает бутылку охлажденного вина и разливает его по бокалам, не пытаясь приблизиться или сократить расстояние между нашими телами. Пока.

Приковав ко мне взгляд, он подносит бокал белого вина к своим губам и делает жадный глоток, а второй бокал протягивает мне, предлагая подойти к нему ближе.

– Это расслабит, – предлагает Эльман, видя мою нервозность.

– Я не хочу расслабляться…

– Ясмин…

– Покажи картины, – перебиваю его. – Ты обещал.

Эльман с грохотом ставит наши бокалы на стол и отодвигает их от края, затем отталкивается бедрами от столешницы и двигается в мою сторону. Затаив дыхание, я слежу за каждым его движением, как кролик за удавом, а затем мысленно чертыхаюсь, ведь он проходит мимо и даже не касается меня.

– Пошли.

Несмотря на весь внутренний протест, я иду следом за Эльманом в одну из комнат. Эльман зажигает неяркий свет и проходит вглубь спальни, а я до последнего не верю, что у него действительно имеются картины почти тридцатилетней давности, пока я не вижу их собственными глазами.

Эльман достает большие тканевые мешки и ставит их возле панорамных окон с видом на черную реку. В голове щелкает тумблер, и я забываю о нейтралитете и о том, что собиралась держаться от Эльмана подальше. Сейчас я хотела лишь одного – скорее увидеть работы мамы, ее труд, написанный четверть века назад.

Опустившись на колени возле мешков, я беру в руки первую картину, которую протягивает Эльман.

– Папа…

На первом холсте я почти сразу узнаю папу в молодости – с горящими живыми глазами, у которого вся жизнь и все радости были только впереди. По крайней мере, на тот момент так казалось.

Я чувствую, как мои щеки заливает краской. Видно, мама писала эту работу после бурной страстной ночи: папа здесь лежал на кровати, небрежно забросив руку за голову, а из одежды на нем было только одеяло, наброшенное на бедра.

Это точно писала мама.

Ее почерк – это раз.

И только ей было дозволено запечатлевать Давида таким – сонным, расслабленным, полуголым. Это два.

– Даже печатку изобразила, – произношу вслух, забыв о том, с кем и в чьей квартире я нахожусь. – Еще и так подробно. Наверное, они были уже близки.

Печатку отец давно отдал Эмилю, поэтому видеть ее на отце было очень непривычно. На глаза наворачиваются слезы, и я прикладываю ладонь к холсту, желая почувствовать тепло материнской руки хотя бы через ее работу.

Боже, как сильно мне тебя не хватает.

Вторая картина поражает меня больше всего, и она же является ответом на мои тысячи вопросов. Мама знала, что ей нельзя больше рожать детей, но она решилась на третьего.

Зачем? Почему? Почему не спросила отца?

Эти вопросы преследовали нашу семью всю жизнь.

Ответ – был здесь.

– Откуда она у тебя?

– Выкупил на торгах.

– На торгах… – до боли прикусываю нижнюю губу. Обидно.

– Я следил… за многими процессами в твоей жизни. Знал, что некоторые работы потерялись в процессе их с Давидом истории. Она уходила он него много раз и много где останавливалась. Меняя места, она оставляла и работы, которые считала наименее важными. Мне удалось найти и выкупить ее работы.

На картине были изображены они с отцом и пять детей. Неизвестные, они были лишь плодом воображения моей мамы, но очень похожие на них самих.

Я понимаю, что мама хотела именно столько детей, поэтому решилась на третьего. Вероятно, она бы решилась на четвертого и на пятого, и даже если бы с третьими родами повезло, она бы все равно ушла впоследствии.

Вместе с этим осознанием в груди появляется много воздуха, а дышать становится невероятно легко. Я никогда ее не понимала и лишь сейчас – поняла.

Ее судьба была давно предрешена.

Мне хочется насладиться этими минутами: хочется поизучать работы мамы и разобраться в прошлом хотя бы немного, но настоящее настойчиво тянет обратно.

Бросив взгляд в сторону, я замечаю еще одну картину, только на этот раз – свою. Около трех месяцев назад я продала ее в Лондоне за очень высокий прайс, покупатель предпочел остаться неизвестным.

– Ты прилетал в Англию?

– Да. Я узнал, что картинами ты финансируешь фонд помощи женщинам, пострадавшим от насилия.

– Да. Это мой фонд. И на эту картину я установила самую высокую цену…

– Значит, я переплатил.

Финский залив. На песке возле воды было постелено полотенце, и на нем целовались двое. Это были мы с Эльманом, это наше воспоминание из горячего лета, где было много секса.

– Не сиди на холодном полу, – вроде бы просит, но очень настойчиво.

Почувствовав прикосновение к волосам, я внутренне сжимаюсь. Из губ вырывается судорожный вздох, и я вскидываю лицо, чтобы хотя бы зрительно контролировать ситуацию, которая норовила вот-вот выйти из-под моего контроля.

Ведь судя по расширенным зрачкам Эльмана, из-под его контроля ситуация вышла очень давно.

Мысли проносятся в голове как лавина снега, активируя мыслительные процессы и задействуя каждую клетку тела. Все это время я шла на поводу у Эльмана, а он меня вел.

Увидев свою работу, я словно очнулась ото сна.

– Мне пора, – говорю как можно строже.

Эльман не реагирует. Совсем.

Только его ладонь скользит по волосам и тянет резинку на себя, освобождая волосы из небрежного хвоста. Следом – он зарывается в них пальцами, а его взгляд…

Я забыла, что означает этот взгляд, но он явно не сулит мне ничего хорошего. Кажется, раньше я называла этот взгляд пожарищем.

– Убери руки.

Приподнявшись на коленях, я хватаюсь за его запястье и смотрю ему прямо в глаза, хотя знаю, что делать этого не стоит. Эльман смещает взгляд с моих губ на кольцо на моем пальце, и я вижу, как пожарище временно сменяется льдом.

Почему нас так кроет?

Почему так больно?

Обхватив мой подбородок, Эльман делает совершенную глупость – касается большим пальцем моей щеки и скользит ниже, к губам. Трогая их на ощупь, он словно вспоминал, какая я на вкус. Еще он проверял, насколько я податлива. Прямо сейчас. Именно в данный момент.

Можно ли надавить на меня.

Можно ли тронуть.

Можно ли взять.

Можно ли…

Сердце замедляет свой ход, а каждое биение становится глубоким и прерывистым, активируя дрожь по телу. У меня нет проблем с сердцем, но именно сейчас мне кажется, что оно работает как-то неправильно. Совсем не так, как рядом с Камалем.

– Эльман, – зову его.

Не надо.

Нам нельзя.

Я хочу уйти.

Мне всего лишь нужно выбрать, что сказать из этого, но изо рта вырывается лишь рваное дыхание.

Черт возьми!

Лишь. Рваное. Дыхание.

Эльман, словно предчувствуя протест, прижимает палец к губам, заставляя меня замолчать. Дальше – нажимает на нижнюю губу и слегка проталкивает палец глубже, касаясь кончика моего языка и лаская его.

Я чувствую солоноватый привкус его рук и случайно облизываю палец…

Клянусь, что случайно.

Только в его глазах уже разгорается пожарище. Он сжимает челюсти до хруста, а его ноздри раздуваются как у зверя, и мне в самом деле становится страшно.

Я готова умереть, лишь бы не делать никакой выбор этой ночью.

Растерев влагу по моим губам, Эльман опускает взгляд ниже, к шее, а затем скользит по плотному свитеру и брюкам и возвращается к глазам.

– Не надо…

Мои слова застревают в горле и неминуемо тонут в воздухе.

Эльман одним рывком поднимает меня с пола, вырывая протяжный стон из груди, а лопатки обжигают болью от резкого соприкосновения со стеной. Он давит на мою шею, заставляя прогнуться, и накрывает мой рот голодным, тоскующим поцелуем.

Распахнув глаза, впиваюсь пальцами в его запястье, да только память не дает забыть, что Эльман сильнее меня…

Значительно сильнее.

Щелкает выключатель, и в комнате остается совсем крошечный приглушенный свет.

Одним резким движением Эльман отрывает меня от стены, и я не успеваю даже вдохнуть, прежде чем оказываюсь на кровати. Сила, с которой он опускает меня на мягкую поверхность, заставляет воздух вырваться из легких, превращая его в хриплый стон.

Я впиваюсь в его запястья, не позволяя нам рухнуть в самую бездну.

– Ясмин, – просит не противиться.

– Я не могу…

Когда он нависает надо мной, его темные глаза полыхают таким бешеным пламенем, что я чувствую себя в ловушке хищника, у которого нет ни малейшего намерения отпустить свою добычу. По телу проходит дрожь, и я плотно свожу колени вместе, рассчитывая на его благородство.

Которого у Шахов, увы, нет в природе.

– Остановись, – прошу его.

Мое тело рефлекторно напрягается, и я толкаю его в грудь, но он остается непоколебимым. В ответ на мое сопротивление он опускает мне на плечи тяжелые ладони, придавливая своим весом.

– Я почти три года останавливался и понял, что легче сдохнуть.

Мир вокруг рушится.

Нет, он дробится на куски к чертовой матери, и каждый момент ощущается с такой ясностью, что меня охватывает дрожь.

– С какой вероятностью Юна могла бы быть моей?

Он спрашивает это так резко, словно думал об этом всю долбаную вечность.

Мое сердце летит вниз.

Затем – разбивается вдребезги, ведь вероятность этого составляет все сто процентов, но Эльман сейчас настолько взбудоражен и уязвим, что любая ложь покажется ему горькой правдой.

– Давно ты об этом думаешь?

– Когда прикинул сроки. Они рядом. Ты делала тест ДНК?

Я касаюсь его волос и зарываюсь в них пальчиками. Мы оба тяжело дышим. Не знаю, что происходит в его голове, но в моей – настоящая буря.

– Ноль. Ноль процентов вероятности, Эльман. Как ты мог такое подумать? Она не твоя дочь, дурачок…

– Ты делала тест? – настойчиво давит взглядом.

– Да…

На самом деле нет.

– Ладно… Похуй. Тогда заберу обеих.

Не похуй.

И я это вижу, но молчу.

Рваное дыхание Эльмана срывается и оседает на моей коже, а мои усилия сопротивляться ему кажутся смехотворными перед его непреклонной силой. Его пальцы сжимаются на моих бедрах, а боль, смешанная с тоской, пронзает остро и до безумия.

– Что, если бы она оказалась твоей? Только гипотетически… – завожу глупую игру со зверем.

– Убил бы тебя.

Я тихонько смеюсь, запрокидывая голову, но смех застывает на моих губах. И ведь правду говорит – он убьет. Он может.

Распахнув глаза, я шокированно замираю, когда Эльман задирает свитер и собственнически накрывает мою грудь, сжимая пальцами розовые соски.

– Боже…

Увидев решительный блеск в его глазах, я перестаю смеяться. Совсем перестаю.

Низ живота простреливает горячим импульсом, а его член упирается в мой живот с явным намерением оказаться этой ночью во мне.

## Глава 13


От улыбки и смеха не остается ни следа, а мои руки, под которыми прямо сейчас перекатываются тугие мышцы Эльмана, резко ослабевают. Восприняв мое смятение как вседозволенность, Эльман проникает ладонью под свитер, ломая и круша все нейтралитеты, что я выстраивала между нами годами.

Он без колебаний стягивает с меня свитер, задирая моя запястья вверх. Какие могут быть колебания, когда он так сильно хочет меня себе? Бюстгальстер я не носила, поэтому почти сразу ловлю расплывчатый взгляд Эльмана на затвердевших сосках.

– Моя Ясмин, – склонившись, он прикусывает кожу на шее и спускается ниже, к груди. От прикосновений его языка мне кажется, что воздух вокруг сгущается, обволакивает нас тяжестью.

– О, глупости…

Зажмурившись от разливающегося по телу наслаждения, я вспоминаю, как хорошо нам было вместе. Воспоминания, как сладкий яд, проникают глубоко, заставляя на миг забыть реальность. Если бы можно было представить, что этих лет разлуки не было, может, тогда я бы позволила себе расслабиться. На несколько минут. Или чуть дольше.

Кожа уже изрядно ныла от его небрежной щетины и жестких губ, но до чего было хорошо и как же не хотелось останавливаться.

Вот только кольцо припекает палец, вытаскивая образ Камаля наружу и делая его более явным и четким. Он много сделал для меня и всегда поддерживал. Он давал то, чего я не искала.

Вот только я не просила…

И обещаний между нами не было – я ведь сразу сказала, что не люблю.

В уголках скапливается немного слез, и я перестаю шевелиться от осознания собственной никчемности и от ощущения предательства. Последнее мне очень знакомо, ведь когда-то я поступила с Эльманом точно так же, как сейчас поступаю с Камалем.

– Не целуй, не целуй… – упираюсь пальцами в губы Эльмана, хотя его поцелуи опьяняют как терпкое вино, а вино я любила всей душой.

Я отстраняюсь, но руки Эльмана захватывают меня в кольцо – оно железное и болючее, и из него очень тяжело выбраться. Почти невозможно.

– Пиздец, Ясмин, – его дыхание обжигает волосы, заставляя дрожать от горечи. – Только с ним можешь ходить налево?

– Пошел к черту…

– Уже там был. И в аду был, только тебя там, сука, не нашел, – кольцо из рук сжимается плотнее, после чего он бросает меня на кровать и задирает свитер, оголяя пупок, ребра и грудь.

– Я была в другом аду. Тебе снизу не стучали?!

– Че за хуйню ты несешь? – тихо взрывается.

Я хватаюсь за его руки в попытке остановить это безумие и воззвать его к остаткам разума, но увы – остановиться не выходит.

Ни у него, ни у меня.

– Трахалась с кем-нибудь еще? – спрашивает, стиснув челюсти. До смерти.

– С половиной Сицилии! – слова срываются с губ прежде, чем я успеваю их обдумать.

Эльман быстро расправляется с моими брюками, оставляя на мне только кружевное белье и гуляя по моему телу голодным взглядом. Пожарища в его глазах больше нет – оно выгорело, оставив после себя темное бездонное море, из которого у нас не было шанса выплыть. Никогда.

– Я не сомневался, Ясмин.

– Угу. Хотя бы увидела не обрезанный член…

– Блядь!

Взревев, Эльман заряжает кулаком в стену и оставляет в ней трещину, а штукатурка с того места осыпается на мою голову. Закрыв лицо руками, пережидаю момент его свирепой ярости.

Жду, что обидит. Что ударит или еще хуже – возьмет силой, приняв мои слова за чистую монету. Ему один Камаль поперек горла стоит, а я про Сицилию заговорила.

– Ты закроешь рот или нет? – спрашивает глухо, почти устало.

– С закрытым у тебя жена есть…

– С половиной Сицилии, говоришь?

– Угу. С горячими итальянцами…

Убрав руки от лица, осторожно смотрю на него. Эльман нависает надо мной опасной скалой, высеченной изо льда и пламени, а его грудь очень тяжело вздымается и опускается.

Он что, поверил?

Когда Эльман стягивает с себя футболку, я невольно засматриваюсь на его тело, покрытое шрамами.

Эмиль его изуродовал. Навсегда. Навечно.

Опустив взгляд, останавливаюсь на его руках и замечаю, что один из пальцев на его правой руке был сломан. Я понимаю это по фаланге, которая была неестественно и даже немного жутко сплющена. Этой рукой Эльман совал сигареты мне в рот, пичкая мои легкие едким дымом.

Тогда я уже была беременна Юной. То, что Эльман об этом не знал, не является никаким оправданием…

– Было больно? – спрашиваю, возвращая взгляд к его шрамам на груди.

– Нет.

– Совсем?

– Когда ты легла под другого, все атрофировалось.

– Сильный обезбол, да?

– Навъебенный обезбол.

Эльман не спускает с меня глаз, в которых плещется то бездонное ледяное море, то разгорается пожар. Он давно был на взводе, но сейчас после нашей перепалки – особенно. Так всегда было: я поджигала Эльмана как спичку, превращая его лед в пламя.

За эти годы я изменилась, рождение дочери внесло свои коррективы в фигуру в виде увеличившейся груди и бедер, в остальном был по-прежнему порядок. Он не видел меня очень долго, и я ощущала его тоскующий взгляд на каждой клеточке своего обнаженного тела.

– Нравлюсь? – вырывается у меня.

– Да.

– Ненавидишь?

– Да.

Над ответами он не думал ни секунды…

Я не замечаю, как Эльман остается без одежды. Ладони обжигает от желания прикоснуться к нему и не делать этого одновременно.

Он изменился тоже. На старых фотографиях в интернете он казался сильно истощенным, но за последнее время почти вернулся в форму и вернул мышечную массу, которую потерял в больницах и при восстановлении.

Наша тайная связь была недолгой, но в ней было много секса. Всякого, везде и по-разному, но от одной только мысли, что мы займемся сексом спустя столько лет, меня переклинивает, и Эльман воспринимает это как зеленый сигнал светофора.

Беда только в том, что и красный сигнал я не даю…

Он подходит к краю кровати и, схватив меня за лодыжку, резко тащит на себя. Я вскрикиваю и пытаюсь ухватиться за что угодно, но в конечном счете оказываюсь под ним.

Рядом падает ночник, за провод которого я успела ухватиться, и в комнате окончательно гаснет свет.

Красный сигнал не звучит и тогда, когда Эльман надевает презерватив.

Пульс разгоняется до максимума, когда его руки стягивают с меня последний клочок одежды и вдавливают в свой член. Он каменный и прекрасно работает, хотя бы что-то не пострадало от рук моего брата…

– Я думала, что мой брат оторвет тебе член за меня…

– Как видишь, он на месте, – его голос низкий, вибрирующий. – Что по поводу итальянцев?

– У них тоже все на месте…

Темнота сгущается, как шелк, скрывающий наши грехи. Я вижу в его взгляде тысячу долбаных чертей.

И я не уверена, что красный сигнал их уже остановит.

Потеряв фокус, я медленно таю и подставляю свою шею для поцелуев. Напускная беспечность развеивается сразу, едва Эльман раздвигает мои бедра и устраивается между ними.

Жар охватывает меня, когда его пальцы скользят по коже, находя самые чувствительные места, от чего тело прошибает током – так, как уже давно не прошибало. Уперевшись руками в твердую грудь, я пытаюсь отыскать взгляд Эльмана – может, хотя бы он сам сможет остановиться, ведь дома его ждала верная жена…

– Как же твоя жена, Эльман? Она так много для тебя сделала…

– Это не должно тебя волновать.

– Трахал здесь уже кого-нибудь?

– Только тебя. Буду.

Все надежды на стоп-сигналы рассеиваются, когда он погружает в меня пальцы. Откинувшись на шелковые подушки, я до боли прикусываю губу. Мне немного стыдно и много хорошо.

– Там влажно, потому что я представляю на твоем месте итальянца, – выпаливаю, бросая вызов. Но мои слова тонут в его улыбке, полной темного удовольствия.

– Выводишь меня, Ясмин. Ты хочешь грубо? Без нежностей? Так и скажи.

– Нежность нам не к лицу, – шепчу. – Обойдемся…

Его ладони предупреждающе сжимаются на моих бедрах, и одним рывком Эльман насаживает меня на твердый раскаленный член. Он делает это сантиметр за сантиметром. До упора и без единой нежности. В ушах появляется шум, а низ живота от неожиданности пронзает огнем.

Ну вот, сама же просила без нежностей, а теперь…

– Боже!

Мир рушится на части, но в этом хаосе я впервые за долгое время чувствую себя живой.

Перед глазами расплываются черти, пожарище и море – все сливается воедино до тех пор, пока ощущения между ног не становятся комфортными. Мелкая дрожь рассыпается по телу, и я утыкаюсь Эльману в ключицу – она у него немного влажная и солоноватая на вкус, я попробовала, когда кусала…

Еще он пахнет сандалом. Привычным, родным запахом Тайной связи.

– Было больно… – тихо всхлипываю.

– Странно, у тебя же большой опыт, – режет словами по-живому. – Сколько тебя перетрахало? Повтори, Ясмин.

Эльман продолжает игру «Кто сделает больнее», жаль только, что я в ней не могу участвовать дальше, потому что Эльман начинает двигаться. Впившись в его плечи ногтями, кусаю губы до крови.

– Чему с ними научилась? Покажешь? – не унимается, крепко вколачивая в меня свой член.

– Многому.

– Сосать научилась? Или все также хуево?

– Другим нравилось… Камалю тоже…

О брошенном вскользь имени я сразу же жалею. Схватив меня за щеки, Эльман накрывает мой рот ладонью и загоняет член до упора и искр в глазах.

Эльман сперва заряжает меня, затем – разряжает. И так по кругу. Внизу пульсирует жар, нарастая волнами.

– Его имя. Блядь. Под запретом.

Я зажмуриваюсь.

– Ты поняла?

Я киваю, но руку от моего рта он не убирает, вымучивая из меня стоны.

А у меня то ли от наслаждения, то ли от боли, то ли от всего вместе взятого, пропадает желание называть имя Камаля. Совсем.

Живот простреливает острым огнем удовольствия, и я крепко зажмуриваюсь. Впившись Эльману в плечи, я мелко дрожу, ощущая, как от оргазма сводит все внутренности и порхают бабочки в животе.

Но в какой-то момент, помимо удовольствия, по телу расползается отвратительное чувство вины. Вздрагивая от особенно глубоких толчков, я смотрю на Эльмана, но начинаю видеть совсем другое. Вижу Питер, свадьбу, оружие. Затем мужское тело на себе и подвеску Камаля, которая болталась сверху в такт толчкам, когда он брал меня – измученную, заплаканную, разочарованную. Да, все было по доброй воле, и я даже уверяла себя, что никогда не пожалею о той ночи, но сейчас…

Сбросив с себя наваждение из прошлого, я понимаю: сейчас я жалею.

Жалею прямо в этот момент, когда Эльман смотрит на меня с желанием, перемешанным с ненавистью, а я вспоминаю эту подвеску, что качалась над моим лицом в такт движениям…

Эльман тоже помнит. Помнит и, обхватив мой кулак с обручальным кольцом, вбивается в меня сильнее, глубже и порой больнее. Кажется, что это кольцо нас обоих режет наживую.

Убрав руку с моего рта, он впивается в мои губы злым поцелуем. Я не противлюсь. Сейчас, когда он вспоминает мой секс с другим, сопротивляться было плохой идеей.

Распахнув губы, я впускаю его язык и чувствую легкое столкновение зубами.

– Разведи бедра шире. Ты зажимаешься.

– Прости…

– С кем ты трахалась помимо него, Ясмин?

– Я же сказала, с итальянцами…

– Ясно. Значит, и анал уже пробовала? Мне можно? – хмыкает небрежно.

Я резко сжимаюсь, и он это чувствует.

Он же не всерьез, правда?

Потому что по его глазам я совсем ничегошеньки не понимаю – в них бездонное море.

– Я ни с кем больше, – выпаливаю ему в рот. – Не было никаких итальянцев. Ни с кем. Только с ним…

– Ясно, – сжимает челюсти.

– Я жалею.

– О чем?

Посмотрев ему прямо в глаза, обвиваю его бедра ногами и повторяю:

– Я жалею, что легла под него. Очень. Я совершила ошибку.

– Похуй уже, Ясмин…

Кивнув, я прячу слезы на его груди. Запустив руку в мои волосы, Эльман крепко вжимает меня в кровать и, сделав несколько финальных движений, бурно кончает. Когда Эльман опускает руку на мою промежность, чтобы снова довести меня до оргазма, я свожу колени и дрожащим голосом говорю:

– Не хочу. Похуй уже, Эльман.

– Останься, – пытается меня удержать. – Лучше я сгорю в пламени войны, чем верну тебя ему.

– Можешь начинать гореть, Эльман.

Откатившись в сторону, я старательно сдерживаю истерику, подступившую к горлу. Я призналась в самой большой ошибке в своей жизни, но ему похуй.

Хуже было бы, только признавшись я ему в своей любви или в том, что Юна – его дочь, но этому точно не бывать.

## Глава 14


Звонок в видеодомофон отрезвляет меня от страстной ночи, заставив сердце болезненно удариться о ребра.

Прижав свитер к обнаженной груди, я перевожу разочарованный взгляд на Эльмана и, уже предугадывая ответ, спрашиваю:

– Это все ты?..

– Что я?

– Это ты ему сказал? Ты сказал Камалю, что поимел меня, и он приехал…

Эльман спокойно поднимается с постели и одевается, открыв домофон одной кнопкой смартфона. Затем переводит на меня такой же хладнокровный взгляд на меня.

Я готова была поклясться, что это Камаль. В моей голове моментально соединяется пазл, ведь этой ночью у Эльмана, наконец, появился шанс отомстить Камалю. Нанести ответный удар, так сказать.

– Это была месть, да?!

Подойдя ко мне вплотную, Эльман целует меня в лоб и произносит:

– Ты у меня ебобо, Ясмин. Я уже и отвык.

– Что это значит?! – кричу ему вслед.

– Это значит, что приехала доставка еды. Я жутко голоден.

– Когда ты успел ее заказать?!

– Вечером оформил предзаказ.

Доставка еды.

Это всего лишь чертовая доставка еды, а мой мир успел рухнуть и подняться снова.

Боже…

– Сам ты ебобо… – чертыхаюсь, зарываясь пальцами в волосы. Сердце колотилось в груди без остановки.

Вытерев вспотевшие ладони о свитер, я натягиваю его на разгоряченное тело и ухожу в ванную комнату. Посмотрев на себя в зеркало, я отшатываюсь: красные щеки, опухшие от поцелуев губы и безумные глаза – это все, что осталось от Ясмин Романо. Невинность, достоинство и гордость были давно оставлены в постели Эльмана Шаха.

– Боже, – выдыхаю, врубив воду из крана на всю мощность.

Умывшись ледяной водой, я миную Эльмана и возвращаюсь в спальню, бросаясь к телефону. На нем – несколько пропущенных. От Камаля.

Сердце предательски екает в груди, пока Эльман оплачивает доставку и возвращается ко мне. По квартире распространяется запах свежей ресторанной еды, но в горле застревает большой ядовитый ком, перекрывая доступ к кислороду.

«Не смог до тебя дозвониться. Надеюсь, что ты уже спишь. Я задерживаюсь на встрече».

Я опускаюсь на колени, игнорируя присутствие Эльмана в спальне, и печатаю ответ.

«Концерт маленькой синьорины отменили. Мне пришлось остаться с ней, чтобы успокоить. Скоро буду выезжать домой».

Ложь дается мне с трудом, но иначе я разобью ему сердце. И жизнь.

– Камаль скоро вернется домой. Я должна ехать, – зачем-то поясняю Эльману, ощущая его взгляд на своей щеке.

– Ясно, – щелкает зажигалка, и во мраке спальни вспыхивает короткий огонь.

Запах еды приглушается никотином, и я спрашиваю:

– Когда ты начал курить? Ты раньше никогда… не брал сигареты в рот…

– После нашего последнего секса, – поясняет, затянувшись. – Запах никотина мысленно возвращал меня в тот день. К тебе. И я подсел. Возвращался снова и снова.

– Ты подсадил меня на секс, я тебя – на никотин…

Несколько минут мы молчим. Вспоминаем, целуемся и дышим никотином, возвращаясь в тот день, когда мы трахались и дымили. Одновременно.

– А ты остаешься здесь? Не хочешь вернуться к жене, чтобы согреть ее постель?

Крепко затянувшись, Эльман бросает как данность:

– Я собираюсь разводиться.

К горлу подкатывает тошнота, и я резко блокирую телефон. Подняв глаза, ловлю на себе изучающий взгляд Эльмана.

Что? Разводиться?

– Разводиться?

– Да.

– Ты жесток, Эльман, – качаю головой. – Ты готов развестись с Лианой только по той причине, что она бесплодна? Она ведь тебя несколько лет тащила: больницы, реанимации, восстановление, физические упражнения. Может, у вас все еще получится с ребенком…

– Причина другая.

– Какая?

– Ты.

Я. Вот же глупец…

Я поднимаюсь на ноги и решаю одеться. В свитере и кружевных трусах я выгляжу максимально по-домашнему, а по-домашнему это не про нас.

– Если ты о нашей великой благородной любви, то я три года назад на это не пошла, и сейчас тем более не пойду.

– Ты просто не представляешь, как мне похуй, Ясмин.

Кинувшись к кровати как разъяренная кошка, я ударяю Эльмана в грудь. Явно не ожидая от меня таких действий, он падает на спину вместе с сигаретой в зубах и вскидывает брови.

Он уже был одет, а я – еще не до конца. Забравшись на него сверху, я опускаю ладони на его толстую шею и сжимаю на ней свои пальцы.

– Не смей, Эльман! Нам с тобой только трахаться хорошо. Остальное – плохо. И очень больно. Так что не смей даже думать о войне. Я с Камалем уеду…

– Не забудь перед отъездом сообщить ему, в чьей постели ты была этой ночью. Изменять тебе не в новинку.

Звук пощечины отрезвляет его. Меня. Нас.

Я его ударила…

Из его рта вылетает сигарета, и только лишь тогда я остаюсь удовлетворенной своими действиями. На простыне остается прожженная дыра, как и в моем сердце, а Эльман напряжен до предела.

Боялась ли я получить ответ?

Боялась…

– Я тебе не изменяла. Ты женился в полдень. Его член вошел в меня в полночь. Ты был женат, я была свободна. Невозможно изменить женатому мужчине.

– Ты охуела, Ясмин? – спрашивает низко, предупреждающе.

– Возможно.

Убравшись с колен Эльмана, я отхожу на несколько шагов от кровати, пока он поднимается и забирает сигарету с обожженной простыни. Я застегиваю брюки и быстро забираю мамины картины, а потом решаю прихватить и свою – с Финского залива.

– Эту не трожь, – велит Эльман, потирая щеку.

– Она моя…

– Нихуя. Поставь обратно, я сказал.

Стиснув зубы, ставлю обратно. Ну и с черт с ней, пусть у него останется хоть что-то от нас.

Подняв голову, гордо выхожу из спальни и попадаю в коридор. На кухне остаются бокалы с нетронутым вином, а в спальне запахи секса и боли вкупе с наслаждением.

Все остается позади.

А эти его лживые разговоры о разводе мне совсем не нравятся, поэтому я решаю их игнорировать.

– Убегаешь?

Почувствовав шаги за своей спиной, я вскользь бросаю:

– Я не смогу сказать Камалю об этой ночи. Это его убьет. Если ты только попробуешь рассказать ему, я возненавижу тебя. Ты понял, Эльман Шах?

– Тебе придется сказать. Я сообщаю семье о разводе, Ясмин. В ближайшее время.

Я качаю головой и делаю вид, что не слышу этого.

Не слышу и не хочу слышать.

Меня это никак не трогает. Ни капельки. Я не хочу быть втянута в его игру под названием «Уже не тайная связь». Разблокировав телефон, я вбиваю адрес и вызываю такси, мне обещают подать машину через три минуты.

– Камаль столько сделал для нас с Юной, что я просто не могу разбить ему сердце, – говорю, блокируя телефон. Осталось накинуть плащ с ботфортами и попрощаться, всего-то…

– Ясмин, я развожусь. Ты должна урегулировать вопрос с дочерью.

– Кстати, наш дом в Англии сожгли. Ты не знаешь кто это сделал? Там были мои картины и вещи Юны.

Обернувшись на Эльмана, я ловлю его растерянный взгляд.

– Я не знаю, Ясмин.

– Боже, я видела фотографии, там все превратилось в пепел. Это просто ужасно…

– Ты вообще меня слышишь или нет?!

Я машу рукой.

Вроде бы да, но нет.

– Я, блядь, развожусь. Ради тебя, – повторяет уже, кажется, в тысячный раз.

– Да разводись! А меня оставь в покое!

– Ты дура или прикидываешься? – спрашивает, ошалев от моего равнодушия.

– Мне было хорошо. Но на этом все.

За спиной в ту же секунду гремит стена, которая встретилась с кулаком Эльмана…

Наверное, он разбил себе все костяшки, а ведь его рука и без того была уродлива после всего, что с ним сделал Эмиль. Я спешно накидываю шарф, делая вид, что ничего не слышала, хотя внутренности сводит от крупной дрожи.

В следующую секунду я охаю – он прижимает меня к стене своей ручищей и предупреждает:

– Хватит. Бежать. От разговора.

Опустив подбородок, скрываю испуг и истинные чувства.

Я бы хотела, чтобы он развелся ради меня.

Я бы хотела проводить с ним дни и ночи и при этом зваться не любовницей, а женой.

Я бы хотела, чтобы Юна звала его папой.

Но мои хотения ничего не значат. Только деньги, власть и мафия – направляющие наших миров.

– Остановись, Ясмин. Я говорю с тобой. На меня, блядь, смотри.

Схватив за подбородок, тянет на себя. Смотреть заставляет.

– Ты слышала, что я говорил тебе?

– Нет, – бросаю с напускным равнодушием.

– Тогда я повторю. А ты, блядь, слушай.

– Хватит упоминать блядь…

Опустив лицо, Эльман упирается лбом в мой лоб и тяжело дышит. Тяжело ему со мной. Очень. Мне с собой тоже тяжело…

Чеканя каждое слово, Эльман повторяет:

– Я. Развожусь.

– Прекрасно…

– Ты тоже.

– Ни в коем случае…

– Надо решить вопрос с Юной. Я не обещаю, но я попробую. Попробую смириться с ее существованием.

– Смириться с ее… чем? – усмехаюсь ему в лицо. – Ты хочешь развестись, забрать меня, забрать чужую дочь… Ты съехал с катушек, Эльман! Нет, ты чокнулся! Ты ебобо…

– Сделай тест, Ясмин. Может, она моя… – Эльман тяжело дышит. – Я смотрел на нее, но нихуя не понял, на кого она похожа. От кого ты залетела, Ясмин? Ты сама знаешь?

Обхватив его лицо ладонями, я жарко целую его в губы, а затем ласкаю пальцами его острую щетину.

Задобрить зверя – дело непростое…

– Я не стану делать тест. Не твоя она. Можешь сделать тест сам, если хочешь, но мы улетаем завтра. Эльман, по срокам она никак не может быть твоей. Не выдумывай. Не тешь себя надеждами, потом больно разбиваться, Эльман.

Ударив его в грудь, я высвобождаюсь из его рук и хватаю свой плащ, направляясь на выход из квартиры с видом на черную реку.

Все кончено: и ночь, и страсть, и любовь.

Перед самой дверью я оборачиваюсь:

– Хочешь, сделай тест. Я даже позволю взять биоматериал, только не разбейся об асфальт несбыточных надежд. А что касается нас с тобой: три года назад и то больше шансов было, но ты их упустил.

– Я упустил? – слышу хриплый шепот возле стены, к которой еще несколько секунд я была прижата.

Из динамичности в его мрачной фигуре были только кулаки, которые он безмолвно сжимал и разжимал…

Сжимал. И разжимал.

– Ты упустил… – вторю ему.

– Не ты ли отказалась встать рядом со мной, когда я сказал, что готов к войне за тебя? Помнишь, что ты ответила мне?

– Помню…

«– Предположим, я готов заявить на тебя свои права. Предположим, я готов, мать твою, на эту войну.

– Эй, ты думаешь только о себе, а меня ты спросил? Готова ли я пойти против всех? Потому что мой ответ будет отрицательным.

– У тебя все? – отрезал Эльман.

– Между нами ничего не может быть… Я тебе понравилась. А ты мне. Но наш максимум – это тайная связь. Ты ведь сам так предложил. Верность, тело и покровительство. А если ты решишь пойти в мясорубку, я не буду стоять рядом с тобой. Я встану напротив. И ничего, кроме войны, не выйдет, Эльман».

Я упираюсь лопатками во входную дверь, смотря прямо перед собой. В руках давно вибрировал телефон, потому что такси было подано, но перед глазами мельтешили воспоминания с того самого Финского залива.

– А ты что, предлагал всерьез? – спрашиваю вдруг осипшим голосом.

– Всерьез.

– Не верю ни единому твоему слову. Как собираешься доказывать?

– Завтра моя мать устраивает ужин. За столом я сообщу семье о разводе. Увидишь мое «всерьез», Ясмин.

## Глава 15


Эльман


– Брат, где ты был?

Вернувшись домой под утро, я ставлю машину на сигнализацию и совсем не жду, что в семь утра пересекусь на первом этаже с кем-то из домашних. Встретив нахмуренный взгляд шестнадцатилетнего брата, пару секунд раздумываю над ответом.

Брат уже давно окреп и почти сравнялся со мной ростом, поэтому его не назовешь мальчишкой, но для меня он по-прежнему оставался малым. Кажется, в школе у него даже была девчонка, по крайней мере я видел, как она ждала его после тренировки по боксу.